Испания в эпоху вестготов. Краткая история

Глава 4. Общество и государство Вестготской Испании в конце VI — начале VIII в.

Вскоре после вступления на престол сын и наследник Леовигильда Реккаред I (586–601) принял кафолическую веру. В 589 г. религиозная реформа была завершена: арианство было полностью запрещено, основная часть готской знати, включая арианский епископат, признала Никейский символ веры, а на ариан были обрушены репрессии со стороны государства.

Этот шаг объяснялся прежде всего трезвой оценкой внутриполитической ситуации, сложившейся в Испании к концу VI в.: лишенный возможности всецело опираться на войско и готскую знать король стремился заручиться поддержкой епископата и испано-римского населения, интересы которого представляли предстоятели кафолической церкви. Мятеж Герменегильда показал обоснованность этих планов. Вместе с тем значительную роль сыграли и субъективные факторы, прежде всего — прямое влияние на короля епископа Севильи Леандра. Старший брат знаменитого Исидора Севильского, он в свое время поддержал мятеж Герменегильда. Теперь же ему удалось убедить нового короля последовать примеру его старшего брата.

Леандр Севильский († ок. 599), вошедший в историю как «апостол готов», а также аббат Евтропий (впоследствии — епископ Валенсии) выступили инициаторами созыва III Толедского собора (589 г.). Этот собор не имел прецедентов в предшествующей церковной истории Испании. Прежде всего, это был первый поместный (общеиспанский) собор, на котором присутствовали представители духовенства из всех частей полуострова, в том числе — 48 епископов. Образцом для него стали вселенские соборы, в первую очередь — I Вселенский собор в Никее Вифинской, осудивший арианство. На нем лично председательствовал император Константин Великий. На последующих соборах в этой роли выступали его преемники — римские и византийские императоры. В Толедо же эту роль исполнял король (как видим, следовавший все тем же римско-византийским образцам). Ранее Реккаред I в официальном порядке провозгласил созыв собора, а по окончании его заседаний утвердил соборные постановления особым королевским законом.

Вместе с королем на соборе присутствовали и представители светской знати готского происхождения, официально отрекшиеся от арианства и признавшие истинность Никейского символа веры. Точно так же поступили и присутствовавшие на соборе 8 бывших арианских епископов. Таким образом, был создан прецедент присутствия мирян на церковных соборах, ставший правилом лишь со второй половины VII в.

III Толедский собор знаменовал собой завершение коренного поворота во внутренней политике Вестготского королевства. Продолжив линию своего отца другими средствами, Реккаред I ликвидировал формальную границу между варварами (готской знатью) и испано-римлянами, открыв для романской верхушки путь к высшим должностям в государстве и в войске. В обмен на это король заручился поддержкой могущественного и влиятельного испано-римского епископата.

Предпринятые реформы позволили упрочить социальную базу королевской власти. Ее усилению способствовала и благоприятная внешнеполитическая ситуация. Византия окончательно утратила интерес к событиям в Западном Средиземноморье: она должна была противостоять натиску персов, а позднее, с 632 г. — и арабов (еще не достигших пределов Испании). Временное ослабление испытывал и еще один опасный враг вестготов — франки. Именно поэтому испанскому войску во главе с дуксом Лузитании Клавдием удалось одержать над ними важную победу. Сам король неоднократно возглавлял военные экспедиции против басков. И хотя, по всей видимости, окончательно замирить этот мятежный район все-таки не удалось, тем не менее ситуация была по меньшей мере поставлена под контроль. Единственный известный нам мятеж готской знати во главе с дуксом Аргимундом был успешно подавлен, а его вождь, обритый нагло, с отрубленной правой рукой, был с позором провезен на осле по Толедо. Таким образом цели, поставленные Реккаредом I, казалось, были достигнуты.

После смерти Реккареда I ему без всяких осложнений наследовал сын покойного короля Лиува II (601603). Однако его недолгое правление завершилось трагически: Лиува II пал жертвой заговора, во главе которого встал готский магнат Виттерих. Его семилетнее правление (603–610) было ознаменовано повышенной военной активностью: несколькими, впрочем, безуспешными походами против византийских владений в Испании, а также вмешательством в междоусобные войны потомков Хлодвига во франкской Галлии. Однако через несколько лет и сам Виттерих пал жертвой заговора, и на престол вступил Гундемар (610–612), после короткого правления которого королем стал Сисебут (612–621).

В его правление королевская власть вновь усилилась. Во внешних делах вестготам удалось наконец потеснить византийцев, отняв у них район Малаги, а также установить прочные отношения с франками. Вместе с тем Сисебут вошел в историю как образованный правитель. В числе его ближайших сподвижников видное место занял Исидор Севильский (ок. 570–636), младший брат Леандра Севильского, выдающийся церковный деятель и писатель. На близость их отношений указывает, в частности, сохранившееся стихотворение, написанное Сисебутом и адресованное Исидору. Король жалуется в нем на тяготы жизни правителя и прославляет тихую созерцательную жизнь ученого, являющуюся для него недостижимым идеалом. Вероятно, в этих словах была доля истины. Однако главным образом литературная деятельность короля (он был также автором жития епископа Валенсии Дезидерия) была подчинена прежде всего политическим целям. Именно во времена Сисебута активизируется процесс складывания государственной идеологии Вестготской Испании, начатый постановлениями III Толедского собора. Его важнейшей целью было формирование нового образа королевской власти, призванного консолидировать общество, объединив его вокруг фигуры монарха. Этой же цели служила и репрессивная политика Сисебута, направленная против приверженцев иудаизма. Впервые была выдвинута задача насильственного крещения иудеев, решению которой должно было служить принятие репрессивных королевских законов.

Преемником Сисебута стал его сын Реккаред II, переживший отца всего на несколько дней. После этого престол занял дукс Свинтила (621–631). Опытный военачальник, он сумел к 625 г. окончательно вытеснить из Испании византийцев, став, по выражению Исидора, первым королем, «властвовавшим над всей Испанией по эту сторону от Гибралтарского пролива». Он успешно воевал с басками и основал для защиты от их набегов город-крепость Оголик (вероятно, совр. Олита в Наварре). Однако военные успехи не спасли Свинтилу от мятежей: дукс Сисенанд, заручившись помощью франков, разгромил королевское войско под Сарагосой, а самого короля бросил в тюрьму.

Власть нового правителя Сисенанда (631–636), полученная преступным путем, нуждалась в легитимации. Эта цель была достигнута путем созыва IV Толедского собора (633 г.). На этом соборе, ставшем одним из наиболее представительных по своему составу, председательствовал сам Исидор Севильский. Помимо обсуждения ряда важных догматических вопросов, епископы, по инициативе Исидора, задним числом санкционировали законность власти узурпатора. С этого времени участие епископата в решении государственных дел принимает постоянный характер. Так, в недолгое правление преемника Сисенанда Хинтилы (636–640) поместные толедские соборы — основная форма участия церковной верхушки в управлении королевством — собирались дважды (V (636 г.) и VI (638 г.) Толедские соборы). Тем не менее сыну Хинтилы Тульге (640–641) все же не удалось долго удержаться у власти, он был свергнут в результате мятежа, и на престол вступил дукс Хиндасвинт (641–652).

В его правление, оказавшееся довольно длительным, несмотря на более чем преклонный возраст нового короля (к моменту вступления на престол ему было 79 лет), монархическая власть снова усилилась. Для этого Хиндасвинт использовал как жестокие репрессии, так и идеологические, и правовые механизмы. Он продолжил политику прочного союза с епископатом: в его правление состоялся VII Толедский собор (646 г.). Кроме того, при нем началась работа по кодификации королевского законодательства, завершенная уже при его преемнике Рецесвинте (Рекцесвинте), которого в 649 г. Хиндасвинт провозгласил своим соправителем, чтобы гарантировать мирную передачу власти; единоличное правление Рецесвинта пришлось на период 652–672 гг.

Эта политика принесла определенные результаты. В 653 г. был подавлен мятеж некоего Фройи, попытавшегося привлечь на свою сторону басков. Сохранение и упрочение союза с епископатом было подтверждено созывом трех поместных соборов (VIII (653 г.), IX (655 г.) и X (656 г.)). Были согласованы некоторые формальные изменения порядка выборов короля, осуждены действия мятежников и принят целый ряд жестких постановлений против иудеев, что знаменовало собой пик антииудейской политики вестготской короны. Наконец, в 654 г. была обнародована кодификация — «Книга приговоров» («Вестготская правда»), вобравшая в себя королевские законы со времен Эвриха, собранные, систематизированные тематически и подвергнутые редакции. В итоге большая часть правления Рецесвинта прошла без особо тяжких потрясений.

Немолодой король пользовался большим авторитетом среди воинов. Он и умер, окруженный ими, в своей вилле Гертикос, недалеко от Саламанки. После его смерти войско провозгласило королем дукса Вамбу (672–680), вскоре торжественно короновавшегося в Толедо. Его правление началось с потрясений: дукс Павел, направленный на подавление мятежа в Септиманию, вместе со своим войском сам примкнул к мятежникам, которые провозгласили его королем. Одновременно восстание подняли непокорные баски. Путем напряжения всех сил королевства мятежи были подавлены, а их участники подвергнуты жестоким репрессиям. Но Вамба не ограничился лишь насильственными действиями. По его инициативе было принято несколько законов с целью перестройки принципов военной организации.

