Испания в эпоху вестготов. Краткая история

Глава 1. Накануне: римская предыстория вестготской Испании

Несмотря на то, что эта книга посвящена вестготской эпохе в истории Испании, было бы неверным игнорировать роль римского наследия в этой истории. Уже давно ушли в прошлое идеи испанских историков-германистов (Э. Перес Пужоль (1830–1894), Э. де Инохоса-и-Наверос (1852–1919), частично — К. Санчес-Альборнос (1893–1984) и др.), сторонников идеи преобладающей роли германских начал в становлении основ испанской средневековой цивилизации. К настоящему времени достоянием истории медиевистики стали даже умеренно-германистские взгляды историков-марксистов, уделявших особое внимание роли древнегерманской сельской общины-марки в формировании основ «феодального строя» в его марксистском понимании. Ныне в значительной мере возобладали взгляды сторонников преобладающей роли римских, романских начал в становлении феномена готской Испании (Р. Коллинза, Х. Арсе, Ю. Б. Циркина и др.).

И действительно, хотя история испанского государственного единства берет свое начало в вестготское время, но оно никогда не могло бы осуществиться в своем нынешнем виде вне своей римской предыстории. В конце концов, само наименование «Испания» (Hispania, Spania) возникло задолго до Средневековья. По всей видимости, оно восходит к финикийскому span (кроличий берег); другое древнее наименование полуострова — «Иберия» ((H)iberia) — обязано своим происхождением одному из народов древней Испании (иберам) и связанному с ними названию Эбро (античному Иберу — (H)iberus).

В римский период испанской истории, хронологически простирающийся от Второй Пунической войны (218–201 гг. до н. э.) до начала V в. н. э., сложились не только политико-административные, но и культурно-лингвистические основы единства Испании. Языки доримского населения (за исключением, вероятно, баскского) — иберийские, кельтские, кельтиберские, финикийский, греческий — были утрачены, оставив после себя лишь диалектные слова и некоторые фонетические особенности, свойственные разговорной иберийской латыни. В процессе романизации прочные корни на полуострове пустили римский образ жизни — от типа освоения пространства до форм бытовой культуры (пища, одежда, жилице и т. п.), а также римская система учреждений.

В итоге испанские провинции (отсюда — множественное число латинского наименования полуострова в римскую эпоху — Hispaniae) оказались в числе наиболее романизированных, а выходцы из них, начиная с конца I в. н. э., заняли видное место в жизни Римской державы, как культурной (писатель Л. Анней Сенека Старший (55 г. до н. э. — ок. 40 г. н. э.) (отец философа Сенеки), поэт М. Анней Лукан (39–65), писатель, экономист, агроном и поэт Ю. Л. Модерат Колумела (I в. н. э.), выдающийся римский оратор и теоретик ораторского искусства, страстный поклонник и пропагандист творчества Цицерона М. Фабий Квинтиллиан (35–100), поэт и сатирик Марк Валерий Марциал (40–102) и мн. др.), так и политической (первый консул из провинциалов Л. Корнелий Бальб (40 г. до н. э.), императоры Траян (53–117), Адриан (76–138), Феодосий I Великий (379–395)), а позднее — и церковной (выдающийся церковный деятель римский папа Дамас (или Дамасий) (366–384)).

Однако римские истоки вестготской Испании связаны не только со сферами латинского языка и культуры. Созданная Римом организация власти на местах уцелела после падения Западной Римской империи и стала отправным пунктом формирования территориально-административной организации вестготской эпохи.

Задолго до того, как испанские земли были объединены в составе королевств вестготов, в самом конце III в. земли полуострова оказались в составе единого региона Империи — созданного при императоре Диоклетиане (284–305) диоцеза «Испании» (diócesis Hispaniarum); впервые его наместник (comes Hispaniarum) упоминается в 297 г. Диоцез входил в состав префектуры Галлии и включал 7 провинций: Бетика, Лузитания, Карфагенская провинция (с центром в Картахене), Галлеция, Тарраконская провинция, Балеарские острова и так называемая «Тингинская Мавретания» (на территории современного Марокко).

