Испания в эпоху вестготов. Краткая история

Глава 5. Культура Вестготской Испании

Культурный подъем периода Толедского королевства, пик которого пришелся на вторую половину VI–VII в., в научной литературе иногда называют «вестготским возрождением» (в частности, эту идею отстаивал выдающийся французский медиевист Ж. Фонтен). Однако применение этого определения представляется недостаточно удачным, поскольку культурные процессы этого времени не предполагали разрыва с традицией предшествующего периода, т. е. с позднеримской культурой, а являлись ее прямым и непосредственным продолжением и развивались на основе тех же или сходных социальных и политических процессов.

Показательно, что и сами деятели культуры последних полутора столетий истории Вестготской Испании (в отличие, например, от итальянских гуманистов XIV–XV вв.) воспринимали себя не как создателей новой культуры и нового мироощущения, а как хранителей и интерпретаторов римско-христианского наследия, которое представлялось им вершиной духовной жизни. В связи с этим гораздо корректнее определять испанскую культуру эпохи наивысшего подъема (конца VI–VII в.) как завершающий этап культуры «последних римлян» (по терминологии В. И. Уколовой). То был последний период, когда культурное наследие античности еще сохраняло свою жизненную силу; в дальнейшем оно утратило живую связь с создавшим ее обществом, хотя и осталось (как, впрочем, и остается) значимой частью европейской культуры.

В отличие от культурных форм, сложившихся в рамках других средневековых «возрождений» («каролингского», «оттоновского», «ренессанса XII века»), а также Итальянского Возрождения и европейского Ренессанса XV–XVI вв., испанская культура означенного периода была не началом нового подъема, а предвестьем глубокого упадка, что также противоречит самой сущности понятия «возрождение» в том его смысле, который вкладывается в него в современной культурологии.

При всем многообразии форм искусства и культурной жизни Толедского королевства эпохи подъема можно выделить и некоторые общие принципы, придающие культуре этого времени известную целостность.

• Общие основы, каковыми являлись: высокий уровень культурного развития испанских провинций, а также Септимании (бывшей Нарбоннской Галлии) еще в римскую эпоху, а также плодотворный культурный синтез, обусловленный активностью внешних контактов с различными регионами еще недавно единого римского мира, прежде всего — с Римом, франкской Галлией, Остготской Италией, бывшей римской Африкой, а также (при всей неоднозначности их вектора)с Византией.

• Значительность роли представителей светской власти, но особенно — церковной верхушки в развитии культурных процессов; при этом и первая, и вторая воспринимали литературу, искусство, культуру в целом не только в чисто эстетическом аспекте, но и как важное средство политической и религиозной пропаганды (как правило, эти факторы не разделялись, а представляли собой единое «симфоническое» целое).

• Единство главной тенденции развития, а именно — процесса завершения «христианизации» культуры, начало которого было положено деятельностью Отцов Церкви IV–V вв. (и даже еще более раннего времени). В конечном итоге Церковь и христианское вероучение превратились в основную доминанту в системе высокой культуры, определяя ее содержание и направление эволюции. Показательно, что абсолютное большинство известных нам образованных людей этой эпохи являлись уже духовными лицами (монахами или клириками); образованный мирянин как социальный и культурный тип еще не исчез, но уже занимал маргинальное, второстепенное положение. Образование также стало почти исключительно церковным. Наконец, именно Церковь выступала в качестве главного инициатора наиболее значимых культурных проектов.

• Принципиальная значимость античного культурного наследия — языка, образной системы, стилистических и композиционных особенностей, эстетических представлений и, что еще более важно, ценностных ориентаций. Все эти факторы выступали в качестве основного средства интерпретации положений и образов христианского вероучения. Христианство в восприятии испанских писателей оставалось еще своеобразным «античным христианством». Античные формы не были пассивными; они активно влияли на христианское содержание, трансформируя его в духе принципов греко-римской культуры. Разумеется, это была иная античная культура, чем та, которая пережила расцвет в эпоху «золотого века» на рубеже и в первые века нашей эры. Но она сохраняла более важные, не внешние, а сущностные черты грекоримского мироощущения.

• Ограниченность круга творцов высокой культуры: при всей активности и плодотворности их деятельности, грандиозности оставленного ими духовного наследия их число было крайне немногочисленным. Показательны и их принадлежность к ограниченному кругу культурных центров (прежде всего — к севильской школе), и сходство их биографий (все они являлись духовными лицами, часто — прямыми учениками Исидора Севильского или же учениками его учеников). Характерен и факт родственных связей между многими из этих людей, позволяющий квалифицировать их как представителей весьма ограниченного круга семей образованной аристократии (подробнее см. ниже).

• Драматичность судеб культуры вестготской эпохи: в конечном счете весь ее блеск был кануном глубокого упадка, поскольку политические, социальные, институциональные основы процесса ее развития находились в состоянии кризиса. Показательно однако то, что кризисные явления в разных сферах жизни общества развивались далеко не с одинаковой интенсивностью: упадок институтов, в той или иной мере унаследованных от римского прошлого, не означал автоматического и одновременного кризиса форм высокой культуры. Более того, возникает ощущение, что подъем духовной жизни позволил даже затормозить развитие процессов, которые в конечном итоге обусловили падение Толедского королевства (или по меньшей мере смягчил проявления этих процессов).