Однако в целом отношения короля с епископами складывались не лучшим образом. За время своего правления Вамба ни разу не созывал поместные церковные соборы. Вместе с тем постановления двух провинциальных соборов в его царствование (XI Толедского и III Брагского, оба — 675 г.), содержат целый ряд канонов, обличающих поведение епископата. По всей видимости, они отражают общую тенденцию, охватившую социальные и политические структуры королевства к концу VII в. К этому времени самые основы вестготской государственности оказались в состоянии глубокого кризиса. Структуры публичной власти на местах деградировали, а их место занимала частная власть светских и церковных магнатов, опиравшихся на собственные военные силы. Они не нуждались в дееспособной королевской власти и стремились всячески ограничить ее влияние. Свидетельством их возросшего могущества стал уже упоминавшийся мятеж Павла, принявший невиданные ранее масштабы и распространившийся на все северо-восточные области королевства — от Басконии до Нарбоннской Галлии. И хотя движение было подавлено, но его сторонники сохранили значительное влияние.

Однако противникам короля удалось хитростью устранить Вамбу от власти, не прибегая к прямому насилию (подробнее см. об этом ниже). В итоге, его отослали в монастырь Памплиега, а королем был провозглашен Эрвигий (680–687). Принято считать, что этот король являлся прямым ставленником епископата, во всяком случае, в отличие от своих предшественников он не принадлежал к военной верхушке. К тому же, за семь с небольшим лет его правления поместные соборы созывались трижды, то есть чаще, чем в царствования его предшественников: в 681 г. — XII Толедский собор, в 683 г. — XIII Толедский собор и в 684 г. — XIV Толедский собор, имевший характер провинциального. Среди прочего, соборы амнистировали участников мятежа Павла, впредь устанавливая принципы неприкосновенности жизни и имущества высшей знати — не случайно Х. Орландис метко назвал 2-й канон XIII Толедского собора, специально посвященный этим вопросам, вестготским habeas corpus; показательно и то, что при преемнике Эрвигия Эгике этот канон был обнародован в качестве особого королевского закона.

При этом Эрвигий вовсе не был слабым правителем. Обращает на себя внимание его активная законодательная деятельность, вершиной которой стало создание новой редакции кодификации королевских постановлений, выполненной на основе кодекса Рецесвинта и дополненной большим количеством новых законов. В частности, обращает на себя внимание жестокость антииудейского законодательства. Однако в своей военной политике Эрвигию не удалось достичь больших успехов: столкновения с франками закончились не в пользу вестготов.

Преемником Эрвигия стал его зять Эгика (687701), родственник Вамбы. Считается, что он отомстил семье своего тестя, вероломно свергнувшей с престола его предка. Однако в основных чертах он продолжал политику своего предшественника, прежде всего — в сфере законотворчества. Это касается и антииудейского законодательства, вершиной которого стали постановления XVII Толедского собора (694 г.): никогда ранее меры, направленные против евреев, не достигали такой степени жестокости. Преемственность отмечается и в отношении с епископатом: в правление Эгики произошли три последних поместных собора (XV (688 г.), XVI (693 г.) и XVII (694 г.)). Кроме того, сохранились и каноны одного собора провинциального (III Сарагосский собор (691 г.)), постановления которого также косвенно затрагивают политические вопросы.

Во внешней политике в период правления Эгики наступило некоторое затишье. Источники упоминают лишь о вторжении византийского флота на восточное побережье полуострова, которое было успешно отражено. Однако внутри страны положение было более сложным. Самое начало правления было ознаменовано мятежом некоего Сунифреда, которое поддержал сам митрополит Толедо Сисберт. Мятежникам даже на какое-то время удалось овладеть «королевским городом», хотя в конечном итоге движение удалось подавить. Большой ущерб нанесли также две сильные эпидемии (693–694 и 701 гг.). В итоге в 698 г., впервые с середины VII в., король назначил себе соправителя — сына Витицу, после смерти короля ставшего единовластным монархом (702 г.).

О царствовании Витицы (702–709) известно немногое. Неясно, назначил ли он себе наследника. В любом случае, его сыновья не смогли занять престол. На него при поддержке военной верхушки в 710 г. вступил Родерик (Родриго) (710–711). Традиция называет его последним королем вестготской Испании.

После придания кафолическому христианству статуса единственного официально санкционированного вероисповедания прежние культурные и правовые барьеры, ранее существовавшие между испаноримским и готским населением, были сняты.

В наибольшей степени это проявилось в случае знати. На смену двум социальным элитам — готской и испано-римской — пришла единая аристократия, которая в равной степени включала лиц как римского, так и варварского происхождения. С этого момента постепенно исчезают этнокультурные особенности, ранее сохранявшие свое значение. Так, широкое распространение получает система римских (или общехристианских) личных имен, которые носят не только представители испано-римской, но и варварской знати. Бывали и обратные случаи, но гораздо реже, что отличает вестготское королевство от королевств франков, где доминировала германская антропонимика. Кроме того, инвентарь захоронений знатных людей более уже не позволяет отличить погребения знатных готов от сопоставимых с ними по статусу испано-римлян.

Вместе с тем даже инкорпорированные в единый социальный слой выходцы из среды варваров и испано-римлян еще долго сохраняли особое этническое самосознание. Но в правовых текстах разделение на готов и римлян уже практически исчезло, а в текстах литературных под «готами» все чаще понимались представители знати в целом, пусть часть их имела римское происхождение.

Знатные люди по-прежнему предстают в источниках прежде всего как крупные собственники. Основу их богатства оставляли земельные владения, а также значительные стада скота и большие рабские фамилии. В этом смысле, среди прочего, показательны ограничения на размер приданного, наложенные законом короля Хиндасвинта: запрещалось давать в приданное более десятой части имущества, в том числе более 10 рабов и 10 рабынь, 20 коней, а также украшений на сумму более 1000 солидов. Следует полагать, что возрастала и численность частных военных отрядов магнатов. Косвенным свидетельством этому являются как содержание военных законов Вамбы-Эрвигия, так и данные об общем возрастании могущества знати. Так, несмотря на жесткие репрессии, предпринятые Вамбой по отношению к руководителям мятежа дукса Павла, его соучастники из числа знати были амнистированы Эрвигием, а неприкосновенность их статуса и имущества — особо гарантирована постановлениями XIII Толедского собора (683 г.).

Все исследователи единодушно констатируют наличие стойкой тенденции к широкому распространению отношений патроната. Постепенно эти отношения становились основной формой социальных связей. Знатные люди, подобно клиентам, должны были теперь приносить присягу личной верности королю, фиксируя ее документально. Отношения патроната связывали с королем и представителей королевской администрации. Военное законодательство Вамбы-Эрвигия превратило патронат в основной принцип функционирования системы военной организации.

Во второй половине VII в. прослеживается тенденция к повышению статуса клиентов короля — так называемых «королевских верных» (fdeles regis) и королевских рабов (servi dominici). Будучи формально несвободными, на деле они могли распоряжаться огромными земельными владениями, быть собственниками больших рабских фамилий и обладателями широкого круга властных полномочий в административной и военной сфере. Их фактическое положение оказалось сопоставимым со статусом представителей «старой» знати — дуксов, комитов, гардингов и тиуфадов. Наконец, отношения патроната на протяжении VII в. постепенно оттеснили на задний план (или, по мнению некоторых исследователей, даже полностью вытеснили) гражданские связи античного типа: понятие «гражданин» (civis) почти полностью изменило содержание, обозначая теперь лишь жителя города в противовес сельскому населению.

Следует отметить, что указанные тенденции практически не отразились на статусе рабов. Институт рабства полностью сохранял свое значение, остались прежними источники рабства и экономические функции рабов; при этом на растущую дороговизну последних косвенно указывает жесткость санкций законов, направленных против беглых, а также укрывающих их лиц. В качестве крупных рабовладельцев выступали не только представители верхушки мирян, но и епархии, и даже монастыри. Зависимость «рабов церкви» выглядит даже более жесткой, чем у фамилий светских рабовладельцев. Неотчуждаемость церковных имуществ не позволяла лицам этой категории рассчитывать на получение полной свободы даже в случае формального отпуска на волю: они должны были по-прежнему проживать на церковной земле.

Наиболее дискриминируемой социальной группой нерабского статуса по-прежнему продолжали оставаться иудеи. С принятием кафолической веры вестготскими королями иудаизм подвергся жестким преследованиям со стороны как монархов, так и Церкви. Причины этого положения следует искать как в характере Вестготской государственности, утвердившейся со времен Реккареда I, так и в факторах субъективного характера. Во-первых, включение Церкви в систему государственной власти сделало исповедование кафолического христианства знаком лояльности «благочестивым правителям», следствием чего стало ужесточение санкций по отношению к представителям иных конфессий — арианам, язычникам, но прежде всего — к иудеям. Во-вторых, слабая королевская власть, не упускавшая ни одной возможности для укрепления своего авторитета, стремилась использовать антииудейские настроения в своих интересах, возглавить процессы проявления стихийной ненависти к евреям, которые не только не пресекались, но и стимулировались. Наконец, в-третьих, определенное значение имели и прямые материальные выгоды от конфискации имущества иудеев.

Так или иначе, но вестготские правители, начиная с Реккареда I, подвергали еврейские общины все более жестокой дискриминации. Законы, принятые в разное время королями Сисебутом, Рецесвинтом, Эрвигием, налагали запрет на отмечание иудейских праздников, соблюдение обрядов (в частности — обрезания), владение рабами-христианами, использование против них пыток, выдвижение свидетельства иудеем против христианина. При короле Сисебуте появляются факты массового насильственного крещения иудеев, хотя IV Толедский собор (633 г.) отменил эту практику. С течением времени антииудейские постановления становились все более многочисленными. Вводились дополнительные санкции за браки между иудеями и христианами; сторонникам иудаизма запрещалось занимать публичные и иные должности, предполагающие наличие власти над христианами; они не могли заниматься торговлей, ремеслом, кредитными операциями иначе, как в своей среде. Вершиной же антииудейской политики стали постановления XVII Толедского собора (694 г), согласно которым у иудеев следовало конфисковать имущество, а их самих следовало выселить из мест проживания, а по воле короля — даже продать в рабство.

