Институт

- Нет вопроса, - пообещал Игорь – а что случилось-то?

- Сейчас объясню... А вообще – ты хоть раз задумался, где мы живем?

- Это в каком смысле?

- В буквальном – вот где мы с тобой и всеми другими в эти дни проживаем?

- Ну, сказали, что на даче ЦК. Оно и похоже. Где бы еще так жили и, главное, так ели-пили?

- Вот-вот. А я это как-то проигнорировал. Вот и влип!

- Ты что, серебряные вилки что ли упер? – окончательно удивился Игорь.

- Если бы вилки упер, никто бы и слова не сказал! Тут чего только не прут. Нет, тут другое... Ну, как бы тебе объяснить... В общем, ты заметил, кто у них тут всякие организаторские функции при конференции исполняет – ну, там, подай-принеси, переведи и все такое?

- Ну, какая-то молодежь местная. И очень даже симпатичная. И ребята, и девицы. И по английски лучше нас с тобой рубят.

- Вот-вот – именно что местные. И, заметь, не просто местные! А из самых что ни на есть начальственных семей, поскольку конференция исключительно престижная, и около всякого важного народа, включая даже нашего Босса, можно потереться. Вот они и трутся, мать их...

- А ты-то тут причем?

- Оказался причем. Ты заметил тут одну девицу местную, высокую такую, с круглыми глазами? Она еще все время в цветастых сарафанах ходит? Заявки на экскурсии еще собирала...

Игорь понял о ком идет речь, поскольку не заметить эту совершенно ослепительной красоты девицу было просто не возможно!

- Ну, как же, - вздохнул он, начиная примерно догадываться, куда завели Леху его симпатичность и холостые привычки, но абсолютно не понимая, почему, собственно, тот факт, что Леха положил глаз на эту местную красавицу или даже продвинулся значительно дальше, чем просто ложение глаза, должно было привести к каким бы то ни было сложностям и начальственным крикам.

- То-то и оно! И я заметил. И подумал, что одинокий мужчина в такой ситуации – это просто неприлично. Дай, думаю, попробую клинья подбить. В общем, на деталях останавливаться не буду, но девушка оказалась совершенно без предрассудков. Да еще и замужем успела побывать, а сейчас в разводе. Так что никаких сдерживающих обстоятельств. Даже трудно сказать, кто инициативой завладел. В общем, все двинулось вперед резвым темпом и без вопросов. Надо в завершающую фазу входить, а тут на даче этой куда деваться? Живем по двое, соседа своего знаю плохо, так что в коридорчике потоптаться не попросишь, до города не доберешься, да и город чужой. В общем решили, что вместо вчерашнего концерта, свое собственное мероприятие устроим, когда все уедут. И устроили. К полному удовольствию обеих сторон. Шумная она только немножко оказалась. Комментаторша, чтоб ее! Но ничего, думаю, все равно слушать некому. И ошибся!

- Как это?

- А вот так! Ведь мы же с тобой только что говорили, что это дача ЦК! И оказалось, что тут все комнаты микрофонами просто утыканы! Особенно в честь зарубежных гостей! И какие-то суки сидят в каком-то подвале и все слушают, да еще и пишут!

Игорь похолодел, судорожно прикидывая, чего они такого с Мельченко могли наговорить по пьянке. Но потом сообразил, что ни на какие разговоры после ежедневных вечерних доз у них сил уже не хватало – только если похрапеть, да и с утра другие заботы были; так что, разве что сообщат, кому надо, что Мельченко он и есть Мельченко, а вовсе и не Мильченко, ну да дареного все равно отнимать не будут – это для них семечки, и вообще еще вопрос, обратили ли на это внимание, и успокоился.

А Леха тем временем продолжал свою печальную повесть:

- В общем, так сказать, народ для разврата собрался и, соответственно, порезвился в номерах с визгом и притопом, а эти жлобы в своем вонючем подвале мало того, что все наши, то есть, в основном, ее тексты слушали и веселились, так еще их и писали!!! Прямо до того времени, как мы разбежались, а вы стали с концерта возвращаться. А с самой утрянки стукнули ее родителю! А он, как мне наш Директор разъяснил – ни много ни мало – третья по значимости фигура в республике! И завелась эта третья фигура, как последний фраер – мало, того, что его правительственная дочка с каким-то вшивым московским кандидатом время проводит, так он, видите ли, еще и русский! Дружба народов ему, видите ли, не по душе! Фашист поганый! Лучше бы у дочки спросил, довольна ли! А он вместо этого, ни свет ни заря, стал Боссу названивать, кляузничать и требовать, чтобы меня наказали по всей строгости местного закона. Камнями, что ли, побить хотел? Но уж с конференции-то выгнать в ноль секунд! Для Босса-то я, конечно, не фигура, он, небось, и не понял, о ком речь идет, так что он на меня и времени тратить не стал, а сразу Директору отзвонился. Вот тот у столовки и стерег, чтобы влить. Я-то поначалу отпирался, так он даже цитаты из наших вчерашних бесед привел – что их, в распечатанном виде, что ли, теперь среди начальства распространяют вместо порнухи? Так что пришлось сознаваться и каяться! А в чем я виноват-то? Не дети ведь, и по обоюдному согласию. И что теперь делать – ума не приложу! Есть идеи?

- Постой-постой, - начал понемногу врубаться ошеломленный всем услышанным Игорь – так чем у вас с Директором-то разговор закончился? Правда, что ли, в Москву тебе валить надо?

- Ну, это еще не совсем ясно – вроде как Босс действительно сильно недоволен, но, все-таки, по указке местного начальства тоже действовать не хочет. Что он им – мальчик, что ли? Он для нас царь и Бог, а не разные там узкопленочные. Так что сказал, что разберется и накажет, но нарушать программу конференции не может, а мой доклад еще только завтра. Во всяком случае, так Директор сказал. И велел любым способом ситуацию разрядить, а то отошлют, не отошлют, но он мне в Москве полной мерой вставит. Ты ж его знаешь – уж если какую гадость пообещал, то точно сделает! А чего я могу разрядить?

- Да, проблемка... Неужели же тебе эта девица не сказала, что у нее за семейка? Обычно они очень с этого кайфуют...

- Ни слова! Нормальная девица – у нее все разговоры на конкретный предмет были. Лучше бы уж вообще молчала... А и сказала бы – разве в такой момент затормозишь?

- Слушай, а ты с ней поговорить не пробовал?

- Да я к ней теперь и подойти боюсь! Вообще расстреляют!

- А ты не бойся. Я бы прямиком подошел, так вот и так, подслушали, записали, доложили, настучали и теперь кислород перекрывают. Сам говоришь, нормальная деваха. Не может не повлиять. Пусть пообещает, что больше ни-ни, но чтоб тебя не имели... И пусть батя прямо Боссу звонит. А то даже и Директору. Может и снизойти для такого случая. Попробуй, чем рискуешь. Особенно, если ты действительно столичного авторитета не уронил, и она довольна осталась...

Изнервничавшийся Леха долго сомневался, но альтернативы, похоже, не просматривалось. Так что, в конце концов, он понуро направился к домику, в котором размещался Оргкомитет, разыскивать свою пассию и припадать к ногам... Похоже, что в конечном итоге все произошло именно по игореву сценарию, поскольку на следующий день в зале заседаний хотя и несколько потерянный, на так никуда и не уехавший Леха уже после своего доклада, поймав игорев взгляд, слабо улыбнулся и осторожно показал ему жестами, что тучи развело. А столкнувшись с ним в проходе, тихонько сказал прямо в ухо:

- Похоже, пронесло. Я же говорил, отличная деваха! Даже Директора успокоили. А про жучки помни...

Забудешь про такое, как же...

IV

Но жизнь идет своим чередом, и уже на следующий день Игорь был озабочен своими собственными проблемами куда больше, чем лехиными. Сложилось так, что в то утро, когда Игорю – первому в расписании! - предстояло делать свой доклад, дела его обстояли совсем плохо. Предыдущим днем, чтобы придать хотя бы какое-нибудь официальное оправдание непрекращающемуся с первого дня разгулу, всем гостям партийной резиденции было сообщено, что вечерняя пьянка будет не просто пьянка, а торжественный вечер дружбы – нечто вроде приема в честь гостей, который якобы по собственной инициативе вызвалась устроить дачная обслуга. Советские посмеялись – ну, конечно, будут повара, горничные и официантки на собственные деньги и во время неоплаченного сверхурочного поить-кормить столичную профессуру и богатеньких иностранцев, а вот сентиментальные и романтические французы с американцами и прочими шведами и впрямь решили, что донельзя понравились простому люду, почему он, люд этот, и решил их побаловать лично от себя. Ну как такое продинамить! Так что за вечерним столом собрались все без исключения. Наскипидаренные своим начальством повара и официанты буквально горели рвением, в результате чего за и так обычно великолепным столом творилось что-то уж совершенно безумное в смысле и закуски и выпивки, и гости набрались в совершеннейшую смерть... Похоже, никто даже не запомнил, а как, собственно, они оказались в своих номерах. Впрочем, на всех остальных Игорю было совершенно наплевать – не до того было. Доклад-то у него был с утра, а не у кого-то другого! А вот ему было худо донельзя. Куда там Степе Лиходееву с его жалким похмельем!

Очнулся Игорь от чудовищной головной боли и диких позывов к рвоте часов в пять утра и пулей рванул в ванну, благо Мельченко, похоже, еще спал. Там пришлось попрощаться со вчерашним чудным ужином, но сильно легче не стало. Чуть поправили дело полчаса чередующегося душа и две таблетки анальгина. О хорошем самочувствии и речи быть не могло, но немного ориентироваться в пространстве он начал. Во всяком случае, на столько, чтобы освободить наконец ванную уже проснувшемуся соседу, смотреть на которого тоже было страшновато. Посидев еще полчасика под вентилятором, Игорь сумел, все-таки, сложить слайды, одеться и даже повязать галстук. О завтраке и речи не заходило. Тем более, что уже катило к восьми часам, а заседание – и, стало быть, его доклад – начинались в девять. И еще надо было доехать до зала.

Мельченко, тоже сильно страдавший, несмотря на все положенные в таком состоянии гигиенические и оздоровительные процедуры, на предложение Игоря двигаться к закрепленному за ними на эти незабываемые дни и наверняка уже поджидавшему автомобилю ответил абсолютным и категорическим отказом.

- Извини, Игорь, но сил никаких нет. Без меня обойдутся. И твой доклад придется, к сожалению пропустить. Но я все равно сейчас ничего понять не в состоянии. Ты мне потом в двух словах свои главные идеи изложишь, хорошо? Надеюсь, без обид? Сам видишь, что творится. Так что ты езжай, а еще на часок прилягу, потом душ повторю, а потом позавтракать попытаюсь. Может, оживу... Тогда или тут поработаю или как-нибудь до вас доберусь. Видно будет. А вот тебе точно не завидую! Но, все равно – удачи!

И Игорь, который и сам себе не завидовал, отправился за удачей. До удачи, впрочем, его еще должны были для начала довезти. Автомобиль действительно уже был на стоянке. Игорь объяснил молчаливому водителю, что второго пассажира сегодня не будет, залез в одуряюще пахнувший жасмином салон и закрыл глаза. Тронулись.