• Колоссальность вклада культуры Вестготского королевства в становление основ специфически-средневековой западноевропейской культуры в том ее виде, в котором она предстает в эпоху Каролингов. Разумеется, сходные процессы имели место не только в Королевстве вестготов, однако именно здесь они достигли, пожалуй, наивысшей степени зрелости.

Имеющиеся сведения о школе в испанских провинциях и Септимании ограничены даже применительно к римскому времени. О периоде же V — начала VIII в. информация еще более фрагментарна. К тому же следует учитывать тот факт, что как античная, так и средневековая школы не являлись учреждениями образования в том смысле, в котором они сложились в Новое время. Школа была целиком и полностью связана с личностью преподавателя. В римское время в такой роли выступали учителя грамоты, обучавшие основам чтения, письма и счета, грамматики (преподававшие поэтические тексты) и риторы (объектом преподавания которых являлась проза). Именно учитель определял содержание и методы преподавания, хотя он, конечно, в какой-то мере ориентировался и на сложившиеся традиции. Штатных преподавателей, трудившихся при муниципиях или других властных учреждениях, в частности при императорском дворе, было немного. Большинство учителей являлись частными предпринимателями, которые вели занятия в тени портиков городского форума и взимали за это плату. Мы знаем, что помимо трехчастной структуры образования (ludi magister-grammaticus-rhetor) существовало и более специализированное обучение, по меньшей мере — праву и медицине; однако то, как оно сочеталось с триадой, известной главным образом по сочинениям жившего во II в. Марка Фабия Квинтиллиана, мы не знаем. Скорее всего, никакой единой системы не существовало и ученики договаривались с учителем о содержании преподавания точно так же, как они договаривались с ним о плате — с учетом его репутации и сферы профессиональных интересов. Неясно также, в какой момент из сферы преподавания стал уходить греческий язык; мы даже не знаем, повсеместным ли было его преподавание в испанских провинциях Рима. Известно лишь, что в начале VII в. весьма поверхностными знаниями в этой области обладал даже Исидор Севильский, а ближе к концу столетия даже такой уровень знания греческого был уже крайне редко встречающимся исключением.

Так или иначе, но в каком-то виде светская школа римского типа сохранялась еще и в середине VII в.: в то время аббат Валерий из Бьерсо получил «языческое образование» где-то в западных районах полуострова. Известны имена еще нескольких образованных мирян (комиты Лавренций и Булгар из Толедо, король Сисебут и нек. др.), однако мы почти ничего не знаем о том, где они учились. Но нам хорошо известно, что общий уровень грамотности среди населения еще оставался довольно высоким, о чем свидетельствует, в частности, сохранение в качестве повседневной практики составление частноправовых актов не только знатными, но и простыми людьми; сохранились десятки надписей на сланцевых табличках, часть из которых содержит школьные упражнения — от тренировки в написании римских цифр до (вероятно, написанных под диктовку) фрагментов псалмов.

Параллельно, начиная со второй трети VI в., стали складываться основы системы образования нового — средневекового — типа (напомним, что одним из первых примеров собственно средневековой школы считается знаменитый «Виварий» италийского писателя и церковного деятеля Кассиодора Сенатора). В вестготской Испании эта новая система образования была представлена разными типами церковных школ — епископскими и монастырскими. Такие школы, по меньшей мере изначально, возникали в тех городах, которые и в римское время являлись крупными культурными центрами. Таким образом, резкого разрыва между системами античного и средневекового образования, по-видимому, не было.

Официальное решение о повсеместном создании епископских школ было впервые принято на II Толедском соборе (527 г.). Формально оно касалось лишь земель Картахенской провинции, но реально такие школы вскоре возникли там, где их ранее не существовало. В частности, мы знаем об их наличии Кордове и Севилье, т. е. городах, расположенных за пределами означенной провинции. Но расцвет церковного образования в Севилье начался позднее. Он связан с историей школы Леандра Севильского, старшего брата и наставника знаменитого Исидора Севильского, а также третьего брата, Фульгенция, и сестры Флорентины (ей адресовано единственное из его сохранившихся произведений — трактат «Книга о соблюдении девства и о презрении к миру»).

Уроженец Картахенской провинции, Леандр покинул ее после византийского завоевания области. Первоначальное образование получил в Испании, по-видимому, на своей малой родине, где, скорее всего, принял и монашеский сан. В 70-х годах VI в. он был избран епископом Севильи и в 579 г. активно поддержал мятеж Герменегильда, направленный против короля Леовигильда. Именно целью заручиться поддержкой Византии объясняется его отъезд из Севильи в Константинополь в 580 г. После подавления восстания Леандр остался в Византии, поскольку в Испании его жизни угрожала опасность. Пребывание там превратилось для него в дополнительную возможность для расширения образования. Особенно важное значение имело его знакомство с Григорием, будущим папой Григорием I Великим (540–604, папа с 590 г.), в то время — посланником Рима при императорском дворе. Считается, что именно по совету Леандра Григорий, один из наиболее образованных людей своего времени, приступил к созданию серии проповедей на темы из библейской Книги Иова, в дальнейшем переросших в обширный труд — «Моралии», активно изучавшийся в Испании.

