Институт

- Слушай, так ты мне все это официально говоришь? Я ведь тогда с ним сам потолкую! Или опять секреты?

- Да насрать мне – хочешь говори, хочешь – не говори, мне все равно отсюда уходить. Пора в полную отставку. Так что стукачей своих пусть теперь эта мандавошка бережет или новых заводит. А мне теперь не до них. Тем более, что Грицько твой никаких официальных подписок не давал, а значит агентурой не является. Так, добровольная гадина.

- Ладно, Фомич, не отпевай себя. Все образуется. И без работы не останешься. В общем, удачи тебе!

- И тебе того же. А мордатого твоего гони. Говно человек.

На том и распрощался Игорь с Роговым, так никогда и не узнав, как сложилась дальнейшая судьба этого необычного представителя советской системы. А жаль, поскольку чувства к нему Игорь испытывал, скорее, хорошие. Ну, влип человек – с кем не бывает…

А вот к кому он хороших чувств в тот момент никак не испытывал – так это к Грицько. И разобраться с ним решил, не откладывая. Поэтому даже не зашел сначала в свой кабинет, а прямиком отправился в основную лабораторную комнату, где за рабочим столом внушительно восседал Гриша. Предисловий Игорь тоже не разводил.

- Послушай, Гриша, – по возможности спокойным голосом начал он, толчком ноги развернув сиденье вращающегося кресла так, чтобы Гриша оказался к нему лицом, - у меня здесь был разговор по душам с Роговым из спецотдела, так он мне сказал, что ты на меня стучишь, как дятел, без передышки. И даже пару твоих доносов для наглядности продемонстрировал (насчет последнего Игорь, естественно, слегка приврал). Ты что же, сука мордатая делаешь? Тебе у меня работать надоело, что ты гадишь там, где жрешь? Ну? Что тебе надо?

Ошеломленный Гриша вытаращил, было, на Игоря в глаза в показном изумлении, но потом, похоже, понял, что в несознанку уйти не удастся – Игорь явно не врал, что сведения получил от Рогова, и тут уж не открутишься. Поэтому, повяглядывавшись в Игоря подольше и пошурупив слегка своими вполне годными если уж не для науки, то для всяких пакостей мозгами, он принял неожиданное решение.

- Ну, было. И что? Чем я тебя подвел-то? Ты же сам сколько раз тут выступал, что и в лабе с нами, и на ученом совете с начальством одно и то же говоришь и ни под кого не подстраиваешься? Говорил, ведь? Говорил! И сам гордился, что из своих взглядов секретов не делаешь: что любишь – любишь, а что не любишь – никто тебя полюбить не заставит. Так что все и так знают, какое у тебя по поводу чего мнения. И даже если я какие твои высказывания Рогову и повторил, так ты и сам то же самое еще ста человекам говорил и совершенно открыто. А придумывать или наговаривать чего я никогда и в голове не держал. Так что тебе разницы нету, говорил я чего Рогову или не говорил, или еще кто-нибудь ему за тобой повторял. И ничего я тебе не навредил. А мне надо свои очки набирать!

Игорь прямо-таки остолбенел.

- Что ты несешь? Какие очки? У тебя совесть хоть какая-нибудь есть, инфузория ты хренова? Я же тебя от идиота да кандидата довел и со всеми делами помогал! И ты все это вместо спасибо? Какая разница, навредило мне это или нет – не делают так приличные люди! Понял, козел – не де-ла-ют и все тут! Все, хватит, пошел вон из лаборатории и чтобы завтра же у меня твое заявление на столе было. С дураком я еще могу работать, а с говнюком - просто не хочу и все тут! И в Италию на конференцию пиши письмо, что не приедешь! Во-первых, я тебе никаких одолжений больше делать не желаю, а во-вторых, с таким дерьмом в одном докладе соавтором быть не хочу. Все.

Но для совершенно пришедшего в себя Грицько разговор был еще далеко не закончен.

- Да ладно, Игорь, не заводись по пустякам! Причем тут совесть? Не навредил – вот главное. Ты сам себе перестань вредить, уже в сто раз лучше будет. А то “не де-ла-ют!” – да в сто раз хуже делают, и ничего, разбираются по хорошему. И, пойми, я же ведь не попал сюда сразу в начальство, как ты. Не всем же так обламывается. Вот и приходится с самого низу карабкаться. Вот очки и нужны. Как-будто сам не понимаешь. Успокойся, самому потом смешно покажется из-за чего горячился. Завтра ты сам об этом даже не вспомнишь. Мы столько лет уже вместе, а ты “вон из лабы!”, “не поедешь в Италию!”. А то не понимаешь, что из лабы я никуда не уйду – на каком основании-то? И в Италию уже и командировка моя утверждена, и паспорт заказан, и не тобой, а иностранным отделом. Ну, не буду я больше с Роговым дела иметь, раз уж тебя это так волнует. И не горячись. Лады?

На этот момент Игорь уже почти успокоился и вполне понимал все то, что ему эта протоплазма в человеческом облике излагала. И даже грустно подумал по поводу того, что вот, принимаешь человека за мудака, а он вовсе даже и не мудак, а такая дрянь, что скажи кому – не поверят. А вот именно такой мысли за все годы, что имел с ним дело, ни разу как-то и не было. И еще подумал, что в своей поганой логике Грицько вполне прав – и вреда особого он Игорю действительно не причинил, и из лаборатории его никакими официальными путями не уберешь, а Директор ему уж точно способствовать не будет – он сам, небось, гришкиным стукачеством вовсю пользовался, и даже в Италию этот гад спокойно поедет, и, главное, ведь он искренне верит, что, подумав, Игорь и сам признает его правоту, и если вдруг, скажем, завязать с ним здороваться, то он еще и обидится. Можно, конечно, сыграть в бдительность и позвонить, скажем, тому же районному уполномоченному или в иностранный отдел министерства и сказать, что замечен, дескать, Грицько в непрерывной антисоветчине и низкопоклонстве перед джинсами – Гришке-то, конечно, на всякий случай, все сразу перекроют, но ведь это значит даже не таким, как он стать, а еще хуже. Эх, бля… Вот, похоже, именно в этот момент и пришла Игорю в голову печальная мысль на предмет того, что не слишком ли он в этой стране Грицька и Директора задержался…

Соглашаться, правда, он с Гришиными доводами не хотел и потому твердым голосом пообещал ему, уходя из лаборатории, что дело это спокойно не закончится, и он всего, чего требовал, так или иначе добьется. Грицько только недоверчиво и даже несколько укоризненно покачал головой. И прав, естественно, оказался Грицько. Хоть Игорь и пошел, было, к Директору, и попросил – нет, об увольнении, естественно, и разговора не шло – а просто о переводе Гриши в какую-нибудь другую лабораторию, но нарвался на нарочито раздраженный отказ, в котором, к тому же, проскальзывало явное директорское удовольствие, что, вот, и стукачка своего не продал и Игорю попакостил. Впрочем и в самом Игоре первоначального огня уже не было – так, скорее, вековая печаль и отвращение к окружающему…

Так что в течение какого-то времени все так и катилось. Без Рогова, правда. А почему только какого-то? Да, в основном, потому, что мысли свои Игорь любил додумывать до конца, и через то самое какое-то время его уже не было не только в Институте, но и на просторах Родины чудесной. А Грицько, естественно, был. И, как много позже узнал Игорь, даже с комфортом расположился в игоревом бывшем кабинете. Умнее он, естественно, не стал – но вот, по-видимому, набранные очки зачлись и по сумме получилось очень даже ничего.

Вот с такими уникальными экземплярами сводила Игоря судьба. Интересно, а сейчас их уже можно в Красную Книгу заносить или восстановится популяция?

Поживем – увидим… Генетический пул – он надолго…

ИСТОРИЯ ПЯТАЯ. ПЕРВАЯ РЕДКОЛЛЕГИЯ

I

История эта случилась с Игорем, когда он уже с год проработал в Институте. И хотя точно такая же история наверняка могла бы произойти и в любом другом научном, да и не только научном заведении, но уж раз случилось все это в его Институтские времена, то тут этой истории и место. В общем, как нетрудно догадаться, оказавшись на новом месте, Игорь весь этот прошедший год вовсю рыл землю, завоевывая себе место не только перед очами Директора, чтобы обеспечить нормальную работу лаборатории, но и под научным солнцем в более широком смысле. И, по-видимому, получалось это у него неплохо, поскольку его маленькая лаборатория опубликовала за год пару статей во вполне пристойных научных журналах и останавливаться на этом не собиралась. При таком раскладе, да еще и с учетом старых университетских связей, Игоря даже пригласили выступить с докладом на одной из первых советско-американских конференций по их делам, которая была запланирована в Москве. Нетрудно догадаться, как упирался Игорь, готовя этот доклад. По тем временам хорошие слайды на английском и то соорудить было непросто, но он старался. Доклад писался и переписывался месяц, а потом Игорь бессчетное количество раз читал его своим коллегам, сам себе перед зеркалом, и даже своей жене, которая в их науке ничего не понимала, но зато считалась знатоком английского языка и полировала его произношение. Таки старался он не зря: доклад приняли хорошо, вопросов было много, а после заседания к Игорю неожиданно подошел один из руководителей американской делегации, чье имя Игорь хорошо знал из литературы, и долго беседовал с Игорем о его экспериментах, сделав при этом пару очень милых комплиментов. Да и присутствующие среди публики игоревы сотрудники остались довольны как докладом, так и тем, что он нашел время помянуть вклад каждого из них поименно. В общем, первый блин вышел даже очень не комом. Так что к каждодневной работе Игорь вернулся, можно сказать, несколько окрыленным.

Впрочем, через пару месяцев Игорь уже почти и не вспоминал ни о конференции, ни о своем докладе на ней - хватало и текущих дел, тем более, что шли они даже лучше, чем Игорь мог надеяться. И тут вдруг получает он письмо от того самого американского ученого, с которым так славно беседовал на конференции. А в этом письме американский корифей пишет, что планируется начать издание нового научного журнала исключительно по их общей тематике, и его пригласили стать главным редактором. В связи с этим, он составляет международную редколлегию, в которую хотел бы включить не только маститых ученых, но и способную молодежь, тем более, что именно молодежь все это новое направление и начала. Поскольку как раз в числе такой молодежи он Игоря и числит, то и предлагает ему войти в состав этой редколлегии. Обязанности предполагаются не слишком обременительными - прорецензировать несколько статей в год, при возможности принять участие в заседании редколлегии и вообще всячески пропагандировать журнал среди коллег и работников научных библиотек. Зато сам журнал будут Игорю присылать бесплатно и постоянно в течение двух лет, по истечении которых состав редколлегии предполагается частично обновлять, разумеется, не за счет талантливой молодежи, а совсем наоборот - за счет выходящих, так сказать, в тираж ученых старшего поколения. О своем решении он просил Игоря сообщить побыстрее.

Радость Игоря понять было нетрудно. Решать долго было нечего - лишь бы американец не передумал. Потому Игорь тут же и ответил благодарным и категорическим согласием. Сам перепечатал письмо на машинке и отнес его в институтскую канцелярию в незапечатанном конверте - так было положено, чтобы облегчить работникам иностранного отдела канцелярии ознакомление с деталями заграничных переписок ученых Института. После этого оставалось только поделиться радостью с друзьями и коллегами, что Игорь и сделал, хотя и с известной осторожностью, чтобы не возбуждать ненужной ревности. И стал ждать первого номера журнала, где в списке членов международной редколлегии надеялся увидеть и свою фамилию.

Однако, задолго до появления этого заветного номера Игоря вызвал к себе Директор. Поскольку он обычно сотрудников уровня Игоря повышенным вниманием не баловал, предпочитая не опускаться в общении ниже заведующих отделами, а непосредственно связанных с игоревой лабораторией интересов у Директора на тот момент не было, то Игорь, естественно несколько возбудился и стал гадать о причинах такого неожиданного приглашения. Грехов за собой Игорь не знал, а потому нервничал еще больше. Долго, однако, гадать не пришлось. Едва секретарша впустила Игоря в директорский кабинет, как он, не дождавшись даже, пока Игорь подойдет к гостевому стулу с внешней стороны его мощного письменного стола, и уж, тем более, не поздоровавшись, сразу взял быка за рога:

- Что это там у тебя за история с какой-то редколлегией и почему я об этом ничего не знаю?, - раздраженно спросил Директор.

Игорь даже как-то не сразу нашелся:

- А какая история? У меня никаких историй. Просто предложили войти в состав редколлегии одного нового журнала. С его главным редактором я в университете на конференции познакомился. Ну, я, разумеется, согласился. Письмо, как положено, послал через канцелярию. А чтобы вас такой мелочью беспокоить, так даже и в голову не пришло. Вот и все.

- Вот-вот, того, что положено, никогда в голову не приходит. Тебе не пришло! Этой дуре из канцелярии тоже не пришло! Она твое письмо и отправила, только в журнал переписала. А тут наш куратор из райотдела приходил - (имелся в виду райотдел КГБ) - порядок учета документов проверял и заодно с журналом познакомился. Так он сразу шум поднял!

- А из-за чего шум-то?, - все еще недоумевал Игорь.

- Ты что, сиську еще сосешь?, - взъярился Директор, - Дурак или прикидывешься? Правил не знаешь? Какая, к чертям, редколлегия! Ты должен был заявление в первый отдел сдать, перевод письма приложить и всю историю твоих контактов с этим редактором описать - как? где? почему? Потом мы бы этот вопрос на Ученом Совете рассмотрели, да еще с тайным голосованием. Потом все документы на тебя вместе с выпиской из решения Совета и институтским ходатайством надо было в иностранный отдел министерства отправить. Они бы запросили, кого надо, и официально нам бы ответили, чего тебе можно, а чего нет! А ты что наворотил со своей самодеятельностью? Что, я тебя спрашиваю?