- Сейчас приедем, - думал Игорь – я еще полчасика на воздухе в теньке посижу и должен быть готов. Тем более, что пока еще прохладно. А там слайды заправлю и порядок... Ни фига, пробьемся... Но так нажираться пора завязывать. Даже на халяву!

Человек, однако, предполагает, но вот располагает несомненно кто-то еще. Вот и тут... Хотя ехать до турбазы было всего-то минут пятнадцать, но дорога была грунтовой, пыльной и колдобистой. В результате Игорь так наглотался пробивавшейся в салон, несмотря на закрытые окна, пыли и так растрясся, что все утренние процедуры пошли насмарку, и из машины, когда она, наконец, остановилась, он вышел с единственным, но пламенным желанием – немедленно умереть! Пока он, пошатываясь, пытался уцепиться за что-будь взглядом и закрепить себя в окружающем нестабильном пространстве, к нему неожиданно подошел давний университетский приятель, приехавший на конференцию в качестве слушателя и потому обитавший на турбазе вдалеке от начальственных соблазнов. Хотя, можно было не сомневаться, что они здесь тоже не скучали...

- Здорово, Игореха! – радостно проревел он, тяжелой – или Игорю так казалось в его утреннем состоянии? – рукой хлопая его по плечу – Как вы там оттягиваетесь на цековских дачах? Кучеряво, небось, живете?

Тут он повнимательнее присмотрелся к явно неадкватному собеседнику и сменил тему или, точнее, развил ее в несколько ином направлении:

- Так, и без отвеса видно, что кучеряво. И что вчера ты накучерявился без предела. Не надо слов. Все видно невооруженным глазом. Даже то, что ты готов немедленно отдать прямо здесь у ворот. В серую среднеазиатскую пыль.

Игоря передернуло. Приятель продолжил:

- Тебя надо спасать. И немедленно. Предлагаю проверенный на себе рецепт: ничто не оттягивает лучше горячего зеленого чая. Пойдем ко мне в комнату, взбодрим чайничек, и я тебя полечу. Двадцати минут нам хватит. Тем более, что потом у тебя, если память мне не изменяет, в соответствии с программой – доклад. Без чая тебе хана, после чая – может быть, и осилишь.

И он повлек так ни слова и не вымолвившего Игоря за собой, заботливо придерживая его одной рукой за талию. Дальше все шло по его прогнозу. Взбодрили чайничек – точнее, взбадривал приятель, а Игорь застыл на стуле у окна, стараясь сконцентрировать на чем-нибудь взгляд, чтобы стены и деревья за окном крутились не так сильно – заварили зеленый “девяносто пятый”, разлили его по щербатым чашкам, явно входившим в убранство спартанского номера, и начали оттягивать – опять же одного Игоря, поскольку приятель выглядел вполне бодро. Похоже было, что слова о целебных свойствах зеленого чая оказываются правдой. Пока горячая горьковатая жидкость еще только бежала по пищеводу и укладывалась в истерзанном желудке, Игорю уже стало легче. Он утер запотевший лоб, жадно дохлебал чашку, и потянулся за добавкой.

- Ну вот, - удовлетворенно сказал приятель – пусть за мной запишут возвращение светоча отечественной науки и звезды конференции к полноценной производительной жизни. Вечные рецепты работают надежно. Не чета разным буржуазным Алкам, равно как и Зельцерам. Допивай вторую и в путь...

- Спасибо, старик, - с чувством сказал вновь овладевший даром членораздельной речи Игорь – ты меня действительно вернул к жизни. Теперь нам море по колено.

До начала доклада оставалось минут пятнадцать. Так что Игорь со всех своих несколько оживших ног заспешил к фанерному зданию турбазовского кинолекцетанцезала, стоявшего на некотором отдалении от жилых домиков, умывален и туалетов. На полпути он буквально воткнулся в основную группу подъехавших докладчиков и руководителей и немедленно нарвался на выговор шествовавшего в первых рядах Директора:

- Ты что-нибудь вообще можешь сделать вовремя? – рявкнул он на Игоря, не смущаясь присутствием разнообразных, в том числе, и зарубежных коллег, которые слов могли и не понять, но разносную интонацию уловили немедленно, после чего целомудренно отвернулись – У него первый доклад, а он еще только изволит к залу направляться! И еще слайды, небось, будешь полчаса распихивать! Что, заседание прикажешь из-за тебя задерживать! Только за стол способны вовремя появляться!

Игорь не ответил ни слова, поскольку с абсолютным ужасом почувствовал, что только что принятый чай, несмотря на все свои положительные эффекты, в нем не прижился и просится наружу с такой силой, что сдержать его даже при полном молчании представляется совершенно невозможным, а уж если он откроет рот, чтобы вымолвить хоть малый звук, то последствия даже трудно себе представить. Положение было чудовищным! Они уже почти у дверей зала! Дать слабину в присутствии всех начальников и зарубежных гостей – значит подписать себе смертный приговор. Развернуться и рвануть назад к туалетам – так на триста метров туда и столько же обратно, учитывая еще и дела, которые ему надо там сделать, его ослабевшему организму потребуется столько времени, к началу собственной речи не успеть. А опоздать прямо после только что полученного Директорского выговора равноценно все тому же смертному приговору. И терпеть уже невозможно! Что же...

В этот момент снова раздался голос уже стоявшего во входных дверях и пропускавшего в заполненный зал последних иностранных гостей Директора:

- Давай-давай, докладчик, пошевеливайся! Тебя жду!

В пароксизме полного отчаяния Игорь из последних сил сумел таки выговорить без разрушительных последствий вежливое:

- Только после вас! –

и когда Директор, брезгливо пожав плечами – дескать, была бы честь предложена – повернулся к нему спиной и начал свое внушительное движение по проходу в сторону председательского стола, Игорь сделал мгновенный шаг за угол фанерной стены зала заседаний, одним мощным ударом с чудовищным звуком вернул из себя сухой земле весь свежевыпитый чай, и столь же мгновенно, хотя и на совершенно ватных ногах и весь в липком похмельном поту, догнал похоже и не заметившую его секундной отлучки начальственную группу, неторопливо следовавшую к первым рядам и местам в президиуме.

Пока они рассаживались, Игорь дрожащими руками, но, к счастью, без ошибок и роняний запихнул свои слайды в карусель стоявшего на отдельной тумбочке проектора и присел на краешек одного из стульев в первом ряду. Дальше все потекло привычным путем. Директор открыл очередное заседание и передал бразды правления председателю утренней сессии. Тот объявил Игоря. Игорь прошел на трибуну, с невероятной осторожностью отхлебнул глоточек из стоявшего на ней стакана с холодной газировкой и начал доклад. Все произошедшее вкупе с общим напряжением несомненно пошло ему на пользу. Сначала он немного мямлил, но потом разошелся, да еще и газировка, к которой он прикладывался все чаще и все спокойнее, тоже помогала, так что доклад прошел на все сто. И аплодировали с явным уважением, а не просто из вежливости, и вопросы были толковые – то есть, смысл поняли, и даже Директор одобрительно, хотя и потихоньку, чтобы другие не заметили, показал ему большой палец. Так что на свое место вполне довольный собой Игорь сел мокрый уже от работы, а не от похмелья.

После заседания его подозвал себе Директор:

- Молодец! Не зря я тебя утром подстегнул. Выложился как следует. Хотя сначала чего-то уж больно дрожал. Нервничал, что ли? Мне уже сам Морган – он осторожно кивнул в сторону одного из ведущих американский гостей – комплимент сделал, какие работы мы в Институте ведем. И Босс кивал. Одобряю. Но вообще, конференцию тут проводим последний раз. Обстановка не та! Не доросли еще тут до серьезной науки. Так, экзотика на фоне коньяка – вот и все, что они предложить могут. Только время и деньги на перелеты тратить.

- А в чем дело-то? – поинтересовался Игорь – Вроде, все неплохо организовано. И принимают от души...

- Тебе все приемы бы! Я о другом. Даже сначала говорить тебе не хотел, чтобы не расстраивать. Только Боссу собирался нажаловаться. Да уж ладно, выскажусь. Ты себе не представляешь! Эти чурки совершенно озверели. Что они тут вытворяют, интересно бы знать! Подумай только, перед самым твоим докладом, когда все уже на местах, как цуцики, должны сидеть, какая-то сволочь блевала прямо под стеной зала! Как же надо было вчера нажраться! Свиньи! Всем же слышно было! Позор! Узнал бы кто – с дерьмом бы съел! Нет, хватит нам на все эти периферийные мероприятия подписываться. Кроме жратвы и пьянства у них ни к чему интереса нет! В гробу я видал всю эту дружбу народов! Ладно, ты уж особенно не расстраивайся. Нормальные люди тоже в зале были. И оценили. Хвалю.

- Да-а-а, - фальшивым голосом протянул совершенно обалдевший от такого поворота дела Игорь, которому только и оставалось теперь надеяться, что никто его, так сказать, пристеночного акта не видел и Директору не донесет, – Ведь это надо же. Действительно, неприятно. Ну, ничего, будем концентрироваться на хорошем. Спасибо вам на добром слове.

И так быстро, как только позволяли приличия, отвалил. В общем, обошлось... Веселье в сочетании с дружбой народов продолжалось вовсю.

V

И продолжалось самым губительным для здоровья веселящихся образом. Мало было их ежедневных дачных мероприятий, так Игоря на конференции разыскал один местный экземпляр, диссертацию которого Игорь оппонировал в Москве с год назад. Справедливости ради, стоило сказать, что работа и в самом деле была вполне достойная, да и диссертант произвел хорошее впечатление, так что для совершенно положительного отзыва Игорю никаких насилий над своей научной принципиальностью делать не пришлось, но вот по каким-то уже забытым причинам на послезащитную пьянку он зайти не смог, чем, по слухам, диссертанта сильно огорчил. Вот тот теперь и объявился и буквально изнасиловал и без того ослабшего от алкогольных переживаний Игоря, просто таки требуя, чтобы тот – хоть один, хоть с друзьями – но оказал ему честь отобедать хотя бы у его дяди, который трудится в своем совхозе в каком-то часе езды от их дачи, раз уж прямо к себе в соседний областной центр он такого важного и занятого Игоря дозваться не может. Иначе, дескать, его уже вся родня застыдила, что он до сих пор не попотчевал как следует человека, который, можно сказать, обеспечил ему столь чтимую в их краях кандидатскую степень. И сколько Игорь ни отговаривался, что ничего он не обеспечивал, поскольку работа была объективно хорошей, и уж если кого и благодарить всерьез, так это руководителя диссертации, легче не становилось. Экземпляр толковал, что руководителя он уже принимал по высшему разряду и в столице и у себя дома, и вообще всех вовлеченных в процесс уже угостил от души, и вот только Игорь остался неохваченным. В общем, проще оказалось согласиться, чем отбиваться. Так что он и согласился. В результате этого соглашения, одним прелестным утром Игорь с Мельченко и два соблазненных очередным колоритным приключением типа ланча на совхозном току знакомых американца – Игорь решил привлечь к очередному мероприятию столько людей, сколько могла увезти служебная “Волга” - усаживались вместе со счастливым от сознания выполняемого долга бывшим диссертантом в одну из разгонных машин. Все были в ковбоечках, джинсах и кроссовках – в конце концов, не великое дело нажраться в сельской глубинке, и только сам приглашавший был при полном параде, но это отнесли за счет местной почтительности к столичным и, тем более, зарубежным гостям. Может, конечно, отчасти это было и правдой, но, похоже, были у него и дополнительные резоны.