После смерти короля Леовигильда Леандр вернулся в Испанию. Оказанное им влияние на нового короля Реккареда сыграло огромную роль в подготовке и проведении религиозной реформы: именно Леандр председательствовал на III Толедском соборе (589 г.). После смерти брата его кафедру (а вместе с ней — и школу) принял Исидор. У него получили образование те, кто позднее составил цвет испанской культуры: Браулион Сарагосский, возможно, Ильдефонс Толедский и даже король Сисебут — один из немногих образованных мирян, известных нам поименно. Епископские школы существовали и в относительно небольших городах, таких как Паленсия (мы знаем, что там, в школе епископа Конанция, получил образование сын дукса из королевского рода, будущий епископ Фруктуоз Браккарский).

Со второй трети VII в. упрочением статуса как центра политической и церковной жизни Толедо постепенно превратился и в крупный центр образования. Помимо дворцовой и епископской школ, недалеко от Толедо возникла монастырская школа при обители Агали. В числе видных деятелей культуры, учившихся в Толедо, были епископы Евгений I, известный своими трудами по математике, а также не менее известный Юлиан Толедский — историк, эрудит, церковный деятель и законодатель. Наличие школ объясняет и существование в «царском граде» библиотек. В отличие от последующего периода они существовали еще не только при церковных учреждениях, но, как и в римское время, в домах состоятельных мирян. Так, применительно к середине VII в. констатируется наличие королевской библиотеки. Кроме того, упоминается библиотека некоего комита Лаврентия. (Правда, кроме самого факта существования этих собраний нам ничего о них не известно.)

Несколько больше мы знаем о библиотеках Сарагосы, также являвшейся крупным центром образования. Единственной библиотекой этого времени, число книг в которой поддается приблизительной оценке, является собрание сарагоских епископов. В епископство Браулиона Сарагосского их число достигло значительной для того времени цифры — около 450 кодексов. Ученик Браулиона и его преемник по кафедре Тайон Сарагосский специально ездил в Рим для копирования трудов Григория Великого. Самая же известная из сарагосских школ располагалась в монастыре св. Энграсии, недалеко от города. Ее основателем стал местный епископ Мартин, а расцвет школы пришелся на вторую треть VII в. В то время сарагосскую кафедру последовательно занимали преемник Мартина, известный историк и церковный деятель Иоанн Бикларский, затем — его младший брат и преемник, ученик Исидора Севильского Браулион Сарагосский и, наконец, Тайон. Другим учеником Браулиона являлся выдающийся поэт Евгений, некоторое время бывший клириком сарагосской епархии, а затем ставший епископом Толедо под именем Евгения II.

Характерен уже тот факт, что большинство известных нам школ (включая епископские) располагались при монастырях. Так во второй половине VI–VII в. сложились школы при монастырях св. Мартина в Ассане (район Уэски, основатель — аббат Викториан), обители аббата Евтропия (ее точное местоположение неизвестно), Думио (Галисия, основатель — знаменитый Мартин Думийский), св. Евлалии в городе Мерида и Каулия — в его окрестностях. Наконец, крупную школу во второй половине VII в. создал в своем монастыре Бьерсо церковный писатель аббат Валерий из Бьерсо. Контингент обучающихся в этих школах составляли главным образом выходцы из семей испано-римской аристократии. Постепенно, по мере формирования единого слоя знати, в школах появились и готы. Первым «варваром», достигшим образованности в античном понимании, стал Иоанн Бикларский. В севильской школе учился будущий король Сисебут.

Содержание образования, по всей видимости, оставалось довольно пестрым и сочетало античные элементы с новациями, связанными с постижением «христианской доктрины». Особое внимание уделялось каллиграфии: ученики упражнялись в копировании текстов, готовясь к работе в городских и монастырских скрипториях. Вероятно, за исключением преподавателей медицины, учителя, будучи духовными лицами, не брали платы за свои уроки. Именно средневековая школа принесла с собой представление о преподавании, как бескорыстном служении науке (пусть и подчас понимаемой довольно своеобразно).

В кругу «школьных» текстов преобладали поэтические сочинения. В Средние века римскую поэзию представляли гораздо лучше, чем прозу: ритмованный текст, написанный на все менее глубоко понимаемом латинском языке, было легче заучить наизусть, параллельно воспринимая как слова, так и грамматические нормы. Интересен спектр античных авторов, отрывки из сочинений которых приводятся в виде примеров в учебнике грамматики, написанном Юлианом Толедским в последней трети VII в. (так называемом «Ars Juliani»). В их числе абсолютно доминируют римские поэты эпохи «золотого века» римской литературы: Катулл, Вергилий, Гораций, Цицерон, Ювенал, Овидий, Персий, трагик Пакувий, Энний, Т. Лукреций Кар, комедиант Плавт, Псевдо-Катон, М. Аней Лукан. Прозаики же цитируются не так уж часто: Варрон, Т. Ливий, Помпей Трог и Сервий, позднеантичный комментатор Вергилия.

