Испания в эпоху вестготов. Краткая история

Глава 3. Романо-варварские королевства на территории Испании до конца VI в.

К концу V — началу VI в. общая политическая ситуация на полуострове по сравнению с римскими временами коренным образом изменилась. Императорская власть на Западе исчезла. Период хаоса, связанный с разделом «римского наследства» новыми фактическими хозяевами положения — варварскими полководцами-reges, — в основном закончился. Тем не менее черты нового назревали медленно и подспудно. В полной мере они проявились не ранее конца VI столетия.

Имеющиеся у нас весьма ограниченные данные тем не менее позволяют утверждать, что удельный вес новых хозяев Испании — вестготов и свевов — в общей массе населения был относительно невелик: в любом случае, он не превышал ^_1/10. Поэтому расселение варваров не нанесло сокрушительного удара по сложившейся системе земельной собственности. В большей части испанских провинций сколь-нибудь массового присутствия варваров не ощущалось.

В частности, археологические свидетельства (прежде всего — расположение некрополей) говорят о том, что подавляющая часть свевов осела в области между Брагой и Порту (северная Португалия). При этом разделов земель с местным населением, по всей видимости, не производилось. Что же касается вестготов, то большинство их некрополей располагается в ограниченном пространстве к северу от р. Дуэро, на территории современной провинции Сеговия: до конца VI в. неподалеку отсюда проходила граница Свевского королевства, а потому на постоянной основе здесь были расквартированы вестготские войска. Что же касается остальной территории, то там следы присутствия германцев минимальны.

Расселение варваров не было хаотичным процессом, сопровождавшимся массовыми самозахватами земель. Вестготы, о которых мы знаем больше, чем о свевах, изначально расселялись на территориях Южной Галлии и Испании в рамках римского института «гостеприимства» (hospitalitas). Окончательно сложившийся во второй половине IV в., он предполагал размещение войск (напомним: вестготы получили право на поселение как воины-федераты) на территории муниципальных общин. При этом на их содержание должна была идти ⅓ муниципальных доходов (так называемая tertia). Ко второй половине V в., когда вестготы уже прочно утвердились в Испании, эта треть превратилась в земельные владения, доходы с которых были, по всей видимости, эквивалентны тем суммам, которые ранее германцы получали в денежной и натуральной форме.

Это нововведение освободило романское население от непосредственных выплат на содержание союзников-федератов, хотя налоги по-прежнему взимались исключительно с испано-римлян. В 70-х годах V в. король Эврих своим эдиктом окончательно утвердил результаты происшедшего изменения отношений собственности. Отныне пересмотр границ владений, не оспаривавшихся на протяжении не менее 50 лет, разрешался лишь по взаимному согласию между землевладельцами. При этом вестготам, за редкими исключениями, отошли не частные, а общественные — муниципальные и императорские (фискальные) — владения. В силу относительной немногочисленности германцев не только варварская знать, но и просто видные воины превратились в крупных землевладельцев, составили новую военно-политическую элиту. До конца VI — начала VII в. они последовательно противопоставляли себя коренному (испано-римскому) населению.

До конца VI в. на полуострове сосуществовали два романоварварских королевства — вестготское и свевское (причем сведения о политической истории последнего весьма ограничены). Поражение, которое вестготы понесли от усилившегося при Хлодвиге франкского королевства, помимо иных причин, частично объяснялось и той поддержкой, которую романское население оказывало франкам, исповедовавшим кафолическое (ортодоксальное) христианство, тогда как вестготы оставались арианами. И хотя, в противовес Эвриху, Аларих II прекратил активное преследование кафолических епископов, эта акция, видимо, оказалась запоздалой.

Ослабевшее Вестготское королевство было вынуждено признать гегемонию более могущественных соплеменников — остготов. Остготское войско вытеснило союзников франков — бургундов — из Нарбоннской Галлии. Незаконный сын Алариха II Гезалих (507–511) погиб, а на престол был возведен его сводный брат Амаларих, внук остготского короля Теодориха Великого. От его имени король остготов правил Вестготским королевством с 511 по 526 г. Лишь после его смерти Амаларих был провозглашен королем, но правил совсем недолго (526–531). Он сумел породниться с королями франков, взяв в жены дочь Хлодвига Хлодехильду. Однако это не спасло ему жизнь: в битве под Барселоной его шурин, король франков Теодерих, разгромил вестготское войско, а вскоре после этого воины, возложившие вину за поражение на Амалариха, убили его во время военной сходки у стен Нарбонны.

После его смерти династия Балтов, правившая вестготами с конца IV в., прервалась. Некоторое время королевством правил назначенный из Италии, но добившийся фактической независимости Теода (531–548). Однако он пал жертвой покушения, и все его ближайшие преемники, вплоть до Леовигильда, всецело и полностью зависели от армии, были своеобразными «солдатскими королями» (Тевдигизил (548–549), Агила (549–555), Атанагильд (555–567)). Постепенно вектор военнополитических интересов вестготских королей смещался к югу. Утратив надежду на покорение Галлии, они обратили свое внимание на испанские земли. Атанагильд окончательно перенес королевскую резиденцию в Толедо — город, ставший политическим центром (или, точнее, символом политического единства) королевства.

Около 552 г. под предлогом вмешательства в междоусобную войну между Атанагильдом и его противниками на юго-востоке Испании высадилось византийское войско. Оно заняло средиземноморское побережье от Картахены до Малаги, а также прилегающие к нему районы. Однако Вестготское королевство не было завоевано подобно государствам остготов и вандалов: сказалось не только сопротивление испанцев, но и ограниченность ресурсов юстиниановой Византии, и без того измотанной войнами с вандалами, остготами и сасанидским Ираном. Тем не менее ромейское присутствие на полуострове сохранялось приблизительно до 625 г., когда остатки византийских владений были завоеваны королем Свинтилой.

После смерти Атанагильда ему наследовал Лиува I (567–571), правивший Нарбоннской Галлией и передавший власть над остальной частью королевства своему брату Леовигильду (568–586), которому суждено было вдохнуть новые силы в соплеменников. Последний король-арианин, он первым из вестготских правителей сумел подчинить себе всю территорию Испании, за исключением византийских владений, территории которых, впрочем, существенно сократились. Кроме того, именно с именем Леовигильда связано превращение Толедо в официальную королевскую резиденцию; это произошло около 580 г.

Подавляя мятежи и подчиняя себе непокорных магнатов, в 571 г. Леовигильд овладел районом Медина-Сидонии, в 572 г. — Кордовой, а к 575 г. подчинил себе север и северо-запад. Последними, в 577 г., были покорены верховья Гвадалквивира. В 578 г. в ознаменование своих побед он основал новый город, названный в честь его второго сына Реккополисом («городом Реккареда»). К 581 г. были покорены баски, и в память об этом основан «город победы» — Викториак (ныне — Витория). К концу 70-х годов VI в. Вестготское королевство находилось на вершине могущества. И лишь мятеж Герменегильда показал всю иллюзорность мощи Толедской монархии.