Игорь пытался сопротивляться.

- А зачем все это? Ведь он же меня лично пригласил - мне и соглашаться. Тем более, что этой тематикой в Институте все равно никто, кроме меня, и не занимается. Ну, если бы он еще написал на Институт, что просит рекомендовать одного из специалистов, тогда я бы еще мог понять. Тогда еще и Ученым Советом выбирать можно. Но тут-то? Не можете же вы ему вместо меня письмо отправить, что, вот, решил Ученый Совет не меня, а кого-то еще ввести в редколлегию его журнала!

- Да причем тут твои “можете - не можете”!, - окончательно осатанел Директор - Ты мне что дурака-то валяешь! Правила на все есть, понимаешь ты, идиот? Пра-ви-ла! И им положено следовать. А то и себе, и мне только кучу неприятностей устроишь. Ох, до чего же вы все какие-то придурковатые из университета выходите! Чему вас только там учили?

Игоря подмывало ответить, чему и каким таким законам природы, но он благоразумно сдержался. Директор, чуть успокоившись, уже более мирно продолжил:

- Ладно, письмо уже все равно ушло - не воротишь. Тут ничего не попишешь. Хорошо хоть, что наш куратор в положение вошел и никаких действий пока предпринимать не будет, чтобы тебя вконец не утопить. - Игорь вспомнил кагебешного гнома, с которым уже имел когда-то длительную беседу о кадровой политике и про себя сначала усмехнулся, а потом поежился - Но велено, чтобы мы все равно весь положенный процесс прошли. Так что давай, бегом в первый отдел, они уже в курсе. Там тебе, бестолочи, растолкуют, что и как делать. А я сам в министерство позвоню, чтобы они тебя в иностранном отделе без скандала потом приняли. Все. Иди.

II

Игорь вышел совершенно ошарашенный, почувствовав, что такое само по себе простое и даже, вроде бы, вполне лестное для него предложение на самом деле может принести ему полный подол неприятностей. Делать, однако, было нечего. Пришлось идти в первый отдел. Дорога известная - всех их от старшего научного и выше регулярно приглашали туда знакомиться с очередными инструкциями по поводу контактов с иностранцами и непрерывно меняющихся и дополняющихся правил публикации научных результатов, особенно, за границей. Каждый раз они читали совершенно бессмысленную ерунду, из которой, тем не менее, следовало, что без ведома этого самого первого отдела ни с кем из иностранцев им нельзя было и словом перекинуться, а паче такое произошло, то надо было немедленно предоставить подробный отчет как о причинах и обстоятельствах такого непредусмотренного контакта, так и о каждом слове, произнесенном в процессе общения обеими сторонами. Примерно такие же суровые правила существовали и по поводу письменного общения с заграницей. Каким образом им, все-таки, удавалось периодически посылать научные статьи в международные журналы, Игорю полностью никогда ясным не было - если строго следовать правилам, то почти ни о чем писать было нельзя, поскольку это самое почти все попадало в бесконечный список государственных секретов. Но даже и то, о чем писать было, вроде бы, можно, сначала должно было быть опубликовано в отечественной печати и только потом в иностранном (как правило, английском) варианте уже могло представляться на рассмотрение специальной экспертной комиссии и ученого совета, в случае одобрения которых, должно было направляться в соответствующий спецотдел министерства, откуда в Институт и поступало не предназначенное для широкого разглашения и снабженное положенным грифом и номером разрешение (или, иногда, неразрешение) на оправку материалов за рубеж.

Если учесть, что на опубликование в Союзе уходило около года, потом еще несколько месяцев надо было тратить на получение всех потребных разрешений, а потом еще чуть не год ждать, пока работа появится (если, конечно, примут) в международном источнике, то как бы заранее задавалось, что о твоем научном результате город и мир смогут узнать только года через два, после того как он был получен. Существовали, конечно, маленькие хитрости, которые позволяли этот срок несколько сократить, но не об исключениях идет речь, а именно о системе. Другое дело, что систему дурили, как могли, и тем и перебивались. Но и сама система на этот дуреж смотрела, как бы, сквозь пальцы, хотя и коллекционировала все нарушения, приберегая эту коллекцию до той поры, когда надо было прищучить кого-нибудь всерьез. Да еще и для того, чтобы обезопасить себя самое и иметь возможность, если, не дай Бог, что, свалить все собственные системные беды на индивидуальных нарушителей. Тем не менее, весь этот бред они все каждый раз изучали и даже расписывались в специальной ведомости по поводу того, что отеческая забота органов безопасности довела до их сведения правила охраны государственных интересов от их возможных мерзких посягательств, а они их приняли всей душой и обязуются неукоснительно выполнять. Но все эти рассуждения нескольку увели нас в сторону, а тогда Игорь быстро оказался возле обитой железом (!) двери без номера - и так все знали, что там такое есть - и нажал большую зеленую кнопку какого-то специального звонка.

В первом отделе уже были в курсе дела. Начальница, с которой Игорь всегда любезно раскланивался, разъяснила ему, что положение у их отдела сложное - с одной стороны, они являются сотрудниками Института и поэтому обладают необходимым учрежденческим патриотизмом и гордостью за успехи сотрудников и даже, в каком-то смысле, коллег, но с другой стороны, на них лежит тяжкое бремя охраны как могущих ненароком оказаться в руках бестолковых ученых государственных тайн, так и самих ученых от теоретически возможного тлетворного влияния Запада, проникающего в их научные сердца всякими хитрыми путями, в том числе, порой и через некоторые внешне вполне респектабельные и даже почетные и завлекательные предложения и приглашения. К тому же, даже формально они должны по ряду вопросов подчиняться непосредственно компетентным органам (“Вы, конечно, понимаете, что я имею в виду?” - Игорь, конечно, понимал). На эту своеобразную дихотомию их бюрократического положения Игорю было глубоко наплевать, но вот что ему каким-то особо заковыристым образом сделали несомненный выговор он, безусловно, почувствовал. И хотя он глубоко сомневался в том, что американский коллега пытается уловить его недостаточно патриотическую душу (не сообщил о подозрительном предложении!) через посредство редколлегии прямо в сети ЦРУ или НТС, и, более того, был полностью уверен, что в эту чушь не верят также ни их кагебешный куратор, ни начальница первого отдела, ни, тем более, Директор, но отвечать что-то было надо. Игорь решительно отказался от всяких дискуссий и самым простым образом спросил:

- Хорошо, так что же мне теперь делать? Письмо-то с согласием, как вы знаете, уже все равно отослано.

Начальница была в своей организационно-охранительной стихии.

- Мы уже наметили все необходимые мероприятия. Окончательное решение все равно не нашего уровня вопрос. Мы с вами проделаем всю подготовительную работу, а дальше передадим вас иностранному отделу министерства. Они продолжат и подготовят материалы для передачи в инстанцию. Так что потом будете контактировать уже с ними. Когда мы свою часть закончим, я вам скажу, когда и к кому обращаться.

Они уселись за подготовительную работу. С написанием автобиографии, равно как и с заполнением листка по учету кадров затруднений не было - дело привычное, и, к тому же, на всякий случая у Игоря в записной книжке всегда лежало несколько собственных фотографий паспортного размера. Затем на столе появились бланки так называемой справки-объективки, в которую, наряду с некоторыми данными, уже отраженными как в автобиографии, так и в личном листке, полагалось вписать всю собственную подноготную, прежде всего, подробные сведения о всех ближних родственниках вплоть до девичьей фамилии матери. Хотя эта справка была Игорю уже знакома по его единственной к тому времени загранкомандировке в уже не существующую ныне братскую тогда ГДР, но необходимость ее повторного заполнения по такому, если так можно выразиться, “домашнему” вопросу показалась Игорю несколько странной. Когда же Игорь, не утерпев-таки, спросил у проверявшей его ответы начальницы, а зачем, собственно, нужна девичья фамилия его матери для решения вопроса о его членстве в редколлегии, не предусматривающем, вроде бы, никаких загранкомандировок и неплановых личных контактов с иностранцами, то перед его глазами немедленно появилась некая (секретная, разумеется!) инструкция по поводу правил представительства советских граждан в международных организациях (Игорь сразу вырос в собственных глазах!), где красным карандашом был обведен раздел, перечислявший документы, необходимые для оформления такого представительства, и среди этих документов после автобиографии, характеристики и листка по учету кадров и шла эта самая справка-объективка, которая, естественно, никак не могла считаться правильно заполненной без включения в нее постоянно раздражавшей первоотдельцев девичьей фамилии игоревой матери. Это Игоря убедило.

- Ну, вот и управились, - удовлетворенно произнесла начальница, - Теперь нужна только выписка из решения Ученого Совета, что Институт вас для этого дела рекомендует, и с нашей стороны все будет закончено. Вы мне эту выписочку принесите, я ее подошью в дело, и направлю все сразу в министерство, а вам скажу, кому звонить. Ученый Совет на следующей неделе. Я секретаря уже предупредила. И с Директором говорила. Вопрос в повестку дня включат. Никаких осложнений не предвижу. Так что жду с выпиской.

Игорь тоже стал ждать. На этот раз Ученого Совета. Не прошло и недели, как все свершилось в полном соответствии с предсказаниями первоотдельской начальницы. Он попал в обсуждаемое в конце Совета “разное”. Особого интереса игорев вопрос не вызвал, и его проголосовали в одной куче с одобрением представленных за рубеж статей, симпозиальных докладов и предполагаемых загранкомандировок сотрудников. Как всегда (или, точнее, как почти всегда - поскольку в редких случаях Директор или ученый секретарь, обычно представлявшие такие вопросы Ученому Совету, голосом давали почувствовать понятливым членам высокого собрания, что в данном конкретном случае поспешного одобрения не требуется; и сбоев на памяти Игоря не было) голосование было единогласным, и уже на следующий день он получил от ученого секретаря пропечатанную гербовой печатью выписку из протокола давешнего заседания. Они свидетельствовала, что Ученый Совет единогласно одобрил предложение рекомендовать Игоря для вхождения в международную редколлегию и даже напутствовал его пожеланием твердо проводить в составе этой редколлегии характерную для наших родных партии и правительства линию на мир, разоружение и интернационализм, а также регулярно знакомить зарубежных коллег с последними постановлениями Политбюро и ЦК КПСС, равно как и с достигнутыми в результате этих постановлений успехами и победами отечественной науки... Уф! Эту замечательную выписку Игорь и отнес в клювике все к той же большой железной двери в стене.

На институтском уровне все было готово. Еще через три дня первоотдельская начальница снова пригласила Игоря в свой кабинет, где и сообщила, что его бумаги со всеми необходимыми сопроводительными документами и даже с подписанным институтским треугольником ходатайством о разрешении международного представительства уже в министерстве, и он должен созвониться по сообщенному ему тут же телефону с неким Петром Федоровичем, который и будет далее вести его дело. На следующий день, в час назначенный (и весь этот бред Игорю вовсе не снился!) он позвонил, куда требуется, и исключительно любезный баритон назначил ему рандеву еще через два дня, объяснив, как лучше Игорю отыскать его кабинет в бесконечных министерских коридорах.

III

Когда в положенное время Игорь оказался в положенном месте, то в уютном кабинетике на втором этаже, с окнами в зеленый двор, его встретил этот самый баритональный Петр Федорович. Он оказался подтянутым мужичком лет сорока пяти при галстуке и в дымчатых очках. Он сразу сообщил Игорю, что находится в полном курсе его дел, постарается сделать все, от него лично зависящее (по интонации, с которой это было произнесено, Игорь понял, что зависит от него немало), чтобы помочь как Игорю лично, так и представительству советской науки в международных кругах в целом, и любезно предложил присесть.

- Так, работа нам предстоит долгая, - деловито сказал подтянутый Петр Федорович. Игоря бросило в пот, - Для начала вы мне расскажите историю вашего знакомства с этим американским господином, который вас зовет в редакцию. Так сказать, ха-ха, когда, где, и с какими целями? А потом то же самое быстренько изложите в письменном виде.

- Так и рассказывать нечего! Был симпозиум в университете. Я там доклад делал. Он несколько вопросов задал. Я на них, по-моему, очень неплохо ответил. Тем более, что у нас к тому времени были уже получены очень интересные данные. Вот и все. А потом письмо пришло.

- Э, так мы далеко не уедем, - огорчился Петр Федорович, - Как это нечего рассказывать? Еще как есть чего! Что за симпозиум? Кто его организовывал? Кто вас пригласил? Кстати, а копии приглашения у вас не сохранилось? Кто там из иностранцев был и что это за люди? Чем этот ваш редактор занимается? Насколько близко к вашей тематике? Хорошо бы, кстати, пару ссылок на его работы, чтобы видно было, что он действительно в ваших делах разбирается, а не по какой-то другой причине к вам внимание проявил. Как он вопросы задавал - из зала или лично к вам в перерыве или после заседания подошел? Если в перерыве или после заседания, то кто еще из советских ученых принимал участие в разговоре? А если никто не принимал, то кто его хотя бы слышать мог? Говорил ли он о чем-нибудь, кроме науки? Задавал ли вопросы личного характера - о семейном положении, об интересах, ну и так далее? Получал ли кто-то еще из участников от него какие-нибудь письма или приглашения? А от других иностранцев? Теперь про ваши ответы. Что за “данные” вы использовали в своих ответах? А в докладе? Есть ли копия разрешения Главлита? Что в этих данных могло американцев особенно заинтересовать? Кто у них над этим работает? Возможен ли промышленный выход? Если да, то когда? Вот видите, сколько всего нам прояснить надо! А вы говорите - “и рассказывать нечего”!