«Грамматика» Юлиана позволяет зафиксировать развитие процесса формирования образованности нового типа, фундамент которой составляют сочинения христианских авторов разного времени. В их числе фигурируют произведения поэтов-христиан позднеантичного времени: Целия Седулия, Авзония, Пруденция, Драконция, а также учителя автора пособия Евгения II Толедского. Из христианских прозаических текстов цитируются Иероним, Августин и Исидор Севильский. В дальнейшем этот перечень расширялся. Мы знаем, что в школе изучались также монашеские уставы (Августина, Иоанна Кассиана и Исидора Севильского), сочинения Августина («О христианском учении», «Об обращении несведующих», «О граде Божьем»), Кассиодора («Учреждения божественные и человеческие»), Григория Великого («Моралия», «Пастырское правило»), а также литургические книги. Особо же тщательно изучались тексты Исидора (его «Этимологии», «Дифференции», «Сентенции», «О знаменитых мужах», учебник «Синонима» и др.). Естественно, усваивалось и Священное Писание. Наконец, следует отметить и тот факт, что при изучении музыки (воплощения идеальной гармонии) особое внимание уделялось хоровому пению псалмов и литургических гимнов, т. е. формирующейся церковной музыкальной традиции.

Однако значения всех этих «новаций» не стоит и преувеличивать: показательно, что хотя сам Юлиан был епископом, но библейские цитаты встречаются у него гораздо реже, чем, скажем, примеры из Вергилия («Энеиды», «Эклог», «Георгик»). И дело не только в том, что сам автор учебника неплохо разбирался в римской литературе, — он знал ее не так хорошо, как может показаться на первый взгляд, поскольку немалая часть цитат была несомненно заимствована из других руководств по грамматике. Но зато Юлиан показывает неплохое знакомство с этими руководствами, являвшимися неотъемлемой частью римской культуры. В их числе упоминаются учебные пособия, написанные Теренцианом Мавром (III в. или IV в.?), Донатом (IV в.), Мáксимом Викторином (IV в.), Аудаксом (IV в.?), Диомедом (IV в.), Харизием (IV в.), Маллием Теодором (конец IV или начало V в.) и Кледонием (V в.). Очевидно, что эти пособия продолжали использоваться и в Средние века, а потому, при всем значении новой — христианской — литературы в «школьной программе» вестготской Испании, доминировать в ней продолжали все же античные образцы.

В данном случае под «литературой» понимается вся совокупность текстов — как художественных, так и исторических, богословских, энциклопедических сочинений, естественнонаучных и юридических трактатов и др. Как и в римскую эпоху, четкой специализации жанров еще не существовало. Не сложилось и сколь-нибудь выраженной специализации: авторы того периода еще оставались универсалами, способными создавать сочинения самых разных жанров — от поэтических до богословских. При этом как они сами, так и их современники считали подобное положение нормальным. Именно поэтому творческая индивидуальность каждого автора может быть адекватно понята лишь при учете всей совокупности созданных им текстов.

Важнейшей чертой, характеризующей литературную жизнь вестготской Испании, стала преемственность античной традиции, выступавшей как главное средство осмысления и интерпретации христианских образов. Эта общая тенденция проявилась прежде всего в сохранении норм античной риторики, следование которым прослеживается и в произведениях новых, христианских, жанров (гомилиях, комментариях на тексты Священного Писания, церковных гимнах и др.). Более того, на фоне определенного упадка предшествующего периода латинская риторическая традиция (в ее позднеримском восприятии) переживает даже новый подъем. Рожденная в античном обществе с его по преимуществу устной культурой, риторика обрела новую жизнь в церковной литургии. В данном случае под «литургией», как это принято на Западе, понимается вся система церковной обрядности, включая внешнее оформление храмов и отдельных церемоний, принципы организации различных видов богослужений (богослужения суточного цикла, праздничные и др.) и иных церковных ритуалов (крещение, похоронный обряд и др.), церковный календарь, а также связанный с ними обширный комплекс литературы, фиксирующей соответствующие нормы и принципы и содержащей, среди прочего, тексты церковных песнопений, молитв и т. п.

Существовавшей в Испании до второй половины XI в. особой, отличной от римской, литургии (позднее названной «мосарабской», т. е. связанной с христианским меньшинством, проживавшим на завоеванной мусульманами территории) были свойственны значительная, по сравнению с современными ей римскими аналогами, масштабность и пышность, а также многословность и изысканность литургических текстов. Среди прочего в их число входили и ранние, оригинальные латинские версии переводов отдельных частей Священного Писания, выполненные ранее конца IV — начала V в., когда появился перевод Иеронима — основа современной официальной версии латинской Библии (так называемая «Вульгата»). Из библейских текстов «мосарабской» литургии сохранилась только так называемая «Готская Псалтырь», не имеющая никакого отношения к готской Библии Ульфилы (место осуществления этого латинского перевода точно не известно).

«Мосарабская» литургия окончательно оформилась лишь к концу VII в.: завершение этого процесса традиционно связывается с именем Юлиана Толедского. Авторов связанных с ней текстов мы знаем лишь по упоминаниям у писателей того времени — Исидора Севильского, Ильдефонса Толедского, Феликса Толедского, а также автора анонимной хроники 754 года. Однако анализ их сочинений показывает, сколь активно они задействовали самые разные стили и фигуры римской риторики при очевидном влиянии манеры Вергилия и некоторых других римских авторов, в особенности сатириков, привлекавших морализаторским духом их произведений.