Итоги этой политики были весьма предсказуемы. Во-первых, за счет массовой эмиграции резко сократилась численность еврейского населения Испании. Во-вторых, среди оставшихся евреев широкое распространение приобрело тайное исповедование веры их отцов (так называемый криптоиудазим). И это при том, что законодательство рассматривало его как тягчайшее преступление и карало чрезвычайно сурово. Так, например, каноны XVII Толедского собора предписывали разлучать детей криптоиудеев с их родителями и передавать их в монастыри или же на воспитание «богобоязненным христианам». Наконец, в-третьих, еврейское население превратилось в наименее лояльную социальную группу. В этом смысле обвинение иудеев Испании в тайном сочувствии мусульманам и стремлении способствовать их нападению на полуостров, предъявленное им на XVII Толедском соборе, вероятно, не лишено определенных оснований. Во всяком случае, в первые века истории мусульманской Испании положение ее иудейского населения являлось несравнимо более благоприятным, чем в предшествующий период.

Немногочисленность источников не позволяет сделать вывод о том, в какой мере все описанные тенденции эволюции общества отразились на хозяйственной жизни. Можно предположить, что условия почти постоянных усобиц и упадок городов не способствовали развитию торговли. Факты постепенного сокращения числа центров чеканки монеты, а также сокращение содержания драгоценных металлов в них к концу VII в., особенно во времена Эгики, могут свидетельствовать о некотором кризисе денежного обращения. Тем не менее хорошо известно, что судебные штрафы по-прежнему исчислялись в денежной форме (взыскивались ли они деньгами, неясно). Кроме того, судя по археологическим данным, сохранялись и внешнеторговые связи. Возможно, косвенным свидетельством внутренних экономических трудностей являются две крупные эпидемии начала VIII в. Однако и здесь любые выкладки носят умозрительный характер. В конечном итоге в случае Вестготской Испании мы не можем уверенно ни отрицать, ни подтвердить факт соотносимости процессов развития форм личной зависимости, с одной стороны, и экономического кризиса и тенденции к натурализации хозяйства — с другой.

После смерти Леовигильда и принятия никейского христианства его сыном и преемником Реккаредом, новая эпоха началась и в истории королевской власти. III Толедский собор (589 г.), объявленный сторонниками его курса «новой Никеей», не только окончательно осудил арианство и провозгласил всеобщее принятие кафолической веры, но и положил начало традиции поместных толедских соборов. Этот институт стал основным средством формирования вестготского канонического права, положения которого приравнивались к королевским законам посредством института lex in confirmationem concilii, издававшегося правителем в завершающий день работы собора или вскоре после его окончания.

Особое значение для определения нового качества королевской власти сыграли постановления IV Толедского собора (633 г.), председательствовал в котором сам знаменитый Исидор Севильский. Во имя четкого разграничения легитимного короля и короля-узурпатора (rex tyrannus) отцы собора впервые в политической истории не только Толедского королевства, но и всего раннесредневекого Запада начали разработку детальной процедуры вступления короля на престол, а также тех норм и правил, которыми правителю надлежало руководствоваться в период пребывания у власти. Начало этой традиции положил сам Исидор Севильский: в частности, именно ему принадлежит формула, отражавшая самую суть нового понимания королевской власти: «Ты король, если поступаешь справедливо; если же действуешь иначе, то им не являешься» (лат.: rex eris si recte facias, si non facias non eris (Isid. Etym. IX.3.4; ср.: Isid. Sent. II.48.7–11)).

В дальнейшем эту идею все более подробно разрабатывали в своих сочинениях наиболее видные интеллектуалы своего времени — Браулион Сарагосский, Ильдефонс Толедский, Тайон Сарагосский, Евгений II Толедский, Юлиан Толедский и некоторые другие. Их политические идеи неизменно опирались, главным образом, на аргументы, почерпнутые из Священного Писания (прежде всего — из Ветхого Завета), и излагались, как правило, в форме проповедей, наставлений, литургических гимнов и в других жанрах, характерных для христианской литературы. Именно поэтому испанский историк Х. Орландис вполне обоснованно назвал эти идеи «вестготской политической теологией». Действительно, согласно ее положениям в своей деятельности монарху надлежало реализовывать христианские добродетели, а судить об успешности этой миссии должна была Церковь. Этот принцип определял идеал неразрывного единства королевской власти и Церкви (главным образом, в лице ее епископата), основанного на их согласии (гармонии) и сотрудничестве (синергии), которые Церковь уподобляла единству Божественного и человеческого естества и божественной и человеческой воли Христа, «нераздельным и неслиянным».

Подобная конструкция, явно ориентировавшаяся на византийские образцы, может показаться не более чем консервативной утопией и в какой-то мере действительно таковой и являлась. Однако в Испании VI–VII вв., пережившей крушение Западной Римской империи и гибель обеспечивавшегося ею режима «римского мира», существовавшей в условиях непрекращающихся усобиц, формирование «вестготской политической теологии» и ее утверждение в общественном сознании путем целенаправленной деятельности Церкви (о чем еще будет сказано ниже) имело огромное практическое значение. Там, где насилие и произвол превратились в повседневное явление, постепенно появлялись новые нормы социальной жизни, исходившие уже не от ушедшей в прошлое императорской власти и изначально связанных с ней властных структур на местах, превратившихся в инструмент обеспечения эгоистических интересов знати, а от христианской Церкви. В отличие от римских императоров испано- и галло-римский епископат не обладал средствами принуждения к миру; зато после окончательного утверждения кафолического христианства на его стороне был непререкаемый авторитет вечного августиновского Града Божьего. Кроме того, именно Церковь придавала новое качество королевской власти, для которой обеспечение соблюдения новых правил становилось не только практически значимой функцией, но и высшей миссией, неуклонное следование которой вознаграждалось райским блаженством.

В процессе разработки положений «вестготской политической теологии» глубокий смысл имело и обращение к византийским образцам. В сознании правящей верхушки Восточная Римская империя, пусть и являвшаяся военно-политическим соперником Толедского королевства до конца первой трети VII в., неизменно воспринималась как оплот кафолического христианства, никейской веры, с одной стороны, и как эффективный инструмент обеспечения мира и процветания, с другой. И то, и другое обеспечивало очевидную притягательность византийской модели, в свою очередь объясняющую стремление воспроизвести ее значимые элементы на испанской земле. На уровне идеологии это стремление отразилось не только на уровне институциональной организации королевской власти и кодификации королевского законодательства (см. об этом ниже), но и, в первую очередь, в осмыслении Толедского королевства (и испанских провинций — как его сердца) в категориях новой империи. Уже в сочинениях Исидора Севильского, прежде всего — в прологе к его «Истории королей готов, вандалов и свевов», мы видим панегирик испанской земле, восхищение ее природными ресурсами, хозяйственным и экономическим потенциалом; в этом контексте по-новому воспринималась и история «народа готов», храброго и доблестного, расселение которого в Испании трактуется церковным писателем как исполнение предначертанной свыше миссии. Соединение великой земли и великого народа дает начало новому восприятию испанских земель — не как осколка рухнувшей Империи, но как самодостаточного политического образования, строго говоря, ни в чем не уступающего могущественной Восточной империи. Разумеется, о последнем не говорилось прямо. Однако в нашем распоряжении вполне достаточно и косвенных данных на этот счет. Показательно, в частности, что применительно к галло- и испано-римской знати Толедского королевства Исидор перестает использовать понятие «римляне» (Romani) — последнее используется лишь для обозначения византийцев-ромеев, тогда как испанская знать вне зависимости от этнического происхождения начинает именоваться «готами» (Gothi). Завершение этой тенденции мы видим в сочинениях Юлиана Толедского, творившего в последние десятилетия VII в. Испания в ее естественных границах воспринимается уже как непреложный факт, не только географический, но и политический и культурный. К северу от нее проживают враги — «франки» и «галлы», которым противостоят жители полуострова, именуемые не только «готами», но и (внимание!) «испанцами» (Hispani); следует обратить особое внимание на содержание последнего понятия, которое у Юлиана Толедского имеет не только чисто географический, территориальный смысл, известный уже римским географам, но и смысл политический. «Испанцы» — те, кто подчиняется правителю Испании, «благочестивому королю», власть которого санкционирована Богом и Церковью, а потому сопротивление ей — тяжкое преступление, заслуживающее жесточайшего наказания.

Следует подчеркнуть, что, как и всякие социальные нормы, положения «вестготской политической теологии» на практике соблюдались далеко не всегда; но даже их нарушители не могли игнорировать их справедливости, подкрепленной всем авторитетом Церкви и христианского Бога-Троицы. Так закладывались основы нового политического порядка и связанных с ним новой политической культуры и освещенных ею форм политического поведения, которые должны были прийти на смену утратившим свою легитимность античным аналогам. Благодаря утверждению новых норм, в решающие моменты общественное мнение должно было неизменно оказываться на стороне «благочестивого короля», миротворца и защитника Дела Христова. Отсутствие подходящих источников, характерное для всех архаических эпох, не позволяет нам услышать голос «человека из народа» и понять, в какой мере была достигнута эта цель. Однако мы хорошо знаем, что новые нормы прочно утвердились не только на уровне общественной морали (что сделало невозможным моральное оправдание восстания против королевской власти, которое неизменно характеризовалось как попрание норм не только светской, но и христианской нравственности), отраженной в исходившем от Церкви каноническом праве, но и в королевском законодательстве. Тем самым положения государственной идеологии определили направление деятельности судебной системы и укрепляли позиции королевской власти там, где, не имея возможности использовать для водворения мира прямое насилие, она должна была идти на вынужденные компромиссы с мятежниками.