Резоны эти стали ясны, когда после действительно примерно часовой дороги шофер, получивший все инструкции от организатора на местном языке, так что они даже и не представляли себе, куда именно их везут, подкатил их к стоявшему в центре совершенно очаровательного заросшего цветами и плодовыми деревьями поселка с асфальтовыми улицами и личными машинами, выставленными чуть ли ни у каждых ворот, шикарному особняку самого современного вида – прямо Нимейер какой-то! У входа в особняк стояла небольшая группа лиц в черных костюмах и при галстуках, которую явно возглавлял находившийся на пару шагов впереди представительный бритый наголо местный человек с красовавшимися на костюме звездой Героя Социалистического Труда и значком депутата Верховного Совета СССР. А когда из беглого объяснения привезшего их сюда молодого кандидата выяснилось, что это и есть его дядя, по совместительству являющийся также и директором крупнейшего в республике винодельческого совхоза-миллионера, о котором в Союзе не слыхали только дети и абсолютные трезвенники, то даже их повидавшая виды ковбоечно-джинсовая компания несколько растерялась и засмущалась. Тем более, что особняк оказался правлением этого самого совхоза и возвышался он на знаменитых винных погребах, куда доступ получали лишь избранные из избранных. И именно в этом месте им и предстояло обмывать давно защищенную диссертацию.

Местная публика, впрочем, их видом особенно не смутилась, тем более, что племянник начинал каждое представление словами “А вот это профессор такой-то”, а кто же не знает, что настоящим профессорам и положено быть несколько расхристанными, так что приняли их в лучшем виде. Герой-депутат-дядя сердечно обнял каждого, поблагодарил за оказанную честь, а Игоря еще и за проявленную заботу и снисходительность по отношению к племяннику, и предложил начать маленькое торжество с экскурсии по винохранилищу. В общем, такого приема даже Мельченко никто и никогда не оказывал, а уж про американов-то и говорить нечего – они откровенно балдели. Особенно когда дядя лично нацеживал им стаканчики из разнообразных бочонков, бочек и бочищ, не забывая при этом рассказывать, что вот это вино особенно любят при дворе, скажем, нидерландской королевы Беатрикс, а вот этим не брезгует королевская семья еще какой-нибудь Норвегии, а вот бутылки вот этого на недавнем аукционе в Сан-Франциско ушли по пятьсот долларов за штуку, вот, кстати, и копия страницы аукционного каталога сбоку пришпилена. В итоге напробовались так, что от самого обеда в комнате для приемов, сплошь решенной в резном дубе, в памяти остались только бесчисленные фотографии на стенах, с которых на выпивающих-закусывающих одобрительно и отчасти даже завистливо смотрели все знаменитости государства – от первого космонавта Гагарина до тогдашнего генсека Брежнева, равно как и разные зарубежные персонажи из Who’s who in the world, но всегда в сопровождении совершенно, похоже, не менявшегося с годами бритого дяди-директора все в таком же костюме и с теми же высшими знаками государственных отличий на пиджаке. Некоторые из лиц, особенно, несоветских, были знакомы и радостно тыкавшим в них пальцами американцам, так что вся их удостоившаяся царского приема четверка чувствовала себя на каком-то невероятном великосветском мероприятии, что, впрочем, не помешало им всем, включая и принимающую сторону, нарезаться коллекционными винами в совершеннейшую смерть! Момента прощания, как потом выяснилось, не запомнил никто... Так что на обратном пути в дупель пьяный водитель, в багажник которого был для каждого из гостей положен трехлитровый сувенирный бочоночек с тем вином, которое вызвало наибольшие восторги именно этого гостя, вдвое дольше, чем на пути туда, вихлялся по достаточно оживленной дороге, каким-то чудом оставляя живыми и невредимыми непрерывно обгоняемые и все какие-то потрепанные Жигули с Москвичами, а также конные повозки и даже ишачков, неторопливо влачащих по пыли местных абреков и кунаков.

Но вершина веселья, как и положено, была достигнута на грандиозном приеме, устроенном местными организаторами в последний вечер уже после официального закрытия прошедшего как никогда успешно (во всяком случае, по словам председателя локального оргкомитета) симпозиума. Прием этот был предназначен для всех без исключения участников без разделения на “дачников” и “турбазовцев”. В положенный час всех – правда, “дачников”, как обычно, “Волгами”, а турбазовцев автобусами – доставили к какому-то небольшому живописному озеру, на середине которого был устроен огромный покрытый шатровой крышей плот, соединенный с берегом несколькими украшенными в национальном стиле мостиками. Под крышей располагались расставленные по кругу столы, уже заставленные всем, что только могла предложить местная кулинарная фантазия. Про количество выпивки лучше вообще не говорить. Дополнительные моменты состояли в бесчисленных речах местного народа, в самых изысканных и цветистых выражениях благодарившего партию и правительство, а также Босса и даже иногда Директора как за заботу и поддержку в самом общем государственном смысле, так и за привоз в их благословенные места этого конкретного симпозиума. И протекало все мероприятие под непрерывную череду выступлений местных певцов и музыкантов с народно-этнографическим уклоном, которые сменяли один другого внутри образованного столами круга. Народ стремительно набирался с такой силой, что Игорь, от других, естественно, не отстававший, про себя не мог не согласиться с адресованной ему жалобой Директора, с которым он столкнулся на одном из мостиков по пути от “Волги” к скатерти-самобранке:

- Вот что я тебе скажу – хорошо, что вся эта бодяга, наконец, заканчивается! Народ так на халяву набросился, что совершенно от рук отбился! Вместо заседаний по рынку бегают. Мои поручения не выполняют! С утра теперь уже только по трети зала набирается – остальные либо спят, либо похмельем маются. Официантки в столовой за завтраком уже блюда роняют, поскольку всю ночь с кем-то из гостей трахаются! Я такого бардака вообще никогда не видал! Как мне только вас всех в Москве обратно к порядку возвращать. Так что, хорошего понемножку. И ты тоже имей в иду – прямо в самолете трезвей, чтобы в Москве уже как штык был!

По-видимому, понимание того, что райская жизнь неумолимо приближается к финалу, присутствовало у всех, почему делегаты и налегали на еду-питье из последних подорванных симпозиумом сил. В результате, когда началась заключительная часть действа, лыка не вязали уже многие. А часть эта состояла в том, что тоже довольно плохо стоявший на ногах председатель местного оргкомитета под маловразумительные, но исключительно апологетические речи вручал Боссу и Директору расшитые местными золотошвейками великолепные байские халаты с поясами и тюбетейками. Те врученные халаты немедленно на себя напялили, приняв вид уже совершенно непотребный, а Босс, совершенно неожиданно для присутствующих, привыкших к его сдержанной манере поведения, вышел в халате на середину уже свободного от профессионалов круга и невнятно изобразил несколько па чего-то вроде лезгинки, по-видимому, полагая ее не только кавказским, но и местным танцем. Народу, впрочем, уже было все едино...

Однако, как оказалось, не всему. Когда начальственный танец уже закончился, и довольный собой Босс под горячие аплодисменты присутствующих (точности для, следовало бы сказать, что аплодировали, в основном, местные товарищи, по достоинству оценившие эстетический вклад начальства во взаимопроникновение культур) направлялся к своему месту за главным столом, на его пути неожиданно возник один из присутствовавших на симпозиуме в качестве слушателей сотрудников Института, обычно на редкость спокойный и даже, можно сказать, малозаметный парень в сильных бифокальных очках. Немереное количество выпитого, на что при благоприятных условиях способны даже спокойные парни в бифокальных очках, произвело в его темпераменте и восприятии действительности радикальные перемены, и он решил, что широко прокламируемое демократическое устройство социалистического отечества позволяет и ему претендовать на те же малые приятности, что только что перепали Боссу с Директором. Сначала он потянул за рукав сильно озадачившегося такой непосредственностью Босса, невнятно, но навязчиво выговаривая что-то вроде:

- Ну дай померить! Я тоже хочу! Ну на поносить только – и все... И сплясать...

А когда Босс резко вырвался и, не желая продлевать глупого положения, решительно скользнул на свое место, настырный делегат насел на все еще топтавшегося на месте вручения даров местного распорядителя:

- Нам бы насчет халата... – запинаясь тянул он – Я тоже такой хочу! А для меня есть? А танцы будут?

Кто-то из подскочивших и сохранивших еще остатки сознания коллег пытался вполголоса объяснить любителю барственных халатов, что он влипает в историю и лучше спокойно идти на место, но тот упрямился и беспорядочно махал руками. Именно это махание и послужило причиной скоропостижно последовавшего завершения ситуации. Взмахнув как-то особенно сильно, он потерял равновесие и стал заваливаться на пол. В последнюю секунду, однако, он успел поймать край скатерти и, как в старых комедиях, резво потянул ее на себя, одновременно заваливая все бутылки, бокалы, вазы с цветами и даже тарелки с остатками салатов. В результате вся эта жуткая смесь хлынула на сидевших за этим столом вплотную к генеральскому наиболее почетных участников, включая и группу зарубежных докладчиков. Те, пытаясь увернуться, громко лопотали что-то по-своему. До уже валявшегося на полу виновника катавасии каким-то чудом доперло, что вокруг него заговорили не на своем матерном, а на чужом английском языке, и на него снизошло краткое просветление, в результате которого в наступившей на какое-то время ошарашенной тишине он громко и отчетливо произнес, оторвав голову от заляпанного пищевыми отходами пола и явно относясь к извазганным американам:

- Икскьюз ми плиз!!!

И рухнул в бессознательность окончательно. Народ заржал, как обезумевший.

- Говорил ему: красное с белым не смешивай. А он: коктейль, коктейль! – мрачно прокомментировал стоявший в пределах слышимости от Игоря непосредственный начальник виновника происшествия, предчувствуя, что и ему не слабо перепадет за утрату контроля над подчиненными.

И точно. Перекрывая ржание, прозвучал строгий крик Директора, призывавшего пред свои грозные очи именно этого непосредственного начальника виновника:

- Где Коля? Я спрашиваю, где эта сволочь Севостьянов? Я его сейчас же из Института выгоню вместе с его пьяными уродами! Разохотились на халявные пьянки, скоты! Перед иностранцами позорите! Утром заявления на стол!

Вечер переставал быть томным. Коля с безнадежной решимостью протиснулся между столом и загородкой вдоль борта плота и подошел к Директору. Тот перешел с крика на шипение. Пока он шипел, Коля истово клялся, что малый этот исключительно хороший и не буйный, а даже наоборот, и как раз то, что он так жутко нахавался, и говорит, что пьянка для него – дело непривычное, а вот ударная работа на благо Института как раз по нему, почему наказать его, конечно, как-нибудь и стоит, но вот выгонять уж точно не надо. А самого Колю – тем более, поскольку – его бы воля – он бы и трети того количества, что выставили хозяева, на столы не поставил как раз в целях недопущения подобных эксцессов, поскольку народ, особенно, молодой пить хотя и любит, но совершенно не умеет. В общем гипнотизировал Директора, как мог. И, похоже, вполне успешно, поскольку в дальнейшем и самого Колю и даже рухнувшего любителя халатов Игорь в Институте видел постоянно.