В целом, стилистика литературных текстов (не только литургических — Служебника, календарей, гимнариев, антифонариев, мартирологов, перечней мучеников испанского и неиспанского происхождения и др.) не оставалась неизменной. Так, начиная с III Толедского собора (589 г) литературный стиль соборных постановлений становится все более сложным, лексика существенно обогащается, появляются многословие, напыщенность, плеоназмы. Мы не знаем, кто конкретно осуществлял редакцию церковных канонов; вероятно, главным образом она была делом рук писцов-нотариев. Лишь в отдельных случаях можно зафиксировать факт влияния стилистических предпочтений отдельных лиц, в частности они отразились в декрете толедского епископа Евгения II, помещенного в финальной части постановлений Х Толедского собора (656 г.). Интересно, что та же тенденция проявляется и в языке светских законодательных актов. Он становится более богатым лексически, более возвышенным, а построение фраз — манерным и не всегда ясным. Впрочем, в сфере языка вестготских законов, изданных в разные периоды, сосуществовали две манеры: одна характеризовалась относительной безыскусностью языка, иногда — даже его вульгаризацией, а другая — изысканностью и, вероятно, создавалась трудами подлинных эрудитов.

Неотъемлемой частью литургии были поэтические тексты. Именно церковные гимны стали наиболее распространенным поэтическим жанром эпохи. Они были столь популярны, что множились, несмотря на попытку пресечь их составление постановлением IV Толедского собора (633 г) (поскольку такие гимны были очень широко представлены в богослужениях последователей еретика Присциллианиа). Во время богослужений исполнялись гимны, написанные Пруденцием, Венанцием Фортунатом, а также (преимущественно — испанскими) авторами.

Поэзия являлась важной частью и круга чтения образованных людей вестготской Испании. Сохранился сборник текстов для чтения — так называемая «Испанская антология», большая часть рукописи которой ныне находится в Национальной библиотеке в Париже, а один из фрагментов — в библиотеке Лейденского университета. Она представляет собой сборник прозаических, но главным образом поэтических текстов, состав которого весьма показателен. Наряду с христианскими авторами разных периодов (Седулием, Драконцием, Мартином Браккарским, Евгением II Толедским, Юлианом Толедским, а также Иоанном Толедским, Леандром Севильским и Исидором), там присутствуют и римские авторы языческих времен: Катон, Петроний Арбитр, фрагменты стихов Вергилия, ошибочно приписанные Овидию, а также сочинение «Жизнь Вергилия», грамматика Фоки и др. Другая подобная антология — кодекс из Асагры, который ныне хранится в Мадриде, — включает поэму-посвящение базилике св. Иоанна в Баньос, стихи Седулия, Драконция и Евгения II Толедского. Таким образом, античные авторы не только находились в поле зрения людей вестготской эпохи, но и оставались неотъемлемой частью литературного процесса, воспринимаясь на равных с авторами современными.

Влияние римской риторической традиции сказывалось и на новых, чисто христианских жанрах. Не все из них были представлены достаточно равномерно. Так, например, церковные писатели вестготской эпохи не внесли особенного вклада в развитие жанра письменной проповеди (гомилия); в Испании этот жанр был представлен главным образом гомилиями неиспанских авторов: Августина, Максима Туринского, Льва Великого, Цезария Арелатского.

Зато подлинного расцвета достигла агиография — сочинения, связанные с культом святых. Сохранилось не менее восьми житий, написанных разными авторами из разных регионов Вестготской Испании. Среди них принято выделять «Житие и мученичество святого Дезидерия» Сисебута, «Житие св. Эмилиана Исповедника» Браулиона Сарагосского, «Жития святых отцов меридских» Павла, дьякона из Мериды, и «Житие св. Фруктуоза» Валерия из Бьерсо. Связь их жанровых особенностей с традицией римских биографических и панегирических сочинений несомненна. Вместе с тем, исследователи отмечают и факт формирования определенных «внутрижанровых» черт, свойственных агиографии как жанру христианской литературы. Композиция и литературный стиль житий испано-готского времени среди прочего носят следы влияния произведений Пруденция и анонимного «мученичества» св. Викентия Сарагосского.

На тесную связь испанской агиографии с запиринейской традицией житийной литературы указывает также факт появления сборника, составленного во второй половине VII в. аббатом Валерием из Бьерсо, который и сам внес вклад в развитие агиографического жанра. Он включил в свое собрание, предназначенное для монахов его собственного монастыря в Бьерсо, наиболее выдающиеся агиографические сочинения, начиная с римских времен. В их числе — два из трех «житий монахов» Иеронима (жития Павла и Иллариона), «История монахов» Руфина Аквилейского, трактат «Об исправлении грешника» Иоанна Златоуста, житие св. Амвросия Медиоланского, написанные в Галлии жития св. Германа Парижского и св. Мартина Турского (автор последнего — Сульпиций Север), испанское «Житие Дезидерия Исповедника» Сисебута (остальную часть сборника составили фрагменты из монашеских уставов Иоанна Кассиана и Исидора Севильского и стихи Евгения II Толедского).