В содержательном плане, при постоянном апеллировании к образам Священного Писания, основу политической идеологии составили все же римские представления о власти. Однако речь не шла о простом повторении старого: политическое наследие Рима было переосмыслено применительно к новым политическим условиям. В частности, вестготских идеологов и законодателей привлекала отраженная в Библии концепция власти царей древнего Израиля, сочетавших функции верховных светских правителей, с одной стороны, и верховных священнослужителей, защитников веры в Единого Бога, статус которых имел сакральную природу, — с другой. Рецепция такого рода положений способствовала формированию нового, средневекового, облика государства и власти, сначала в Испании и юго-западной Галлии, а затем, начиная с эпохи Каролингов, и далеко за их пределами.

Начиная с IV Толедского собора, созванного по инициативе и проходившего под председательством Исидора Севильского, персона правителя провозглашалась священной и неприкосновенной, а покушение на нее («тирания») каралось санкциями церковного и светского права. 75-й канон постановлений этого собора утверждал, среди прочего, особую святость клятвы верности, приносимой королям «народом» (т. е. знатью) при вступлении на престол (ее нарушение квалифицировалось как святотатство — sacritegium). Вечными муками карался посягнувший на убийство того, кто уподоблялся ветхозаветным «помазанникам Божьим». Узурпатора (tyrannus) следовало покарать самым жестоким видом анафемы — маранафой, лишавшей наказанного права на прощение даже на Страшном Суде. Устанавливалось также пожизненное отлучение преступника от причастия, с правом получить его только перед смертью. Вместе с тем, согласно тому же 75-му канону, столь же жестокие наказания (анафема и отлучение от причастия) могли быть наложены и на самого короля в случае проявления им деспотизма, высокомерия и жадности.

Таким образом, была сделана попытка введения четких правил в отношениях между правителем и знатью, которые должны были ограничить произвол с обеих сторон в интересах прекращения усобиц. В то же время вводился институт выборов королей; отныне законным правителем могло стать лишь лицо, избранное по смерти предыдущего короля магнатами (primatus totius regni) и епископами всего королевства с общего согласия (concilio communis).

Введение системы выборов королей как единственной формы занятия вакантного престола являлось вынужденной мерой и объяснялось отсутствием правящей династии. Начиная с IV Толедского собора (633 г.) (канон 75), процедура выборов разрабатывалась все более детально, с учетом привходящих политических обстоятельств. Соответствующие нормы находятся в постановлениях V (636 г.) (канон 3), VI (638 г.) (каноны 3, 17), VIII (653 г.) (канон 10) и некоторых других толедских соборов. Круг выборщиков все более жестко ограничивался высшими должностными лицами королевства, а также епископами; было строго запрещено привлекать к процедуре выборов «простолюдинов». Между строк всех перечисленных канонов читается стремление законодателя покончить с практикой спонтанного провозглашения королей на воинских сходках, неизбежно оборачивавшегося всплеском насилия, усобицами между претендентами, опиравшимися на военные возможности своих кланов и подчиненных им воинов. Однако мы знаем, что такая практика сохранялась и в дальнейшем. Более того, Л. Гарсия Морено аргументировано показал, что де-факто большинство правителей Толедского королевства VII — начала VIII в. вступало на трон, минуя акт избрания, и что (как уже говорилось выше) все короли указанного времени по боковой линии были связаны родственными узами с угасшей династией Балтов. Таким образом, говорить об эффективности процедуры избрания в чисто техническом смысле не приходится. Однако это не позволяет недооценивать политико-идеологическое значение акта, его роль для утверждения представлений о необходимости легитимного пути вступления монарха на престол.

В случае игнорирования этой модели политического поведения новый правитель автоматически давал своим противникам серьезные теологические и правовые аргументы, способные обосновывать их собственные претензии на престол. Известные факты политической истории Толедского королевства свидетельствуют о том, что сказанное вовсе не являлось простой угрозой. Так в 621 г. малолетний король Реккаред II (620–621), наследовавший своему отцу Сисебуту (612–620) (смерть которого, возможно, также стала следствием насильственных причин), был свергнут военачальником Свинтилой. По прошествии 10 лет последний и сам был отстранен от престола Сисенандом (по всей вероятности — дуксом Нарбонны), который прибег к помощи франкского короля Дагоберта I. Франкский хронист сообщает, что причиной свержения Свинтилы стала всеобщая ненависть к королю со стороны его окружения, что согласуется с оговоркой в тексте упоминавшегося выше 75-го канона IV Толедского собора (633 г.) о том, что правитель оставил власть «в страхе перед собственными злодеяниями». Очевидно, недовольство свергнутым королем действительно разделяла значительная часть правящей верхушки, что дало возможность не только узаконить права Сисенанда, но и принять конкретные решения, ориентированные на будущее. Правда, для этого понадобилось созвать поместный собор.

Приведем и пример противоположного характера, косвенно свидетельствующий о сознательном стремлении к соблюдению норм соборных постановлений. В 680 г. у власти утвердился служивший при дворе комит Эрвигий. Если верить позднейшей «Хронике Альфонсо III», написанной в конце IX в., его предшественник, король Вамба, был опоен настоем из растения spartus (эспарто или испанского дрока), вызывающим галлюцинации, а затем, используя его невменяемое состояние, объявлен умирающим и пострижен в монахи. Не ограничившись занятием престола де-факто, Эрвигий попытался закрепить свои права. В королевском обращении (tomus) к отцам XII Толедского собора (680 г.) содержалось необходимое новому правителю каноническое обоснование, и оно было отражено уже в 1-м каноне соборных постановлений. Этот канон утверждал освобождение «народа», поклявшегося в верности Вамбе, от присяги верности, ему некогда принесенной. Основанием для этого стал комплекс признанных собором законными документов, из которых следовало, что прежний король тяжело заболел и по этой причине обрек себя на покаяние, а потому принял тонзуру и монашеский обет, избрав себе преемником упомянутого Эрвигия. Все документы были подписаны Вамбой собственноручно. В их число входили: (1) свидетельство (notitia), скрепленное подписями приматов дворца, подтверждающее принятие Вамбой монашеского обета и тонзуры; (2) определение (scribturam definitionis) свернутого короля Вамбы о передаче власти Эрвигию; (3) указание (informationem) Юлиану как епископу Толедо помазать Эрвигия на престол, что и было сделано. Отныне и впредь посягательство на жизнь и власть нового короля карались анафемой.

2- й канон постановлений того же собора, формально никак не связанный по содержанию с 1-м, гласил, что лица, принявшие постриг в бессознательном состоянии, должны оставаться в сане и не могут вернуться в мир; но впредь совершать постриг над человеком, находящимся без сознания, запрещалось. Устанавливалось, что принимающий обет должен был жестом рук или иным образом недвусмысленно выразить свое согласие на происходящее. Епископ, нарушивший эту норму, наказывался отлучением от причастия на один год.

3- й канон содержал запрет епископам отлучать лиц, прощенных королем за преступление против короля, народа и родины; впредь устанавливалось, что таковым может даровать прощение лишь сам король. Следует отметить также 4 и 7 каноны, отменявшие предыдущие постановления Вамбы по разным вопросам. Заключительный 13-й канон того же собора содержал настоящий панегирик «блистательнейшему (serenissimo) и возлюбленнейшему господину нашему правителю Эрвигию», прославляемому за милосердие и справедливость. Наконец, изданный Эрвигием «Закон в подтверждение собора» делал его постановления обязательными для всех судов королевства. Как видим, новый король, который (если верить поздней хронике) совершил акт прямой узурпации, тем не менее сумел узаконить этот акт, опять же заручившись поддержкой церковной верхушки.

Последний пример особенно наглядно демонстрирует формы участия испанского епископата в политической жизни. Ни о какой теократии не было и речи: Толедским королевством управлял король, а не епископы. Однако авторитет последних, в первую очередь, совокупный, выраженный поместным собором, выступал в роли реального, а подчас — и весьма эффективного политического средства. Этот же авторитет являлся и средством придания королевской власти нового качества, усиливавшего уже авторитет правителя — как производное от авторитета Церкви. И в соборных постановлениях, и в ориентированном на него в доктринальном плане королевском законодательстве король выступал как «творец законов» и защитник «народа и родины», т. е., по существу, как воплощение римских гражданских идеалов. Фактически правитель оказывался прямым преемником традиции римских магистратов, избираемым на свой пост и обязанным заботиться о «пользе народа» и подчиняться закону. Таким образом, правитель вестготской Испании оказывался первым — по своему достоинству — среди равных: «короля создает право, а не личность», подчеркивалось, например, в постановлениях VIII Толедского собора.

И каноническое, и королевское право именуют правителя «светлейшим», «священнейшим правителем», «кафолическим королем», «благочестивым правителем», «светлейшим», «славным Флавием» и некоторыми другими эпитетами, почерпнутыми из титулатуры римских императоров. Нарративные источники атрибутируют правителю символы власти, имевшие важное идеологическое значение: трон, золотой венец — по образцу диадемы позднеримских и византийских императоров, пурпурный плащ, меч, а также золотой крест, вероятно, того типа, который известен по знаменитому Гуаррасарскому кладу (см. о нем ниже), и кольцо (последний символ, вероятнее всего, также имеет церковное происхождение).

Обращает на себя внимание и пышность придворного ритуала: особые помещения для королевских приемов (преторий или дворец), оформление по римскому образцу торжественного вступления в «королевский город» правителя-триумфатора и др. Не случайно преступления против короля автоматически рассматриваются церковным и светским законодателем как направленные против «народа и отечества». Дела короля должны были рассматриваться судами в первую очередь. Наконец, как и римские императоры, вестготские короли были законодательно защищены наказаниями за «оскорбление величества»: V Толедский собор (636 г.), созванный при короле Хинтиле, ввел церковную санкцию (отлучение от Церкви) за «злословие» в адрес правителя, а в правление Рецесвинта его положения были дополнены специальным светским законом на ту же тему.