В силу ограниченности наших знаний об этом политическом образовании картина получается весьма отрывочной. Основателем королевства стал вождь Хермерик, который в 430-х гг. достиг соглашения с римскими властями, узаконившего расселение свевов на севере испанской провинции Лузитании и в южных районах Галеции. Королю Рехиле (441–448), видимо, сыну Хермерика, в 446 г. удалось нанести поражение римско-вестготским войскам и отстоять независимость своих владений. Он стал последним королем-язычником: при его преемнике Рекиарии (448–456) в 448 г. свевы приняли христианство в кафолической форме. Но в 456 г. Рехила потерпел поражение от вестготского короля Теодориха II и попал в плен, после чего самостоятельная история свевского королевства временно прервалась.

После восстановления королевской власти новый правитель Ремисмунд, под влиянием проповеди некоего арианина по имени Ахилла (герула по происхождению) отрекся от Никейского символа и принял арианское вероучение (466 г.). В силу недостатка данных этот парадокс не имеет однозначного научного объяснения. Можно лишь предположить, что переход к арианству был мотивирован стремлением слабой королевской власти воспрепятствовать быстрому сближению между германцами, получившими значительные земельные владения и утратившими основной стимул к подчинению своим королям-полководцам, и романским населением. Возможно, сыграл роль и тот факт, что арианство гораздо в большей степени, чем кафолическое христианство, соотносилось с мировоззрением вчерашних язычников. Наконец, определенное значение мог иметь и факт тяжелейшего поражения от войск ариан-вестготов: объяснение полной победы врагов помощью свыше вполне соответствовало стереотипам мышления воинов-германцев.

Проверить обоснованность выдвинутых предположений трудно: несколько последующих десятилетий (468–558 гг.) о свевах вообще ничего не известно. Мы знаем лишь, что около 558 г. в Галецию и Лузитанию явился проповедник Мартин (ок. 520 — ок. 579), родом из Паннонии. Ему удалось добиться отказа свевов от арианства, поскольку он заручился поддержкой свевского короля Харарика и его преемников Ариамира и Теодомира (Исидор Севильский связывает победу кафолической веры у свевов с именем лишь последнего из этих королей). В дальнейшем Мартин стал епископом Думио, а затем — Браги, из-за чего вошел в историю под именем Мартина Думийского (или Браккарского). Преемником Теодомира стал Миро, ок. 577 г. поддержавший мятеж наследника вестготского престола Герменегильда против его отца, короля Леовигильда. Сын Миро Хеборик был свергнут с престола узурпатором Андекой, который стал последним правителем свевов. После подавления мятежа Герменегильда, между 584 и 585 гг., вестготское завоевание положило конец истории самостоятельного свевского королевства.

До конца VI в. формальная граница между этносами, очерченная фактором религиозной принадлежности (испано-римляне сохраняли верность кафолическому христианству, в то время как варвары являлись христианами арианского толка), имела и социо-культурный смысл, отражала различия в образе жизни варваров и романского населения. В частности, археологические данные позволяют утверждать, что еще на протяжении большей части VI в. сохранялись определенные отличия в бытовой культуре, в том числе — в ювелирных украшениях (характерные фибулы в форме орла, выполненные в так называемой «технике клуазоне», серебряные двухпластинчатые фибулы и др.). Но все же значения этих различий не следует преувеличивать: абсолютно раздельного существования двух этносов не было. Так, испано-римская знать принимала определенное участие в военной организации; известны и примеры сближения готской знати с романским населением (так, например, в конце VI в. знатный гот Масона был даже избран кафолическим епископом Мериды).

Вопреки господствовавшим ранее представлениям, сегодня мы хорошо знаем, что в социальной структуре варварских социумов эпохи Великого переселения народов преобладали вовсе не «свободные крестьяне», а наследственная военная знать и ее клиентела, вместе со своими женами и детьми. Во владении этой знати находились обширные земли и большие стада скота. Инвентарь могильников знатных людей отличается обилием золотых и серебряных вещей. В источниках знать выступает в окружении рабов, вольноотпущенников и клиентов как варварского, так и испано- и галло-римского происхождения. Так, королевским вольноотпущенникам порой доверялись значимые государственные должности, а королевские рабы (servi dominici) выполняли важные функции в военной системе. Они были столь могущественны, что могли обладать недвижимостью и даже собственными рабами (хотя верховное право на это имущество формально принадлежало королю). Более того, королевское законодательство этого времени охраняет от посягательств с их стороны собственность простых свободных. Показателен также тот факт, что наказание этой категории зависимых людей должно было осуществляться публично, в судебных собраниях свободных людей.

Практика вооружения господами своих зависимых людей, их включения в частные военные отряды, по всей видимости, не носила исключительного характера уже во второй половине V в. Однако на особом положении находились полусвободные, составлявшие военную клиентелу — сайоны и букцеллярии. И те и другие получали в свое распоряжение оружие и необходимое для жизни имущество (в том числе — недвижимое). Их зависимость носила наследственный характер и распространялась на потомство, однако букцеллярии сохраняли право ухода от хозяина («патрона») или его наследника и возвращение, таким образом, в число полноправных свободных (при условии возвращения господину всего ранее полученного от него). Сайоны же сохраняли полученное от патрона вооружение в любом случае. В литературе порой принято различать истоки статуса этих двух групп военных клиентов (сайоны — готская клиентела, букцеллярии — позднеримская); однако скупые данные источников не позволяют четко провести это разграничение, за исключением того факта, что слово «сайон» имеет готское происхождение, а «букцеллярий» — позднелатинское (bucca — «рот», т. е. buccellarius — «тот, кто получает пропитание (от патрона)»).

В среде самой варварской знати особое место занимали потомки королевских дружинников — «гардинги», составлявшие непосредственное окружение готских королей (вероятно, к этой же категории можно отнести и «левдов»). Постепенно значение уз личной верности, связывавших их с правителями, сокращалось, а ранг гардинга приобретал более или менее формальный характер. В VII в. гардинги фигурируют уже в одном ряду с высшими представителями власти, сумевшими придать наследственный характер тем высоким государственным должностям, которые они занимали, — дуксами и комитами (аналог франкских герцогов и графов), а также тиуфадами (тысяцкими). До конца VI в. из среды варварской знати рекрутировался также арианский епископат, а возможно, и некоторая часть клира.

Что касается испано-римского общества, то оно мало изменилось с эпохи Поздней империи. По-прежнему оно сохраняло позднеримскую структуру и тесную связь с городом и городским образом жизни (хотя, разумеется, не все романское население проживало в городах). На вершине социальной иерархии стояли сенаторы. К их числу принадлежали наиболее состоятельные земле- и рабовладельцы, связанные происхождением со служилой знатью римского периода. Ранг сенатора носил характер наследственного почетного звания, однако автоматически предполагал и высокое социальное положение его обладателя. Из среды сенаторов рекрутировалась муниципальная верхушка и кафолический епископат (наряду с клиром, постепенно выполнявший все более широкий спектр функций, связанных с городским управлением). С городской округой были связаны и имущественные интересы сенаторов: здесь находились их земельные владения и сельские виллы, связанные с городом административно и экономически.

Неотъемлемой частью статуса сенатора была также «власть над людьми», предполагавшая владение значительными рабскими фамилиями (фамилия — совокупность зависимых людей конкретного домохозяина, как индивида, так и коллектива). Кроме того, по отношениям к своим клиентам и вольноотпущенникам знатный человек (или магнат) выступал в качестве патрона. Особое место среди зависимых людей такого патрона занимала военная клиентела — неотъемлемый атрибут высокого статуса эпохи военно-политической нестабильности.