Народ тем временем, поняв, что представление закончилось , и ни танцев , ни падений ожидать больше не приходится, а все, что можно было выпить и съесть, уже выпито и съедено, а в крайнем случае понадкусано , неритмично покачиваясь , потянулся по мосткам к автобусам и машинам. Симпозиум завершился.. .

В аэропорт ехали следующим утром – кто “Волгой”, кто автобусом, но когда все сошлись в зале ожидания, то картина нарисовалась не слабая: довольно приличная толпа непроспавшихся и с мятыми мордами лиц обоего пола, чудовищное облако перегара над которой лишь отчасти компенсировалось ароматом местных фруктов и овощей , уложенных в навьюченные на каждого самодельные деревянные коробки с ручками, картонные ящики и незатейливые авоськи. Одно слово – делегаты! Последние еще остававшиеся с ними сопровождающие из местных провели очередное отделение овнов от козлищ, то есть привилегированных докладчиков от массы слушателей, и повели спотыкающуюся на гладком полу научную элиту разных стран в зал для ВИПов . Оттуда они и побрели к самолету, стараясь не поднимать слезящиеся глаза к горячему местному солнцу и не обронить на бетонное покрытие аэродрома никаких даров местной природы, которые были заботливо для них приготовлены в уже упакованном виде в номерах цековской дачи и дополнены самостоятельными закупками на городском рынке. Кое-как добрели...

Протрезветь полностью не удалось даже за время перелета, так что когда Игорь вошел в квартиру, волоча за собой немеряные среднеазиатские гостинцы, жена, поглядев на него и принюхавшись к выхлопу, саркастически заметила :

- Ну, ты даешь! Вы что, и в самолете продолжали? У-ч-ч-ч-еные...

Да, романтические были времена. Сплошное научное веселье на фоне нерушимой дружбы народов. Как это там пелось в популярной песне как раз тех самых советских времен – “не повторяется, не повторяется, не повторяется такое никогда...”. С другой стороны, и Бог с ним – а то никакого бы здоровья не хватило!

ИСТОРИЯ ТРИНАДЦАТАЯ. КОНЕЦ ХАЗЫ

I

Начавшийся в конце восьмидесятых переход всей страны на новые рельсы сказался на их НТЦ и, естественно, на игоревом Институте самым печальным образом – государственное финансирование их работы стало драматически снижаться, а на все жалобы начальства из руководящих инстанций отвечали, что пора уже соответствовать духу времени и не сидеть на шее у государства, а искать источники денежных поступлений самим, например, организуя на базе центра и Института прибыльные научно-технические кооперативы, и такая инициатива будет поддержана в верхах самым решительным образом. Чем именно могут такие кооперативы заниматься и на чем делать деньги в их сугубо научном Институте никто, разумеется, не уточнял. Приходилось изобретать самим. Для начала Босс и Директор санкционировали создание опытного производственно-торгового предприятия, призванного воплощать в реальные изделия последние разработки Института, чтобы затем продавать их тем, кому эти выдающиеся достижения могут понадобиться. Увы, перспективы вхождения в рынок таким именно способом оказались чрезмерно оптимистическими - поскольку эти самые разработки отличались немалой сложностью, то их перевод в вещественную, так сказать, форму обходился сильно недешево, а вот на конечный продукт потребителя в их отрасли прозябающей даже не на вчерашних, а на позавчерашних технологиях отечественной промышленности никак не находилось. Пришлось идею отбросить и передать выделенные под нее площади и оборудование двум кооперативам, специализировавшимся на выпуске какого-то там не то химического, не то механического ширпотреба, в результате чего в коридорах Института появились новые, резко отличающиеся от научно-технического персонала лица, и захрустели их кожаные пиджаки, а к заново пробитым на улицу дверям из переданных кооперативам помещений одна за другой подходили под погрузку машины. Ходили настойчивые слухи, что центровское и институтское начальство на такой передаче сильно нагрело руки, да еще и приобрело себе постоянный доход, добившись, для надежности, введения в круг то ли советников, то ли директоров – советский народ в этих реалиях предпринимательской жизни разбирался тогда еще слабовато – этих самых предприятий. По-видимому, как следствие ставшей личной заинтересованности в процветании кооперативов-арендаторов, все средства, которые Институт получал с этих кооперативов за сдачу и техническое обслуживание помещений – по московским стандартам, суммы должны были набегать вполне приличные – вкладывали вовсе не в переоборудование лабораторий на еще более современный манер и не в улучшение быта сотрудников, а на перестройку всех еще свободных или хотя бы частично свободных площадей Института в нечто, что могло бы приютить новые кооперативы, которые, в свою очередь, должны были приносить новые порции нектара руководству. В общем, все это до боли напоминало алгоритм, опробованный небезызвестным Александром Ивановичем Корейко при строительстве электростанции в маленькой виноградной республике.

Следующим этапом стало вхождение Института в нарождающийся в стране компьютерный бизнес. Как всегда, под жилетку был подведен марксистский базис. На одном из все еще собирающихся Ученых Советов Директор заявил буквально следующее:

- Я готовлю серьезные изменения в структуре Института. Хватит нам вчерашним днем жить! Во всем мире идет поголовная компьютеризация, и нам отставать нельзя, чтобы в хвосте научного прогресса не оказаться. Тот детский сад, который у нас сейчас с компьютерами, надо кончать. Поэтому я решил создать мощный компьютерный отдел, который будет отвечать в этом деле буквально за все – от закупок однотипных компьютеров и программного обеспечения к ним для всех сотрудников и подразделений Института и до создания внутренних и внешних сетей и обработки результатов научных экспериментов. Мне удалось найти очень сильного руководителя на этот отдел, Дмитрия Крошкина. Он кандидат физмат наук и с хорошим опытом работы. Выходит на работу через две недели. Приказ я уже подписал, а Генеральный завизировал. Поскольку его должность не научная, то и не конкурсная. И хорошо – времени терять на всякие словопрения не будем. Я решил – и достаточно. По ходу дела познакомитесь и сообщите ему свои просьбы и пожелания, а уж он подготовит единый план и сроки его реализации. Вот так.

Члены Совета, равно как и просто присутствующие сотрудники, таким заявлением было сильно удивлены, поскольку с компьютерами все были давно и хорошо знакомы, половина всего институтского оборудования работала on-line, мониторы светились чуть не на каждом рабочем столе, практически все аспиранты и мэнээсы, а порой даже и лица чинами постарше, проводили часы за самыми разнообразными компьютерными играми, и все это благополучие обеспечивалось мощной внутриинститутской информационной сетью, разработанной и созданной компьютерной группой, во главе которой стоял Фима Меерсон – настоящий компьютерный гений, который кроме своих машинок ничем не интересовался, но зато уж с этими машинками мог сделать все, что угодно, почему его непрерывно и сманивали в разные престижные или просто доходные места, но Фима был бессребреником и патриотом Института. Почему его работу надо было считать вчерашним днем, никто понять не мог.

Свою версию выдвинул Петя Елизарский:

- Да чего уж тут непонятного? Раз речь о закупках новых компьютеров идет, то точно под это дело еще какой-нибудь кооператив организуют. Небось этот самый Крошкин вместе с Директором во главе и будут. А где закупка – там и до продажи рукой подать. Голову даю, что девяносто процентов всех их закупок по всему Союзу разойдутся при нынешнем спросе на компьютере! Судя по всему, Крошкин должен хорошо и в компьютерах и в бизнесе разбираться, а уж при связях Директора и под защитой Генерального они развернутся как следует. Да еще, небось, какие-нибудь налоговые льготы себе выторгуют, пока Босс еще в силе. Не Фиме же такие дела поручать! Этот святой по другой части. Валить ему надо, пока под какую-нибудь неприятность не подставили.

Петя как в воду глядел. Кооператив образовался буквально на следующую неделю – и именно с Директором и даже не вышедшим еще на работу Крошкиным во главе. Обиженный Меерсон немедленно принял одно из наличных предложений и исчез, как утренний туман. Кстати, нанявшая Фиму организация немедленно отправила его стажироваться в Штаты, где он, по трезвом размышлении, впоследствии и остался, немедленно получив вид на жительство как выдающийся специалист. А в Институте появился Дима Крошкин, оказавшийся хотя и не склонным к панибратству с коллегами, но очень приятным и толковым молодым человеком, который действительно мгновенно обеспечил Институт новыми компьютерами и наладил приличный сервис, после чего намертво исчез за дверями своего кабинета, куда то и дело забегал и Директор – заметьте, сам забегал, а не приглашал к себе Диму через секретаршу! Стало быть, было зачем.

Что там за закрытыми крошкинскими дверями делалось, никто естественно, и понятия не имел, но впечатление постепенно создалось такое, что чисто вспомогательный информационно-вычислительный отдел превратился в главное подразделение Института, поскольку к традиционной тематике и остальным завлабам Директор практически никакого внимания не проявлял. Так – поорет при случае, чтобы не забывали, кто в доме хозяин, или в какую-нибудь публикацию посильнее соавтором впишется, чтобы список трудов рос – вот и весь интерес.

Некоторое объяснение такому положению вещей Игорь нашел, встретив на какой-то очередной конференций своего бывшего ученика, который сейчас заведовал лабораторией в одной из республиканских академий в Средней Азии. После всех положенных разговоров о делах, семьях, науке и политике, этот самый бывший ученик сказал:

- Да, кстати, недавно встретил на республиканском совещании по компьютеризации науки вашего Крошкина. Вы ведь его должны знать? Что-то никто у нас не понял – он что какой-то кооператив представляет или, все-таки, Директора с Генеральным? А то приехал как бы от Института, но мы получили негласное указание – как говорят, выданное под давлением вашего Директора, он с вице-президентом нашей академии оказывается хорошо знаком – закупать все машины исключительно через кооператив того же Крошкина. Это кто же такие бабки кует – сам Крошкин или вместе с Директором?

- А кто их знает, - постарался уйти от разговора Игорь – я в эти бизнесовые дела стараюсь вообще носа не совать. Спокойнее.

Но что к чему, начал понимать.

Побочным результатом все этой кооперативной суеты явился небывалый подъем интереса всех без исключения сотрудников Института к размерам оплаты своего труда. Поскольку слухи о сказочных доходах прижившихся в Институте кооперативов, а, следовательно, и тех из Институтского начальства или, точнее, из ближайшего Директорского окружения, кто в создании этих кооперативов усердно участвовал, а потом и намертво к ним присосался, просачивались даже из-за самых плотно закрытых дверей, то народ под явно или неявно высказываемым лозунгом “А чем я хуже!” начал требовать и для себя, чтобы платили больше и чаще. Разумеется, все эти наглые происки и подлые вылазки начальством категорически отметались на том основании, что коренным Институтским аборигенам платят не за торговлю, а за науку, а вот она как раз явно катится вниз – достаточно посмотреть на количество публикаций сотрудников в ведущих международных журналах и на индекс цитирования, так что не о повышении зарплаты, а о штрафовании нерадивых надо говорить или даже об увольнениях! Аборигены сатанели еще больше, поскольку как раз на науку никаких денег они добиться не могли, и, окончательно забросив лаборатории, бросались на поиски правды и справедливости.