Параллельно изменению статуса короля, трансформировавшегося согласно позднеримской (римско-византийской) модели в ее интерпретации образованной частью испанского и галльского епископата, постепенно менялся и статус королевской семьи. Прежде всего, это касалось положения королевы, которую соборное законодательство наделило значимыми атрибутами статуса persona publica, в противовес той неопределенности, которая была характерна для статуса супруги императора в римском публичном праве. Не оставался неизменным и статус сыновей короля, неприкосновенность личности и имущества которых также регламентировалась соборными постановлениями. Новации такого рода не были случайными: их основу составляли крепнувшие, явно средневековые (не античные) по характеру представления о происхождении власти короля непосредственно от Бога, минующие опосредующую роль гражданского коллектива, «народа» (populus). Очевидно, что ни супруга, ни потомство правителя как personae publicae не имели отношения к populus; их статус не мог провозглашаться ни в собраниях граждан, ни в ходе иных приравненных к ним по значению мероприятий публичного характера. Лишь власть, полученная прямо от Бога, могла передаваться детям, рожденным в законном, с римско-правовой точки зрения, браке законной же супругой.

В качестве отдельного, и весьма важного, фактора политических процессов, связанных с королевской властью, выступала и так называемая «готская» (или «мосарабская», а на деле — римскоиспанская) традиция богослужения. Именно последняя де-факто являлась ключевым средством утверждения в общественном сознании значимых форм новой политической культуры и нового политического поведения. В первую очередь, речь идет об образе «доброго» (т. е. легитимного) правителя, речь о котором шла выше. Свидетельством тому является содержание древнейшей части испано-готских богослужебных книг, отраженное в «Мосарабском антифонарии» (включающем специальное богослужение, посвященное дню рождения короля), в литургических гимнах, а также в вестготском «Служебнике», в состав которого вошла специальная месса, служившаяся во здравие правителя, и особые богослужения для торжественных проводов королевского войска в поход и его встречи после возвращения с войны.

Образ короля (rex), который верующие воспринимали во время церковной службы, в вестготской литургической литературе в первую очередь представлен благочестивыми царями-священнослужителями древнего Израиля: Давидом, Соломоном и Мельхиседеком. В текстах, предназначенных для декламации и пения, все они фигурируют в царском (королевском) облачении, с золотыми венцами (диадемами), украшенными драгоценными камнями, на головах; эти венцы был призваны символизировать особую связь их обладателей с Господом. Ветхозаветные цари (верующие не видели терминологической разницы между их властью и властью собственных королей, поскольку и те и другие обозначались одним и тем же латинским словом reges) вступали во власть посредством особого ритуала (ordinatio), центральным элементом которого выступает помазание на царство (unctio). В массовом сознании этот образ рано или поздно должен был экстраполироваться и на других reges, а именно — на вестготских королей Толедо.

И хотя в реальной политической практике Толедского королевства полноценный ритуал коронации еще не сложился, тем не менее под влиянием ветхозаветных образцов в массовом сознании постепенно утверждалась уверенность в его необходимости. Об этом свидетельствует тот факт, что отдельные элементы, связанные с упоминаемой в литургической литературе ordinatio, постепенно интегрировались в политическую практику. Среди них — использование золотого венца как атрибута королевской власти, а также практика поднесения таких венцов базиликам, пользовавшимся особым покровительством конкретного монарха или королей в целом. Некоторые из таких венцов дошли до нас в составе знаменитого Гуаррасарского клада (см. о нем ниже). Современные исследователи уверенно связывают саму традицию поднесения такого рода даров христианским храмам с отношениями между земными правителями и небесным Царем царей (Rex regum); при этом ряд современных исследователей уверенно указывают на византийские прототипы этой вестготской религиозной и политической практики и подчеркивают ее роль как средства легитимации королевской власти.

С учетом сказанного, следует вернуться к разговору о формах использования ритуала церковного помазания. Успев ко второй половине VII в. утвердить в сознании верующих представление о том, что легитимный правитель — это правитель помазанный (unctus), Церковь еще не сделала помазание на царство неотъемлемой частью ритуала интронизации (который, к тому же, также еще не сложился). Соответственно, к помазанию прибегали лишь спорадически — только тогда, когда иных способов для узаконения власти (узурпации?) не оставалось. Именно этот случай описан, в частности, Юлианом Толедским в его «Истории короля Вамбы», где оба претендента на престол — и Вамба, и Павел, сошедшиеся в гражданской войне 672–673 гг., — строго говоря, не являлись законными правителями. Один был провозглашен войском в вилле Гертикос, недалеко от Саламанки, другой — в Барселоне, и ни один не был избран согласно нормам соборных постановлений. Вероятно, именно поэтому сначала Вамба, а затем и Павел решились совершить помазание. Преимущество осталось за Вамбой, так как он сделал это в Толедо, причем именно в королевской базилике свв. Петра и Павла при претории.

Одновременно Церковь прямо способствовала становлению нового восприятия такой важной для легитимации королевской власти сферы, как военная. В связи с этим следует упомянуть, в частности, обычай освещения знамен, их хранения в упоминавшейся базилике свв. Петра и Павла при официальной королевской резиденции (претории) в Толедо и торжественное вручение правителю-полководцу перед походом главного знамени-креста с встроенной в него частицей Креста животворящего, молитвы за короля-победителя, короля-триумфатора, короля-миротворца. В совокупности все это должно было способствовать возвышению короля над непокорной военной знатью и росту его авторитета в среде аристократии; изначальная функция короля как полководца приобретала как бы иное качество. Выступающий как орудие в руке Господней, король-полководец осуществлял деятельность, наделенную высшим смыслом. Именно поэтому измена королю приравнивалась к измене Богу, забвению истинной веры.

Согласно нормам «вестготской политической теологии» власть королей происходила непосредственно от власти Иисуса Христа как Царя царей и даже «Императора королей» точно так же, как из рук позднеримских императоров и префектов претория некогда получали узаконивавшие их статус договоры (foedera) варварские reges — военачальники на римской службе, предки правителей Толедского королевства. В этих отношениях между земным и Небесным владыками уже не было места античному гражданскому обществу; отныне «народ» больше не являлся источником власти даже на уровне идеалов. Так, по меньшей мере в области политических представлений о сущности королевской власти, в Испании и юго-западной Галлии закончилась Античность. В свои права вступало Средневековье.

После принятия кафолического христианства начинается новый этап в истории испано-готской государственности, значение которого невозможно переоценить даже с учетом результатов реформ Леовигильда. Как и в Восточной империи, центральным органом власти являлся королевский дворец (palatium). К VII в. окончательно сформировалась особая категория должностных лиц — так называемые «приматы» (primates) (или «старшины» (séniores)) дворца, верхушка королевской администрации, составлявшая непосредственное окружение монарха.

Дворец представлял собой сложноорганизованное учреждение, включавшее специализированные ведомства, возглавлявшиеся должностными лицами в ранге комитов. В числе этих ведомств следует выделить личную казну короля (thesaurus), которой ведал комит личной казны, и государственную казну (fiscus), возглавлявшуюся комитом патримония (comes patrimonii), королевскую канцелярию под началом комита нотариев, а также личную королевскую гвардию — спатариев, во главе которой стоял комит спатариев. Кроме того, ряд ведомств предназначался для обслуживания личных потребностей монарха, они возглавлялись комитом постельничих, комитом виночерпиев и комитом конюших. Наконец, в число дворцовых комитов входил комит города Толедо — номинальной столицы государства. По мнению К. Санчеса-Альборноса, в совокупности эти комиты составляли особый королевский совет (Aula regia), объединявший лично близких королю людей из числа должностных лиц.

Важнейшим ведомством являлось фискальное. Устройство фиска в Вестготском королевстве в значительной мере повторяло римское. Римские же принципы сохранила и сама система налогообложения. Государственная казна включала в себя три основных элемента:

• личные движимые королевские имущества (thesaurus), основа которых сложилась за счет военной добычи и которыми распоряжалось ведомство личной казны. Даже к началу VIII в. тезаурус включал большое количество золота, серебра, драгоценных камней и изделий из них, хранившихся в королевской резиденции в Толедо, впоследствии захваченной мусульманами (из арабских источников мы знаем, насколько завоеватели были поражены богатством завоеванных). Сохранность тезауруса охранялась особыми законами;

• недвижимые имущества короны (patrimonium), служившие источником рентных платежей, которые поступали в распоряжение комита патримония. По оценке, приводимой Х. Орландисом, число земельных участков, находившихся в распоряжении патримония, к началу VIII в., даже несмотря на активные раздачи предыдущих лет, составляло около 3000;

• собственно фиск (fiscus) — общественную казну, пополнявшуюся за счет налоговых платежей, конфискаций и т. п. Он также относился к ведомству комита патримония. В числе налогов выделялись прямые (ценз), взимавшиеся на основе римской подушно-поземельной системы (iugatio-capitatio). Соответствующая информация заносилась в особые налоговые регистры — полиптики, где содержались сведения обо всех полноправных гражданах (включение в их число автоматически влекло за собой внесение в полиптик). Аналогичным образом передача недвижимого имущества автоматически влекла за собой и передачу фискальных обязанностей. Помимо прямых налогов, в фиск поступали и косвенные, взимавшиеся с наследства, таможенные сборы, особые торговые пошлины, взимавшиеся с иностранных купцов, налоги со сделок купли-продажи, дорожные сборы, специальный налог с иудейских общин и т. п. Сохранилась и римская аннона, шедшая теперь исключительно на удовлетворение нужд войска; для ее сбора существовали особые должностные лица — аннонарии, подчиненные комитам городов. Для сбора же остальных налогов сформировался аппарат, включавший должностных лиц различного уровня, в совокупности именуемых vires fisd (дословно — «силы фиска»). В их числе были как зависимые, так и свободные люди. К числу первых относились так называемые «рабы фиска» (servi fisd). Вторые были представлены различными категориями, прежде всего агентами фиска (agentes fisd), а также нумерариями (numerarii), действовавшими на местном уровне. Для удобства сбора налогов вся страна была разделена на фискальные округа, довольно обширные по территории, насколько это известно. В частности, так называемый «барселонский фиск» во времена Реккареда Католика включал в свои границы территорию областей Таррагоны, Эгары, Ампуриаса, Жироны и собственно Барселоны. После принятия кафолического христианства к делу раскладки и сбора платежей был активно привлечен местный епископат. Уже III Толедский собор (589 г.) постановил, что на провинциальных соборах размер налоговых поступлений будет согласовываться между должностными лицами фиска, с одной стороны, и епископами — с другой. Кроме того, готская аристократия обладала значительными налоговыми льготами, вплоть до иммунитетов. Судя по косвенным данным, такие же привилегии получила и часть испано-римской знати. Определенными налоговыми льготами обладал и клир. Наконец, фискальная система Вестготской Испании знала такое явление, как налоговая амнистия.