Основную массу испано-римского населения составляли свободные мелкие и средние землевладельцы — посессоры, обладавшие в силу этого факта правами римского гражданства, т. е. полноправным статусом. Значительная их часть проживала в городах, а земельные владения располагались в непосредственной досягаемости от городской черты. Именно эта группа выступала в качестве основной массы налогоплательщиков. Кроме того, некоторая часть посессоров являлась рабовладельцами (наличие нескольких рабов в таком хозяйстве не было исключением). Тем не менее реальные свободы этой категории лиц были ограничены. В той или иной мере они нуждались в покровительстве, защите и материальной помощи со стороны знати, с которой были связаны клиентскими отношениями, носившими наследственный характер. Обязанность сопровождать своего патрона в публичных местах, оказывать ему всяческую помощь по первому требованию и хранить личную верность была той платой, которую клиент платил за полученные им преимущества. В сходном положении находились колоны — свободные арендаторы, в позднеримское время превратившиеся в клиентов землевладельца. Зависимое положение существенно ограничивало их свободу передвижения и правоспособность, поскольку их вступление в правоотношения предполагало обязательные гарантии со стороны патрона.

В близкой ситуации находились вольноотпущенники, формальный статус которых повысился. Теперь после отпуска на свободу, помимо пекулия (т. е. определенного имущества, в обязательном порядке предоставлявшегося господином бывшему рабу), они могли обрести также статус римского гражданина, т. е. быть приравненными к посессорам. Однако это не означало прекращения личной зависимости — просто теперь она принимала характер клиентской (что, впрочем, было характерно и для посессоров).

По-прежнему многочисленными были рабы. Они не только выполняли грубую физическую работу в сельском хозяйстве и ремесле, но и выполняли функции домашних слуг и даже представителей администрации виллы, в том числе — управляющих (вилликов). Утверждение христианства несколько улучшило положение рабов: случаи физических расправ с ними господина более не рассматривались как не подлежащие публично-правовому регулированию. Однако в целом условия жизни этой социальной категории оставались тяжелыми; их естественным следствием стало бегство рабов, превратившееся в обычное явление (законодательство уделяет большое внимание поиску беглых и ответственности за их укрывательство). Отдельную группу, как и в римские времена, составляли общественные рабы. Прежде всего таковыми являлись рабы муниципиев. Кроме того, постановления Агдского собора 506 г. впервые фиксируют факт существования «рабов церкви» как особой правовой категории. В основных чертах их статус воспроизводил черты, свойственные муниципальным рабам, с той лишь разницей, что в качестве собственника выступала епархия, а в качестве распорядителя — епископ. К концу VI в. рабские фамилии церквей стали распространенным явлением. Нередко они включали десятки и даже сотни рабов.

Отдельную группу населения составляли иудеи, весьма многочисленные в Испании с римских времен (значительный приток евреев на полуостров произошел во II–III вв. н. э.). Большая часть иудеев не имела римского гражданства и в силу этого факта не могла владеть землей. Таким образом, основные хозяйственные занятия испанских евреев сводились к ремеслу, торговле и ростовщичеству (тем более что последнее было строжайше запрещено для христиан). По тем же причинам большинство иудеев проживало в городах: иногда евреи составляли там до 10 % населения. В городской черте иудеи предпочитали селиться поблизости друг от друга, в особых кварталах. Это облегчало как совершение культовых церемоний, включавших большое количество специфических пищевых и иных ограничений, так и взаимопомощь в условиях дискриминации со стороны властей, а также подозрительного, а порой — и откровенно враждебного отношения со стороны христианского большинства.

Эта дискриминация проявлялась, в частности, в ограничении прав собственности, запрете проповеди иудаизма среди неевреев, совершения обряда обрезания над ними и строительства новых синагог, наличии специальных платежей, взимавшихся исключительно с евреев, и т. п. Браки между евреями и христианами были строжайше запрещены. Кроме того, евреям, даже обладавшим римским гражданством, было запрещено занимать должности в системе управления, за исключением муниципальных курий, и армии. Наконец, для иудеев был полностью закрыт доступ к таким престижным и доходным профессиям, как юридическая и медицинская.

Тем не менее осознанная и последовательная политика по насильственной христианизации иудеев берет свое начало только в VII в.; до этого времени главным противником королей считались все-таки христиане-кафолики. До конца VI — начала VII в. законодательство наделяло иудеев довольно значительным кругом прав. Так, признавался статус раввинов (священнослужителей) в решении дел, касающихся их единоверцев, а также юрисдикция еврейских религиозных судов (не только в области религии, но и в некоторых областях гражданского права), возглавлявшихся особыми судьями — даянами. Законы охраняли право евреев на совершение ими религиозных церемоний, а также невмешательство в деятельность широкой сети еврейских религиозных школ; они же запрещали привлекать иудеев к работе в субботние и другие дни еврейских религиозных праздников.

Экономика Испании сохраняла преемственность с хозяйственной системой римского периода. Восток и Юг полуострова (в особенности — Бетика), а также Вестготская Галлия, наиболее развитые в хозяйственном отношении, оставались районами, где доминировало крупное землевладение в форме латифундий. Здесь возделывались злаковые, виноград, маслины, овощные культуры и фруктовые деревья. Такие хозяйства были ориентированы на товарное производство (зерно, вино, но особенно — оливковое масло самых разных сортов). Область Месеты была менее приспособлена для земледелия. Крупных имений там было немного, а из сельскохозяйственных культур преобладали злаковые (пшеница и ячмень). Зато в этом районе получило развитие скотоводство.

Главной формой поселений оставалась сельская усадьба — крупная (villa) или небольшая (villula), являвшаяся центром парцеллярного семейного хозяйства. Крупные виллы являлись также важными центрами ремесленного производства (вплоть до ювелирного дела), также нередко ориентированного на рынок. По своей структуре латифундии сохраняли дисперсный характер, включая, помимо усадьбы с жилыми и хозяйственными постройками, небольшие сельские поселения (vici), в которых проживали рабы и колоны — главная рабочая сила. Кроме того, определенное значение в этом качестве сохраняли и свободные арендаторы — известны арендные контракты этого времени. Однако прослеживается тенденция к превращению этой категории свободных людей в колонов. В целом принято считать, что существовала тенденция к концентрации земельной собственности в руках ограниченного круга лиц. Ряд положений источников действительно свидетельствует об этом, однако не следует и переоценивать значения означенной тенденции: мелкая и средняя земельная собственность по-прежнему сохраняла свое значение, особенно в северных и центральных районах полуострова.

В целом, экономика полуострова сохраняла товарный характер, хотя, разумеется, политические потрясения (расселение варваров, а в дальнейшем — мятежи и усобицы знати) придавали определенную неравномерность развитию экономических процессов. До начала арабской экспансии, появления Арабского халифата и связанного с этим упадка средиземноморской торговли главными экономическими партнерами испанских провинций, как и прежде, оставались африканские области (в VI в. попавшие под власть Византии), Италия, Галлия, а также Ближний Восток; впрочем, вещи испанского происхождения обнаруживаются в ходе археологических исследований на территориях вплоть до Британских островов включительно. В эти районы поставлялись продукты испанского экспорта — драгоценные металлы (золото из Галеции, серебро из Лузитании), предметы роскоши, ткани, некоторые продукты сельского хозяйства и др. Сохраняла интенсивность и внутренняя торговля, наряду с морскими путями в ее развитии было велико значение речных, была задействована также сеть римских дорог.