Как и прежде, базис провинциальной системы составляли муниципальные учреждения на местах. Как известно, античное общество было обществом городским — в некоторых регионах горожане составляли до половины населения и более. Римская Испания была настоящей страной городов, реорганизованных в процессе романизации полуострова согласно римским представлениям о формах городской жизни. Так, в провинции Бетика в эпоху ранней Империи насчитывалось не менее 175 городов, в Лузитании — 46, а в Тарраконской провинции — 186. В период Поздней империи и в вестготское время большинство из этих городов никуда не исчезли. В III в. они обзавелись укреплениями; к настоящему времени в наибольшей мере свой римский облик сохранили стены Таррагоны, Леона, Луго, башни городской стены римского времени сохранились в Барселоне и т. д. Длительное время продолжала существовать и обширная городская инфраструктура римского времени: акведуки, канализационные системы, театры, амфитеатры, цирки, стадионы, общественные здания (курии (места заседания местных сенатов — курий), капитолии) и др. В христианскую эпоху, начиная с V в., к ним добавились храмы-базилики, вскоре превратившиеся в новую доминанту городской топографии. Впрочем, в полной мере эта тенденция реализовалась уже в вестготский период, ставший временем завершения христианизации римского города.

Полисная по своим ключевым принципам организация власти античного типа выдвигала город с прилегающей к нему сельской округой (territorium) в качестве центра административной жизни. С изданием в 212 г. так называемого «Эдикта Каракаллы» (или «Конституции Антонина»), предоставившего римское гражданство всем свободным людям Империи, прежнее деление на колонии римских граждан, латинские муниципии и общины перегринов утратило смысл. Теперь все горожане Испании (как, впрочем, и других частей Империи) в полной мере осознавали себя римлянами — гражданами «круга земель», противопоставившего себя окружающей варварской периферии. Впрочем, наряду с общеимперским, сохраняло свое значение и местное, муниципальное, гражданство.

Как и прежде, основой муниципальной власти оставался городской сенат — курия. При этом сословие местных сенаторов — декурионов — претерпело определенные изменения. Во-первых, был существенно расширен круг кандидатов путем изменения возрастных рамок: теперь они включали лиц от 18-ти до 70-ти летнего возраста. Во-вторых, существенно «демократизировался» их состав: потомки доримской племенной знати растворились в среде разбогатевших плебеев. В-третьих, сословие куриалов стало менее однородным: оформилась городская олигархия (так называемые principales). Именно им принадлежали обширные виллы в пригородной зоне, хорошо известные археологически и значительно превышающие по масштабам сельские поместья предшествующего периода. Вероятно, именно принципалы сосредоточили в своих руках повседневное управление городом, что объясняет отсутствие упоминаний о городских магистратах предшествующего времени (дуовиры, эдилы и др.). Наконец, в отношениях между городами Испании и императорской властью с начала V в. важную роль приобрел институт городских комитов (от лат. comes — спутник). Изначально эти comites civitatum представляли интересы императоров на местах, но ни в коей мере не подменяли муниципальную администрацию.

Хотя, как уже говорилось выше, завершающий этап христианизации Испании пришелся на вестготское время, однако начальная фаза этого процесса связана еще с римской эпохой. Важные изменения принесло с собой появление на полуострове первых христианских общин, которые возникли не позднее последней трети II в., когда об испанских христианах впервые упоминает Ириней Лионский. После 313 г., с принятием Медиоланского эдикта («Эдикта о веротерпимости») Константина-Лициния, христиане полуострова получили свободу вероисповедания. На активную религиозную жизнь в испанских христианских общинах IV в. указывают как сохранившиеся постановления провинциальных соборов (так называемого «Собора в Эльвире» (Иллиберис, современная Гранада, около 325 г.), Сарагосского и I Толедского соборов), так и сам факт распространения ересей («ересь» — греч. «отпадение»). После издания Миланского эдикта позиция по отношению к еретикам ужесточилась. Одной из наиболее распространенных ересей в первой трети IV в. стало арианство, осужденное специально для этого созванным императором Константином (306–337) I Вселенским собором в городе Никея Вифинская (325 г.).