В первый раз за все время своего “дела” Игорь почувствовал настоящий ужас. Этот дымчатый Петр Федорович показался ему существом из другого мира. О чем он говорит? Какое отношение его вопросы имеют к редколлегии? Как вообще на них можно ответить? В Игоря уже начал проникать обездвиживающий архетипический страх перед “органами”, которые из любой простой и понятной ситуации при помощи вот таких вопросов могут построить не то что его “дело о вхождении в редколлегию”, а вообще любое “Дело” и, к тому же, по любой статье!

Петр Федорович был явно доволен произведенным впечатлением и несколько ослабил вожжи:

- Ну, я не говорю, что вам именно на все эти вопросы надо отвечать. Это я как бы для примера. Чтобы вам не казалось, что все так безобидно и само собой. Чтобы вы поняли важность вопроса, а не то что просто - “приглашение оттуда, согласие отсюда”. Всегда стоит попытаться понять, нет ли какого второго плана. Вот мы с вами и попробуем. А уж, конечно, кто из иностранцев приезжал, кто их приглашал, кто вас приглашал, какие вопросы их интересовали - я и без вас узнаю: во-первых, все положенные бумаги запросим от того, кто оргкомитет курировал, во-вторых, отчеты участников. Так что это пусть вас не волнует. Давайте именно на вашем контакте сосредоточимся.

За время второго монолога Петра Федоровича Игорь несколько взял себя в руки и сформулировал свой ответ Керзону:

- Понимаю, Петр Федорович, и, на что могу, постараюсь ответить. О симпозиуме вы сами сказали, что вам проще из первоисточников выяснить, чем через меня, тем более, что про организационную сторону дела я и правда ничего не знаю. Самого пригласили - уже спасибо. Само приглашение у меня, разумеется, в бумагах сохранилось. Так что хоть копию хоть оригинал я вам в любой момент представлю. Разрешение Главлита на доклад у меня, конечно, есть. Тоже могу представить. В ответах был только материал, который уже находится в печати, и тоже со всеми положенными разрешениями (тут Игорь, безусловно прилгунул, но проверке это практически не поддавалось, да и все равно даже параноик не смог бы найти в их делах ничего, требующего засекречивания). Про технологическую сторону дела в целом, я, к сожалению, не в курсе, но вот что от наших опытов до реальной технологии - дистанция огромного размера, вам любой эксперт подтвердит, если уж вы в моих словах усомнитесь. Американца я этого до симпозиума знал только по статьям, да и откуда бы мы могли встретиться - он в Союзе, как сам говорил, был в первый раз, а я до Америки никогда не добирался. Так что увидел его лично впервые именно в зале заседаний. Вопросов он задавал много и исключительно научного свойства. Часть он спрашивал в зале во время общей дискуссии, а еще несколько задал потом, в перерыве, но рядом было много других участников, и разговор был общим.

- Вот вы все эти вопросики мне в письменном виде и перечислите.

- Да как же я могу их все вспомнить, когда симпозиум уже полгода назад был!

- А вы постарайтесь - ведь это вам надо редактором стать, а не мне, правда? Давайте, как помните.

После этого “как помните” Игоря вдруг осенило, что и Петр Федорович тоже на самом деле не так уж и докапывается до непонятной самому Игорю какой-то глубинно-извращенной сути, а, по преимуществу, отбывает номер, хотя, конечно, от какой-нибудь случайной информации тоже не откажется. Но в целом, ему не так уж и важно, что именно изложит Игорь, как важно, чтобы лист с его “мемуарами” был в деле.

- Хорошо, в целом я, разумеется, помню, о чем шла речь, так что думаю, что разговор реконструировать смогу,

- Замечательно, - обрадовался Петр Федорович, - вот вам бумага, вы прямо и пишите. Можно даже не все вопросы, а пять-шесть основных, понятно?

Игорю уже было понятно, и он вовсю строчил. Через пятнадцать минут бумага была в руках дымчатого, который все это время провел за чтением “Правды”. Он быстро просмотрел листочки.

- Отлично. Как раз то, что надо. С вами легко работать. А то, бывало, по полдня толкуешь, пока человек поймет, что от него требуется!

Он дружески улыбнулся Игорю.

- И даже не забыли указать, что знали американца только по статьям, и что он близкими вам вещами занимается, так что ваши достижения мог адекватно оценить. Замечательно. Это важный элемент. В общем, беседой с вами я вполне удовлетворен. Теперь мне надо будет записочку составить для руководства. Для этого вы мне опишите ваши предполагаемые обязанности в журнале и дайте ваши соображения о возможности использования его в качестве трибуны для пропаганды наших достижений. Да, и не забудьте приложить фотокопию обложки, титульного листа и списка редколлегии.

-Так ведь журнал еще не выходит!, - ошарашенно взмолился Игорь, - откуда же я все эти копии возьму? И списка редколлегии у меня нет. А письмо этому своему предполагаемому главному редактору писать и спрашивать, кого он еще зовет, так это просто неэтично, а я дураком даже про вашей просьбе выглядеть не хочу. Он меня тогда вообще отменит, и не будет у нас с вами трибуны для пропаганды. Вообще-то состав редколлегии всегда в самом журнале печатают, но ведь он еще и не выходит! Я же вам говорю! Это же замкнутый круг какой-то!

- Ну, не выходит, так начнет выходить. Тогда и сделаете все копии и мне передадите, - успокоительно произнес Петр Федорович, - Особой спешки ни у кого нет.

- Как это, “ни у кого нет”? Вы же сами знаете, что мое согласие уже там! Значит надо, чтобы разрешение до выхода первого номера было получено. А то ведь это просто какая-то ерунда будет - просить о разрешении на вхождение в редколлегию, представляя в качестве одного из документов список редколлегии, в котором уже будет моя фамилия? За кого нас примут?

- А вот это пусть вас не волнует. Наше дело - все бумаги по правилам запустить, пусть даже вы с вашим письмом и поспешили. И никто в вас камень не кинет, что вы уже в списке, а все еще разрешения просите. Именно в том, что вы его просите, и есть гарантия против возможных для вас осложнений. Неужели вы этого сами не понимаете?

- Убей Бог, Петр Федорович, не понимаю!, - Игорь решил использовать установившуюся атмосферу спокойного разговора для самообразования, - Да я вообще не понимаю, зачем такой огород из-за такой мелочи городить? Ну, пригласили меня. Ну, согласился. И ради какой-то непонятной подстраховки столько бумаг, ваше время на это уходит, нашего первого отдела, Директора, ученого совета. Для чего? Это же даже не выезд за границу!

- Как вы не можете понять, что мы для вас же стараемся! Ваши интересы и ваше спокойствие охраняем! - взыграл Петр Федорович.

- Как это? - удивился Игорь, - Как вообще мое спокойствие может пострадать, если я окажусь в редколлегии?

- А очень просто, - торжествующе разъяснил Петр Федорович, - представляете, что с вами может быть, если этот ваш журнал решит опубликовать какие-нибудь антисоветские материалы? В наших глазах вы будете точно так же ответственны за их появление, как и их авторы. Надеюсь, не надо разъяснять, какие могут быть последствия вашего участия в антисоветской возне?

Разъяснять было, действительно, не надо, но высказать некоторое удивление Игорь себе позволил:

- Да зачем же чисто естественно-научному журналу вдруг публиковать что-нибудь антисоветское? Посмотрите любой аналогичный - кроме научных статей и информации о предстоящих конференциях они ничего и не печатают! С чего вдруг? Под какой рубрикой?

- Ну, хорошо, - нехотя согласился Петр Федорович, - Может быть, ничего прямо антисоветского они печатать и не станут. Но вот что вы будете делать и как отмываться, если, к примеру, этот ваш журнал вдруг опубликует от имени редколлегии письмо в поддержку Сахарова? Так сказать, якобы, солидарность ученых. Это-то может быть? В каком вы тогда окажетесь положении? Снова антисоветчика?

Тут Игорь даже несколько растерялся, и пока он подыскивал ответ, Петр Федорович, почувствовав эту его растерянность, тут же назидательно произнес:

- Вот видите - и крыть нечем! А мы как раз стараемся вас от всех подобных неприятностей предохранить. Ведь если вы сами решение примете, ни с кем не посоветовавшись, то на вас и будет вся ответственность. С вас и спросят по всей строгости закона. А вот если у вас будет официальное разрешение на участие в редколлегии, то с вас уже и спроса никакого. Тогда уже нам придется у руководства отдуваться, как это мы просмотрели. Так что видите, на самом деле мы вашу жизнь облегчаем, а вы все на нас как на какую-то помеху смотрите.

Вроде бы, даже обиделся несколько на игорево невнимание к его работе любезный Петр Федорович. Игорю, однако, пришел в голову еще один интересный вопрос:

- Хорошо, - сказал он, - я все это понимаю. Но ведь, если в случае чего отдуваться придется вам, ну, или кто там это разрешение выдаст, то какой тогда вам резон вообще такие разрешения выдавать? Лучше уж никогда и никому не разрешать, а то ведь всего предусмотреть невозможно, а вам только зря страдать придется! К тому же, даже если я только на свой страх и риск все решения приму, то ведь, как я понимаю, все равно, случись чего, так и Директора и вас тоже по головке не погладят. Так что в любом случае это никому не выгодно. Вот мне и не разрешат при любом раскладе. Может такое быть?

- Нет, - решительно не согласился дымчатый Петр Федорович, - если это в интересах государства, то никто препятствовать вам не будет, сами еще поторопим. Так что тут даже не сомневайтесь. И о своем согласии не беспокойтесь. Раз уж мы теперь дело по официальным каналам запустили, то теперь не важно, есть вы на обложке или нет. Просто, даже если вам в конце концов вдруг не разрешат, то попроситесь в отставку по состоянию здоровья или еще что-нибудь в этом роде. А пока идите и ждите первого номера, чтобы быстренько переправить мне обложку и список. И обязательно приложите хоть на листок справочку про главного редактора. Все, что про него известно. Где работает, где статьи публикует, о чем, и все такие мелочи. Вам это просто будет. Ведь это даже хорошо, что он к нам так тянется, если, конечно, от души, а не для чего еще. И сразу ко мне. Договорились?

IV

Игорь покинул Петра Федоровича со смешанным чувством облегчения и одновременного участия в театре абсурда. И с отчетливым ощущением, что разрешения ему не видать никогда. Но, во всяком случае, первый отдел и Директора он успокоил тем, что дело завертелось. Все порадовались в связи с его (а заодно, и собственным) спасением от неприятностей. И он стал ждать.

Ждать пришлось долго. Первый номер журнала пришел к нему примерно через год. Журнал выглядел на зависть симпатично, тем более, что на внутренней стороне обложки в составе международной редколлегии было напечатано и его имя. Но о договоре с Петром Федоровичем он не забывал, и позвонил ему тут же. Тот был жив-здоров и даже помнил Игоря и его деликатное дело, и ждал Игоря со всеми потребными бумагами все в том же кабинетике. На следующий день Игорь и принес ему ксерокопии обложки журнала и списка редколлегии вкупе со страничкой про научные достижения главного редактора. Петр Федорович был совершенно удовлетворен.

- Теперь все в порядке, - порадовался он за Игоря, - Сшиваем все в папочку и отправляем в инстанцию.

Слово было непонятным по смыслу, но понятным по существу, хотя и не проясняло дальнейшего хода событий.

- Ну, и как дальше?, - поинтересовался Игорь, - А что с папочкой инстанция эта самая будет делать? И когда они решение примут? И как я узнаю?

Петр Федорович усмехнулся:

- Да вам-то разве теперь не все равно, раз все идет по правилам?

- Интересно, все-таки!

- Но я вам ничего определенного сказать не могу. И вообще, раньше, чем месяца через три, а то и через полгода движения не будет.

- А почему так долго? Ведь все документы уже в сборе! Или очень много дел вроде моего, а в этой вашей инстанции людей не хватает?

- Во-первых, инстанция не моя, а наша общая. Во-вторых, уж чего-чего, а людей там хватает. В-третьих, и дело вроде вашего вряд ли так уж много. Не в этом суть. А в том, что окончательное решение они будут принимать не на основе наших бумаг и писем - это исключительно вспомогательный материал - а на основе сообщения от ответственного работника посольства, которого попросят проверить все, связанное и с вашим журналом, и с его редактором. А это дело длительное. Нам от вас и нужны были все исходные сведения, чтобы его задачу хоть немного облегчить.

Огромность горы, выросшей на мышке коротенького, в десять строк, давнишнего письма, Игоря потрясла.

- А как же этот ответственный работник будет материал собирать? Он что, в курсе нашей науки?

- Ну, зачем... У него контакты, связи. Слово там, слово тут. Кто-то из коллег поможет. Вот картина и прояснится.

- А чего в ней сейчас-то неясного?, - снова удивился Игорь.

- Господи! Да сколько же можно вам повторять, что дело не в картине, а в существующих правилах, которые максимально охраняют и ваши, и наши, и государственные интересы. И правила эти действуют постоянно и для всех, а не подгоняются по каждому отдельному случаю! В общем, звоните. А если что придет, так мы и в ваш первый отдел и вам тут же знать дадим. Удачи!

Первый раз Игорь позвонил через три месяца. Петр Федорович, уже сбросивший его дело с плеч и явно желающий выбросить его и из памяти, был на этот раз довольно сух, когда проинформировал Игоря, что никаких новостей нет, что сбор информации об издании, которое только началось - дело трудное, и что раньше, чем еще через полгода, беспокоить его не след. Попрощались.