Блеск и великолепие двора вестготских королей поражали современников. Однако могущество правителей Вестготской Испании отнюдь не было безграничным. Наоборот, недостаточно сильная для того, чтобы опереться на поддержку свободных людей, слабеющая королевская власть, стремясь компенсировать и без того почти безграничное влияние военной знати, искала социальную опору в лице собственной фамилии: показательно, например, что штат дворца составляли по преимуществу представители разных категорий зависимых людей, в том числе — королевские рабы. Тем не менее постепенно она становилась заложницей собственных приближенных, свидетельством чему стали, в частности, события, связанные со свержением короля Вамбы.

Изначально несвободные, «приматы дворца» постепенно превращались в могущественных людей, сопоставимых по своему богатству и положению с родовой знатью. Несмотря на характер своих функций, изначально не связанных с военной сферой, с течением времени придворные обзавелись собственными военными отрядами. «Приматы дворца» неуклонно расширяли свои привилегии, апогеем которых стал уже упоминавшийся habeas corpus Эрвигия. Специфический синтез формальной личной зависимости и широкого круга привилегий, недоступных простым свободным, придавал статусу придворных все более выраженные протофеодальные черты.

Как уже говорилось выше, с принятием кафолического христианства в качестве единственного официально разрешенного вероисповедания, коренным образом изменилась роль Церкви не только в обществе, но и в системе власти.

Костяк церковной организации по-прежнему составлял епископат. Порядок рукоположения в епископский сан устанавливался канонами толедских соборов и складывался постепенно. Общие принципы избрания епископа были утверждены еще постановлениями I Вселенского собора в Нике 325 г. (кан. 4), на которые прямо ссылались участники I Толедского собора (ок. 400 г). В качестве важнейшего требования выступало участие в избрании всех епископов из той же провинции и выражение каждым из них прямого согласия с предложенной кандидатурой (отсутствующие должны были высказать свое мнение в письменной форме). Далее три епископа той же провинции должны были принять непосредственное участие в обряде. Если же рукоположение по каким-то причинам происходило вне митрополичьей кафедры, то вновь назначенный епископ должен был в двухмесячный срок посетить митрополита (т. е. епископа главного города провинции) и получить его санкцию. Хотя в дальнейшем этот порядок и претерпел изменения в отдельных испанских провинциях, как это видно, например, из постановлений II Барселонского собора (599 г.), но к нему вновь вернулись в 633 г. на IV Толедском соборе (кан. 19). Позднее, на Меридском провинциальном соборе (666 г.), было установлено, что перед посвящением епископу следовало дать торжественное обещание вести жизнь целомудренную, воздержанную и умеренную. Вмешательство королей в выборы епископов, имевшее место во всех романо-варварских королевствах, засвидетельствовано и в Испании. Впервые его правомерность провозглашена постановлениями II Барселонского собора в конце VI в. В конечном итоге такое вмешательство стало пусть и не повсеместной, но довольно ординарной процедурой. При этом оно не исключало истребования согласия метрополита и епископов соответствующей провинции (которое, впрочем, превращалось в чистую формальность).

Тем не менее, даже вмешиваясь в выборы конкретных епископов, короли были вынуждены считаться с позицией всего епископата, прибегать к его поддержке и авторитету. В этих условиях достаточно рано наметилась четкая тенденция к слиянию светской и церковной администрации. На местах проявлением этого процесса стало наделение епископов судебными полномочиями, а со времен Эрвигия епископские суды стали главной апелляционной инстанцией. Прелаты стали привлекаться к процессу взимания налогов. Вамба пытался даже распространить на епископов военную повинность.

На фоне прогрессировавшего кризиса светской администрации Церковь оставалась единственным дееспособным учреждением, способным заполнить лакуну в системе управления. Тем более что с течением времени Церковь сосредотачивала в своих руках все более значительные материальные ресурсы, что также усиливало ее влияние. Помимо традиционной «десятины», а также доходов от возрастающих земельных владений и иной недвижимости, Церковь получала значительные материальные средства в виде дарений, которые приняли систематический характер. При этом главными дарителями являлись сами короли, которые, помимо прочего, в знак преклонения светской власти перед духовной имели обыкновение подносить в дар главным базиликам королевства золотые венцы.

Еще одним новым явлением церковной жизни стало неуклонное возрастание значения кафедры Толедо («королевского города»). Оттеснив на второй план митрополитов Севильи, которые обладали неформальным лидерством в испанской Церкви почти до середины VII в., толедские митрополиты постепенно превратились в фактических примасов Испании (хотя сам этот термин, разумеется, еще не употреблялся). С 681 г. (XII Толедский собор) они получили право рукополагать епископов вакантных кафедр даже за пределами своей провинции. От имени всего испанского епископата толедские митрополиты вели дела с Римом, вступая с ним в дискуссии и даже конфликты. Они же председательствовали на поместных церковных соборах, местом проведения которых естественным образом стал тот же Толедо.

Толедские соборы превратились в основной инструмент влияния епископата на политическую жизнь королевства. В то время как другие романоварварские королевства не знали иных соборов, кроме провинциальных (созыв вселенских соборов оставался в VII в. прерогативой восточноримских императоров), поместные соборы в Толедо собирали представителей церковных общин всей Испании, а иногда — и Септимании. Первым таким собором стал III Толедский (589 г.). Далее, за период с конца VI до начала VIII в., произошло 11 поместных соборов, последним из которых стал XVII Толедский (694 г.). Наиболее часто они созывались между 633 и 656 гг. (6 соборов) и в 681–694 гг. (5 соборов). Порядок их проведения был установлен специальным каноном IV Толедского собора (633 г.), происходившего под председательством Исидора Севильского.

Собор начинался через час после восхода солнца. Местом заседаний являлась базилика. Чаще всего в этой роли фигурирует базилика свв. Петра и Павла при толедском претории, хотя упоминаются и другие церкви. В положенный час первыми входили и рассаживались епископы, за ними — пресвитеры, садившиеся вокруг прелатов. Затем входили дьяконы, которым сидячие места не полагались. Далее наступала очередь мирян — короля и светских магнатов, если характер обсуждаемых вопросов требовал их присутствия, причем в первые три дня работы собора светские лица не имели доступа в собрание, поскольку они посвящались чисто церковным делам. Последними в помещение вступали писцы, в задачу которых входили запись принимаемых постановлений и их последующее оформление в виде собрания канонов.

Заседание начиналось общей молитвой, которую следовало совершить на коленях по призыву старшего по положению из присутствующих дьяконов — архидьякона. Затем облаченный в белые одежды дьякон должен был читать проект постановлений. После окончания чтения по старшинству выдвигались коррективы и дополнения, которые подлежали обсуждению и последующей фиксации (в случае одобрения). Если король предлагал собору свое послание, оно зачитывалось в первую очередь. В последний день работы мог быть обнародован королевский «закон в подтверждение соборных постановлений», если правитель считал нужным издать его (первым, в 589 г., это сделал Реккаред I).

Из обсуждавшихся в соборе вопросов, касавшихся не только Церкви, но и мирян, на первое место следует поставить разработку ключевых положений государственной идеологии, осуществлявшейся начиная с IV Толедского собора (633 г.). Кроме того, соборно обсуждались и проблемы, касавшиеся положения знати, соблюдения норм личной верности и т. п. Наконец, перед официальным обнародованием кодификации королевских законов, разработанных по указанию короля Рецесвинта, ее текст был одобрен VIII Толедским собором (653 г.).

Деятельность толедских соборов, венчавшая сложную систему взаимоотношений короля и епископата, придавала вестготской государственности определенный теократический оттенок, во многом предвосхищающий отношения государства и «имперской Церкви» в каролингское время.

В целом же Церковь, за исключением северо-западных областей (бывшее Свевское королевство), сохраняла римские принципы церковной организации с ее доминирующей ролью города и городской общины. 5 церковных провинций-митрополий и большинство из 78 церковных общин-диоцезов опирались главным образом на города. Даже в наиболее романизованных и христианизированных районах юга полуострова за пределами городской черты Церковь чувствовала себя неуверенно, остатки языческих культов были распространены там почти повсеместно, по меньшей мере на уровне традиций и суеверий.