Влияние античной традиции проявилось также в таких чисто христианских жанрах, как историография и богословские трактаты. В историографии, наряду с чисто христианским жанром (хроника), представлена и «история» в ее античном понимании. Более того, даже хроника воспринималась как проявление жанра римской анналистики. Определяя различие этих двух типов исторических сочинений, Исидор Севильский отмечает: «Между „историей" и „анналами" различие таково, что история повествует о тех временах, которые мы сами наблюдаем, анналы же — о тех, которые неведомы нашему веку» (Ethym. I.44.4). При этом в качестве примера историков приводится Саллюстий, а анналистов — не только Евсевий Кессарийский и Иероним, но и Тит Ливий. Эти принципы сохраняют свое значение в течение всего периода, вплоть до времени создания последнего памятника историографии вестготской эпохи — анонимной «Хроники 754 года», повествующей о конце Толедского королевства. Что касается богословских сочинений, то их композиционные принципы, характер аргументации и манера изложения явно воспроизводили соответствующие принципы античных философских сочинений. Избиравшиеся для этих целей жанры «комментариев», «сентенций» и др. в большинстве своем имели прямые или косвенные античные прототипы.

Важнейшим элементом литературного процесса стало формирование целой системы центров и связанных с ними литературных направлений. Правда, в силу крайней ограниченности круга авторов эти центры далеко не всегда существовали параллельно. Чаще лидирующая роль переходила от одного к другому. Так в VI в. доминировали представители восточных областей полуострова, главным образом выходцы из Картахенской провинции. Уроженцами этих мест были богословы Лициниан Картахенский, Юст Уржельский, Юстиниан Валенсийский. Там же обосновался выходец из бывшей римской Африки аббат Донат, прибывший вместе с наиболее доверенными братьями и большой библиотекой (что особенно отмечалось современниками). Епископом Валенсии являлся знаменитый Евтропий (? — ок. 608 г.), выдающийся церковный деятель, ранее — аббат Сервитанского монастыря (приблизительно с 584 г.), и лишь затем вступивший на епископскую кафедру. Наряду с Леандром Севильским он был одним из инициаторов проведения III Толедского собора (589 г). Из созданных им произведений сохранилось несколько писем, в частности послания «О строгости монашеской жизни» и «О восьми грехах».

Однако в дальнейшем, с падением византийского анклава, значение выходцев с Востока упало: о писателях более позднего времени мы знаем крайне мало, а их сочинения практически не сохранились. Таковы, в частности, некий Идалий Барселонский (один из корреспондентов Юлиана Толедского) и Квирик Барселонский, из произведений которого дошел только гимн в честь святой девы Евлалии. Впрочем, в известной степени литературная традиция испанского Востока нашла продолжение в других районах Испании. В частности, Леандр Севильский и его знаменитый брат Исидор были уроженцами Картахены, оттуда же происходил и Иоанна Бикларский, позднее осевший в Сарагосе.

Литература Свевского королевства (земли которого после 585 г. вошли в состав Вестготского государства) последнего периода его истории представлена сочинениями Мартина Браккарского. Уроженец Паннонии, он длительное время провел на христианском Востоке (Сирия, Палестина, Египет), где изучал философию и богословие. Сохранился довольно обширный корпус его сочинений. Помимо переписки, в их число входят главным образом наставления пастырского характера, призванные прояснять важнейшие положения веры для вновь обращенных из арианства: «Об исправлении сельских жителей», «О гневе», «О пасхе», «Формула честной жизни», обращенная к свевскому королю Миро и др. Сохранились также написанные им гомилии (проповеди).

С исчезновением Свевского королевства литературная традиция в западных областях Вестготской Испании не прервалась. Ильдефонс Толедский упоминает о епископе Паленсии Конанции (? — ранее 639), участнике IV и V Толедских соборов (633 и 636 гг.), известном не только как глава епископальной школы (в частности, у него учился Фруктуоз Браккарский), но и как автор, оставивший не сохранившийся до нашего времени сборник комментариев (или проповедей) на псалмы.

Его ученик Фруктуоз (его светское имя неизвестно) (ранее 615 — ок. 665), представитель знатного готского рода, вероятно, находившегося в родстве с епископами Безье, сын дукса, управлявшего провинцией (Галисией?), прославился прежде всего как видный представитель испанского монашества. Основанный им монастырь Комплудум дал начало целой серии монастырей, составивших своеобразную монашескую конгрегацию, обители которой располагались от Галисии до Андалусии. Его монашеский устав, написанный между 635 и 640 гг., предназначался, вероятно, для монахов монастыря в Бьерсо. Продолжая дело Мартина Думийского, он около 654 г. стал аббатом-епископом Думио, а в 656 г. по решению Х Толедского собора возглавил метрополию Браги. Из других его сочинений сохранилось также два письма, адресованных Браулиону Сарагосскому и одно — королю Рецесвинту. Поэтические произведения, традиционно атрибутируемые Фруктуозу, скорее всего ему не принадлежат.

Монахом основанного Фруктуозом монастыря в Бьерсо был Валерий из Бергидо (? — 695), позднее возглавивший обитель. Уроженец Асторги, известный аскет, он являлся одним из последних испанских писателей, получивших светское образование. Валерий известен также как оригинальный поэт. Используемые им поэтические формы (сам он называет их «эптаметронами»), метрика, язык весьма своеобразны, тогда как прозаические произведения созданы под явным влиянием сочинений папы Григория Великого. Главным из них стало «Житие св. Фруктуоза, епископа Браккарского», составленное по непосредственным жизненным впечатлениям, а также устным свидетельствам. Цель создания жития — стремление возвысить культ святого, выступающего прямым преемником традиции египетских монахов и приравниваемого по значению к тому авторитету, которым пользовался Исидор Севильский: если последний предстает в прологе как пастырь, который «блистая славным красноречием, прославился созданием книг», то Фруктуоз «сияя высшей добродетелью, дал пример истинной веры».