Несмотря на то, что налоги взимались не только в денежной, но и в натуральной форме (так, законы упоминают о взимании вина и оливкового масла для снабжения армии), уровень развития денежного обращения оставался высоким. Денежная система сохраняла позднеримские основы, но вестготские короли чеканили и собственную монету. Так, наряду с позднеримскими золотыми солидами, в обращении находились серебряные тремисы (⅓ солида) и силиквы (^_1/24 солида), а также мелкие монеты из бронзы. Высокий уровень развития сохраняло и банковское дело. Аргентарии и ростовщики активно занимались ссуднокредитными операциями, при законодательно установленном проценте в 12,5 % годовых.

Система государственного управления в Королевстве вестготов в значительной части сохраняла выраженные позднеримские черты. Обладавшие скорее фактической, чем официально признанной властью варварские короли использовали для своих целей существующие властные учреждения, лишь в некоторой степени приспособив их для своих нужд. Это положение сохранялось почти до конца VI в., и лишь во время правления Леовигильда (568–586) наметились некоторые изменения, которые, впрочем, не носили коренного характера и уж тем более не означали разрыва с римскими принципами государственного управления.

Короли вестготов, ранее по меньшей мере номинально подчиненные власти римских императоров, теперь оказались в состоянии фактической независимости. Более того, в отличие от правителей других варварских народов — франков, бургундов, остготов и вандалов — даже формально они не признавали власти императоров Восточной Римской империи. Тем не менее новые правители самой западной части римского мира еще долго чувствовали себя скорее удачливыми временщиками, сумевшими воспользоваться сложившейся ситуацией, чем обладателями публичной власти римского типа. Поэтому сколь-нибудь существенные реформы изначально не входили в их планы. Верховная власть (то реальная, то номинальная) была сосредоточена в руках представителей рода Балтов. Их формальный статус по-прежнему определялся римским военным рангом rex, который полагался предводителям войск федератов.

Вплоть до времен Леовигильда короли (reges) «под звон оружия» провозглашались знатью на военных сходках (до 30-х гг. VI в. — только из рода Балтов), с учетом мнения простых воинов — в римскую эпоху именно так провозглашали императоров; этот обычай сохранил свое значение и в ранней Византии. Иных церемониалов, кроме чисто военных, не предусматривалось; никаких особых символов власти не существовало, поскольку основной прерогативой королей готов являлось командование армией. И лишь при необходимости правители королевства осуществляли некоторые властные функции, ранее выполнявшиеся римскими должностными лицами, как в административной сфере (например, назначая в города своих представителей — комитов), так и в области законотворчества (см. об этом ниже).

Первостепенное значение для королей имели их отношения с военной знатью — их главной социальной опорой. Недовольство с ее стороны могло стоить королю жизни. Именно поэтому вестготские правители до второй половины VI в. были практически лишены внешних атрибутов власти в их римском понимании, что хорошо видно, в частности, на знаменитом изображении короля Алариха II (485–507) на перстне-печатке, хранящейся в венском Музее истории искусства. Правитель вестготов предстает как обычный военачальник, одетый в панцирь, с непокрытой головой; если бы не надпись («Аларих, король готов»), ничто бы не свидетельствовало о его королевском статусе. Впрочем, и без всяких атрибутов власти королям беспрекословно подчинялась испано- и галлоримская знать (включая и кафолический епископат). Старая элита была вынуждена примириться с вестготскими правителями как единственными обладателями военной силы и реальными гарантами своей безопасности. Тем более что с течением времени вестготские короли сделали ряд шагов ей навстречу. Это объяснялось как трагическими последствиями поражения при Вуйе, подорвавшего авторитет готских правителей, удержавших власть лишь с помощью своих бургундских и остготских союзников, так и упоминавшимся выше фактом пресечения прямой линии правящей династии. И хотя, как убедительно показал Л. А. Гарсия Морено, и после 531 г. королями становились родственники Балтов, представлявшие боковые линии династии, но степень их легитимности была явно недостаточной и нуждалась в дополнительном подкреплении.

Поэтому уже не принадлежавшие к ближайшим родственникам Амалариха короли Теода (Теудис) (531–548), Тевдегизил (548–549) и их преемники стали именовать себя «Флавиями». Более того, подражая римским императорам, они издавали «конституции», включавшиеся в продолжавший действовать на их землях позднеримский Кодекс Феодосия. Кроме того, уже Теода добавил к своему титулу эпитет «славнейший» (gloriosus). В Ветхом Завете последний применяется к царям-священнослужителям древнего Израиля, главным образом к Давиду (2 Цар. 6:20 и др.), вступление которого на престол, как известно, сопровождалось помазанием на царство (2 Цар. 3:39; 1 Пар. 4:18 и др.), а также (в ряде случаев эпитет) и к Богу Ветхого Завета (Дан. 3:45 и др.).

Тем не менее, при всей значимости такого шага, политическая ситуация середины — второй половины VI в. указывала на его явную недостаточность. Даже на фоне других романо-варварских королевств, где непрекращающиеся усобицы и борьба за власть являлись неотъемлемыми атрибутами политической жизни, положение в Толедском королевстве оценивалось современниками как особенно нестабильное. Не произошло коренных изменений и в дальнейшем. Вплоть до начала VIII в. попытки насильственного захвата королевской власти (часть из которых увенчалась успехом) практически не прекращались. Эта бурная заговорщическая деятельность являлась лишь внешним проявлением глубинной тенденции, связанной с разрушением старой социальной опоры королевской власти. Если ранее римские полководцы-reges могли опираться на варварскую армию, своих вооруженных соплеменников, и в первую очередь — на варварскую по происхождению военную знать, то теперь ситуация изменилась. Знать, осевшая на захваченных ею и превращенных в собственность землях, более не нуждалась в короле-полководце в прежнем объеме и отказывалась безоговорочно ему подчиняться. Наоборот, сама власть правителя превратилась в объект постоянных посягательств.

По всей видимости, эту тенденцию осознавал уже последний король-арианин Леовигильд (568–586), с именем которого связано начало не спорадического, а системного заимствования внешних атрибутов высшей власти в их позднеримской версии. Исидор Севильский в своей «Истории готов, вандалов и свевов» сообщает о том, что этот король «первым из своих одетый в королевские одежды воссел на престоле»: «ибо прежде него и внешний облик, и собрания были одинаковы как у народа, так и у королей». Но этих шагов оказалось недостаточно: для получения поддержки со стороны романского населения (и в первую очередь — его естественного лидера, кафолического епископата) необходимо было ликвидировать основную перегородку между королями-арианами и кафолическим епископатом, а именно — арианское христианство. Со всей очевидностью это показали события мятежа Герменегильда, старшего сына (и вероятного соправителя) короля, управлявшего южными провинциями (см. об этом ниже).