II

Докатились эти меркантильные поветрия и до игоревой лаборатории, хотя и в несколько иной редакции. Первой ласточкой стало неожиданное в появление у Игоря в кабинете одного из самых толковых его сотрудников Вити Сидорова, который около двух лет назад защитил под Игорем кандидатскую, а теперь трудился у него же мэнээсом и, по мнению Игоря, обещал вырасти в по настоящему сильного ученого. Витино появление Игорь счел неожиданным, поскольку только за день до этого у них был очередной большой и подробный разговор по науке, а после таких разговоров Витя обычно исчезал в недрах лаборатории недели на две, минимум, и все эти две недели от лабораторного стола буквально не отходил. А тут вдруг просунул голову в кабинет. “Не случилось ли чего?” - подумал Игорь. И как в воду глядел.

- Можно к вам на минутку, Игорь Моисеевич? – осторожно поинтересовался Витя.

- Заходи – гостем будешь. Чего, какие-то вопросы после вчерашнего? Давай потолкуем, что там к чему, - пригласил его Игорь.

- Да нет, - отвечал Витя, заходя – у меня к вам, так сказать, личное дело.

- Личное, - удивился Игорь – Ну, давай, будем с личным разбираться.

- Вот что, Игорь Моисеевич, чего там тянуть и разбираться... Ухожу я...

- Как уходишь? – не понял Игорь – Куда? Тебя что, на сегодня кем-нибудь подменить надо?

- Да не, я совсем ухожу. И от вас и из Института.

- Как же так, - растерялся Игорь – мы же только что такие мощные планы обсуждали, ты же так работать рвался...

- Я и сейчас рвусь, только вот не получается у меня...

- Это у тебя-то не получается? Да тебе уже надо, как минимум, две статьи готовить!

- Да нет, я о другом. Тут вопрос чисто материальный...

- Что, на более высокую зарплату кто-то сманивает? Так я тебе попробую загранкомандировку пробить, а там и на старшего можно попытаться подать, если эти две статьи напишем, и их примут. Чего лучше-то?

- Эх, Игорь Моисеевич, лучше-то много чего есть... Ну, сами посудите – вы же знаете, детей у меня двое, жена сейчас не работает, поскольку с детьми сидеть больше некому, а на няньку вся бы ее зарплата ушла, лучше уж тогда самой матери с детьми быть. Я знаю, что вы для нас, как можете, стараетесь, так что дело не в вас, а в системе. И эта система мне жить нормально не позволяет. И ни командировка, ни даже если старшего дадут – практически ничего не изменят. Так что никто меня никуда не сманивает. Я деньги делать ухожу. Ну, будет у меня двести пятьдесят, как у старшего, и что? Вы знаете, сколько нормальное детское питание стоит? А одеть их? А в секцию водить? И жене одеться хочется сейчас, а не когда-то! Я уж не говорю, что о машине мы даже и мечтать не можем. Хорошо хоть, родители помогли квартиру купить... Я торчу в лаборатории день и ночь, а семье с этого ни тепло ни холодно. А мне уже двадцать девять. Что ж мне – сорока ждать и удачного стечения обстоятельств, чтобы раскладуху на диван заменить? Я знаю – вы будете про науку говорить и все такое. Мне тоже в лаборатории нравится и я знаю, что получается у меня. Ну и что? Зато я себя мужиком не чувствую – нормальный мужик должен жене и детям нормальную жизнь обеспечивать, раз уж семью завел... А интерес – дело десятое...

- Ну и что же ты делать собираешься? – только и нашелся спросить Игорь, поняв, что уговаривать тут уже некого.

- Да куда сейчас можно, чтобы заработать нормально – кооперативов всяких полно развелось, и всем люди нужны. Правда, они хоть и платят как следует, но со стороны кого попало не берут. Но у меня есть один дружок, который может меня в частную фотомастерскую пристроить. Разные там проявители и закрепители бочками готовить. Какая-никакая, а химия. Глядишь, мой университетский курс и пригодится.

- Не юродствуй, раз уж решение принял. И жертву не корчи. Ты многих других и не хуже и не лучше. Кто-то за те же деньги корячится и не жалеет. Другие – примерно как ты рассуждают. И все правы – кому что себя лучше чувствовать позволяет. Так что если ты такой выбор сделал, то для себя прав. Тогда и нечего своим университетским курсом на жалость бить. Тем более, что у тебя действительно семья, которую содержать надо. Так что мне хоть и жалко тебя терять, но делай, как считаешь правильным. Если не секрет, сколько же там зашибить можно, что никакая наука уже не в счет?

- Хоть просили никому не говорить, но вам скажу. Работать надо сутки через двое и платить обещают полторы штуки в месяц. Если, конечно, коммерция нормально идти будет. Но у них пока что только вверх идет. Начали раскручиваться всего три месяца назад, а уже больше десяти человек у них работает и еще вот новых нанимают. Так что на какое-то время вопрос будет решен. К тому же из двух свободных дней я еще что-нибудь хоть на полдня найду. А там посмотрим. Я и сам до конца дней растворы готовить не собираюсь. Раз уж за это по полторы штуки платят, то смогу и что-то посложнее найти, за что и по три штуки получать можно. Так что вы меня совсем уж в пропащие не записывайте.

- Ну и ну, - искренне удивился Игорь, как-то мало отдававший себе отчет в том, сколько действительно зарабатывают быстро плодящиеся кооператоры – Действительно, на хрена тогда в академики лезть! Ты когда уходишь-то?

- Вот доделаю за пару недель то, о чем мы с вами договорились, передам опыт, кому скажете, и тронусь. Они прямо сейчас просили, но я сказал, что начальник хороший и подводить не хочу. Вроде поняли, согласились подождать.

- Что ж, - согласился Игорь – заботу ценю. Доделывай, а мы отвальную готовить будем.

Так оно и вышло – эксперимент Витя доделал выше всяких похвал, обучил всему, что мог, следующего в команде, и через две недели, после проведенной по всем правилам отвальной, стало в игоревой лаборатории на одного хорошего человека меньше.

Забегая вперед, надо сказать, что и Витина история и Игорево в ней участие на этом нее закончились. Контакты имели продолжение. Где-то через полгода после Витиного ухода, Игоря, вышедшего с двумя пакетами жратвы из “Смоленского” гастронома и перебиравшегося через высоченный сугроб к своей старенькой “трешке”, кто-то окликнул. Он обернулся и увидел картину, достойную рекламного плаката: сзади него в шикарной дубленке стоял Витя Сидоров, картинно придерживая дверь новенькой “девятки”, откуда изящно выбиралась интересная молодая дама в норковой шубе до пят. В даме Игорь узнал витину жену, которую до того встречал несколько раз на лабораторных сборищах всегда в потертых джинсах и футболке с надписью “Boston Bruins”.

- Здравствуйте, Игорь Моисеевич, - вежливо поздоровался Витя, явно довольный, что предстал перед бывшим научным руководителем в таком роскошном прикиде.

- Привет, Витя! Здравствуйте, Аня! Просто одно удовольствие видеть вас обоих в таком несомненно преуспевающем виде. Искренне рад, что университетская химия, все-таки, пригодилась, и с приготовлением растворов ты, похоже, справляешься блестяще!

- Ну, что вы, Игорь Моисеевич! С растворами давно покончено. Это только для разбега было. Так, приглядеться и контакты завязать. Я оттуда уже через месяц соскочил. Я ж вам еще тогда говорил, что возможностей полно, надо только места знать и подсуетиться. У меня теперь другой уровень. Теперь не я на кого-то пашу, а на меня люди работают.

- И в какой же, если не секрет, области ты так хорошо продвинулся?

- Да так, - уклончиво ответил Витя – все то же кооператорство, но сейчас больше по части организации и консультаций. Конечно, и надо мной люди стоят, но жаловаться грех.

- Ну, что ж, рад и за тебя и за твою семью. Похоже, что решение ты принял правильное. Удачи тебе. При случае держи в курсе. Все-таки, не чужие люди – без малого шесть лет бок о бок.

- Спасибо, Игорь Моисеевич. Вы тоже, если что, звоните. Мало ли чем помочь смогу. Телефон все тот же.

На том и разошлись. Но опять не окончательно. Снова встретились где-то еще месяцев через восемь, осенью. К тому времени Игорь через посредство печатного слова много чего узнал про нравы и порядки новой российской кооперации и сопутствующих ей явлений, во всяком случае, так, как все это видели и понимали читаемые им журналисты. Картинка получалась не ахти. Но Витя, с которым он на этот раз столкнулся на Суворовском, выглядел по-прежнему элегантно и процветающе, хотя поздоровел так, что длинное кожаное пальто было на его плечах натянуто, как перчатка. Первым заговорил Игорь.

- Здорово, Витя! Смотрю – цветешь по-прежнему. И здоровым стал, не дай Бог! Чувствуется кооперация впрок идет. Как семейство?

- О, Игорь Моисеевич! Какая встреча! – Витя держался совершенно раскованно и не то что на равных, а даже слегка покровительственно – У меня-то все в порядке. Да и у семьи тоже. А впрок не только кооперация идет, но и спортзал. Теперь и денег и времени стало больше. Качаюсь. Надоело университетским хлюпиком ходить. Да и деловые люди силу тоже уважают. Да чего мы про меня! Как вы-то выживаете? На хлеб-то хватает еще профессорской зарплаты? Народ не весь разбежался? Кто-то еще пашет в лаборатории? Или только те, кто никуда больше пристроиться не может?

- Ну, ты уж чересчур снобом заделался! И зарплаты профессорской пока на хлеб хватает, и народ не разбежался, и толковые ребята на тебе не закончились. Хотя, честно, я и сам иногда удивляюсь, чего они в лаборатории ловят. Интересно им, наверное. Знаешь, как у игроков азарт.

- Ну и хорошо. Рад и за вас и за лабораторию. А сами-то? Какие-нибудь проблемы есть? Могу я что-нибудь для вас сделать?

- Ох, Витя, Витя! Деловой ты стал до жути. Хотя за заботу и спасибо. А так - тут вся жизнь одни сплошные проблемы. Только, боюсь, твоя кооперация не поможет...

- Да ну, вы все про глобальное... Мы люди попроще. Я про ваши личные проблемы спрашиваю. Может, не дай Бог, кого из семьи надо хорошему врачу показать или лекарства какие нужны – сейчас-то в аптеках нет ничего... Так поспособствую. Или, там, ремонт делаете – мастеров могу хороших организовать. Вот в таком я плане...

- А в таком... Да есть тут одна забота. Но не знаю, по твоей ли части.

- Так расскажите!

- Понимаешь, - решился, все-таки, поделиться (чем черт не шутит!) Игорь - тут, вроде, Институт мне машину новую выделил. Девятку, как у тебя...