На рубеже VI–VII вв. главный культурный центр переместился в Севилью. Здесь развивалась деятельность Леандра Севильского (о единственном сохранившемся его тексте см. выше), среди учеников которого был и Иоанн Бикларский. Но наивысший подъем севильской литературы связан, разумеется, с именем Исидора Севильского (ок. 560–636). Младший брат Леандра Исидор (родившийся, вероятно, уже в Севилье) стал преемником и продолжателем всех его начинаний. Около 601 г. он занял кафедру, освободившуюся после смерти брата. По его инициативе и при его непосредственном участии были созваны II Севильский собор (619 г.) и, что особенно важно, IV Толедский собор (633 г.), сыгравший особую роль в процессе формирования государственной идеологии Толедского королевства. Он оказывал значительное влияние на политические процессы в правление нескольких королей: Лиувы II, Виттериха, Гундемара, Сисебута (который являлся его учеником), Реккареда II, Свинтилы и Сисенанда (узурпация которым престола не могла быть узаконена без согласия севильского епископа). Наконец, Исидор активно преподавал: помимо любимого ученика Браулиона Сарагосского, у него (правда, с меньшей долей вероятности) учились Ильдефонс Толедский и Тайон Сарагосский, а также будущий король Сисебут. Уже при жизни его имя получило известность далеко за Пиренеями, а его труды стали восприниматься как логическое продолжение и во многом завершение сделанного Августином для становления специфически-западной христианской доктрины.

Обширный корпус произведений, созданных Исидором, в содержательном плане может быть подразделен на несколько групп.

• Сочинения энциклопедического характера. Здесь на первое место следует поставить «Этимологии или Начала в ХХ книгах», создававшиеся около 20 лет, начиная с 615 г., и ставшие трудом всей жизни писателя. Отталкиваясь от псевдо-этимологий (литературного приема, использовавшегося римскими авторами по меньшей мере со времен Варрона), он обобщил в нем важнейшие элементы античного культурного наследия. В 20 частях («книгах») сочинения, каждая из которых посвящена отдельному предмету, последовательно освещаются сведения из таких областей, как грамматика, риторика, математика, медицина, право, хронология, богословие, которому посвящено содержание целых трех книг — VI, VII и VIII, государственная и военная система, делопроизводство, биология, география, землеустройство, минералогия, сельское хозяйство, военное дело и, наконец, календарь. По содержанию к этому масштабному труду примыкают «Дифференции в двух книгах» — перечень определений важнейших понятий посредством их сопоставления со сходными по смыслу (иногда оно носит искусственный характер и является лишь литературным приемом). Вероятно, к этой же группе следует отнести и сочинение «О природе вещей», продолжающее римскую традицию популярного изложения сведений из области космографии (типа одноименной поэмы Лукреция).

• Трактаты «О происхождении и кончине Отцов [Церкви]» и «О знаменитых мужах» продолжают традицию римской биографии, вобрав в себя также некоторые жанровые особенности формирующейся традиции житийной литературы. Заметим, что сочинение «О знаменитых мужах» — история христианской литературы (преимущественно в Испании) — продолжает цикл, начатый одноименным сочинением Иеронима и продолженный в V в. Геннадием из Массалии; последнее же произведение цикла будет создано Ильдефонсом Толедским.

• Богословские сочинения: «О церковном служении», «Комментарии на Ветхий завет», «Аллегории», «О числах» (символизм чисел, упоминаемых в Священном Писании), «О ересях», «Синонима», «Сентенции в трех книгах» (обобщающие его собственный духовный опыт христианской жизни), а также «Об ортодоксальной вере против иудеев» (трактат, сформулировавший основные принципы антииудейской политики вестготских королей начиная с Реккареда I) и монашеский устав, получивший распространение в южных районах Испании.

• Историография — представлена относительно небольшой по объему «Историей готов, вандалов и свевов», в тексте которой ощущается влияние трудов Павла Орозия, Аммиана Марцеллина и Иоанна Бикларского. Вступление к труду (знаменитый «Laus Hispaniae») — восторженный панегирик, призванный обосновать права готов и их правителей на роль преемников римской славы. Кроме того, Исидор составил «Хронику», начатую от сотворения мира и доведенную до начала правления короля Сисебута (а позднее продолженную анонимом — т. н. Исидором Бежским).

Исидорово наследие сыграло огромную роль в дальнейшем развитии средневековой литературы. В Испании наиболее значимая часть писателей VII в. являлась, по существу, продолжателями исидоровой традиции. За Пиренеями труды Исидора (особенно — «Этимологии») получили широчайшее распространение. Об этом говорит уже сам факт наличия многочисленных рукописей, которые часто переписывались именно по причине своей актуальности: самые ранние из них происходят из Ирландии, Британии и Галлии, отстоявших далеко от Севильи. Для авторов более позднего времени Исидор оставался одним из главных источников античной учености. В этом качестве его труды сохраняли свое значение вплоть до эпохи Возрождения, когда вновь обрели широкое распространение те оригинальные сочинения, из которых он заимствовал свои сведения.