В качестве фактических преемников префектов претория Галлий короли вестготов своей властью провозглашали законы в форме эдиктов. Эта практика известна не позднее времени Теодориха I (419–451) и Теодориха II (453–467); законы последнего упоминаются в эдикте его преемника Эвриха (ок. 476 г.), частично сохранившемся в виде палимпсеста в парижской рукописи Lat. 12161 (так называемые «Парижские фрагменты»). Кроме того, значительная часть текста, подвергнутая редакции, позднее вошла в состав кодекса короля Рецесвинта (вторая половина VII в.).

Несколько сложнее обстоит дело с остатками другого королевского эдикта — так называемыми «Фрагментами Гауденци» (названными по имени открывшего их итальянского ученого А. Гауденци). Этот текст никак не отразился в вестготском законодательстве последующего периода, однако большинство исследователей к настоящему времени признают этот текст вестготским, хотя и испытавшим, по всей видимости, определенное влияние законодательной практики Королевства остготов.

Важно отметить, что эдикты первых вестготских королей V — конца VI в. не отменяли римского законодательства, а лишь дополняли его. Сами по себе эти эдикты содержали нормы не варварского, а римского права, и составлялись юристами испано-римского происхождения. От римских времен была унаследована и сама система юридического образования. Его программа изначально отличалась как от италийской, так и от византийской модели. Из числа наиболее признанных римских правовых авторитетов (Гай, Павел, Папиниан, Ульпиан, Модестин, живших во II–III вв. н. э.), в испанских провинциях широкое распространение получили лишь сочинения первых двух (в меньшей степени — третьего); положения остальных были известны в виде позднейших извлечений и компиляций, специально предназначенных для занятий правом.

Юристы, получившие такое образование, были по-прежнему востребованы на государственной службе. И это не случайно: ставшие фактическими преемниками римских наместников (префектов претория), вестготские короли «унаследовали» от них и систему властных учреждений, прежде всего собственно преторий, со всеми его ведомствами, включая канцелярию. В связи с этим не только не исчезла, но и получила дальнейшее развитие традиция документального оформления правоотношений. При этом при составлении документа следовали римским образцам. Как и в римские времена, типы документов отличались разнообразием (завещания, дарственные, купчие и др.). Их текст писался на листах папируса и скреплялся подписями (либо особыми знаками) сторон, а также свидетелей. Более того, документальное оформление частных правоотношений было настолько обычно, что практиковалось даже представителями низших слоев вестготского общества: об этом свидетельствуют десятки сланцевых табличек (своеобразных испанских остраконов), на которых острым стилем выцарапан текст документов. Едва ли стороны, оформлявшие документы подобным образом, принадлежали к числу богатых и знатных людей.

По той же причине в Испании сохраняли силу постановления («конституции») римских императоров IV — первой трети V в., собранные и систематизированные в 429–438 гг. по указанию восточного императора Феодосия II (408–450) (так называемый «Кодекс Феодосия»). Подразделенный на 16 разделов («книг»), в свою очередь подразделенных на главы («титулы»), этот кодекс включил около 3000 отдельных императорских законов. Конституции, изданные после 438 г., а потому не вошедшие в состав кодификации (так называемые «новеллы»), получили распространение в виде отдельного сборника, включившего постановления самого Феодосия II, а также западных императоров Валентиниана III (425–455) и Майориана (457–461). Помимо них, юристы Запада и Востока Империи пользовались также собраниями новелл восточного императора Марциана (450–457), а также западных Либия Севера (461–465) и Антемия (467–472).

Наряду с этими сборниками в 506 г., в правление Алариха II, была составлена их частичная компиляция, официально обнародованная в собрании епископов и представителей испаноримского населения провинций в городке Адурис (совр. Эр-сюр-Адур в южной Франции). Чаще всего она именуется «Бревиарием Алариха» или «Римским законом вестготов», хотя существуют и иные названия — «Книга законов» или «Бревиарий Аниана» (по имени комита и королевского референдария, удостоверявшего своей подписью рассылаемые на места копии текста). Составление подобного сборника не было беспрецедентной мерой: подобное же собрание возникло в Бургундии по указанию короля Гундобада (так называемый «Римский закон бургундов»); кроме того, влияние «Кодекса Феодосия» ощущается и в уже упоминавшемся «Эдикте Теодориха».

Вестготская компиляция была создана специальной комиссией под руководством комита дворца Гояриха. Помимо многочисленных выдержек из «Кодекса Феодосия», а также более ранних собраний императорских конституций — кодификаций Грегория (ок. 292/293 г.) и Гермогениана (ок. 314 г.), она включила в свой состав извлечение из «Институций» Гая (наиболее известного римского учебника по праву), а также фрагменты римских юридических сочинений из «Книги сентенций» (приписываются Павлу) и «Liber responsorum», написанные Папинианом. Единственной оригинальной частью сочинения является комментарий («Interpretado») к большинству из включенных в его состав конституций или фрагментов.

Общая структура памятника в основном воспроизводит его разнородные источники. Выдержки из «Кодекса Феодосия» сведены в 16 книг (столько же, сколько и в самом кодексе), каждая из которых, в свою очередь, подразделяется на титулы (всего их 182), а те — на отдельные конституции. В наибольшей степени представлено содержание книг второй, третьей и четвертой (все они регламентируют нормы частноправового характера), а также девятой (уголовное право). Далее следуют выдержки из сборников новелл Феодосия II (11 титулов), Валентиниана III (12 титулов), Марциана (5 титулов) и Майориана (2 титула), к которым добавлена одна конституция римского императора Ливия Севера. За ними стоят фрагменты из «Институций» Гая, сведенные в 18 титулов, «Сентенций» (5 книг), вслед за которыми комиссия поместила выдержки из кодексов Грегория (13 титулов) и Гермогениана (2 титула). Сборник завершается кратким фрагментом из сочинения Папиниана, представляющим собой отдельный титул. Таким образом, всего «Бревиарий» включает 76 книг-разделов.

На вопрос о целях составления памятника ответить непросто: ведь введение его в действие не отменяло прямого действия императорского законодательства. Однако большинство исследователей указывают на две, главные из них. Во-первых, в «Бревиарий» вошли наиболее актуальные и авторитетные законы, а также теоретико-правовые нормы. Во-вторых, сборник, видимо, был ориентирован на потребности преподавания права. В полном виде или в частичной версии он получил распространение и за пределами Испании. В разной степени юристы ссылались на его текст при вынесении решений едва ли не во всей Галлии и даже за ее границами. В самой же Испании содержание целого ряда императорских законов (конституций) из «Бревиария» в дальнейшем отразилось в королевском законодательстве, кодифицированном в конце VI–VII в.

Уже Исидор Севильский упоминает о собрании королевских эдиктов, составленном по указанию короля Леовигильда. Ни одна рукопись этого кодекса (известного в науке как «Codex Revisus») не сохранилась, однако законы Леовигильда идентифицируются в более поздних кодификациях, поскольку каждый из них имеет пометку «древний» (Antiqua). По всей видимости, собрание и систематизацию постановлений своих предшественников Леовигильд задумал не только в практических целях, но и как важную часть своей унификаторской политики. Если «Бревиарий Алариха» формально был адресован только испано-римлянам, то действие королевских эдиктов (как и кодекса, который они составили) распространялось не только на романское, но и на варварское население. Кроме того, издание собственного кодекса, выступление в роли законодателя как бы уравнивало вестготского короля с императорами Византии — государства-соперника, но и притягательного образца для правителей Вестготской Испании (не случайно Леовигильд был младшим современником Юстиниана I (527–565), инициатора создания самой масштабной из кодификаций римского права — Свода Юстиниана).