- А у меня уже не девятка. Мерином обзавелся.

- Чем-чем?

- Ну, “Мерседесом”, в смысле...

- Да, за тобой не угнаться. Впрочем, я и не гонюсь. Молодым дорога. А что касается моей девятки, так ее забирать скоро. А у меня старая не продана, а вот, в отличие от хлеба, на новую машину профессорская зарплата свободных денег не оставляет. Так что пока старую не продам, новую покупать не на что. А с продажей сам знаешь как – и опыта у меня нет, и на рынке кинут за милую душу, да и предпродажную подготовку навести знакомых нет. Вот такая дурацкая проблема.

- Ну, почему дурацкая. Жизненная. И решаемая. Машина-то у вас какая?

- Трешка. Пять лет. Не битая. Но ржаветь уже, конечно, начинает. На спидометре честных шестьдесят пять тысяч. Вроде, все.

- И сколько вы за нее хотите?

- Ну, по слухам и советам тысяч пять за такую выглядит не нагло.

- Совсем даже не нагло. Если никаких дополнительных серьезных проблем нет, то даже и шесть не нагло будет. У вас телефон все тот же?

- Тот же.

- Ну и хорошо. Завтра-послезавтра вам от меня позвонят. Вы им все покажете и скажете. Они вам сами справедливую цену назначат, а уж что они сверх получат – не ваша забота, а их гонорар. Годится?

- Годится, - ответил ошеломленный неожиданной возможностью такого простого решения проблемы Игорь.

- Вот и хорошо. Хорошему человеку и помочь приятно. Ну, я побежал, а потом позвоню проверю, как оно там сработало.

Разбежались, и Игорь стал ждать обещанного звонка. Звонок произошел на следующий же вечер. Суровый мужской голос даже не спросил, а, скорее, проинформировал:

- Это вам Виктор велел посодействовать? Да? Тогда диктуйте адрес, и мы у вас завтра в восемь утра. И машину посмотрим и все остальное сделаем.

Не готовый к такому напору Игорь послушно продиктовал адрес. На следующее утро ровно в восемь раздался звонок в дверь. Жены и дочери уже дома не было, так что открыл Игорь. Открыл и остолбенел – на пороге стояли два здоровенных амбала, каждый в полтора Игоря. В общем, тип, который уже начинал становиться известным, причем, с самой плохой стороны. Оба были в одинаковых кожаных куртках, коротко пострижены, с битыми боксерскими носами и у каждого на шее болталась желтая – похоже, золотая – цепь в полпальца толщиной.

- Ну что, пошли тачку смотреть, - сказал кто-то из них без всяких там здорований и представлений.

- Пошли.

Втроем они спустились вниз к машине.

- Ключи! – протянул руку один.

Игорь выдал ключи. Больше на него никакого внимания не обращали, как будто его рядом и не было. Машину внимательно осмотрели, заглянули под днище, открыли капот, постучали своими кулачищами по крыльям, и совершили трехминутную поездку по двору. Загнали машину на место, вылезли, аккуратно закрыли двери, подошли к Игорю, протянули ключи и деловито проинформировали:

- Тачка нормальная. Ремонта не надо. Только косметику. Пустяки. На шесть двести тянет. Делаем так. Переписывать мы ее не будем. Пусть на вас записанной остается. А мы едем сейчас к нашему нотариусу – он в Люберцах, но часа за три-четыре обернемся. Вы оформляете доверенность, на кого мы скажем, и про тачку забываете. Там у нотариуса и рассчитаемся. Не волнуйтесь – никакого кидалова. Сам Виктор велел с вами как с родным обойтись. Шесть двести – это максимум. Самим только на вечер в баньке остается. Поехали.

Как-то слегка занервничавший и от быстротечности событий и от несколько неожиданного механизма обмена машины на деньги, предложенного парнями – он-то был настроен на более традиционную продажу с передачей всех прав новому хозяину – Игорь оставил себе лазейку для отступления:

- Конечно, конечно. Все звучит просто замечательно. Вот только прямо сейчас не могу: во-первых, у меня, все-таки, работа, на которую я просто так, не предупредив, на полдня опоздать не могу, а во-вторых, что еще более существенно, у жены на работе потенциальный покупатель прорезался, и она с ним должна сегодня разговаривать – я же не мог все предложения назад собрать до вашего появления – так что надо результата этого разговора дождаться. Давайте я вам вечером позвоню или, если вам удобнее, вы мне позвоните сегодня после десяти вечера, и тогда окончательно договоримся. Если никаких экстраординарных ситуаций, то завтра все и провернем. Я и на работе успею предупредить, что задержусь с утра. Годится?

- Ну, как хотите. Мы-то спешили, потому что поняли, что у вас горит. Но если терпит, то вечером перезвоним. Виктору сами скажите, что это вы заменжевались, а не мы.

- Конечно, конечно. А вам все равно большое спасибо!

И парни исчезли так же быстро, как и появились. На работе Игорь о своих делах не распространялся, зато вечером, не успела жена войти в квартиру, как он вывалил на нее весь ворох свежей информации. Ее реакция была незамедлительной и отчетливо негативной:

- Господи, ну до чего ты у меня убогий! Ты хоть понимаешь, во что ты ввязываешься? Какие-то, судя по твоему описанию, бандиты будут пользоваться машиной, официально записанной на тебя. Ты можешь себе представить, каких дел они могут натворить? А если из заберут, то к тебе следующему придут выяснять, что да как. Отбиться, может, и отобьешься, но грязи налипнет – век не отмоешься! Да и вообще, если это все так легально, то зачем к какому-то “своему” нотариусу ехать? Почему у любого в Москве не оформить? В общем, хорошо хоть, что до вечера отложил, а не помчался проблему закрывать. Так что дождись, пока позвонят, и вежливо откажись.

Игорь так и сделал, разъяснив прорезавшемуся ровно в десять голосу, что жена уже договорилась с мужиком на работе, и хоть оно и выходит рублей на двести дешевле, но ей отказываться теперь поздно, чтобы отношения с коллегой не портить. А им он искренне благодарен за заботе и оперативность, о чем Вите непременно расскажет.

- Дело ваше, - сказал голос и исчез.

Игорь нашел в книжке Витин телефон и сразу ему отзвонился. Подтвердил, что ребята появились мгновенно, разъяснил, что дело уже решилось, и от души поблагодарил.

- Жалко, конечно, что помочь не успел, - сказал Витя – но хорошо, что и так все гладко получилось. Но если еще что, то вы только дайте знать.

- Да что там еще может быть в нашей скромной жизни.

- Да мало ли. Может мочкануть кого надо, - совершенно серьезно произнес собеседник.

- Ну, это вряд ли, - ответствовал впавший в совершенное изумление Игорь, потрясенный широтой и разнообразием витиных возможностей.

- Такого дела никогда наперед не знаешь, мало ли как жизнь повернется, - рассудительно заметил Витя, - так что если что, звоните не стесняйтесь. Живу все там же.

Витино любезное предложение Игорю как-то так и не пригодилось, так что звонить не пришлось, и больше он со своим учеником не сталкивался.

А на машину покупатель нашелся. И действительно через работу жены. И хоть в итоге получил Игорь на руки только пять пятьсот, но зато все было сделано совершенно по правилам, так что беспокоиться было нечего и можно было собираться за новой “девяткой”, благо на доплату разницы у него, таки, было отложено.

III

Игорь чувствовал, что поддерживать лабораторию становится все труднее, и это только начало. Будущее виделось еще более беспросветным, чем настоящее. Надо было что-то придумывать, но что? Создавать на базе лаборатории очередной кооператив? Но и сам Игорь к этому виду деятельности призвания не чувствовал, и среди его лабораторного окружения таких умельцев не было. К тому же, на чем именно из его сильно теоретических разработок можно выковать что-нибудь потребительски интересное, ему было совершенно неясно. Да даже если бы и стало ясно, то все равно любые кооперативы в Институте появлялись только с ведома и одобрения Директора, участие которого в них было как бы самоочевидным, а учитывая более чем прохладное отношение Директора к Игорю, его кооператив поддержали бы только при условии получения золотых гор, что было уж совершенно нереальным. Требовались иные подходы.

Некая возможность забрезжила в голове у Игоря на одном из совещаний у Генерального, на котором тот много говорил о необходимости развития и упрочения международного сотрудничества, в которое подчиненным рекомендовалось вливаться быстро и решительно. Вот Игорь и подумал – “А почему бы и нет?” Ведь, насколько ему было известно, в Штатах, например, расходы на науку не только не сокращались, но совершенно напротив – год от года увеличивались, а именно со Штатами у него было немало интересных для обеих сторон контактов. А что если попытаться заинтересовать штатников многолетним сотрудничеством по его теме, в рамках которого они регулярно бы получали бы на рабочие места в своих лабораториях игоревых воспитанников, качество подготовки и работы которых было выше всяких похвал, а вот зарплатой они были бы готовы довольствоваться по самой низкой допустимой ставке? Ведь немалая выгода принимающей стороне! Можно даже запросить некоторое количество денег на приборы и реактивы в его лабораторию в Институт, чтобы сотрудники приезжали с уже полученными предварительными данными. Американцам – экономия и времени и средств, а Игорю и его людям – выживание в трудные времена, сохранение научного потенциала и темпов работы и, главное, возможность заниматься любимым делом, ни от кого дома не завися. Он в самом общем виде поинтересовался по поводу такой возможности у Генерального и присутствовавшего на том же совещании Директора, и услышал в ответ, что это было бы очень даже хорошо.

Начальственное слово тверже гороха - так что пока Игорь, не теряя ни минуты, все свои планы формулировал, шлифовал и оформлял – разрабатывал программы совместных работ, списывался с американскими коллегами на предмет их согласия не только участвовать в проекте, но и регулярно обмениваться сотрудниками, докладывал свои соображения и их выгоду для советской науки в разных начальственных инстанциях и все такое прочее – то и Директор и сам Босс выражали всяческую поддержку и даже не упускали случая вставить упоминание о том, что вот, дескать, и Институт, а значит и весь Центр, в полном соответствии с требованиями нового времени непринужденно и, главное, обоюдовыгодно становится интегральной частью мирового научного процесса, во всякие отчеты, рапорты и доклады на разнообразных пленумах и президиумах. Но когда все было согласовано, все американские согласия и советские начальственные визы в самых что ни на есть министерских верхах были получены, и настала пора делать дело, то есть реально отправлять игоревых ребят на рабочие места за океан, а в его лабораторию принимать некоторые именно его лаборатории и предназначенные деньги и визитеров из-за бугра, то вдруг дело резко застопорилось. Игорь не мог получить ни одной Директорской подписи типа “в приказ” или “одобряю; на оформление” ни на одной из поданных бумаг касательно предполагаемых поездок и приемов. Соблазненные, было, американские коллеги в своих письмах выражали законное недоумение, что вот, дескать, торопил, торопил, так за чем же теперь дело стало в самой, казалось бы, благоприятной обстановке нового мышления? Игорь отговаривался неискоренимыми остатками командно-бюрократической системы, но в чем дело, и сам толком понять не мог. Пришлось прорываться к Директору. Прорвался, хотя тот, как стало уже привычным, все время был занят с руководителями торгово-компьютерного и торгово-производственного кооперативов.