Но эпоха арианства вовсе не закончилась постановлениями. Уже вскоре ариане получили неожиданную поддержку со стороны императора Константина I, и до своего окончательного осуждения II Вселенским собором в Константинополе (381 г.) арианство оставалось доминирующим толком христианства в Империи. Впрочем, и после этого оно не исчезло до конца и всецело, а обрело второе дыхание с приходом на территорию Империи варварских народов, принявших христианство именно в этой форме. К середине V в. н. э. этот процесс затронул и Испанию.

В завершение этих кратких замечаний об истории раннего испанского христианства необходимо хотя бы вкратце остановиться на характеристике общих принципов организации христианских общин этого периода, поскольку в своих основных чертах они сохранялись во второй половине V — середине VII вв., а частично — и позднее. Уже в первой половине IV в. в составе христианских общин фигурируют представители всех слоев городского населения — бедных и богатых, свободных и рабов, земледельцев, ремесленников, торговцев, в совокупности составлявшие паству — «народ» (populus). За пределами городских стен христианство еще долго чувствовало себя неуверенно: хора оставалась чуждой территорией, населенной по преимуществу язычниками (не случайно наименование жителей сельских округов (пагов) уже в IV в. трансформировалось в название язычников (pagani)). И этот факт следует признать вполне закономерным: христианская церковь складывалась в условиях античной, городской по своей сути, цивилизации и не могла не испытывать ее влияния.

«Городской» характер испанской позднеантичной церковной организации проявлялся и в положении клира — епископа (главы общины), пресвитеров, диаконов и чтецов, — воспринявшем важные элементы статуса куриалов. Так, поощрялось вступление в состав клира детей клириков. Епископы, пресвитеры и дьяконы должны были являться известными в городе лицами, с незапятнанной репутацией и прочным имущественным положением. Им запрещалось извлекать из своего положения материальную выгоду — заниматься ростовщичеством и взимать плату за требы. Особенно же показательным в этом смысле является требование соблюдение целибата (отказа от брака), содержащееся в 27 и 33 канонах собора в Эльвире (Иллиберис, современная Гранада). Этой норме еще не суждено было утвердиться (последующие соборы не подтверждают ее). Однако само по себе ее появление является симптоматичным: имущество клириков должно было оставаться Церкви, а не уходить к наследникам так же, как имущество куриалов не должно было выходить за пределы муниципия.

Центральное место в общине принадлежало епископу. Именно ему надлежало управлять общиной и совершать таинства — крещение, евхаристию, елеосвящение (соборование) и др. Клирики имели право выполнять эти функции лишь по прямому указанию епископа (например, причащение больных), либо в его отсутствие. Лишь епископ мог налагать епитимью или отлучать от причастия; никто, кроме него, не мог освободить наказанного от отлучения. Важнейшие вопросы церковной жизни должны были решаться в собрании всех епископов провинции; там же происходило и рукоположение в епископский сан (другие категории клириков рукополагались епископами, каждым в своем городе). Председателем на таких собраниях являлся епископ главного города провинции (митрополит).

На уровне выше уровня провинции стабильные связи не поддерживались и никакой сложившейся церковно-административной иерархии не существовало. Папа, епископ города «апостола Петра», воспринимался как авторитет, но не как вышестоящий архиерей. Более того, не существовало даже единого круга литургических текстов. До конца XI — начала XII вв. в Испании сохранялась собственная литургическая традиция (так называемая «готская» или «мосарабская» литургия). Даже псалтырь имел распространение не в переводе Иеронима, а в собственной латинской версии (так называемый «Готский псалтырь»).

Все отмеченные особенности церковной организации просуществовали по меньшей мере до конца VII в. Сложившаяся в римском обществе христианская Церковь не могла не испытать влияния того сложного социального и культурного опыта, который был накоплен этим обществом за многие века его истории. В конечном итоге именно этот факт предопределил историческую роль Церкви как хранителя культурного наследия античности, как посредника между старым, римским, и новым, средневековым, мирами.