Расселение вестготов на полуострове, за которым последовало постепенное включение испанских земель в состав Вестготского королевства, как уже говорилось, не привело к немедленным коренным изменениям в системе управления на местах. По-прежнему сохранялось римское административно-территориальное деление: пять провинций на полуострове (Тарраконская, Карфагенская, Бетика, Лузитания и Галеция) и одна за его пределами, к северу от Пиренеев — Нарбоннская Галлия или Септимания, в свою очередь подразделявшихся на муниципальные округа (territoria). При этом наместники провинций (дуксы (duces)) обладали не только гражданской, но и военной властью; им подчинялись комиты городов (comes civitatis), назначавшиеся королем или дуксом.

Их статус не претерпел существенных изменений с римских времен. Комиты городов были наделены определенными полномочиями в административной, судебной и фискальной сфере, однако они не подменяли собой муниципальных учреждений, а являлись представителями короля в городе (так же, как ранее эта же категория должностных лиц представляла в городах власть римского императора). Комитам городов были непосредственно подчинены окружные судьи, выполнявшие не только судебные, но и некоторые административные функции. Помимо комитов городов, существовали также комиты войска; возможно, де-факто обе эти должности могли сосредотачиваться в одних руках, однако такое совмещение было скорее исключением, чем правилом.

Повсеместно сохранялось местное самоуправление римского типа, причем не только в городах, но и в сельской местности в слабо урбанизированных регионах (о чем нам известно, в частности, из «Жития св. Эмиллиана», написанного Браулионом Сарагосским). Основой власти на местах оставались советы (курии) состоятельных горожан или представителей местной верхушки в сельских округах. Сохранялась традиция решать все значимые вопросы публично, в собраниях горожан и сельских жителей (conventa publica). В городах муниципальные советы-курии, состоявшие из богатых горожан в возрасте от 18 лет, продолжали сохранять роль центров муниципальной жизни до середины VII в., когда куриалы и муниципальная казна (arca publica) в последний раз упоминаются в законе короля Хиндасвинта (641–652), а может быть, и позднее.

До этого времени должность куриала оставалась наследственной; в случае отсутствия прямых наследников его место мог занять и родственник по боковой линии. Кроме того, в курию автоматически зачислялись клирики, по каким-либо причинам оставившие священство. Важнейшей функцией курии оставалась раскладка налогов: писцы-табулярии, служившие при курии, вели особые книги («полиптики»), в которые заносились имена всех полноправных горожан. Иными обязанностями курии стали заверение и регистрация частноправовых актов: завещаний, дарений, купчих и др. Наконец, из числа куриалов в народных собраниях избирались магистраты — куратор (фактический глава городского управления) и дефенсор города.

Последний выдвигался из числа наиболее знатных и влиятельных горожан. Он должен был защищать интересы сограждан как в самом городе, перед комитом города или окружным судьей, так и за его пределами, перед наместником провинции или королем. Значение этой должности неуклонно возрастало. Вместе с тем, чем дальше, тем в большей степени в избрании этой категории должностных лиц участвовали местные епископы, которые также рассматривали себя как защитников интересов горожан, к тому времени в основной своей массе уже ставших христианами. В дальнейшем функции дефенсора города окончательно сольются с епископскими, а сами епископы займут место этой категории магистратов.

До конца VI в. главной опорой вестготских королей оставалась армия. Ее костяк составляла военная знать преимущественно варварского происхождения, являвшаяся в походы во главе частных отрядов, состоявших из вооруженных клиентов (сайонов, букцелляриев) и рабов; именно эта знать, а не рядовые воины-варвары (исключительно или по преимуществу) подразумевается в вестготском военном законодательстве вплоть до VII в. под словом Gothi. Формально военная карьера не была закрыта и для знатных римлян (так, в конце VI в. видное положение в войске занял испано-римлянин дукс Клавдий), однако, насколько можно понять, такая практика не получила широкого распространения. На определенную дистанцию между варварской и римской знатью указывает и отмененный позднее королевский закон о запрете браков между готами и римлянами, касавшийся по преимуществу элитарных слоев.

Важнейшие политические и военные вопросы, затрагивавшие интересы короля и военной знати, решались на военных сходках, выполнявших также функцию смотров. Здесь, лицом к лицу с военачальником, войско могло выразить свое отношение к его действиям; так король Амаларих, последний правитель из числа прямых представителей рода Балтов, был заколот в 531 г. на сходке у Нарбонна, заплатив за разгром его армии франками. Решающее слово в таких собраниях принадлежало военной знати; говорить о какой-либо «военной демократии» оснований нет.

Судя по данным королевского законодательства, войско было организовано по десятеричному принципу. Четко определить варварские либо римские истоки последнего источники не позволяют; неясно также, принимались ли при этом в расчет только собственно «готы» stricto sensu или же учитывались также и приведенные ими полусвободные и несвободные воины. Десятки объединялись в сотни (во главе с сотниками) — ключевые и наиболее стабильные объединения, обладавшие не только военными, но и судебноадминистративными функциями. Сотенные собрания выступают в источниках как особый институт местной власти, сходные с аналогичными примерами, известными из истории франков и других варварских народов. В свою очередь сотни объединялись в тысячи (thiufa) во главе с тиуфадами (тысяцкими или тысяченачальниками). Судя по данным источников, командование несколькими тиуфами возлагалось на военного комита, в свою очередь подчиненного дуксу.

Археологически и по описаниям хорошо известно готское вооружение, существенно не отличавшиеся от аналогов позднеримского времени — боевые топоры, боевые ножи (skrama) и кинжалы различной длины и формы, длинные мечи (spatha), копья, дротики, луки со стрелами, пращи. К защитному вооружению относились металлический шлем, чаще всего — конической формы, и большой, овальный, сужавшийся в нижней части деревянный щит, обитый кожей с металлическими заклепками. Кольчуги, в силу их дороговизны, были редкостью. Более дешевыми являлись так называемые «сабы» — кожаные рубахи с пришитыми к ним металлическими бляхами.

Наиболее дорогим и сложным по составу предсказуемо являлось вооружение и снаряжение конника, даже если не считать стоимости боевого коня. Конница была «аристократическим» родом войск; тем более показательно наличие в вестготском войске значительных отрядов конницы, проявивших свои высокие боевые качества, в частности в знаменитой битве при Адрианополе 378 г.; эта черта изначально отличала готов от их противников франков, основной ударной силой которых оставалась многочисленная пехота. Вооружение тяжелой готской кавалерии включало, среди прочего, даже специальный шлем («тестиния»), защищавший голову коня, и особую кожаную попону, закрывавшую его тело. В вооружение всадника этого вида конницы входила также длинная кольчуга или саба, закрывавшая не только верхнюю, но и нижнюю часть тела, до самых икр, или, как вариант, особые кольчужные поножи, защищавшие ноги до колен, если выше воин был прикрыт кольчугой.