Еще через полгода история повторилась до мелочей. Игорь решил, что дело его кануло в небытие - а то мало действительно важных забот у посольства, чтобы про какой-то несчастный журнал что-то там выяснять - горим он огнём! Поэтому он спокойно работал, изредка переписывался с редакцией, каждый раз изобретая причину, по которой не сможет принять участия в очередном заседании редколлегии, имевшем место то в Вашингтоне, то в Ницце, то в Стокгольме, и даже отрецензировал три присланные ему из редакции статьи, две из которых обратного пути из Москвы в Вашингтон не одолели и осели где-то на полдороге, о чем ему сообщил телексом обеспокоенный секретарь редакции. И Игорю пришлось извиняться посредством телекса же, разрешение использовать который любезно было ему выдано новым заместителем директора Института по режиму Роговым, появившимся у них за это время в дополнение к первому отделу.

Поэтому он вовсе не удивился и даже почти не огорчился (нельзя же было рассчитывать не бесконечное терпение редакции), когда еще через примерно полгода получил новое письмо от главного редактора, в котором тот сообщал, что два года службы первого состава редколлегии истекли, так что состав этот в значительной мере изменяется и обновляется, в связи с чем он благодарил Игоря за активную работу в журнале. Предложения войти в новый состав редакции в письме уже не было.

Божьи мельницы хотя и медленно, но мелют, и еще через пару месяцев Игоря вызвали в первый отдел, где все та же начальница на этот раз не выдала ему на прочтение очередных таинственных инструкций, а вполне безразличным тоном предложила ознакомится с только что полученным на Институт письмом и расписаться, где надо. Письмо было адресовано Директору с копией в первый отдел. Игоря в адресатах вообще не было. Содержание было кратким и выразительным: “На ваш номер такой-то сообщаем, что участие сотрудника вашего Института имярек в работе редколлегии международного журнала имярек, печатаемого в США, считаем нецелесообразным”. Министерский бланк. Подпись.

Вот так, с официальной точки зрения даже и начавшись, закончилось игорево участие в первой в его жизни международной редколлегии.

Было это, напоминаю, в поздних семидесятых. Чуть больше двадцати лет прошло! И Петр Федорович, почти наверняка, на пенсию еще не уходил, а в чинах уж точно поднялся, особенно, по нынешним временам. И тот самый, кто сведения собирал и решение принимал, тоже, скорее всего, на прежней работе. В конце концов, похоже, что именно на них все опять и держится.

ИСТОРИЯ ШЕСТАЯ. СОВЕТ

I

Так с этим Советом ничего у Игоря и не вышло. Точнее, не у него, а просто не вышло. Хотя, это с какой стороны посмотреть. Как каламбурит сам Игорь, рассказывая кое-кому эту историю (строго конфиденциально, разумеется), эпопея с Научным Советом для науки прошла незаметно, но его научила многому. Так что для себя самого в определенном смысле Игорь мог полагать “Научный Совет по проблеме...” - ну, это не так уж и важно, по какой именно, Совет и Совет, и все тут - вполне удавшимся... Вот ведь как интересно складывается - вроде бы и не произошло ничего особенного, и камень, брошенный в воду давным давно на дно улегся и даже тиной успел обрасти, а уж круги-то от него вообще невесть когда под берегом сгинули, а подумать все еще есть о чем, уж это точно!

Но все это преамбула. Амбула будет дальше и, может быть, в этой самой амбуле для многих ничего необычного или даже интересного не будет:

- А то мы сами не знаем, - скажет, - как такие дела делаются. Тоже, удивил!

Может, конечно, и не новость, но по-видимому Игорю выпало учиться на собственных ошибках. Вот он и учился.

А началось все с того, что за несколько лет до всей этой запутанной истории Игорь наткнулся в литературе (научной, разумеется) на описание одного нового объекта по его специальности. Так, на первый взгляд, вроде, ничего особенного - обычная проходная вещица, что-то вроде методического приемчика, прочесть и забыть. Но что-то его в той маленькой статейке зацепило. И так крутил, и этак, и решил, что надо бы повозиться - если интуиция не обманывает, то возможности у этой штучки куда пошире могут быть, чем авторы полагают. Да и время для него было удачное - лаборатории под новую тематику пару ставок подкинули, отставаний по планам тоже нет, так почему бы не посадить одного человечка из тех, что помоложе и незашорен еще, пощупать слегка, что там и как. А если вдруг Директор узнает и начнет неудовольствие выражать - реакции у него непредсказуемые, так Игорь решил тогда давить на то, что завлаб он еще молодой, может по мелочи и ошибаться. Покается, как положено, и должно сойти. А если что-нибудь получится, так тем более всем хорошо.

И как-то сложилось все удачно: работа сразу пошла, и результаты интересные, и возможность была спокойно потрудиться, и Директор, когда ему Игорь о работе намекнул, да еще добавил, что прорыв уже намечается и достигнут, к тому же, малыми силами и практически во внерабочее время, был вполне доволен и даже разрешил, пока, конечно, по основной работе работе завала нет, еще сотрудников подключить и даже у физиков кое на каких приборах поработать. В общем, все отлично. Работали так они уже с полгодика, как Игорь видит, что в литературе статьи на эту тему просто валом пошли - за два месяца штук пятнадцать, и все в хороших журналах, и в Штатах ребята пашут, и японцы подключились, так что не один Игорь почуял, что в этой области жареным запахло. Но и сами они уже материала на приличную публикацию набрали, подготовили с небывалой скоростью статейку и тиснули ее в Европе в журнальчике совсем не из худших. Ну, конечно, и дома кое-что опубликовали в Докладах Академии Наук, поскольку Директор посчитал нужным соавтором стать, а в членкорах он уже давно ходил. Так что в мировой, так сказать, поток влились они с полной непринужденностью и, к тому же, первыми из Союза, хотя, как выяснилось позже, в некоторых других местах люди тоже начали потихоньку тему долбить и уже к вполне достойным результатам подходили.

Дальше статей становилось все больше, и, в общем, не прошло и пары лет, как исчезли последние сомнения в том, что в их области возникло новое и явно перспективное научное направление. Ну, и Игорь со своей командой в нем не последними оказались - только в зарубежных журналах за ними на том момент уже пяток публикаций числилось, и ссылались на них немало, а одну методику даже несколько раз в разных статьях прямо под игоревым именем упомянули. Журнал международный организовали, Игоря в редколлегию пригласили. Впрочем, про незадачливую историю с редколлегией уже было. Но все равно приятно. Два симпозиума международных прошли. На одном из них и Игорь с докладом побывал и даже в хорошей компании - профессор Андронов из отраслевого института и членкор Бунимович из Академии. Не то чтобы они этой темой впрямую занимались - Андронов, правда, кое-что тесно с ней связанное сделать успел - но где-то неподалеку, так что, что к чему, понимали неплохо.

И вот через какое-то время после этого симпозиума позвонил Игорю в лабораторию профессор Андронов и сказал, что инициативная группа - несколько названных им имен Игорь уже знал, они действительно успели прилично продвинуться в новом деле, и Игорь и так был связан с большинством из них или совместными работами или просто встречами, семинарами и обсуждениями, о существовании же остальных он услышал впервые - готовит первый симпозиум по этой теме в Союзе, и он приглашает Игоря и его сотрудников принять в этом симпозиуме самое активное участие. При этом он поинтересовался, как там поживает Директор, который по-прежнему соавторствовал во всех игоревых статьях по этой животрепещущей проблеме, и не будет ли он против того, чтобы войти в состав Оргкомитета. Узнать это Игорь обещал, хотя про себя и обиделся слегка, что это не его в Оргкомитет пригласили как одного из основоположников, ну, да Бог с ними... Делалось бы дело. К тому же Игорь понимал, что не всем нравится, как всего лишь ведомственный, хотя и на хорошем счету, Институт стал чуть ли ни центром работ в новой области, и несмотря ни на какие статьи в Союзе и за рубежом, только твердые академические позиции их Директора и самого Генерального могли гарантировать им соответствующие места во всех предполагаемых мероприятиях.

Собралось в Москве человек пятьдесят, и симпозиум прошел без сучка, без задоринки. Гостей только слегка удивляло, что проходит он под эгидой министерства, по которому числился профессор Андронов, а не Академии, но серьезно об этом никто не думал, да и не до этого: куда важнее было поговорить с коллегами, обсудить работы, планы согласовать и договориться о сотрудничестве, поскольку тут для многих специалистов дел хватало. А с другой стороны, может, и в этой мелочи ничего странного не было - все-таки, организовывал все Андронов, он же и о помещении договаривался, и о размещении приезжих, и даже издание симпозиальных сообщений сумел пробить, ну, и все такое прочее, так что неудивительно, что его министерство это мероприятие и курировало, Под занавес симпозиума решение выработали. Все чин чином - важность работ отметили, недостаток средств (это уж как водится), желательность создания скоординированного общесоюзного плана работ, и даже решили ходатайствовать перед Академией о поддержке и моральной и, по возможности, материальной. Напечатали, размножили, раздали всем участникам и во все положенные инстанции разослали. Закончили. Работает Игорь дальше. У него даже паренек один по этой теме первую в стране диссертацию подготовил. В общем, все отлично.

II

Через какое-то время опять звонит Игорю профессор Андронов и говорит, что надо, дескать, организационную сторону вопроса продвигать, а то все их благие намерения так на бумаге и останутся. Честно говоря, Игорь не очень понимал, к чему уж так хлопотать - люди работают, и не в одном месте, и работают успешно, и никто им не мешает, скорее наоборот, хотя ожидать практического выхода ранее, чем лет, этак, через пяток не приходится, тогда и надо бы суетиться начинать, а то кто заранее предскажет, какая конъюнктура на то время сложится, но потом решил, что опытным людям виднее, и вообще - готовь сани летом, и сказал что готов в этом продвигании всячески содействовать и помогать, какового ответа от него Андронов, собственно, и ожидал.

- Отлично, - говорит он, - в таком случае надо бы нам всесоюзную программу по этой проблеме разработать с координационным органом типа Совета, конкретными планами, ну и всей положенной бюрократией (это он пошутил). К тому же пора подумать о проведении второго Всесоюзного совещания, посолидней и пошире.

Так сказать, ковать железо, пока горячо, и предлагает Игорю в оргкомитете поработать.

- Ну, что ж, - отвечает Игорь, - за приглашение спасибо. Что могу, обеспечу. А вот с программой не очень ясно: на каких основаниях, под чьим руководством, и вообще, по какому ведомству все это проходить будет?

- А это очень просто, - отвечает, - давайте возьмем на себя инициативу подготовить и провести у нас в министерстве рабочее совещание по этому вопросу, пусть хоть ваш Директор за батьку будет, он в наши верха тоже вхож. Определим головное учреждение, хоть ваше или наше, к примеру, разошлем по работающим местам запросы - мы же с вами знаем, где действительно работают, получим ответы, сверстаем план, утвердим его в Комитете по науке, благо министерство его уже поддерживать будет, и давайте работать.

- Ну, - думает Игорь, - работать-то и до этого можно, но свой резон есть - порядка больше будет.

- Но вот вопрос, - говорит, - а как Академия к этому отнесется? Все-таки, и у них, я знаю, в трех-четырех институтах над тем же работают, и Совет проблемный есть, которому наша тема близка, и вообще тут пока чистой науки многовато, а раз так, то их “добро” может решающим стать.

- Ах, дорогой мой, - нервно так восклицает Андронов, - да что мы все “Академия! Академия!” Вы же сами должны согласиться, что у нас и фронт работ шире, и результаты значительней. Что нам под них ложиться? Неужели сами не вытянем? А от содружества с ними никто не отказывается. Даже завизировать программу попросим.

Игорь начинает понимать - конечно, уйди тематика под академический патронаж, там свои руководители тут же найдутся, а в андроновском ведомстве профессор - фигура, наш Директор, даже если в какое-нибудь общее руководство и войдет, в единоличные начальники не полезет, он мелочится не любит, да и вообще своих забот хватает, самому Игорю меньше всех в этом деле надо - что сделал, то и так его, и все это знают, так что его ниоткуда не выкинуть, а в большие организаторы ему соваться еще не по чину, и желания тоже никакого. Так что быть создателем и руководителем такой программы, да еще с хорошими видами на будущее, одному Андронову и получается - чем плохо? В придачу еще и академические некоторые перед ним отчитываться будут должны - ему приятно, а то он на прошлых выборах в членкоры не прошел. В общем, более или менее, понятно. Но с другой стороны, никакого вреда для дела в этом нет - он действительно и человек толковый вполне, хотя и несколько суетливый, и вопрос, конечно, получше многих других знает (про себя Игорь думает, что не лучше его самого, но в данном случае это роли не играет).

- Ну, что же, - соглашается он, - по-видимому, вы правы, хотя и министерские начальники могут не захотеть помимо Академии такое дело затевать, тут уж вам и разбираться, но выйдет, так выйдет. Организуйте, а я с Директором поговорю.

Поговорил. Директор, как всегда, с полуслова все ухватил и согласился поддержать, хотя сразу и предупредил, что если кто упрется и вопрос надо будет, все-таки, проводить через Академию, то он от наших местнических амбиций сразу отречется, поскольку с Академией из-за всякого говна отношений портить не будет. Ему еще академиком становится надо. Такую постановку дела Игорь любил - четко и понятно. Тут, правда, ему в голову пришло, что вполне может оказаться, что именно Директора в руководители всей затеи могут попросить, пусть даже и формально - докладывать-то на всех уровнях Андронов, разумеется, сам захочет, и при таких докладах ему трудно будет самого себя и в главные предлагать, ему важнее, чтобы все поняли, кто подлинной душой и мотором дела является. Так что вполне может оказаться, что он предполагает быть действующим замом при невидимом начальнике, поскольку Директору действительно некогда на такие вещи размениваться, даже если начальником будет числиться. Ладно. Разберутся. Игорю впрямую никто ничего не говорил, а сам он вылезать с организационными соображениями не приучен, это не лабораторный семинар. Как будет, так будет.