- Извините, что беспокою, - сказал он прорвавшись – но не могу понять, что происходит.

- С чем это у тебя на этот раз что-то происходит? – недовольной спросил Директор – чего это тебе нормально не работается, как всем другим?

- Вот это я как раз у вас и хотел выяснить. Поскольку как раз вы почему-то не подписываете бумаг на поездки моих ребят в Штаты. А ведь мы с вами еще когда договорились! Да и вообще вы с самого начала идею такого сотрудничества поддерживали и даже хвалили меня за инициативу. И Босс поддерживал. В чем же сейчас-то дело? Ведь все затормозилось. Ну ребята – ладно, они свои, они-то знают, что у нас никакие дела быстро не делаются. А как мы перед американами выглядим? Болтунами? На хрена тогда я столько суетился?

Директор задумался.

- Ну, положим, суетился-то ты, поскольку умней всех хочешь быть!

- Интересное дело! А чего же вы тогда меня поддерживали и даже все ходатайства и проекты подписывали? Да и Босс тоже...

Простота Директора и впрямь была хуже воровства.

- А потому и поддерживали, что идея твоя звучит по-современному, и на ее счет можно было хорошо повыступать, но мы все равно были уверены, что в министерстве ее зарубят. А они совсем охренели от этой демократии – позволили! Так ты что, всерьез думал, что мы вот так бесконтрольно позволим тебе самому решать, кого и на сколько в Штаты отправлять?

Игорь понимал, конечно, что вся система загранкомандировок представляет собой мощное оружие в руках начальства и по своей воле ему этот пряник с кнутом никто и никогда не отдаст, но решил посопротивляться:

- А почему бесконтрольно-то? Я к вам же и приду за разрешением и утверждением. Вы моих ребят хорошо знаете – если даже, по вашему мнению, кто-то не годится, то я всегда могу альтернативу предложить.

- Я, я... Видишь, сам же понимаешь, что и основные и запасные варианты ты сам будешь подбирать, а мне только визировать останется! А такие дела должны в моем кабинете РЕШАТЬСЯ, а не подписываться! Понял ты наконец? Я буду решать, кому, когда, куда и на сколько!

- Хорошо, - не сдавался Игорь – И решайте себе на здоровье. Давайте я вам даже никого и предлагать не буду – сами выбирайте, кого из моих ребят посылать. Вы знаете, кто чем занимается, так что лишь бы по тематике соответствовал, а я заранее с любым вашим решением согласен.

Игорева уступчивость не помогала.

- А деньги, которые к тебе в лабораторию пойдут из-за бугра? Это нормально, что у завлаба будут средства, которых у всего Института нет! А Директор к ним даже как бы и отношения не имеет.

- Ну, я не знаю... Пусть остальные подсуетятся – и у них может кое-что появиться. А пока я даже поделиться готов... В разумных, естественно, пределах...

- Вот видишь – и снова ты сам делиться будешь! А это неверно – у себя в Институте только я могу решать, как делить. Мне второе правительство не нужно... А тут еще и с заработками проблема возникает...

- С какими заработками?

- Как с какими – с теми самыми, что твои ребята могли бы за рубежом получать?

- А это-то тут причем – не мы же платим! Принимающая сторона платит. А на то, чтобы здесь американов принимать, у министерства деньги есть. Они сами сказали. В чем проблема-то?

- Ну а сам-то ты как будешь себя чувствовать, зная, что парень под тобой ходит, ты ему все условия создал, загранку такую пробил, а он через полгода приедет из Штатов, имея в кармане больше, чем ты за три года заработаешь? Позволишь такое?

- А чего не позволить-то? – удивился Игорь – Заработает – и хорошо. По крайней мере, здесь ни на какие халтуры отвлекаться не будет. А то сами посмотрите – у них у всех дополнительные работы есть, а в результате бродят по лаборатории как сонные мухи и каждый третий эксперимент запарывают! И вообще, меня его доходы волновали бы только в том случае, если бы он меня у кассы в день зарплаты поймал и мои деньги себе бы забрал! Вот тут я бы действительно возмутился! А так что – все равно ведь кому-то эти деньги заплатят. Пусть уж нашим...

- Не знаю под какого юродивого ты косишь, а я тебе могу только одно сказать – у меня в Институте никто больше меня самого “зеленых” получать не будет ни при каких обстоятельствах, нравится тебе это или нет!

Этот крик души неожиданного перешедшего на фарцовочный сленг Директора Игорь понял и удалился, осознав, что попользовались им как мальчиком и бросили и что ловить тут больше нечего. Так оно и оказалось – никаких длительных командировок Директор так и не подписал. А за ради традиционных коротких – на месяц-другой – и упираться было нечего: на такое не согласилась бы принимающая сторона, поскольку ничего серьезного за такой короткий срок сделать все равно бы не удалось. Американские коллеги еще какое-то время поспрашивали, что и как, но постепенно отстали, поверив (или сделав вид, что поверили) игоревым наспех придуманным оправданиям.

В общем, попытка спасти лабораторию от тягот переходного периода не удалась.

IV

Игорь впал в полное отчаяние, непрерывно мучаясь двумя типичными для российского менталитета вопросами – что делать и кто виноват? Ведь не в одном же Директоре было дело! Так что неудивительно, что именно к этому же времени относится и недолгий период игорева политиканства. В самом буквальном смысле. А что поделаешь – именно в политических дискуссиях и искали ответы на мучившие его вопросы, поскольку время тогда было такое... веселое... или, скорее, романтическое. А Игорь, при всей своей научно-технической подготовке романтике оказался вовсе не чужд, да и за справедливость болел всей душой. Почему и выписывал и даже внимательным образом прочитывал самые разнообразные газеты и журналы демократического, естественно, направления. И в придачу начал ходить на всякие собрания, митинги и демонстрации. И даже иногда выступать. И даже вполне толково. Настолько толково, что как-то раз одна из столичных вполне демократических газет даже посвятила целый абзац прогрессивно настроенному профессору Зоркину, который, по мнению побеседовавшей с ним на одном из митингов журналистки, достойно представлял отечественную науку в процессе так необходимой обществу повальной демократизации.

Про этот абзац, разумеется, немедленно донесли Директору, который, как резаный, орал на Игоря часа два, приписывая ему ведущую роль в развале науки и протаскивании в Институт чуждых институтскому ученому сообществу идей и веяний, а также, почему-то, и карьеристские побуждения и требуя за пределы лаборатории своего еврейского носа не высовывать. Игорь пытался отстаивать свое право на свободу слова и демонстраций, но Директор орал только пуще прежнего. Так что расстались крайне недовольные друг другом, и Директор на прощание еще успел пообещать Игорю вагон и маленькую тележку всевозможных репрессий и неприятностей. Поскольку Директор свои угрозы устроить какую-нибудь гадость выполнял всегда и, как правило, делал даже больше, чем обещал, то особых оснований для оптимизма у Игоря не было. Самое обидное, что как раз к моменту этого разговора Игорь уже начал сильно разочаровываться во всех этих шумных тусовках, с которых он выносил все более крепнущее убеждение, что основная масса там просто дает выход своему желанию повыступать “против начальства”, тогда как немногочисленные руководящие индивиды решают какие-то собственные проблемы, к проблемам демократии и близко не стоящие, так что Директора вполне можно было бы и успокоить, но Игорь из принципа ему ничего этого ему говорить не стал. Пусть задавится!

Однако, окончательно игорев интерес к демократическому движению угас в результате события вполне банального, особенно, по тем бурным временам, когда за разнообразными солидными лозунгами все их произносители первым делом старались себя не обидеть, твердо полагая, что именно к этому и зовет их новая действительность. Ну, а если короче, то вскоре после первых проявлений своего политического зуда оказался Игорь вхож в демократические верха того района, где располагался их Институт. И вовсе не благодаря двум-трем своим вполне разумным выступлением на каких-то там районных сборищах Клуба Избирателей или, скажем, Демократической России – пламенных трибунов не в пример поярче Игоря там хватало, а к существу говоримого все равно никто особенно не прислушивался. Как позднее сообразил Игорь, и новые лидеры были тогда уже как-то подобраны, и их будущие программы подготовлены, а вся якобы закладывающая основы новой жизни в стране политическая мутотень имела место только для того, чтобы не дать остыть разгоряченным первыми глотками свободы по-советски массам и, при нужде, использовать их энтузиазм себе на благо. Нет, просто в их районе Центр – а значит и Институт - был предприятием заметным и, как не без некоторого основания полагали заинтересованные лица, находившимся, под влиянием своего облагодетельствованного советским режимом начальства на позициях вполне, как тогда стало принятым это называть, красно-коричневых. Так что наличие представителя Института в разнообразных оппозиционных структурах призвано было продемонстировать, как глубоко проникли демократические идеи даже в самую невосприимчивую к ним среду. Тем более, что Игорь был не просто рядовым представителем – мэнээсов в этой тусовке хватало – а профессором и завлабом, то есть человеком вполне заслуженным и даже почти номенклатурным. Как тут было им не попользоваться! Вот его и ввели в разнообразные координационные советы и организационные комитеты. Впрочем, все это Игорь разложил по полочкам значительно позже, а тогда кинулся в дискуссии, агитацию и пропаганду со всем пылом неофита, как ни высмеивала эту его активность собственная жена, в высшей степени скептически относившаяся к политическим фигурам как слева, так и справа, твердо полагая их всех дерьмом одного розлива. Ну да кто прислушивается к мнению женщин о политике! Вот и мотался Игорь с одной совершенно демократической встречи на другую, не менее демократическую, медленно, но верно приходя к пока еще отгоняемому от себя убеждению, что небольшой группе лиц, которая во всех этих советах и комитетах заправляла, а на собраниях, митингах и демонстрациях всегда была в первых рядах, являя собой, так сказать, районное, а иногда даже и городское лицо новых политических веяний, все эти веяния глубоко по фигу, а интересует их только решение каких-то своих дел и дел своей сплоченной команды. Так он, наконец, оказался на последнем в его политической истории собрании.

В тот раз речь шла о выдвижении кандидатов в народные депутаты самых разных уровней и о том, как организовывать предвыборную агитацию, чтобы избранниками народа стали исключительно лица с твердыми демократическими идеалами. Намечали кандидатуры, прикидывали, совет какого уровня – районный, городской или даже Верховный! – кому подходит, тасовали доверенных лиц, ну и все такое вполне стандартное прочее. Плавное течение процесса, в течение которого немногочисленная районная демократическая верхушка доступно объясняла туповатым демократическим массам, кого им надо выдвигать и за кого голосовать для их же собственного счастья, было нарушено вопросом какого-то совершенно оторванного от реальной жизни демократа:

- А скажите, - возопил он где-то в середине заседания, обращаясь к президиуму и перекрывая нормальный рабочий гул зала – Правду ли говорят, что по нашему району одним из кандидатов в Верховный Совет России будет нынешний секретарь МГК КПСС по строительству и промышленности, то есть самый что ни на есть замшелый ретроград и кагебешник, а вот в качестве его доверенных лиц за него будут агитировать сидящие в нашем президиуме...