До определенного периода войско было надежной опорой вестготских правителей. Однако с завершением расселения и распределения земель стимулы для подчинения королевской власти ослабли. После пресечения рода Балтов военная знать окончательно превратилась в хозяина положения в испанских провинциях. И хотя, как наглядно показал Л. Гарсия Морено, королевский престол и в дальнейшем занимали представители боковых ветвей старой династии, значение военной верхушки еще более возросло; раз за разом войско провозглашало все новых правителей из числа полководцев (главным образом, дуксов Септимании). Ни один из этих королей, которых подчас было одновременно несколько, до наступления эпохи Леовигильда не контролировал всей территории королевства.

В этой ситуации знать втянулась в многочисленные и кровопролитные распри и почти перестала считаться с королевской властью. Военная служба правителю все чаще стала восприниматься как тяжкое и бессмысленное бремя. В условиях непрекращающихся усобиц пойти в поход нередко означало оставить свое имущество и близких без надлежащей защиты. Судя по данным законодательства, в отсутствие воина его дом и земля часто становились объектом грабежа, причем в роли грабителя мог выступить даже королевский раб, формально несвободный статус которого нередко диссонировал с его реальным влиянием. В этих условиях прямое уклонение от явки на военную службу, а также бегство из действующей армии приняли массовый характер. В отношениях между командирами и подчиненными процветало взяточничество: судя по данным законодательства, часто за взятку можно было не только избавиться от несения тягостной военной повинности, но и присвоить себе общественное или личное имущество (в частности полагающиеся воинам выплаты натурального довольствия — анноны).

В этих условиях армия перестала выполнять роль основной социальной опоры короны. И если ранее для обладания реальной властью короли готов довольствовались лишь унаследованным от римских времен статусом полководца — rex'a, то теперь этого стало явно недостаточно. В этих условиях реальную альтернативу в качестве опоры престола представлял собой влиятельный испаноримский кафолический епископат, поставивший под свой контроль города полуострова. Однако установлению прочных отношений с епископами мешало сохранение арианства в качестве толка христианства, официально признанного господствующим.

О ней известно немногое. Можно лишь уверенно утверждать, что ранее существовавшие представления о том, что служба в ней шла на готском языке, в основе церковной организации лежало традиционное племенное деление, а догматика имела некоторые отличия от римского арианства IV в., не подтверждаются текстами. По всей видимости, языком служения был латинский, тем более что среди приверженцев арианства были не только готы, но и часть испано-римлян, пусть и незначительная (известен даже пример обращения в арианство одного кафолического епископа — Викентия из Сарагосы). Для нужд ариан иногда конфисковывались церкви христиан-кафоликов, хотя, видимо, эта практика и не носила широко распространенного характера.

Оригинальной догматики готы создать не смогли уже в силу отсутствия в их среде достаточно образованных людей. Видимо, как и вандалы, в сфере догматики они ориентировались на учения своих единоверцев из Восточной империи (во всяком случае, в диспуте между кафоликами и арианами в вандальской Африке на стороне последних выступали арианские епископы с Балканского полуострова). По аргументированному мнению Г. Е. Захарова, вестготы, как и некоторые другие варварские народы, придерживались умеренной формы арианства — омийства. Тем не менее центральным положением арианской догматики оставалось представление о тварной природе Христа, из-за чего своих противников кафоликов они презрительно именовали «единосущенцами».

Клир арианской церкви по своей структуре не отличался от кафолического и включал епископов, пресвитеров, диаконов и чтецов. Нельзя априори отрицать и возможности существования арианского монашества. Наконец, должен был функционировать и институт церковных соборов, хотя реально известно лишь об одном Толедском соборе, созванном Леовигильдом в 580 г. В своих решениях он закрепил курс на насильственное обращение в арианство сторонников кафолической веры. Впрочем, одновременно прослеживаются и определенные шаги навстречу кафоликам. В частности, было отменено обязательное перекрещивание при переходе в арианство (и, тем самым, косвенно признана каноничность обряда крещения, совершаемого кафолическими клириками), а также введено почитание реликвий и мучеников (ранее о подобной религиозной практике применительно к арианам ничего не известно).

Организация кафолической церкви не претерпела значительных изменений по сравнению с позднеримским периодом. По-прежнему основным ее элементом оставались городские церковные общины во главе с епископами, сложившиеся в границах муниципальных округов (главным образом — в пределах городской черты). Важнейшие церковные дела, как и ранее, решались на провинциальных соборах: между 516 и 589 гг. их состоялось восемь.

По отношению к варварам-арианам церковь занимала неоднозначную позицию. С одной стороны, соборные постановления карали за переход в арианство и накладывали суровые наказания на «перекрещенцев», с которыми «верным» запрещалось даже разделять трапезу. С другой стороны, церковь оставалась верна принципу лояльности по отношению к властям. Так постановления соборов датируются по годам правления вестготских королей точно так же, как ранее соборные решения датировались годами правления римских императоров.

Сохранялась тесная связь церковной организации с муниципальной системой. Еще и во второй половине VI в. епископы продолжали избираться как муниципальные магистраты, «клиром и народом». Их имущество (как и имущество куриалов для муниципия) рассматривалось общиной как общее достояние: клирикам вменялось в обязанность принимать его по описи после смерти предстоятеля. После этого родственники покойного могли получить свою долю лишь с разрешения митрополита. Устанавливался церковный контроль и за имуществом клириков. Решающее значение имели постановления собора в Агде (506 г.), 7-й и 22-й каноны которого полностью запрещали отчуждение церковного имущества точно на тех же основаниях, на которых запрещалось присвоение имущества муниципального.

Прослеживалась тенденция к превращению сана клирика в наследственную должность, по аналогии с наследственностью статуса куриала. Нередки были случаи, когда епископы пытались сами назначать себе преемников. Устанавливался 18-летний возраст вступления в сан (также по аналогии с возрастом включения в списки куриалов), а сама процедура вступления превратилась в ритуал принесения торжественной присяги, произносившейся перед лицом «народа и клира» (так же, как муниципальные магистраты вступали в должность перед лицом «куриалов и народа»). Наконец, все четче прослеживалась тенденция прикрепить клириков к их епархии точно так же, как куриалы были прикреплены к курии. В частности, без разрешения епископа клирик не мог стать монахом и т. п.

Монашество в этой «городской» по характеру церкви, неуверенно чувствовавшей себя за пределами городской черты, было представлено лишь в ограниченной степени. По всей видимости, монахов было еще немного, а их влияние на церковные дела — невелико. Присутствие аббатов монастырей на церковных соборах являлось эпизодическим.

Несколько иной характер имела церковная организация в Королевстве свевов, сложившаяся там после окончательной победы кафолического христианства. В церковноадминистративном отношении Церковь включала две митрополии (с центрами в Браге и Луго) и 13 епископств (Брага, Порту, Ламегу, Коимбра, Визеу, Думио и Иданья, Луго, Оренсе, Асторга, Ирия Флавия, Туй и Бритонес). На территории Свевского королевства крупных городов было немного, а потому связь с городом и городскими учреждениями, столь характерная для Церкви позднеримской, здесь прослеживалась в гораздо меньшей степени. Во всяком случае, центрами некоторых епископств (Думио, Бритонес) были не города, а крупные монастыри. Вероятно, эта система испытала определенное влияние ирландской модели, привнесенной в эти районы бриттами-иммигрантами, покинувшими острова после вторжения англов, саксов и ютов. (В Ирландии, где городов не было вообще, в V в. главной опорой церковной организации стала именно монашеская община, причем аббаты крупнейших монастырей одновременно являлись и епископами.)