III

Дело известное - если заинтересован кто-то персонально, то вопрос решается быстро. Андронов когти рвал, но через пару недель Игорь уже и в самом деле получил приглашение присутствовать и выступить со своими соображениями на совещании по известному вопросу. Все в лучшем виде - на бланке, подписанном председателем Ученого совета всего андроновского министерства; имя-отчество Игоря без ошибок напечатаны, так что сразу видно, что дело солидное. Собралось народу довольно много, все больше из ведомственных институтов, из Академии почти никого - чувствуется вопрос подработан. К тому же за пару дней до этого Игорь с ребятами из лаборатории того самого членкора Бунимовича разговаривал, и они никак не дали понять, что о совещании знают, а Игорь сам спрашивать не стал - это с любой стороны понятно: либо Андронова продает, либо над Бунимовичем злорадствует, ему ни то, ни то ни к чему. Ну ладно, собрались, и Директор их пришел, и даже взял у Игоря пару слайдов на всякий случай. Все обычным порядком - председатель всех вкратце в курс дела ввел и дал слово Андронову.

Тот грамотно, хотя и не без рекламности, изложил вопрос, обрисовал перспективы, полизал слегка пару человек из числа присутствовавших, раскланялся в сторону игорева Института, без имен, правда - но это тоже понятно: сказать. что Директор все делает - Игорь обидится, да и присутствующие знают, кто эксперимент ведет; сказать, что Игорь - несолидно, когда Директор рядом, да еще и его поддержка нужна; обоих назвать - слишком много их Институту чести будет - разумный человек этот Андронов, все в меру; понятно сформулировал, зачем программа нужна и почему, кроме как в их министерстве, поднимать дело некому, и солидно так закончил, что, дескать, высокое собрание должно организационную сторону само решить. Молоток: с одной стороны рассматривает дело с программой как уже решенное, а с другой стороны, из возможных руководителей и себя не устранил, поскольку никого конкретного в лидеры не предложил - пусть и невелик у него шанс в присутствии их Директора, а остается. Дальше - обычным порядком: Директор выступил кратко, но доброжелательно, еще тройка человек не нашла ничего лучшего, как воспользоваться поводом рассказать коллегам, раз уж собрались, о том, какие отличные работы они делают; из приличия двое членов Ученого Совета из тех, что в проблеме ни уха ни рыла, что-то одобрительное прогудели, и стали закругляться.

Председательствующий взял последнее слово и сказал. что дело важное, надо поддержать, может быть, даже и средства какие выделить, и предложение о союзной программе министерство поддерживает, и работу профессор Андронов проделал огромную, и все присутствующие должны ему быть сильно благодарны, и вообще, советская наука, как всегда, на передовых рубежах, и министерство готово эту программу курировать, но... только, конечно, после того, как ее проект будет согласован с Академией, и тот самый большой Совет, о котором Игорь уже предупреждал оптимиста Андронова, со своей стороны кураторство это одобрит и поддержит, поскольку работа уж больно поисковая, а Академия, как известно, является штабом большой науки страны, ну и так далее. А вот проследить, чтобы качество этого проекта было соответствующим и войти с ним в Академию, их Совет будет просить уважаемого представителя родственного министерства - Директор и глазом не повел, ясное дело, все заранее вычислил - а само министерство-организатор ему в помощь выделит профессора Андронова, который, конечно, привнесет в дело свойственные ему энергию и энтузиазм (это он лишний раз подчеркнул игореву Директору, что от него хотят только формальной услуги - имени, так сказать, а крутиться будет, как раньше уже крутился, Андронов).

Но вот сколько времени уже Игорь с Директором работал, а все к его хорошо просчитанным фортелям привыкнуть не мог: он благосклонно кивает, как будто ему все до фонаря, не сам-то взвесил мгновенно, что ему нет резона лично в Академию с этим предложением лезть - чужая вотчина, у него своих дел хватает по завязку, и вдруг добродушно так излагает, что, мол, за честь благодарен, но дел много, к тому же вон уже и в газетах пишут, что негоже директорам по сто обязанностей на себя вешать (Игорь смотрит, Андронов слегка напрягся - неужели на него укажут, и его план сработает хотя бы на пятьдесят процентов: от Академии все равно никуда не деться, а обратись он в тот же большой Совет облеченный полномочиями солидного министерства - от него уже так легко не отмахнешься), так что он вынужден отказаться (Андронов чуть что не взлетает)... но считает, что его молодой и толковый ученик, присутствующий здесь Игорь Николаевич (Игорь вздрагивает, Андронов бледнеет) вполне с подготовкой вопроса справится, тем более, что его научный вклад в проблему общеизвестен. И вообще он, Директор, то есть, считает это идеальным решением, а сам он, конечно, в совете и поддержке не откажет, тем более, что и ходить за ними, в смысле, за советом и поддержкой далеко Игорю не придется - два этажа хоть пешком, хоть на лифте. Вот это номер! Ну, все пошушукались малость, Игорь привстал, как дурак, чуть что не поклонился, но все равно на том и порешили, поскольку переигрывать было бы перед Директором неудобно, а тот еще и над Игорем подсмеивается - теперь, говорит, почаще видеться будем, глядишь, чего у меня и выпросишь, тебе же польза.

Андронов, конечно сильно недоволен, но человек он опытный: на оторопевшего Игоря посмотрел, на Директора, понял, что сговора и специальной подставки не было, и рассудил, по-видимому, что раз уж при непоявляющемся начальнике главным стать не удалось, то почти то же самое будет, если стать главным при начальнике, во-первых, неопытном, а во-вторых, при таком, которого в официальных кругах пока не знают, а, значит, и принимать всерьез не будут, даже понимая, кто у него за спиной стоит, так что все равно основная роль за ним остается, и в верхах именно он и будет ассоциироваться со всеми грядущими успехами, а, паче чаяния, неудачи начнутся, так на глупость молодого выдвиженца их куда легче списать, чем на занятость руководителя с именем, так что нет худа без добра. Примерно так поразмышляв, он заулыбался и пробился к Игорю через выходившую из зала толпу, чтобы сказать, как здорово они вместе поработают.

IV

И действительно, сразу люди из присутствующих стали подходить, спрашивать, в какой форме предложения подавать и на что рассчитывать можно. В общем, дело закрутилось. Андронов сам по себе человек энергичный, у Игоря зуд неофита, так что только и делают, что запросы рассылают, да ответы компонуют. Это помимо основных дел, конечно. А основные дела, само собой, идут - опыты, семинары, конференции, и вот через пару месяцев как раз на одной из них по по совсем другой проблеме, но которой они тоже немножко у себя в лаборатории занимались, подходит вдруг к Игорю в кулуарах тот самый членкор Бунимович, с которым они когда-то вместе на конференцию ездили, и так по-свойски говорит:

- Я слыхал, вы там программу какую-то по нашим общим делам с Андроновым готовите (а какие у Игоря с ним общие дела? Разве что та самая поездка!). Так уж раз вы нас об этом никак не информируете, то хотя бы место достойное отведите. Мы, все-таки, тоже кое-что делаем (эти слова он таким тоном говорит, что сразу ясно, что именно они-то все дела и делают, а Игорь с другими так, ерундой занимаются). Кто-нибудь из моих ребят к вам подъедет.

- Хорошо, - думает Игорь, - что хоть не к себе вызывает. Конечно, - отвечает, - какая же программа по этим делам без вашего участия. Мы еще с вами посоветоваться планируем, когда вы сможете и предварительные материалы более-менее готовы будут (ну не убьет же Андронов за это, попробовал бы сам устоять при такой лобовой атаке).

- Я так понимаю, - продолжает Бунимович, словно Игоря и не слышал, - Директор ваш в это дело влезать не будет, так что именно вам придется все собирать - конечно, честь для молодого ученого, но дело это тонкое: столько людей участвует, не все друг с другом легко состыковываются, да и Совет наш, в Академии, раз уж вы решили через него программу проводить, придирчиво к таким вещам относится, все это надо иметь в виду. Ну, ладно, еще поговорим на эту тему. Да, кстати, как там ваша докторская? Из ВАКа еще ничего нет? Не утвердили?

- Жду, - отвечает Игорь, - за советы спасибо. До свидания.

Отходит в сторону, садится в кресло за колонной подальше от глаз, чтобы не отвлекали, и начинает соображать, что же, собственно, было ему сказано? Постепенно приходит он к выводу, что это вовсе не бином Ньютона, и если перевести на язык попроще, то вот что получается: первое - “Вы думаете, что если затеяли без меня возню вместе с Андроновым, то все пройдет гладко? И не надейтесь!”, второе - “С вашим Директором ничего не поделаешь - он в Академии по другой линии, да и подпор у него могучий, но он в эти дела не полезет, так что ни на какую поддержку не рассчитывайте, самому придется вертеться, а вам с нами отношений портить никак нельзя - вам еще расти хочется!”, третье - “Если окажется, что наша роль в этой программе меньше той, на которую мы претендуем, то можете быть уверены, что большой Совет ваш проект завернет”, четвертое - “Подумайте на досуге обо все этом и сообщите мне или моим людям ваши соображения”. Так, примерно. Может, конечно, он где и подсгустил малость, но смысл именно такой.

- Ничего себе, - думает Игорь, - влип. Куда ни кинь - всюду клин. Дернула меня нелегкая с бумагами связаться. Там у людей свои дела, а на новенького всегда больше достается. К тому же докторскую мою зачем-то помянул. Может, просто к слову, а может и шантаж небольшой - помни, мол, парень, ты еще даже докторского диплома не получил, а Бунимович, между прочим, член Экспертного Совета ВАКа. А отмотаться от дела уже поздно. Влип как следует.

Звонит Игорь Андронову, хорошо тот устроился - шишки и те на Игоря мимо него падают, хотя это уж Игорь со зла, он-то тут не причем, у него свои интересы, и говорит ему, что, вот, имел беседу с Бунимовичем, который очень мило попросил его роль в программе сделать достойной его высоких званий и положения, а также проводимых им работ.

- Каких работ?, - вопит Андронов, - Да из его лаборатории по этой теме всего двое тезисов за три года! Это работы? Они же совсем другими делами занимаются! Это у него случайный интерес! А он уже всем командовать хочет! Как это так!

Постепенно, однако, успокаивается и даже, чувствует Игорь, жалеет, что при нем такую свечку дал - кто его знает, какие могут у Игоря дела с Бунимовичем возникнуть? - поскольку начинает потихоньку оттормаживать и даже предполагает, что, может быть, у Бунимовича как раз сейчас работы по нашей общей теме могут быть в разгаре, а публикации еще просто подойти не успели. Народу-то у него в отделе под полсотни, если не больше, так что чего хочешь наделать можно, а очереди в журналах на год. В общем, соглашается вставить Бунимовича в несколько пунктов плана, которые поближе к его научным интересам, хотя от самого Бунимовича никаких материалов или предложений не поступало. Ну, да Бог с ним!

V

Сделали они, наконец, проект плана, объяснительную записку составили; собрали все положенные визы у нас в министерстве, у Андронова в министерстве, и отвез Игорь все это к ученому секретарю того академического Совета, который должен был все это дело одобрить (или не одобрить) и впоследствии курировать (или, понятно, не курировать). Симпатичный оказался парень. Игоревых лет, примерно. Мило принял, сказал, что в курсе (от кого, не сказал), что как раз скоро будет очередное рабочее заседание руководства, там предварительно рассмотрят, а он с Игорем через пару недель свяжется и скажет, если еще какие документы надо будет довезти, или просто переделать, или даже вообще, что все в порядке, хотя последнее и маловероятно - жизнь показывает, что никто не может так материал подготовить, чтобы он с первого раза прошел. Распрощались.

Через неделю, однако, позвонила Игорю секретарша Бунимовича и соединила с ним самим. Он - воплощение любезности; дошел, говорит, до него проект нашего плана, он даже не было уверен, что все так прекрасно получится, хотя игоревы организаторские способности давно знает (откуда, интересно, если у самого Игоря проверить их до сих пор возможности не было), и акценты они правильно расставили, и за правильными исполнителями соответствующие разделы программы закрепил (доволен, значит), и вообще Игорь молодец и не зря ему прочат большое будущее.

- Ну, - думает польщенный Игорь, - это он даже слишком хватил!, - и тут только замечает, что за всеми похвалами в его адрес, которые он с таким вниманием выслушивал, что, впрочем, вполне понятно, он ни разу не упомянул о профессоре Андронове, роль которого, и это самому Бунимовичу отлично известно, во всем этом деле была уж во всяком случае не меньше, чем Игоря. Бунимович как-будто понял, что Игорю на ум пришло и направление разговора слегка меняет:

- На меня, - говорит, - такое впечатление размах работ произвел, что я понял - раньше я себе просто не представлял, сколько всего за такое короткое время сделано (тут последовала трехминутная вставка о бурном прогрессе науки) - и сообразил, что, конечно, резонно создать настоящий штаб проекта, что-то вроде маленького научного совета в рамках Совета большого и академического, чтобы махину нашу эффективно координировать.