И он назвал фамилии действительно сидевших в президиуме известного всей стране театрального деятеля и не менее известного народу руководителя одного из московских ВУЗов, чьи прогрессивные взгляды были знакомы и младенцам и которые фигурировали всюду и везде, горячо пропагандируя светлые идеалы свободы и демократии.

Народ слегка ошалел и в зале установилось тяжелое молчание. На двух названных известных лиц озадаченно уставилась даже часть президиума, по-видимому, менее остальных знакомая с реалиями политического процесса. Первым нашелся привыкший работать с ершистыми студентами вузовский деятель.

- Послушайте, - внушительно проговорил он – не надо этой митинговой демагогии! Тут же собрались здравые люди. Как будто мы не знаем, что были разные номенклатурщики. Так сказать, чиновники и чиновники. Одни верой и правдой служили сталинщине и брежневщине, преследуя исключительно личные, я бы даже сказал – шкурные интересы, тогда как другие в меру своих сил и возможностей работали на благо народа и страны. Вот таким именно человеком и является этот секретарь МГК, у которого мы действительно предполагаем быть доверенными лицами и которого, кстати, выдвинул кандидатом коллектив очень даже демократической и прогрессивной московской газеты. Этот человек еще немало поработает на наше с вами общее благо. Так что в некоторых случаях номенклатурное коммунистическое прошлое не должно заслонять истинного человеческого лица! Диалектика, так сказать...

Собравшийся в зале народ на такую тонкую диалектику почему-то не клюнул. Или, даже если и клюнул, то далеко не весь, и возмущенные выкрики тех, кто не желал верить в существование хороших и порядочных секретарей МГК КРСС, наполнили зал. Кто-то кричал о гебистском прошлом этого секретаря, кто-то приводил примеры его явно антидемократических поступков, кто-то требовал вообще проголосовать за удаление всех коммунистов из избирательных бюллетеней – в общем, ситуация грозила выйти из-под контроля. Тогда за дело взялся собравшийся с мыслями демократически настроенный театральный деятель.

- Ну подумайте сами, - своим задушевным и знакомым миллионам голосом доверительно произнес он – тут же простые человеческие соображения. Кто в наши дни станет голосовать за номенклатурщика, каким бы в душе прогрессистом и демократом он ни был? Сами понимаете – никто! Ну или почти никто. Соберет он своими силами даже при всем административном ресурсе пол-процента голосов, и все. И даже если мы с коллегой в лепешку расшибемся ради его поддержки – не поможет. Ну, дадут ему еще пол-процента. Все равно, даже до второго тура не дойдет. А за нашу поддержку он со всеми своими большими практическими связями мне обещал наконец в моем театре вращающуюся сцену наконец установить, а ему – театральный деятель кивнул в сторону деятеля вузовского – полный ремонт основного корпуса сделать, которого он уже десятый год добивается. Как откажешься! Хоть шерсти клок... Так что не беспокойтесь по пустякам – и волки будут сыты и овцы целы, как говорится у моего любимого Островского.

Чего там говаривал Островский – дело десятое, но такое практическое и жизненное разъяснение пришлось народу по сердцу куда больше, чем теория о хороших и плохих номенклатурщиках, так что зал понемногу затих и вернулся к текущим вопросам. А вот Игорь, отчетливо произнеся “Ну и говно!”, поднялся и вышел, чтобы никогда уже на эти сборища не возвращаться. Жена, которой он всю историю, естественно, пересказал, даже без особого злорадства сказала:

- Ну? А я что тебе всегда говорила?

И была явно довольна тем, что его политический зуд улегся, похоже, навсегда. В Институте, где отношения с начальством были все равно уже безвозвратно испорчены, никто о разрыве Игоря с молодой российской демократией так и не узнал.

V

Оборзевший от всего этого безумия Игорь даже попытался было вписаться в новую жизнь, провернув вместе с университетским дружком Толей вполне легальную, но малоаппетитную операцию по покупке-продаже некой базы данных. Эту базу данных по проблеме, которой и Игорь и Толя занимались, Толя с ребятами сварганили в рекордно короткий срок и без особых затрат, после чего выставили ее на продажу, но не по цене, установленной университетской бухгалтерий или кто там еще этим ценообразованием занимается, а по значительно более высокой, по которой, собственно, все подобные базы на тот момент и продавались – что поделаешь, рынок и он и есть рынок. Дальше просчитать несложно – Институт в лице Игоря эту базу купил, Толик отдал университету затребованную им цену, а разницу они вполне легально обналичили и честно поделили. Пришлось где-то примерно по штуке на брата. Казалось, живи, да радуйся, но ни Игорь, ни Толик особенно радости как-то не испытывали, в результате чего и загуляли на вырученные деньги с притопом, честно прогудев почти все неправедно, хотя, вроде бы, и законно заработанное, так что осталось у Игоря всего рублей двести, которые жена у него решительно изъяла и пустила на замену сильно подгнившего крыльца на даче. Хоть какая польза... Больше таких операций почему-то не повторяли.

А эта база данных Игорю еще аукнулась, когда при очередной ревизии представители бухгалтерии попросили ее предъявить, чтобы убедиться, что какая-то непонятная им база, за которую заплачены такие крутые деньжищи, в лаборатории наличествует, а не приспособлена уже этими ушлыми исследователями под какие-нибудь домашние нужды. Когда Игорь предъявил им две дискеты, то они просто задохнулись от возмущения, предполагая, по-видимому, что столь дорогая база должна и размером быть с хороший шкаф и занимать почетное место в красном углу лаборатории. Длительные разъяснения с помощью вышестоящих товарищей позволили остроту вопроса снять, и в инвентарном списке была поставлена требуемая галочка, хотя члены комиссии и продолжали кидать на Игоря неодобрительные и даже в чем-то подозрительные взгляды, как бы говоря, что какой-то обман они чувствуют, хотя пока разобраться и не могут. Но, в целом, обошлось...

А дальше все покатилось под горку с такой скоростью, что порой становилось даже страшно. И не то, чтобы уж какие-то крупные и ужасные события имели место. Нет, все по мелочи, по мелочи, но мелочей этих становилось так много, что поневоле вспоминалась строчка из Высоцкого насчет того, что дело даже не в конкретных гусях, а все в целом неладно... Или, в соответствии с тогдашней официальной терминологией – процесс пошел! Денег на исследования становилось все меньше, слизанная с Запада и только нарождающаяся система поддержки науки грантами на конкурсной основе оперировала такими мизерными суммами, что даже и заявки на эти самые конкурсы Игорь писал только от безвыходности, плодящиеся в Институте кооперативы и совместные предприятия занимали все большие площади, вытесняя – с благословения дирекции – с этих площадей ученых, но доходы приносили только тем, кто их организовывал и опекал, молодежь начала увольняться толпами и даже не обязательно в кооперативное движение – многие, благо система сильно помягчела в плане выездов за кордон, отправлялись в университеты Западной Европы и Америки, которым толковые люди всегда нужны, а занятия наукой обеспечивали вполне приемлемый уровень жизни, в общем, все и так знают...

На фоне всех этих непрерывных стрессов в некий момент в голове измученного жизнью Игоря как-то сразу сошлись мысли и об отсутствии денег на давно нужный ремонт ключевого оборудования, и о похеренном Директором сотрудничестве со Штатами, и об уходящих ребятах, и о процветающем стукаче Грицько, присосавшемся с помощью благодарного за доносы Директора к одному из СП, и о малорослом кагебешнике, перед которым надо было отстаивать наём простого лаборанта с еврейской кровью в жилах, и о начальственных скандалах по поводу его участия в каких-то там несчастных оппозиционных политтусовках, и даже о Дашке, не знающей толком вкуса настоящих мясных сосисок, и о... В общем, пошел он и отправил факс в один давно приглашавший его на постоянную работу американский университет на предмет того, кем они собираются его брать, сколько народу и площадей готовы выделись, какая будет зарплата и что за бумаги ему надо оформлять... Ответ с роскошными просто, во всяком случае, на взгляд Игоря, условиями не заставил себя ждать... Пути назад не было...

Уже больше десяти лет с тех пор минуло... Кое-что из произошедшего за это время в Институте известно. Львов давно на пенсии. Петя Елизарский где-то в Кельне профессорствует; Коля из соседней лаборатории – ну, у которого сложности с ГБ были из-за преклонения перед Западом - вместе со своей идеальной характеристикой в Филадельфии на фирме трудится; у Игоря – свой отдел в Университете Калифорнии в Сан Диего, и, главное, вся работа в полном соответствии с законами природы проистекает; ученики его по всему миру разбрелись и, вроде бы, неплохо пристроены, только Грицько в Москве – ну, так он в бывшем игоревом кабинете теперь сидит, до профессора дослужился – стук, он себя при любых системах оправдывает; Витя Сидоров по одним сведениям, крупным мафиозным авторитетом стал, а по другим – с уголовщиной завязал и собственный банк открыл, тоже неплохо; у Фимы Меерсона была своя процветающая компания в Силикон Вэлли, которую, к тому же, у него купили за хорошие деньги еще до того, как доткомовский бум резко закончился, так что этот бывший бессребреник теперь просто миллионерствует и прицеливается, чем бы еще заняться; Дима Крошкин под крылом Директора приподнялся настолько сильно, что через несколько лет на Директора положил и пустился в волны компьютерного бизнеса на свой страх и риск, в результате чего из поля зрения институтского люда исчез – то ли шлепнули его в неспокойном российском бизнесе, то ли в олигархи из тех, что о себе много не шумят, выбился, Бог его знает; курировавший Институт гном-гебешник в каких-то крупных чинах теперь в ФСБ ходит – в общем, все при деле. Да и с Директором все в порядке. Как был Директор так и остался – Институт-то стоит, ну, в смысле, стены есть, столы лабораторные внутри, кое-кто из самых упорных даже чего-там по малости маракует, должен же кто-нибудь надо всем этим директорствовать, так что ему все карты в руки. По слухам, даже еще больше укрепился и на сильно постаревшего Босса внимания почти и не обращает, да и вообще – интересы у него новые появились. Нет, не в смысле науки, тут-то как раз все без изменений, больше того, судя по доходящим пересудам – народ-то из Москвы все время появляется, да и из Америки в Москву смотаться не велика проблема - он в Институте-то почти и не появляется, хотя статьи с его соавторством время от времени в литературе попадаются, ну, так на то он и Директор, а в смысле совсем новом и, отчасти, весьма даже современном. Не зря же он столько времени всякие совместные предприятия под своим крылом выпасал да компьютеры в Среднюю Азию впаривал – вот что-то к рукам и прилипло для поправки семейного благосостояния. Он его и поправил, приобретя в собственность пивной заводик под Выборгом – там даже за полсотни с гаком лет финской привычки к аккуратной работе так и не вытравили. По-видимому, нашел, таки, Директор свое настоящее призвание и, на зависть многим прочим директорам и членкорам, наваривает он на этом пиве очень даже прилично.

- Вот и правильно, - сказал в своем Кельне Петя Елизарский – Каждый должен своим делом заниматься! Тут он точно на коне будет!

Оно, конечно, и понятно: пиво – не наука. Оно всегда будет спросом пользоваться...

1998-2003 гг.