Еще одной важной особенностью свевской Церкви была ориентация на проповедь прежде всего среди сельского населения (городское было относительно немногочисленным). Особенностям миссионерской деятельности среди селян был посвящен ряд сочинений Мартина Думийского. При этом простые прихожане не допускались к выборам епископов: те могли избираться лишь своими собратьями-епископами, после чего рукополагались митрополитами своей епархии.

По своему составу клир свевской Церкви не имел существенных отличий от клира позднеримского; как и последний, он включал епископов, пресвитеров, диаконов и чтецов. Однако монашество, в противовес клиру, играло весьма значительную роль: не случайно в свевской Церкви фиксируются случаи насильственного пострижения в монахи, позднее превратившиеся в норму и далеко за пределами королевства. Вероятно, особенностью свевского монашества было заключение особых договоров между аббатом и братией при основании обители (впрочем, эта информация носит ретроспективный характер). Важно отметить, что в целом черты, свойственные церковной организации этого региона, позднее проявились и на других территориях полуострова, ибо они в гораздо большей степени соответствовали реалиям средневекового общества, утратившего непосредственную связь с римскими учреждениями.

В 579 г. в Севилье неожиданно вспыхнул мятеж, который возглавил старший сын и наследник Леовигильда Герменегильд, управлявший этим городом и прилегающей областью (а, возможно, даже всеми южными землями полуострова). По всей видимости, в своей основе это движение представляло собой лишь одну из многочисленных усобиц, обусловленных эгоистическим стремлением к захвату власти, тем более что одной из вдохновительниц мятежа стала мать короля, убежденная арианка Госвинта. Однако, когда действия мятежников не привели к желаемым результатам и выступление оказалось на грани поражения, Герменегильд, женатый на Ингунде, дочери франкского короля Сигиберта, исповедывавшей кафолическое христианство (как и ее сородичи-франки), попытался использовать дополнительную возможность для усиления своих позиций и публично отказался от арианства. Он даже изменил имя при крещении и был наречен Иоанном.

Этот шаг привлек на его сторону симпатии, а вероятно, также и финансовые и военные ресурсы части епископата и мирян-кафоликов юга, например, его поддержал епископ Севильи Леандр. Кроме того, было заключено соглашение с Византией, присутствие которой на юго-востоке полуострова оставалось значимым фактором внутрииспанской политики (вероятно, за помощь ей была отдана Кордова). Не остались в стороне и некоторые франкские родичи Ингунды: в пользу Герменегильда высказался бургундский король Гунтрамн (впрочем, этот шаг привлек на сторону Леовигильда врага Гунтрамна короля франков Хильперика). Еще одним союзником Герменегильда стал король свевов Миро. Наконец, нельзя исключить и поддержки мятежа со стороны басков, как минимум воспользовавшихся ситуацией в своих интересах: во всяком случае, подавление движения Леовигильд начал именно с Басконии.

Только подчинив ее, в 582 г. король двинулся против своего непокорного сына. Почти год длилась осада Севильи. Удержать город Герменегильд не смог, так как свевское войско, шедшее к нему на помощь, было разбито, и, когда сил уже не оставалось, мятежник бежал в занятую византийцами Кордову. Однако Леовигильд подкупил византийского наместника, и Герменегильд попал в плен. Он был сослан сначала в Валенсию, а затем — в Таррагону. Там при неясных обстоятельствах в 585 г. мятежник был убит.

Леовигильд жестоко отомстил и бывшим союзникам Герменегильда. В 585 г. было подчинено королевство свевов. Вслед за тем был отражен натиск на Септиманию двух франкских армий, направленных Гунтрамном. Казалось бы, к моменту смерти короля в 586 г. его власть была сильна как никогда. Однако гибель мятежника вызвала большой резонанс в среде испано-римлян — его убийство молва объясняла религиозными мотивами, а потому вскоре Герменегильда стали почитать как мученика, пострадавшего за истинную веру. К этому следует добавить, что непрекращающиеся военные мятежи, не утихавшие со второй трети VI в., недвусмысленно свидетельствовали о том, что короли готов уже не могут уверенно полагаться на поддержку со стороны соплеменников.

Прежде всего это касалось варварской знати, прочно утвердившейся на испанских землях и стремившейся реализовать свои собственные интересы, далеко не всегда совпадавшие с королевскими. В этих условиях факт массового сочувствия покойному со стороны абсолютного большинства населения полуострова, а также испано-римского кафолического епископата не мог не настораживать. Было очевидно, что любой новый мятеж, поднятый под лозунгом защиты кафолического христианства, отныне получит гарантированную и весомую поддержку.

Трудно сказать, в какой мере этот факт осознавался самим Леовигильдом. Однако, при всех его военных успехах, целый ряд предпринятых им конкретных мер по своей сути означал постепенный отказ от прежней системы политического устройства и, что более важно, — политической идеологии. Шаг за шагом власть преобразовывалась по единственно возможному внешнему образцу — по византийскому.

Еще Теода, по примеру византийских императоров, прибавил к своему титулу императорское имя Флавий (уже давно воспринимавшееся вне связи с родом Флавиев и ставшее частью официального наименования сначала римских императоров, а затем — и византийских василевсов). Леовигильд же еще более приблизил официальную титулатуру к византийской: на его золотых монетах фигурируют эпитеты pius (благочестивый) и felix (счастливый). Да и сами эти монеты король стал чеканить первым из вестготских правителей, следуя при этом византийским образцам. Первым Леовигильд был и во внедрении других символов власти римско-византийского происхождения. Во время официальных приемов, а также на монетах он появлялся в золотом венце и пурпурной мантии, со скипетром в руках, восседающим на престоле (прямом преемнике курульного кресла царей, а затем — высших магистратов и, наконец, императоров Рима). Выступал Леовигильд и в качестве законодателя, также не без влияния римско-византийских образцов. Наконец, по всей видимости, вестготский король следовал древней римской традиции, идущей от легендарного Ромула, выступая основателем городов, один из которых — Реккополис, в честь его сына Реккареда — явно по византийскому образцу получил греческое название.

Но прежде всего, разумеется, Леовигильд пытался утвердить религиозное единство Испании. Правда, он пытался водворить его на основе арианства. Так на время правления Леовигильда приходятся последние репрессии по отношению к христианам-кафоликам: епископы Мериды (Масона) и Сарагоссы (Иоанн Бикларский) были удалены со своих кафедр и высланы из городов. Большинство храмов Мериды было конфисковано в пользу ариан, не по силам им оказалось лишь овладеть главной городской базиликой, освященной в память св. Евлалии. Наконец, удалось добиться принятия арианства одним из испаноримских епископов — Викентием Сарагосским. Впрочем, даже Леовигильд не решился на более масштабные репрессии по отношению к тем, кого считал «еретиками». Видимо, он уже не мог не принимать во внимание их силу и влияние. Но уже его сын и преемник Реккаред, в свое время поддержавший отца при подавлении мятежа Герменегильда, вступив на престол, почти тотчас же (в 587 г.) принял кафолическую веру.