И начал объяснять, что это должно и Игорю большое облегчение дать - человек он молодой, организационным опытом еще не богат (а только что почти образцом был!), сам еще много экспериментальной работой занимается, жаль в такие годы от живого дела отрываться, успеет еще с бумагами, да по президиумам, удовольствие ниже среднего, так что если товарищи постарше и поопытнее Игорю помогут, то только лучше будет и для него, и для дела. Тем более, что Игорь, наверное, и не представляет себе, какое это занудное дело - руководство всякими советами, проектами и комиссиями - только на первый взгляд почет, а так одни неприятности: всем не угодишь, тот обидится, что забыли, этот - что не пригласили, и так до бесконечности, так что если кто-нибудь из старичков - хе-хе - будет большим советом рекомендован в председатели малого, если, конечно, он вообще организуется, а Игоря в замы поставят, то он еще потом спасибо скажет.

Поскольку говорит Бунимович медленно, то Игорь следить за ходом его рассуждений вполне успевает, хотя и не понимает пока, кого же это он хочет в будущие председатели - себя, скорее всего? - и какое будущее ему видится для деятельности профессора Андронова? И ответ сразу появляется:

- Вы ведь знаете профессора Вовченко из университета? Он сейчас много в этом направлении работает (Игорь того знает, хотя и не очень хорошо, надменный такой старикан, знаете, как это: Мы с графом на “ты”: я ему здравствуй, а он мне - “пшел вон”, про работы его тоже слыхал, хотя публикаций по интересующему вопросу пока не видел, и в программе они его слегка упомянули, больше из вежливости, правда; в общем, не может Игорь сказать, что ему приятно было бы с Вовченко одним делом заниматься), и авторитет у него большой, и организационный опыт, и связи в академии и в ведомствах - чем плох как председатель, а мы с вами у него в помощниках поработаем (ого, их уже двое - помощников-то!). Ну как?

- Да, звучит, - говорит Игорь, - неплохо, вот только...

- Тут, правда, один деликатный момент есть, - перебивает Игоря Бунимович, - Я не знаю, в курсе ли вы, но у Вовченко с Андроновым исключительно натянутые отношения. Как я его ни уговариваю, он Андронова просто не переносит, и когда я с ним вопрос обсуждал (так, все, значит, уже решено, а меня просто информируют, ну что ж, и на этом спасибо), так он категорически просто сказал, что вместе с Андроновым работать не будет. Как быть, пока и не знаю. А вы что на этот счет думаете?

- Ни хрена себе!, - поражается Игорь, - я еще должен что-то думать на этот счет!

- Никак, - отвечает, - не думаю. Все уж больно неожиданно. И вообще...

- А вы подумайте, - опять перебивает Бунимович, - дело, все-таки, важное и важнее, чем чьи-то там личные амбиции. К тому же Андронов все больше по части устроить, напечатать, арендовать, а с этим может и кто-нибудь попроще справиться. А пока подумаем. Так что, до встречи.

И вешает трубку.

Столько информации к размышлению он Игорю навалил - просто не успевает переваривать. Ну, с Андроновым дело понятное. Взаправду ли они его не любят или не совсем так - неважно. Просто - мавр сделал свое дело, и надо его уйти, а то Боливар столько народа не снесет, не такого уж объема их проект, чтобы честолюбие такого числа профессоров удовлетворять. С Вовченко Игорю дело не очень ясное, но, вроде бы, они с Бунимовичем и впрямь друзья, от кого-то он это слыхал, да это уже не так уж и важно. важно, что дело практически решено. С Игорем тоже на официальном уровне проблема просто решается - работает принцип вытеснения: конечно, если Вовченко председатель, а они с Бунимовичем заместители, то мнение Игоря можно и в расчет не принимать, всегда двое против одного будет, если в чем, случаем, разойдутся. Ну, это для Игоря не вопрос жизни. А вот что ему Андронову сказать? И надо ли сразу говорить? Выживут его Вовченко с другом - он и Игорю врагом станет, все-таки, Игорь с ними в одной упряжке окажется, отказываться-то теперь поздно, а Андронову все передать, так Бунимович узнает и тоже не простит. Хоть стой, хоть падай. Может, правда, время все успокоит и всем место найдется, а пока все равно ждать, что там ученый секретарь большого Совета скажет.

VI

Выждал Игорь неделю, Бунимович на него не выходил, Игорь на Бунимовича тоже, от Андронова скрывается и звонит, наконец, тому симпатичному секретарю.

- Заезжайте, - говорит тот, - есть, о чем поговорить.

Игорь заезжает. Секретарь встречает любезно, такой же внимательный и лощеный, каким Игорю по первой встрече запомнился, правда, Игорь и сам на этот раз в пиджаке и при галстуке, хотя на улице жара за двадцать пять - июль надвигается, поэтому и торопятся все решить, что еще пара недель, и до сентября уже никого не застанешь, значит, два лишних месяца потеряно.

- Ну, - говорит, - присаживайтесь. Посмотрели мы программу, с членами нашего Совета переговорили, в целом все неплохо. Надо, конечно, кое-что подправить - там сроки уточнить, тут исполнителей, пару пунктов сформулировать пояснее, кое-где ожидаемые результаты слишком общо написаны - надо конкретизировать, значение для практики в сопроводительной записке хорошо бы почетче. Я там везде в вашем экземпляре карандашиком пометки сделал, что и как. И, к тому же, вот - возьмите вот эту уже утвержденную программу нашего же Совета. По другой, правда, проблеме, но форма-то все равно одна и та же, используйте как образец, перепечатайте, визы новые не нужны - титульный и последний листы в порядке, и через недельку верните. Глядишь, еще до летних каникул утвердить успеем. У нас как раз еще одно заседание должно быть. Так что с этой стороны претензий нет.

- С какой же есть?, - соображает Игорь.

- Не совсем нам ясно с руководством программой. Я думаю, вы сами понимаете, что министерство ваше несколько опрометчиво полагает, что даже с вами во главе (это он с мягкой такой иронией излагает) могут такую махину в руках удержать, тем более, что проект теперь в ведение Академии поступает, а это значит, что в руководстве кто-нибудь и по нашей линии должен быть. Да и Бунимович собирался с вами побеседовать.

- Беседовал.

- Вот и отлично. Значит, вы должны согласиться, что если мы малый Совет создадим в рамках нашего, то все от этого только выигрывают.

- Все ли?, - спрашивает Игорь.

- Ах, вы про Андронова... Да, тут, конечно, дело непростое, деликатное, но решить вопрос надо. Мы считаем, что гораздо важнее Вовченко поставить во главе, чем Андронова сохранить. Он человек неуживчивый, да еще и с амбициями. Трудно будет работать. В Совете все должны заодно быть.

- Ну, - мямлит Игорь, - это еще неизвестно, хорошо ли, когда все заодно, порой и поспорить полезно. А по отношению к Андронову это вообще неудобно - сколько он сделал для организации всего этого дела - и первая конференция проведена, и сборник есть, и материалы к проекту собрал, и со сколькими людьми связался...

- Ну и что? Вы ведь сами понимаете, что все это техническая работа, у нас этим девочки занимаются, перепиской всякой, да звонками насчет помещения для заседаний. А для руководства проектом другие достоинства нужны. К сожалению, у Андронова не все они есть, и это не только мое мнение или Вовченко. И повыше так же считают.

Чувствует Игорь, что и тут все глухо. Ну, надо, хотя бы, чтобы его мнение знали, а то неудобно перед самим собой будет.

- Вам, конечно, виднее, - говорит он секретарю, - и последнее слово за вами - у вас и опыт, и власть, и широкие возможности убеждать (это он тоже с иронией произнес), но я лично считаю такое предложение несправедливым; этика тут хромает. Но раз уж все решено, у меня практический вопрос - а как вы собираетесь все это самому Андронову объяснить?

- А почему мы?, - отвечает тот спокойно, - это вам сделать придется: проект ваш, вы в руководстве, вы заинтересованы, вам работать, вы и должны локальные проблемы решать. Мы принципиальные решения принимаем, а вы, я уверен, сумеете Андронову все объяснить. К тому же ведь из числа исполнителей его никто не исключает! Пусть себе работает на здоровье. Мы только рады будем, если у него дела хорошо пойдут. Вероятно, его даже можно будет попробовать попозже простым членом Совета ввести, хотя кандидатуры у нас, в основном, подобраны. Ну, извините, - и он начинает деловито папки на столе перекладывать, - жду вас через неделю. Не запаздывайте...

Вышел Игорь мрачный и столкнулся со своим знакомым - учились когда-то вместе, а теперь он в том самом Институте работает, в здании которого академический Совет размещается.

- Поворотись ка, сынку, - кричит, он вообще малый экспансивный, - что невесел?

На душе у Игоря погано, однако, думает он, что хорошо бы поделиться своими заботами с кем-нибудь из понимающих, да и к тому же, мужик этот здесь столько лет крутится, всех знает, может, присоветует что, и рассказал ему все. Тот выслушал и смеется:

- Святая ты душа, - говорит, - если сам не понимаешь, что к чему. Думаешь, ваш случай первый? Да что вы в ведомствах, обалдели, что ли? Что вам просто так не работается? Обязательно давай вам проекты, советы, да еще с Академией, да еще и руководить в них хотите. Денег, что ли, урвать надеетесь? Или славы? Дети, ей Богу, дети! Ты сам-то можешь рассудить? Кто такой Бунимович? Ученый крупный, человек с именем, и, естественно, хочет, чтобы как можно более широкая область с его именем ассоциировалась. Даст он при этом какому-то Андронову или тебе в своей потенциальной вотчине хоть хуторком владеть? Ни в жизнь! А Вовченко из его круга, и это все знают, так что фактически все равно для всех дело под Бунимовичем будет. А не выйдет номер, так проект вам найдут повод отклонить - он ничего не теряет, под ним их и так сто один, а этот, кроме вас, никто и не вспомнит. Твой шеф по другой части, он ссориться с Бунимовичем не будет - зачем ему в чужой дом лезть, когда и в своем не все комнаты обжиты, так что тут тоже поддержки вам не видать, и все это прекрасно понимают. Так что теперь только одна задача остается - Андронова устранить. С тобой пока, ты уж прости, особо никто не считается, тебя можно и не трогать, к тому же кому-то надо всякие мелкие поручения давать, так сказать, за пивом гонять, вот тебя и будут. А Андронов человек более или менее известный. Он может и собственное мнение иметь или претензии какие, а кому это надо? Значит, договариваются наверху, что его убирают. Это же в своем кругу решается. Не выходя за вот этим вот стены. А сообщить ему эту приятную новость тебе поручают. Почему? Во-первых, чужими руками, а ты, как они полагают, еще молод и глуп и достойно увернуться не сумеешь. Во-вторых, как бы деликатно ты это ни сделал, с Андроновым у тебя все равно хорошим отношениям конец, так что и в обозримом будущем никакого нежелательного альянса вы не образуете. В-третьих, возникнут какие неожиданные осложнения - мало ли какие неформальные связи и контакты у Андронова в верхах могут быть, может он с завотделом науки ЦК в одном классе учился и до сих пор перезванивается - так быстро выяснится, что во всем ты один дурак виноват: неверно указания понял, а оправдываться - хуже нет. Просек? Я тебе советую плюнуть на все это дело слюной и с чистым фэйсом в свою лабораторию валить. А то тебя еще и в научное сотрудничество здесь втянут - попробуй откажись, если Бунимович вместе поработать предложит, тебя и Директор твой не поймет, и пропадешь ты из поля зрения мировой научной общественной в ярком свете имен соисполнителей. Все это уже было перебывало. И помяни мое слово - или Андронова из руководства именно тебе убирать, или всему вашему проекту хана. Ну, бывай!

Печальнее всего, что Игорь и сам примерно так все и представляет, а вот сделать ничего не может, как в вате. Прав, похоже, знакомец. Для очистки совести решил Игорь еще раз с Бунимовичем переговорить. Рассказал ему о беседе в большом Совете. Спрашивает его мнение.

- Да, - говорит Бунимович, - все правильно. Боюсь только, что и просто членом Совета Андронова оставить не удастся - Вовченко категорически против. Так что вы уж ему объясните ситуацию.

- Да почему я?, - кричит Игорь, - по мне-то как раз пусть остается. Я-то против него ничего не имею!

- А кому же, как не вам? Вы вместе все делали (вспомнил теперь, что Андронов тоже что-то делал!), вам и карты в руки. Да и вообще, кто из нас это делать может, пока еще новый Совет официально не утвержден? С какой стати? Какие у нас права? Официальных нет, а в друзьях с ним никто из нас не ходит. Так что вам придется. Может, оно и к лучшему, что его совсем не будет (как-будто он раньше в этом сомневался), а то всегда трудно подчиняться там, где командовать собирался, да не вышло.

- Не знаю, - говорит Игорь решительно, - как я смогу это сделать!

Чувствуется, что Бунимовичу вся эта бодяга надоела. Как правильно приятель сказал, ему что так, что этак - все хорошо.

- Ну уж, как сможете, - отрезает он, - Решите вопрос, тогда и звоните. тогда и в академическом Совете решим. Нам склок не надо. Теперь уж, наверное, в сентябре. До свидания.

Не стал Игорь Андронову ничего объяснять. Сказал просто, что бюрократия крутится, а если ему невтерпеж, пусть сам выясняет в большом Совете, а то Игорю уже надоело. Игорь уж не знает, выяснял он там что или не выяснял, но Игорю звонить по этому вопросу перестал. И Бунимович больше не звонил. И Игорь ему.

А учитывая, что потом уже и следующий сентябрь пошел, и за целый год ничего не сделалось, понял Игорь, что и впрямь хана их проекту и новому Совету вместе с ним. Работает, как работал. Статьи печатает, доклады делает, в руководители не лезет.

Директор посмеивается:

- Ну что, - спрашивает, - улегся административный зуд? А то нашему теляти... Твое дело в лаборатории сидеть. Хорошо, если с первого раза понял.

Игорь, вроде, понял...