Высшим благом, принесенным римлянами на земли, вошедшие в состав их мировой державы, стало благо римского мира — pax Romana. Именно мир и стабильность, обеспеченные всей мощью римской администрации и военной системы, стали основой для экономического процветания провинций и заставили провинциалов мириться как с самим фактом подчинения Риму, так и тяготами римского налогообложения, значительно усилившегося в период Поздней империи и принявшего форму iugatio-capitatio (поземельно-подушного). Однако уже бурные политические события III в. принесли сомнения в вечности римских порядков. На фоне общего ослабления Империи в ходе «кризиса III века» полуостров впервые за несколько столетий столкнулся с гражданскими войнами и вторжениями варваров. Так, Бетика и восточная часть Тарраконской Испании в 190-е гг. выступили на стороне узурпатора Кандида против императора Септимия Севера. Около 260 г. в Испанию вторглись германцы (франки и аламаны), воспользовавшиеся новой гражданской войной и прорвавшие римскую границу на Рейне. Разрушению и разграблению подверглись города и сельские поместья-виллы, оказавшиеся в зоне вторжения. В 280-х гг. Испания испытала новые потрясения, скорее всего, также связанные с вторжением варваров (возможно — берберов (мавров), вторгшихся через южные границы).

Как известно, в период правления Диоклетиана Империя сумела восстановить внутренний мир и отразить внешние вторжения. Однако гражданские конфликты и вторжения варваров III в. не прошли бесследно. К концу этого столетия в Галлии началось движение багаудов. Уверенно характеризовавшееся в советской историографии как форма классовой войны и «народное движение», в настоящее время это явление, крайне гетерогенное по своей природе, рассматривается скорее как свидетельство определенной слабости позднеримской системы обеспечения внутреннего мира. Группы беглых рабов и колонов, шайки разбойников, объединения сельских жителей, отказывавшиеся платить налоги и подчиняться римским властям, сторонники сохранения языческих культов в противовес навязывавшейся властями христианизации — движение багаудов, то шедшее на спад, то вспыхивавшее вновь, вобрало в себя все возможные формы протеста.

До начала V в. включительно движение ограничивалось лишь отдельными районами Галлии. Однако на фоне вторжения на полуостров вандалов, аланов и свевов, прорвавших римскую границу на Рейне в новогоднюю ночь 405/406 гг. и достигших пределов Испании в 409 г. (см. об этом ниже), ближе к середине V столетия багауды появились и в Тарраконской Испании. Последствия оказались настолько серьезными, что император Запада Валентиниан III (424–455) был вынужден направить в эти области войска во главе с полководцем Астурием (судя по его имени, испанцем по происхождению). В 441 г. он нанес повстанцам тяжелое поражение, но уже в 443 г. военную силу пришлось использовать вновь и зятю Астурия, Меробауду, удалось вновь разгромить багаудов.

Тем не менее движение так и не было полностью подавлено. Более того, к 449 г. багаудам удалось объединить свои силы; их лидером стал некий Басилий, под контролем которого оказалась значительная часть Тарраконской провинции, включая всю долину Эбро. В 449 г. багауды захватили охраняемый германцами-федератами Империи город Тириассон и убили местного епископа Льва, в 453–454 гг. в союзе со свевским королем Рекиарием подвергли разорению окрестности Цезаравгусты (Сарагосы). Лишь в 454 г., когда на подавление багаудов и их союзников были направлены войска находившихся на римской службе федератов-вестготов во главе с их королем Теодорихом I, и эта мера оказалась достаточно эффективной.