Правда, новые, уже средневековые, черты, пусть и недостаточно явно, проявлялись и за пределами северо-западной Испании. В сельской местности уже в середине VI в. стала возникать сеть частных церквей, лишь частично подчинявшихся юрисдикции местных епископов. Как правило, такие церкви основывались магнатами в своих владениях; они же назначали и клириков (пресвитеров, дьяконов и чтецов), епископ мог лишь утверждать их кандидатуры. В пользу землевладельцев поступали и церковные доходы, собираемые в их владениях. Вместе с тем распространение частных церквей несомненно способствовало активизации миссионерской деятельности в сельской местности. Тем не менее к началу VIII в. язычество или его пережитки оставались достаточно распространенным явлением.

Еще одной новой тенденцией стало возрастание роли монашества — церковного института, не связанного с городом. На VIII Толедском соборе впервые присутствовали аббаты ряда крупных монастырей, и с тех пор их участие стало постоянным. К этому времени «королевский город» был уже буквально окружен монастырями (самым известным из них был Агали; сохранились сведения еще о шести обителях: св. Феликса-в-предместье, св. Креста, св. Евлалии, св. Леокадии, св. Михаила, свв. Косьмы и Дамиана), а немалая часть епископата являлась выходцами из числа монахов.

В Испании, как и в остальной части европейского Запада, в VII в. единые нормы и принципы монашеской жизни еще не сложились. На развитие испанского монашества оказали влияние самые разные течения — западно- и восточно-римские, кельтские и др. Поэтому организация монашеских общин была достаточно разнообразной и подчинялась различным церковным уставам. Тем не менее практически повсеместно наметился переход от индивидуальной аскезы к коллективным формам монашеской жизни. Этот переходный характер проявляется, в частности, в сочинении Леандра Севильского «Книга о соблюдении девства и о презрении к миру» (ок. 600 г.). Не являющийся монашеским уставом в собственном смысле слова, этот трактат, адресованный сестре епископа Флорентине, состоит из двух частей. Первая содержит восхваление девства и пребывания в числе «невест Христовых» как Богоугодного состояния. Вторая, включающая 21 главу, дает конкретные указания относительно организации жизни в общине, которую Флорентина возглавляла на момент создания текста. Таким образом, Леандр развивает идеи Амвросия Медиоланского и Аврелия Августина, предлагая к тому же пути их воплощения в реальной жизни.

Гораздо в большей степени потребностям монашества соответствовал «Монашеский устав», написанный знаменитым братом Леандра Исидором Севильским. Этот текст не является полностью оригинальным: его 24 главы вобрали в себя влияние самых разных монашеских правил (Бенедикта Нурсийского, Кассиана Римлянина и др.), что прямо оговаривается автором. Своей целью Исидор ставил главным образом приспособление уже существующих принципов к реалиям современной ему Испании.

Монастырь, черты которого воспроизводит содержание устава, располагается в сельской местности. Его топография очень напоминает богатую сельскую виллу времен Исидора. Обитель окружена станами, двое ворот которых выходят соответственно к дороге и к полям. Большую часть дня эти ворота предписывалось держать закрытыми. На территории расположены церковь с хорами, ризница (кладовая для хранения богослужебных книг и церковной утвари), здание для общих собраний братии, дормиторий (спальное помещение), трапезная с расположенной рядом с ней кухней и библиотека. Кроме того, на территории обители существовала школа: специальное здание для нее не упоминается, но устав предписывает обучение детей грамоте. Рядом находились помещение для больных, сад и огород (как это было принято у римлян — в одной ограде), склад хозяйственного инвентаря, хлев, кладбище. Здесь же находился карцер для наказания не только провинившихся монахов, но и клириков, и даже мирян.

За стенами располагались поля и пастбища. На них трудились прежде всего сами монахи, обязанные обеспечивать себя плодами собственных трудов. Они не только обрабатывали землю, но и пекли хлеб, пряли шерсть, шили одежду, тачали обувь, осуществляли ремонтные работы в монастыре. Тем не менее самые тяжелые работы выполнялись все же не братией, а рабами, которых, правда, было немного, во всяком случае, никакого специального помещения для их размещения не предполагалось. Во главе монастыря стоял аббат, которого братии следовало избирать из числа благочестивых немолодых монахов. Его ближайшим помощником был препозит, ведавший главным образом административно-хозяйственными вопросами. Сакристий ведал ризницей. При необходимости избирались и другие должностные лица. Общее число монахов, судя по всему, не должно было превышать двух-трех десятков человек.

Однако наибольшее распространение имели уставы, оформившиеся уже в середине — второй половине VII в. Начало этой тенденции к определенной, хотя и не полной унификации положил устав Фруктуоза Браккарского, рассчитанный на монахов мужских монастырей. Фруктуоз (его светское имя нам неизвестно), после смерти причисленный к лику святых, был известным монахом, а основанным им монастырь Комплудо (вероятно, в Астурии) стал центром целой монашеской конгрегации. Преамбула рисует картину оживленной монашеской жизни, пусть и далеко не все ее проявления оставляют однозначное впечатление. Наряду с обителями традиционного типа было немало частных монастырей, причем часть из них имела только внешность монашеской общины. На самом же деле жизнь в таких монастырях ничем не отличалась от жизни в богатой сельской вилле. Знатные семьи (порой — целые родственные кланы) безбедно проживали там в окружении слуг и рабов, предаваясь всем доступным жизненным радостям под маской внешнего благочестия.

В VIII в. на основе устава св. Фруктуоза сложился так называемый «Общий устав», являвшийся наиболее распространенным в северных и северо-западных районах полуострова вплоть до второй половины XI в. Устав положил начало традиции испанского «пактового» монашества. Его особенностью являлось оформление акта образования общин специальными соглашениями (пактами), заключавшимися между аббатом-основателем монастыря и братией. Договор фиксировал статус аббата как «отца» его монахов, а последних — как его «приемных детей» (таким образом, в основе отношений между сторонами лежала модель усыновления), вручавших в его распоряжение свои жизни и имущественные вклады.

Полученная таким образом формальная «отцовская» власть давала настоятелю право требовать от братии неуклонного исполнения норм устава, включая право наказывать провинившихся. Одним из наиболее распространенных наказаний являлось временное отлучение от причастия. Кроме того, разрешалось заключать виновных в карцер (без обуви и поясного ремня, с правом вкушения только хлеба и воды), нанесение им ударов бичом и т. п. Самой же суровой санкцией являлось изгнание виновного из монастыря, причем вклад, сделанный при вступлении в обитель, не возвращался. Некоторые пакты вводят особое наказание за попытку вернуть вложенное при вступлении в обитель с использованием помощи вооруженных родственников и друзей.

Правда, братия имела право высказать аббату свое несогласие с его действиями. Однако сделать это надо было с изъявлением максимальной степени покорности — «смиренно», вплоть до «униженного» поцелуя ног аббата и препозита, и в присутствии арбитра. В роли такового должен был выступать «епископ, живущий по тому же уставу» (имеется в виду аббат-епископ: подобное совмещение постов существовало в то время и в Ирландии) или же «комит, защитник Церкви»; позднее стало достаточно присутствия аббата другого монастыря того же устава.

Организация такой обители, наряду с аббатом, предполагала избрание препозита, ведавшего прежде всего хозяйственными делами, а также деканов, возглавлявших «декании», отдаленные филиалы главной обители. Более широкие права имела также старшая по возрасту и времени пребывания в обители часть монахов. Монастыри, подчиненные главной обители, могли быть как мужскими, так и женскими (они возглавлялись не аббатами, а аббатисами). По существу «Общий устав» предусматривал создание целой конгрегации монастырей, сходной с такими монашескими «республиками», как Клюни X–XI вв. Однако «Общий устав» возник на два столетия раньше. Не случайно его использовал для редакции устава Бенедикта Нурсийского один из наиболее выдающихся представителей из среды средневекового монашества — Бенедикт Аньянский, знаменитый подвижник и церковный деятель каролингского времени. Не случайным представляется и тот факт, что он был сыном выходцев из готской Испании, а его светское имя (Витица) имеет готское происхождение.

Таким образом, и в этой сфере учреждения, сложившиеся в Вестготской Испании, оказали самое непосредственное влияние на черты средневекового мира к северу от Пиренеев.

Переходя к характеристике права вестготской эпохи, следует прежде всего подчеркнуть тот факт, что в отличие от позднеримской эпохи, элементы правовой системы которой в полной мере сохранялись в VI в., а частично — и до конца вестготского времени, чисто светских правовых норм в Испании не существовало. С одной стороны, нормы канонического права формировались при активном участии короля и знати; начиная же с VIII Толедского собора (653 г.) подписи светских магнатов стали в обязательном порядке скреплять соборные постановления наряду с подписями духовных лиц. С другой, с окончательным исчезновением светской юриспруденции не позднее начала VII в. королевские законы составлялись исключительно духовными лицами и, как уже отмечалось выше, их содержание испытало прямое влияние идей «вестготской политической теологии». Поэтому применительно к рассматриваемому периоду целесообразно подразделять право не на светское и церковное, а на королевское (провозглашавшееся от лица правителя) и каноническое (напрямую исходившее от Церкви).

Последнее формировалось главным образом поместными и провинциальными соборами. Последние, как правило, начинались с вручения собравшимся особого королевского послания (tomus regius), которое санкционировало законность собрания и содержало перечень вопросов для обсуждения — своеобразный черновик будущих соборных постановлений, складывавшихся в процессе обсуждения и редакции королевского «наказа». По завершении же собора король, как правило, издавал особый «закон, подтверждающий соборные постановления» (lex in confirmationem concilii), придававший последним особый правовой статус. И хотя в реальности составление королевского послания никогда не происходило без активного участия представителей наиболее влиятельной части епископата, а придание канонам законной силы было скорее формальностью, тем не менее обе эти процедуры подчеркивали статус короля как высшего не только светского, но и церковного законодателя.