ИСТОРИЯ СЕДЬМАЯ. ПЕРЕЛЕТ

I

Эта история требует маленького как бы предисловия или, точнее, экспозиции. Вот она и следует. Многое из того, внутри чего мы все, включая и сотрудников игорева Института, жили каких-нибудь десять-пятнадцать лет назад, по своему полному идиотизму кажется почти невероятным. Но ведь происходило же! И посреди всего этого идиотизма все и копошились, включая и тех, кто отлично понимал, в чем мы сидим по самое не хочу. Вполне может так случиться (во всяком случае, хотелось надеяться, хотя в прошлом, как только всё в конце концов ни оборачивалось!), что скоро все позабудут, что такое "выездная комиссия райкома партии" и вообще, что значат термины "выездной" и, соответственно, "невыездной"; как можно до судорог в спине трястись над незатейливой синей книжечкой с золотым "Служебный паспорт" на обложке и испытывать инстинктивную неприязнь ко всем официальным представителям собственной страны за границей, и разное другое. Хоть здесь наши реакции становятся - нет, пока еще не человеческими, но хотя бы человекоподобными. Только что бывшее вновь нахлынивает разве когда случай доведет пообщаться по телефону с дежурным чиновником почти любого российского учреждения за рубежом. Но кто неволит? Многое теперь вполне свободно можно сделать и без их еще недавно такого навязчивого посредничества. Люди быстро привыкают к хорошему - так что еще через десять лет все тогдашнее станет казаться не то что "почти", а просто невероятным.

Короче говоря, произошла вся эта история где-то в начале восьмидесятых, когда достреливал свои последние охотничьи трофеи генсек Брежнев, когда мужественно крепил и без того нерушимую дружбу народов ограниченный контингент советских войск в Афганистане, и когда в силу естественных при таком раскладе политических обстоятельств самолеты самого лучшего в мире Аэрофлота в Америку временно не допускались, и немногочисленные советские визитеры добирались до логова империализма на перекладных - Аэрофлотом до Канады, а оттуда уже на местных линиях до нужного города на территории потенциального противника. Московский самолет (самостоятельных ленинградских и других тогда еще не летало) садился в монреальском аэропорту "Мирабель", откуда пассажиров автобусами перебрасывали в другой монреальский же аэропорт "Дорваль" (или наоборот - садился в Дорвале, а перебрасывали в Мирабель - теперь уже и не вспомнишь, да не в этом и дело), и они продолжали путешествие в запредельно звучавшие чикаги и вашингтоны на таких же запредельных дельтах и норсвестах. Домой всё шло в обратном порядке. Такая вот сложная была жизнь.

При всей тогдашней взаимной неприязни Союз и Штаты окончательно отношений не прерывали и, несмотря на всякие демонстративные отмены рейсов, поддерживали даже некое научное общение в областях, максимально удаленных от всего, что издавало даже слабый запах пороха. В результате, в обе стороны тянулся вялый, но непересыхаюший ручеек специалистов, направлявшихся на двух-трехмесячные стажировки в лаборатории партнеров по работе. Один такой ручеек соединял Институт, где работал Игорь, с близким по тематике институтом около Балтимора. По этому неверному и каменистому водному пути ему и довелось проплыть.

II

Советский научный работник тех лет за границей, а тем более, в Штатах, это особая тема. Перед её грандиозностью мы почтительно умолкаем. Может быть, как-нибудь в другой раз... А сейчас речь пойдет именно о перелете. Причем не о перелете из Москвы в Балтимор, а совсем наоборот - из Балтимора в Москву. Даже эта малость дает немало пищи для размышлений. Кстати, первый же перелет именно по маршруту Штаты-Союз быстро навел Игоря на печальные и даже несколько непатриотичные мысли, когда пожилая латышка, у которой он с семьей снимал комнату па рижском взморье, отправившись туда в отпуск почти сразу после своего приземления в Москве, медленно и презрительно проговорила ему в лицо, узнав случаем от его жены, что Игорь только что прилетел из Америки: "Был в Америке и вернулся!", и после этого не сказала с ним ни единого слова до самого их отъезда.

О том, что создавший весь научный центр и, в конечном, счете, и Институт, Генеральный, благодаря мощным связям которого Институт и оказался вовлеченным в такое заманчивое сотрудничество, был человеком, принадлежавшим не только, и даже не столько к научной, сколько к общеначальственной элите, и находящимся в личных и довольно близких отношениях с одним из тогдашних лидеров на самом-самом верху, знали, разумеется, и американские начальники.

Немаловажно для дальнейшего повествования и то, как именно было организовано научное визитерство работников Института в породненные (или породнившиеся, если так можно выразиться) американские лаборатории. В соответствии с установившейся бюрократической процедурой, все они должны были для начала появиться в надлежащем американском министерстве, где проходила беседа, на которой им полагалось объяснить местным чиновникам, чем они, собственно, собираются в Америке заниматься. Разумеется, такая же процедура поджидала их и на обратном пути, по тут они уже отчитывались в содеянном и доказывали соответствие полученных результатов планам несколькомесячной давности, а те же самые чиновники в тех же самых кабинетах решали, можно ли считать, что их поездка прошла не зря, и они не только выполняли магазинные задания домочадцев, но и хоть что-то бросили в копилку американской науки.

Именно в связи с таким распорядком всем им, в каком бы месте ни происходила сама работа, приходилось на обратном пути на полдня заезжать в Вашингтон для отчета, а уж оттуда на перекладных добираться до Москвы.

В тот раз Игорь в такой командировке оказался уже вторично и был кое-чему уже учен, тогда как его коллега, с которым они радостно встретились на отчете в Вашингтоне, чтобы оттуда уже вместе лететь в Москву, возвращался только из первого набега.

Вашингтонским бытом всех советских визитеров по их научной проблеме (гостиницы, билеты, встречи и проводы, и все такое прочее) занималась постоянно одна и та же министерская дама, сведения о характерологических особенностях которой передавались из уст в уста. В результате было известно, что эта дама отличается исключительной говорливостью, горячим вашингтонским патриотизмом и полным безразличием к показаниям часовых стрелках. С этих ее качеств все и завертелось.

III

Расписание у них па последние сутки было такое. С вечера паковаться - та еще работа, когда все накупленное для дома и семьи на трудовые доллары надо впихнуть в два багажных места, да еще чтобы они по весу и размеру не превышали аэрофлотовских норм, и единственным резервом служит ручная кладь, в которую по принципу плотнейшей упаковки вгонялось все, что потяжелее, но при этом выглядеть она должна была на разрешенные пять кило, и нести ее надо было не сгибаясь, а элегантно и даже поигрывая. Сложившись, спать, сколько получится. Потом завтрак и ехать отчитываться. После отчета прощальная прогулка (точнее, проездка) по Вашингтону в сопровождении этой самой говорливой дамы. С прогулки - в гостиницу за чемоданами и сразу в аэропорт. Перелет до Монреаля - часа три, и там еще час на переезд из одного аэропорта до другого, где они должны были оказаться за два неизвестно кем положенных, но неукоснительных часа до отлета московского рейса. Ну а там, считай, и дома. Такой вот простой, четкий и, вроде бы, легко выполнимый план.

Однако, как ни гладко все было на бумаге, без оврагов, да еще каких, не обошлось. Овраги начались вечером пред отчетного и предотлетного дня. Первая запятая образовалась с багажом. Довольно скоро выяснилось, что, как ни примеряйся, но у обоих налицо был явный перевес, и каждый из четырех (по два на душу) чемоданов тянет заметно выше скольких-то положенных тогда аэрофлотовских килограммов. По официальным правилам это означало необходимость вполне приличной доплаты, о которой и речи быть не могло по причине полной вытраты всех причитавшихся им долларов и даже центов. С другой стороны, бывалые путешественники говорили, что сами американцы на мелочи вроде пятикилограммового перевеса вообще внимания не обращают - так что на пути от Вашингтона до Монреаля бояться нечего, а в Монреале на регистрации и загрузке советского рейса работает смешанная команда - не только соотечественники, но и простые канадцы, которые в прошлом неоднократно доказывали, что они люди сострадательные, и к стремлению советских гостей прибарахлиться относятся вполне сочувственно. Так что, на кого нарвешься - могут и без звука пропустить. На это они и решили надеяться, тем более, что о частичной разгрузке ни один из них и не помышлял - товар был мысленно уже разобран по принадлежности и пути назад ему не было. Однако, некое томление в их душах, все-таки, поселилось.

Следующую неприятную неожиданность судьба подбросила им наутро, когда они практически отговорили перед своими экзаменаторами и уже радовались в душе, как все хорошо и доброжелательно проистекло. Однако, когда подошла пора попрощаться, американский чиновник, руководивший допросом или, в американской версии, дебрифингом, неожиданно попросил их еще минутку не уходить, вышел в соседний кабинет и вернулся оттуда с довольно большим картонным ящиком, изящно надписанным и на редкость красиво и мощно засургученпым со всех возможных сторон. "Вот что я вас попрошу, господа", - сказал он таким тоном, что стало ясно: об отказе и речи идти не может - "Передайте, пожалуйста, этот пакет вашему Генеральному директору. Здесь ничего особенного - разные памятные фотографии о его недавнем визите. Но передает их наш министр, так что в некотором роде их можно рассматривать как межправительственную почту". Поставил ящик рядом с Игорем и откланялся. Ящик был легким, но все равно его наличие означало, что у них появилось пятое место (да еще требующее особого внимания!), и как с ним в самолет - один Бог знает! То есть, они отлично понимали, что при перелете от Вашингтона до Монреаля вышняя помощь им потребуется вряд ли, поскольку работники американских авиалиний не только на не слишком вызывающие перегрузы, но и на лишние места тогда еще особого внимания не обращали, тем более, одно на двоих. Но вот что будет при посадке в самолет родного Аэрофлота, предсказать было трудно. Да, впрочем, чего там - очень даже легко было предсказать, что сесть в самолет без шума, угроз или даже потери части багажа будет еще как трудно, если наткнутся они на помогающего канадским трудящимся соотечественника.

Очередная заминка вышла во время экскурсии по Вашингтону, на которую их повезла говорливая дама из министерской службы встреч и расставаний. Ведомая мастерской рукой гидши машина катала и катала их от одного квартала к другому, а восторженный монолог патриотки родного города вколачивал им в головы разные исключительно бесполезные и малоинтересные сведения на тему о том, какая знаменитость где живет и, главное, по скольку за те и за эти дома плачено, мимоходом отмечая и совершенно на вид соцреалистические шедевры архитектуры, в которых размещались разнообразные государственные учреждения и конторы, ну и всякие прочие мелочи, о которых можно рассказывать до бесконечности. Они с ужасом поглядывали на часы, но робкая попытка Игоря напомнить, что им надо вылетать в шесть, а сейчас уже скоро четыре и времени только-только заехать в гостиницу за багажом и успеть в аэропорт минут за сорок до отлета, разбилась о несокрушимую уверенность опекунши, что до аэропорта ехать всего ничего, а до гостиницы и того ближе, почему она и не свернет с выбранного пути, пока не покажет им всего намеченного, тем более, что всех других она именно так и возила, и всегда все было хорошо. Они тогда еще не предполагали, что им повезло несколько меньше, чем другим, но еще через полчаса Игорь, все-таки, заявил теперь уже железным голосом, что если они сейчас же не повернут к гостинице, то он выйдет и станет просто ловить такси. Дама нехотя согласилась, что времени и правда в обрез, и они повернули к гостинице. Оказалось, однако, что до нее не так уж и близко, к тому же, как всегда при спешке, им особенно долго пришлось ждать лифтов, чтобы съездить за багажом, и администратора, чтобы сдать ключи и сказать последнее "прости". Естественно, что и на пути в аэропорт они попали в час пик и в пробку, так что прибыли туда всего минут за двадцать до вылета. Трясло уже не только их - трудно даже подставить было последствия их возможного опоздания, кто бы ни был в нем виноват! - но и даму-опекуншу. В результате ей пришла в голову мысль, что они должны зарегистрироваться на полет и сдать багаж не внутри здания, а на наружном - якобы скоростном! - регистре, при котором за компьютером стоял здоровенный черный человек, из-под ног которого уходила в темную дыру лента багажного транспортера. К черному человеку и кинулась их дама, за которой с трудом передвигались обремененные багажом они. Еще с подхода она начала искательно говорить, что вот, дескать, ученые господа из России опаздывают на самолет, а у них еще пересадка в Монреале, почему просто жизненно необходимо поскорее отправить их багаж в самолет, а их самих к выходу на посадку.

Черный человек неторопливо взглянул на них, и, встретившись с ним глазами, Игорь как-то сразу всем своим нутром понял, что если до этого момента жизнь его текла вполне уныло, то теперь она озарилась достойной сверхзадачей - сделать все возможное, чтобы багаж ученых господ из России на нужный рейс не попал, а еще лучше, чтобы и сами господа к посадке опоздали. И это было настолько ясно, что Игорь уже совершенно безразлично следил, как он неторопливо переносит их чемоданы на транспортер (к перевесу и лишнему месту в кабине - начальственная коробка, которую они не рискнули выпустить из рук! - он, правда, не придрался - наверное, ему возможность такой дополнительной пакости даже в голову не пришла, что показывает, насколько отечественная сфера обслуживания была изобретательнее), внимательно читает билеты, что-то лениво отрывает, что-то еще более лениво штемпелюет, и вообще работает по типу итальянской забастовки. Сопровождавшая их дама подвывала от нетерпения и от запоздало проснувшегося чувства вины. Они тупо ждали. Наконец, он отдал им билеты, присовокупив к ним посадочные талоны, и они торопливо обнялись с несколько подуспокоившейся опекуншей и помчались на посадку. Лишить их своевременного отлета черному человеку все же не удалось, и они последними влетели в салон, добрыми словами поминая американские самолетные порядки, в соответствии с которыми посадка в самолет идет почти как в автобус - чуть ли ни до минуты выруливания на взлетную полосу. Первый барьер на пути домой был взят!