Кризис и крушение системы «римского мира» в Испании (как, впрочем, и в других провинциях Западной империи) имели колоссальные последствия. Испанские города и испано-римские землевладельцы-латинфундисты (которых также принято называть магнатами от лат. magnus — великий, могущественный) осознали, что в сложившейся ситуации им следует рассчитывать только на себя. Уже в III в. города обзавелись внешними стенами и стали использовать для своей охраны отряды воинов-наемников, нередко состоявшие из варваров-федератов. Аналогичным образом поступали и латифундисты. Центры их владений — господские поместья с роскошными жилыми помещениями, с мозаичными полами и фресками, сельскими храмами-капеллами, банями, складскими помещениями, ремесленными мастерскими — также обзавелись укреплениями. На службе у римских магнатов появились отряды наемников и военных клиентов-букцелляриев, получавших от патронов не только оружие, но и земельные участки, на доходы от которых существовала семья клиента. Таким образом, сельская вилла обрела определенную автономию, причем не только военную, но и административную. Осознавая, что им не следует особенно рассчитывать на помощь не только императора, префекта претория Галлии и викария Испании, но и (что, вероятно, было даже более важным) властей ближайших городов, латифундисты надеялись лишь на самих себя в деле обеспечения безопасности собственных семей, слуг, да и всех территорий вилл с расположенными на них сельскими поселениями-виками, населенными рабами и прикрепленными к земле арендаторами-колонами (постепенно превращавшимися в крепостных).

Дистанцирование знати от городской жизни, наметившееся на рубеже III–IV вв., в этих условиях ощутимо усилилось. Изначально генетически связанные с родным городом, своей patria, испаноримские магнаты, оторванные христианством от мира отцовских богов, культы которого освещали местный патриотизм, и в практических вопросах все меньше зависели от городских властей и все более тяготились их опекой, которая казалась все менее эффективной и все более дорогостоящей. Эта тенденция ощущается и в том восприятии облика города, который отразился в поздней латинской литературе, у Авсония, Сидония Апполинария и других поэтов и писателей. В их сочинениях упоение городом как воплощением торжества культуры и цивилизации все более уступало место недовольству скученностью городской жизни (прямым следствием появления городских стен, резко ограничивших городскую территорию), шумом и теснотой, грязью улиц и площадей; в противовес им сельская жизнь с ее близостью к природе воплощалась как идеальная форма существования человека.

Наращивая собственные силы, магнаты охотно принимали под свою власть простых свободных людей, обращавшихся к ним с просьбой о материальной помощи и покровительстве: люди являлись главным экономическим и военным ресурсом, пренебрегать которым было бы нелепо. Активно распространявшиеся отношения патроната не являлись чем-либо новым для испано-римского общества, в котором клановые отношения всегда играли заметную роль, однако бурный рост числа клиентов (колонов, букцелляриев и др.) неизбежно рано или поздно должен был привести и к изменениям качественного характера. Во второй половине IV в. римский историк Аммиан Марцеллин возмущался, что свойственное клиенту пренебрежение собственным достоинством распространилось настолько широко, что проявляется даже в поведении магнатов, униженно склоняющихся перед влиятельными персонами, касающихся их колен и целующих им руку — как будто эти являются клиентами, а те патронами. Конечно, в этом образе было немало художественного преувеличения, но, вне всякого сомнения, он возник не на пустом месте. Следует также добавить, что обладание частными военными отрядами порождало у римской знати соблазн использовать силы в отношениях с другими магнатами в ходе поземельных и иных споров: в отличие от долгого и дорогого римского суда суд меча казался скорым и эффективным.

По мере развития этих тенденций императорская власть Западного Рима (персонифицированная императором, проживавшим в Равенне и префетом претория, резиденцией которого являлся Арелат (современный Арль)) все более воспринималась на местах как излишняя обуза, чрезмерно дорогая и малоэффективная. Правление Валентиниана III в Западной империи привело к такому ослаблению римской государственности, компенсировать которое его преемники оказались уже неспособны. В третьей четверти бурного V столетия падение императорской власти стало лишь вопросом времени. Возникший вакуум власти неизбежно должен был заполниться новыми силами, каковыми и стали римские воины-федераты варварского происхождения, ведомые своими полководцами в ранге reges («королями»). В испанских провинциях Империи эту функцию выполнили свевы, вандалы, аланы, но в первую очередь — вестготы.

О них и пойдет речь ниже.