С развитием церковного законодательства возникла потребность в его кодификации, призванной облегчить применение его норм в повседневной правовой практике как Церкви, так и мирян. Именно поэтому уже на рубеже VI–VII вв. стали возникать частные собрания соборных постановлений, а также других источников канонического права. В итоге появились «канонические коллекции», наиболее известной из которых стал «Испанский канонический свод» (Hispana), ранняя версия которой сложилась при участии Исидора Севильского. Она включила как постановления восточных (прежде всего — вселенских) и западных соборов, так и папские послания. Параллельно развитию соборного законодательства ее состав пополняли все новые нормы. Ранняя версия («Исидориана») стала основой для «Юлианы», составленной в конце VII в. при участии Юлиана Толедского, а та, в свою очередь, — для более поздней «Вульгаты».

Значимые изменения произошли и в области светского законодательства. В своей основе оно сохранило связь с римско-правовой традицией, свидетельством чему является, в частности, содержание так называемых «Вестготских формул» — сборника образцов для составления частноправовых актов. Он сложился в Кордове или каком-то другом городе Южной Испании между 615 и 620 гг. и включает формулы 46 видов документов, по своему типу явно восходящие к позднеримским образцам.

Но наиболее выдающимся памятником вестготской правовой традиции является кодификация королевских законов, осуществленная в правление Рецесвинта и заменившая устаревший кодекс Леовигильда. В рукописях собрание чаще всего именуется «Книгой приговоров» (Liber ludiciorum) или «Книгой судей» (Liber ludicum), но в науке оно более известно как «Вестготская правда». Принято считать, что начало кодификации в середине VII в. положил любимый ученик Исидора Севильского Браулион Сарагосский. Кодификация вступила в действие после одобрения VIII Толедским собором (654 г.). Автор наиболее полного из существующих издания памятника, немецкий ученый К. Цеймер, выделил две основные редакции — раннюю (так называемую «редакцию Рецесвинта», середина VII в.) и основную (так называемую «редакцию Эрвигия», 680-е гг.), впоследствии дополненную преемниками Эрвигия (680–687) — Эгикой (687–702) и, возможно, Витицей (соправителем Эгики с 698 г.), а также дополнительную позднюю — так называемую «Вульгата» (VIII в.). В современной литературе обоснованность такого деления оспаривается, однако целостной классификации редакций взамен цеймеровской пока не предложено.

Текст памятника по содержательному принципу сведен в 12 больших частей («книг»), подразделяющихся на главы («титулы»), объединяющие отдельные королевские законы, самые ранние из которых относятся к эпохе короля Эйриха (470-е гг.). В процессе редактирования число глав увеличилось с 53 до 55, а законов — с 526 до 593. Первая книга посвящена регламентации законодательной деятельности, вторая — судебной системе и процессуальным нормам, третья и четвертая — семейному и наследственному праву, пятая — дарениям и сделкам купли-продажи, шестая, седьмая и восьмая — уголовному праву, девятая содержит нормы, касающиеся беглых рабов, дезертиров, а также права убежища, десятая регламентирует поземельные отношения, главным образом — вопросы межевания, а одиннадцатая и двенадцатая касаются сфер, не отраженных остальными десятью: правовых аспектов взаимоотношений врачей и больных, статус захоронений, норм торгового права, антииудейского законодательства и др.

После 589 г. испано-римляне, и ранее присутствовавшие в системе военной организации Вестготского королевства, были окончательно уравнены в этом отношении с готами. Однако эта мера лишь отсрочила, но не ликвидировала кризиса военной организации. Судя по данным законодательства, уклонение от военной службы, дезертирство и коррупция оставались острой проблемой, социальная база армии неуклонно сокращалась; для старой и новой военной знати («готов») стимулы для участия в защите «короля, народа и родины» становились все менее действенными; для простых же воинов служба и вовсе превращалась в тяжкую обузу.

В этих условиях в 673 г. король Вамба (672680) предпринял масштабную военную реформу. Два изданных им военных закона (жесткость положений которых в 681 г. была несколько скорректирована Эрвигием) предусматривали полную и окончательную перестройку военной системы на принципах личной зависимости. Судя по содержанию этих законов, вестготское войско второй половины VII — начала VIII в. — это конгломерат частных военных отрядов, которые по призыву короля должны были приводить в места сбора могущественные люди королевства всех категорий — дуксы, комиты, викарии, гардинги, тиуфады, королевские «верные», королевские рабы и др. Они несли личную ответственность как за своевременную явку, так и за численность и вооружение приведенных ими сил. Каждый должен был вооружить и снарядить на свои средства согласно установленной номенклатуре (щиты, мечи и боевые ножи, луки и стрелы, копья, пращи, а частью — даже дорогостоящие кольчуги или сабы) десятую часть собственных рабов (serví). Аналогичные по характеру военные обязанности распространялись и на епископов, которые к тому же должны были из своих средств оказывать помощь населению разоренных войной районов. При этом выполнение означенных обязанностей магнатами рассматривалось как действие во исполнение принесенной клятвы личной верности королю. Соответственно, уклонение от военных обязанностей квалифицировалось как проявление «неверности» и жестоко наказывалось.

В литературе последствия военной реформы Вамбы-Эрвигия расцениваются по-разному. Однако в конечном итоге новый порядок комплектования войска усиливал зависимость короля от магнатов, частные отряды которых окончательно приобрели официальный статус. Следует заметить, что в своих основных чертах реформа соответствовала тенденциям, проявившимся в тот период и севернее Пиренеев (прежде всего — в королевствах Меровингов), где основой военной организации также постепенно становились принципы личной зависимости и личной верности.

В конце VI — начале VIII в. система территориального деления Толедского королевства внешне оставалась прежней, однако внутренние принципы ее функционирования существенно изменились. Последнее было обусловлено прежде всего кризисом античного города. Юрисдикция муниципальных учреждений все более ограничивалась линией городских стен, тогда как сельская округа выходила из-под их контроля. Крупные землевладельцы хоры постепенно утратили прежние связи с городом и последовательно противопоставляли себя ему.

К причинам этого явления следует отнести, во-первых, прогрессирующую слабость королевской власти и обусловленные ею уступки магнатам.

Во-вторых, по той же причине на местах неуклонно возрастала власть королевских представителей — комитов городов. В последний период истории Толедского королевства они обрели четкие и постоянные властные полномочия (как судебные, так и административные), которые концентрировались главным образом в пределах бывшей сельской округи, тогда как город превратился в сферу влияния епископов и клира, на чью генетическую связь с сословием позднеримских куриалов уже указывалось выше. Уже к концу VI в. епископат превратился в ключевой элемент городского самоуправления: избрание последних упоминаемых в законах муниципальных магистратов — дефенсоров и нумерариев — должно было осуществляться исключительно «епископом и народом». Таким образом, епископы (вместе с клиром) фактически абсорбировали функции позднеримских муниципальных курий. И этот процесс имел продолжение: в законах VII в. магистраты не упоминаются вообще, а куриалы — лишь однажды (исключение, подтверждающее правило, поскольку к этому времени все функции первых и вторых окончательно отошли к епископам).

В-третьих, немалое значение имели последствия усобиц, которые постепенно подтачивали экономические основы существования простых горожан — гражданского коллектива, социальной основы муниципального строя.

В-четвертых, епископы, сами являвшиеся крупными землевладельцами и получавшие все более значимые судебные и административные права от короны, постепенно сближались со светскими магнатами, параллельно дистанцируясь от основной массы городского населения.

Должностными лицами, представлявшими власть короля на местах (пусть даже чисто формально), оставались прежде всего дуксы, комиты городов и окружные судьи. Дуксы — представители готской или римской знати — фактически превратили свой статус в наследственный. В пределах своих провинций они обладали высшей военной и административной властью, в том числе фискальной и судебной. Не случайно приблизительно с середины VII в. сам титул дукса стал восприниматься как синоним могущества. Дуксами стремились именоваться даже должностные лица дворца, функции которых изначально не были связаны ни с военной, ни с административной сферой; в их числе — комит виночерпиев, комит королевской опочивальни, комит королевских имуществ, комит спатариев.

В этих условиях правители Толедского королевства постепенно утрачивали способность влиять на положение дел на местах. Дуксы в полной мере воспользовались возникающим вакуумом власти, дерзая узурпировать власть самого короля, как это видно на примере дукса Павла, в 672–673 гг. поднявшего мятеж против короля Вамбы. Особенно уверенно чувствовали себя дуксы отдаленных от центра провинций — Септимании, Кантабрии, некоторых районов Лузитании и др.

Близкая ситуация прослеживается в случае комитов городов. Из императорских (а затем — королевских) «спутников», изначально призванных лишь представлять власть монарха при муниципальных куриях, они постепенно превратились в могущественных магнатов. Именно комиты назначали судей первой инстанции — так называемых «окружных судей». Административные функции в пределах пригородной территории исполняли поставленные теми же комитами викарии, а также сайоны, писцы-нотарии и другие должностные лица. Чем дальше, тем в большей степени эти должности занимали рабы и клиенты комитов, лица, находившиеся в их частной власти. Центральная власть неумолимо слабела, тогда как влияние комитов городов все более усиливалось и конкурировало с властью епископов и дуксов, чему крайне способствовала неустойчивая внутриполитическая ситуация, отмеченная почти перманентными мятежами знати и волнениями бедняков и рабов.

Таким образом, на рубеже VII–VIII вв. унаследованная от времен Поздней античности система публичной власти почти утратила свою основу. На смену должностным лицам римского типа пришла частная власть могущественных магнатов, лишь название должностей которых напоминало о римских истоках их властных прерогатив. Остатки публичной власти, включая власть короля, держались только силой инерции, а также сохранением и воспроизводством тех стереотипов политического сознания, которые вырабатывались в системе государственной идеологии и активно пропагандировались Церковью. Будущее показало, что этих основ было явно недостаточно для сохранения Толедского королевства.