IV

Когда часа через полтора, попив разного прохладительного и даже несколько перекусив, они вернули себе способность спокойно рассуждать, то мысли их естественным образом направились к исчезнувшему в черной дыре багажу. Поскольку черная дыра в принципе не самое лучшее место для чего угодно, так как ты можешь видеть, что в нее вползает, по никогда не знаешь, что и когда появиться на выходе, то они испытывали некое волнение, хотя и успокаивали друг друга рассуждениями по поводу качества американского сервиса вообще и на авиалиниях в частности, а также и тем, что пятнадцати минут вполне должно было хватить для загрузки их вещей, тем более, что и вообще багажа на этом рейсе не должно было быть много – самолет был заполнен едва на треть. Впрочем, стоило Игорю вспомнить выражение липа черного регистратора, как его спокойствие исчезало без следа.

Часа через три они уже были в Монреале и, перебирая ногами, как кони, ожидали свои чемоданы у следующей черной дыры, на сей раз выдававшей на гора заглоченное ранее в Вашингтоне. Дыра выплюнула на транспортер десяток-другой чемоданов, баулов и коробок. Их быстро разобрали толпившиеся рядом пассажиры нашего рейса и мгновенно исчезли. Транспортер остановился, показывая, что выдача закончены. Их вещей, естественно, не было.

Они некоторое время продолжали бессмысленно ждать, после чего подошли к канадскому дежурному по багажу и после короткой беседы, пару раз прерывавшейся звонками дежурного в аэропорт их вылета, выяснили, что, как и следовало ожидать, весь их багаж остался непогруженным в Вашингтоне, его благополучно отправили следующим рейсом, и вылет этого рейса состоялся с час тому назад, так что их барахло уже в воздухе и прибудет сюда через два часа. Коротко и ясно! Когда Игорь забормотал что-то о пересадке, транзите и всем таком прочем, то дежурный довольно безразлично сказал, что и в этом он никакой проблемы не видит - они могут оставить адрес, и багаж именно туда и отправят, а если рейс из Канады в Москву имеет место быть всего лишь два раза в неделю, то это всего лишь означает, что они свой багаж получат не в день прилета, а еще через три дня, делов-то! Одно слово - сытый голодного не разумеет! В реальности, такое и в самом деле довольно незатейливое происшествие Родина обставила бы самым драматическим образом. Начать с того, что они сами никак бы не смогли подойти в следующему прибывающему в Москву рейсу, поскольку встречать этот рейс они приехали бы из города уже сдавшими загранпаспорта простыми советскими гражданами, а никак не гордыми загранкомандированными, а потому заветная конвейерная лента выдачи находилась бы для них в другом, уже недоступном мире - за надежной стеной родных погранвойск и таможни. И кто его знает, сколько беготни и каких бумаг из самых серьезных инстанций им понадобилось бы, чтобы добраться до собственного багажа. Во-вторых, и это тоже не вызывало сомнений, остающийся хоть на миг бесхозным багаж заграничных аэрофлотовских рейсов шустрые работники самой большой в мире авиакомпании обчищали со скоростью совершенно необыкновенной и, как показывали многочисленные примеры, не брезговали ничем. Ну и что при таком раскладе сулило им предложение живущего в счастливом заграничном неведении канадца?

Поблагодарив дежурного, они направились к украшенной рекламами стене, около которой сиротливо стояли их спортивные сумки и нагло подмигивавшая сургучными печатями начальственная картонная коробка. На ней взгляд Игоря задержался, и внезапно в голове у него что-то щелкнуло, а голос американского чиновника из Вашингтона проговорил уже раз сказанное: "В некотором роде вы можете рассматривать это как межправительственную почту!". Пока еще несильно, по запахло спасением. У них была коробка, адресованная лицу исключительной значительности! Точнее, она была в природе, но никто, кроме них, не знал, что она именно у них, а не, скажем, в вашингтонском самолете с другим отставшим от них багажом! И в ответ на безнадежное: "Что же нам теперь делать?" своего попутчика Игорь решительно сказал: "А давай мы сейчас в представительство Аэрофлота позвоним. Главное, стой молча и в разговор не вмешивайся!".

Коллега посмотрел на него, как на идиота. А то неизвестно было, какого совета или сочувствия можно ждать от аэрофлотовского чиновника, всегда и во всем остающегося на своем трудном заграничном посту советским человеком! Со всеми вытекающими из этого гордого звания свойствами. Какой там багаж, если непоявление к моменту отлета на Родину означало возможное невозвращенство со всеми положенными последствиями, в том числе, и для должностного лица, последним разговаривавшего с пропавшим и не сумевшим его убедить в ничтожности его личных проблем и переживаний по сравнению с огромной радостью возвращения из ихнего вертепа в наши родные просторы.

Но, сказано - сделано! Получив от канадского дежурного номер аэрофлотовского представительства в Монреале, Игорь начал скармливать отложенную на намять мелочь автомату. Сначала попал на дежурную, которая, как и положено нашей дежурной, ничего не знала и не ведала кроме того, что сам главный аэрофлотовский представитель в настоящий момент находится но втором монреальском аэропорту, куда им полагалось прибыть через полтора часа на курсирующем между двумя точками бесплатном автобусе, и лично наблюдает за погрузкой и подготовкой к рейсу того самого самолета, на котором им предстояло вылетать. Да, еще она знала номер телефона стойки, за которой уже шла регистрация на московский рейс. Игорь позвонил туда. После некоторого количества прошедших в атмосфере неясной подозрительности (не с игоревой, естественно, стороны) переговоров, в трубке зазвучал нетерпеливый начальственный голос.

- Ну, что там еще у вас?

Игорь представился и в нескольких словах обрисовал положение, после чего невинным тоном попросил его посоветовать, как нам выбраться из этой неприятной ситуации. Аэрофлотовский начальник просто онемел разом от игоревой наглости и собственного возмущения. Когда немота его слегка отступила, он обрушил на Игоря водопад довольно бессвязного крика вроде того, что это хамство беспокоить людей его уровня такими мелочами... кого интересует... советские люди за рубежом не барахольщики, а представители... наплевать... как штык, надо быть к самолету... их провокации не помешают своевременному вылету... никто задерживать не будет... как вообще таких выпускают... ну и все такое прочее, закончившееся традиционным: "Да я вообще о вашем поведении сообщу, куда надо!".

V

В этот момент Игорь с нежностью глянул на засургученную коробку, подумал, как хорошо знать что-то такое, о чем другим не известно, например, местонахождение некоторых предметов, и…

- Видите ли, - задушевно и вместе с тем почтительно произнес он в трубку, как будто не к нему относилось только что бурлившее в ней невнятное возмущение, - я готов подписаться под каждым вашим словом (чуть не добавил, что и сообщить на самого себя, куда положено!) и плюнуть на весь этот багаж, век бы его не видать, и, как есть, встать в очередь на погрузку через положенные полтора часа, но вся запятая в том, что среди всякого непотребного буржуазного барахла личного, так сказать, пользования, находится и общественно значимый пакет документов, переданных американским министром для своего советского коллеги, товарища Н! И когда я спрашивал о том, что делать с отставшим багажом, то именно этот пакет я и имел в виду среди всяких других бесполезных чемоданов.

Собеседник, который, разумеется, стоявшей у их ног коробки видеть не мог, а поверить Игорю хотя бы из чувства самосохранения был просто обязан, снова онемел. На этот раз, однако, то была не немота возмущения, а молчание высокой трагедии! Где уж тут было подумать, с чего бы через них стали передавать что-то действительно важное! Работала обычная тогда магия имени - не важно что, а важно - кому! Игорю даже показалось, что он слышит, как тот хватает воздух внезапно пересохшим ртом. Но, в конце концов, разве не он был начальством? Теперь уже ему надо было думать, что делать с их вещами, и, даже, перед кем и как объясняться в случае осложнений - проинформировали-то его вовремя! Так что в его лице им на выручку или, точнее, на выручку их личного багажа готовилось придти Государство... Правда, первая его реакция, когда он снова смог заговорить, была с явным обвинительным уклоном.

- Да как вы смели, - прошипел он, - отдать такой пакет в багаж! (Клюнуло! - ликовал Игорь). Вы обязаны были сдать туда всю свою поганую ручную кладь и, в первую очередь, следить за сохранностью именно этих документов!

В общем, расстрелять их прямо у каменной стены монреальского аэропорта, и то мало! Но и на это у Игоря уже был готов ответ.

- Вы совершенно правы, и именно так мы и пытались сделать, но вы не хуже меня знаете, что на всех инструктажах перед выездом за границу, а особенно в Штаты, нам тысячу раз повторяют, что никакие нарушения местных правил недопустимы, и лучше работу не сделать, чем попасться на какую-нибудь провокацию. Разве не так?

- Так, - обреченно подтвердил голос в телефоне.

- Ну вот, - неумолимо продолжал Игорь, - от нас в категорической форме и потребовали сдать коробку в багаж. Она ни по каким размерам не проходила. Наверное, документов очень много! Что нам было делать? Вскрывать официально запечатанную коробку и рассовывать правительственные документы по карманам? Так нечего на нас зря шуметь (тут он придал голосу некоторую обиженность с элементом строгости), давайте лучше вместе подумаем, как из этого выкрутиться можно.

Кругом было шестнадцать. Голос сдался на милость победителя.

- Хорошо, - смиренно произнес он, - как вы сказали, ваше имя-отчество? Игорь повторил.

- Да, так вы от телефона далеко не уходите и перезвоните мне минут через пятнадцать, а я прикину, что можно сделать.

Игорь положил трубку и пересказал напарнику разговор. Побелевший, было, от ужаса перед его наглой и опасной ложью, он стал оживать и смотрел на Игори с проснувшейся надеждой. Жизнь начинала слегка улыбаться.

Через пятнадцать минут Игорь перезвонил. Голос откликнулся немедленно. На этот раз он звучал так, как положено руководящему советскому голосу - решительно и делово.

- Так, слушайте внимательно. Я проверил все расписания. Наш самолет я долго задерживать не смогу (надо же - а только что за саму мысль о задержке готов был их живьем сожрать!). Поэтому будем действовать так. Вы дожидайтесь багажа - самолет будет вовремя. Сразу хватайте чемоданы и бегом (видел бы он их чемоданы - ни о каком беге и речи бы не было!) на выход. В автобус не садитесь. Я уже заказал с разрешения посольства лимузин (со всеми успел переговорить мужик, учитывая важность проблемы - такую бы энергию... да уж ладно...). Шофер будет вас ждать на ступеньках - увидите, в руках у него будет табличка с вашими именами. Он доставляет вас сюда. Я говорил с шофером - будет гнать на предельной скорости. Я вас встречаю у входа в аэропорт. Таможня вас смотреть не будет (а когда это канадская или американская таможня вообще смотрели - да им плевать глубоко!). Зарегистрирую я вас прямо сейчас – вы мне в конце разговора дайте номера ваших билетов и паспортные данные. Так что прямо от лимузина бегом на посадку. Если все будет нормально стыковаться, то должны успеть. Багаж погрузим прямо в самолет - там будет ждать наш работник. Коробку с почтой для вашего директора я разрешаю вам взять в салон (а где они ее везли, а?). Там для нее найдут безопасное место (а какая опасность может грозить картонке с фотографиями, да еще на борту родного советского самолета?). Все, диктуйте номера билетов и паспортов и действуйте, как договорились.

Дальше пошло по плану. Находясь под спасительной сенью якобы потерянной обсургученной коробки с фотографиями (документами!), они стали дожидаться прилета своего барахла. Дождались. Их чемоданы появились на транспортерной ленте в самом конце - разумеется, отставший багаж с предыдущего рейса загрузили в первую очередь, так что теперь ему пришлось увидеть белый свет последним. Все, естественно, было цело и невредимо. Согнувшись под грузом, они проследовали мимо безразличных таможенников к выходу для транзитников и увидели на ступеньках прямо перед дверью, из которой они появились, крепкого смуглого парня в красивой униформе, который держал в руках аккуратную табличку с почти правильно написанным именем Игоря. Сзади него стояла огромная черная машина. Мило друг другу улыбнулись, проследовали к багажнику, а потом к предупредительно распахнутой дверце и вошли в салон, почти не пригибаясь. Не успели они толком утонуть в прохладных кожаных креслах-сиденьях, как машина уже мчала их (и коробку!) к самолету домой.

- Спецтранспорт - он и в Африке, то есть, в Канаде, спецтранспорт, и зря мы уж так обижаемся на беспардонные отечественные членовозы, - умиротворенно думал Игорь, следя как безоглядно подрезает их огромный лимузин другие машины и как лихо он пролетает перекрестки под такой желтый, который уже даже и не желтый, а, скорее, красный.

VI

Хотя им и говорили, что дорога от одного аэропорта до другого автобусом занимает больше часа, но канадский водила домчал свой танк, куда надо, минут за сорок, так что, когда они прибыли к месту назначения, то до отлета московского рейса оставалось еще чуть не полчаса - прорва времени при всех их приключениях. У входа стоил и ждал кого-то всего один здоровенный мужик в темном официальном костюме и при галстуке. По тому, как ринулся он к едва успевшему остановиться лимузину, они сразу и поняли, что это и есть материализовавшийся голос из телефонной трубки. На бегу он громогласно выкликал как пароль игоревы имя-отчество, а они и ответ радостно махали руками, как киношные полярники на киношной же льдине родному самолету со звездами на серых крыльях. Такая вот радостная была встреча друзей.