Вслед за Севильей крупным культурным центром стала Сарагоса, куда из этого города перебрался Иоанн Бикларский (после 540 — между 624 и 631), занявший местную епископскую кафедру. Сведения о его биографии у разных авторов порой противоречат друг другу. Считается, однако, что он родился в местечке Скалабис (современный Сантарен, Португалия) в знатной готской семье, видимо, исповедовавшей ортодоксальное христианство еще до реформы Реккареда I; по другой версии его отцом был епископ Осмы Грегорий. Около 7 лет (между 570–578 гг.) Иоанн провел в Константинополе, где завершил свое образование. По возвращении в Испанию он подвергся репрессиям за свои религиозные убеждения: около 10 лет Иоанн провел в ссылке в Барселоне. После смерти короля Леовигильда гонения на ортодоксальных христиан закончились. Именно в это время Иоанн основал монастырь в местечке Биклар (на территории современной Каталонии) и стал его аббатом (к сожалению, написанный им специально для этой обители монашеский устав не сохранился). Ильдефонс Толедский, составивший его краткую биографию, утверждает, что в дальнейшем Иоанн после кратковременного пребывания в Севилье стал епископом Сарагосы (около 619 г.) и умер около 631 г. (по другим сведениям, около 590 или 591 гг. он стал епископом Жероны и умер около 624 г.).

Из сочинений Иоанна, судя по всему, не особенно многочисленных, сохранилась только хроника, охватывающая период 568–589 гг. Она стала одним из многочисленных продолжений хроники Евсевия Кессарийского, переведенной на латинский язык и продолженной Иеронимом (непосредственным предшественником Иоанна был писатель из бывшей римской Африки Виктор Туннунский). Несмотря на краткость содержащихся в ней сообщений, она интересна своей стилистикой и языком, последовательно воспроизводящим нормы латыни эпохи Поздней Империи.

Преемником Иоанна по кафедре стал его брат Браулион Сарагосский (ок. 585 — после 651), ученик Исидора и, возможно, в какой-то мере и своего старшего брата. Будучи епископом Сарагосы, он занимал видное положение не только в культурной, но и церковной и политической жизни в масштабах всего королевства. В переписке с ним состояли Исидор Севильский (дружеские и доверительные отношения между учителем и учеником сохранялись до смерти Исидора, и именно Браулион стал автором окончательной редакции «Этимологий»), Тайон Сарагосский, папа Гонорий I (625–638), короли Хиндасвинт и Рецесвинт, епископ Толедский Евгений II, Фруктуоз Браккарский. После смерти Исидора Браулион превратился в наиболее значимую фигуру церковной и культурной жизни Испании своего времени. В письмах он дает советы королям по поводу кандидатур епископов и редактирования законодательных актов. На VI Толедском соборе (638 г.) Браулион играл одну из ключевых ролей, направив ответ папе Гонорию I от имени всех испанских епископов в ответ на папскую критику позиции Церкви Толедского королевства по отношению к иудеям.

В его литературном наследии особое место занимает переписка: сохранился обширный корпус, включающий 44 письма, написанные как самим Браулионом, так и его корреспондентами. Содержание писем чрезвычайно интересно. Оно позволяет представить себе не только детали повседневной жизни, уровень образования, а также образ мыслей как духовных лиц, так и высокопоставленных мирян той эпохи. Кроме того, письма дают важную информацию о таких значимых культурных событиях, как создание Исидором его «Этимологий», а также о процессе работы над редактированием будущего кодекса Рецесвинта. Особого внимания заслуживают язык и стиль переписки. Они знаменуют собой переход от простых и элегантных форм эпистолярного стиля, свойственного, в частности, Иерониму (видимо, главному образцу стилистики для Браулиона), к стилю пышному, витиеватому, перенасыщенному сложной образностью и богатой, иногда даже до чрезмерности, лексикой, свойственному официальной риторике Толедского королевства начиная со второй трети VII в.

Около 636 г. Браулион написал «Житие св. Эмилиана Исповедника», адресованное младшему брату Фронимиану, настоятелю посвященного этому святому монастыря, располагавшегося на землях современной области Риоха. История Эмилиана, изначально — простого пастуха, обратившегося к жизни отшельника, ставшего затем пресвитером, а закончившего жизнь настоятелем собственной обители, содержащая яркие картины повседневной жизни испанского общества вестготского времени, дала начало формированию одного из наиболее распространенных в средневековой Испании культов святых.

Помимо этого, Браулион писал латинские гимны, из которых сохранился только один — в честь св. Эмилиана Кордовского, который характеризуется исследователями как одно из наиболее ярких поэтических произведений своей эпохи. Не случайно поэтическому творчеству посвятил себя любимый ученик Браулиона — будущий епископ Толедо, выдающийся поэт Евгений II, ставший архидьяконом в Сарагосе и направленный на толедскую кафедру лишь под жестким нажимом короля Хинтилы (Браулион никак не хотел его отпускать).

Сарагоса стала также местом литературной деятельности другого ученика Браулиона (а возможно, и Исидора Севильского) — Тайона (ок. 602 — ок. 683). О его жизни известно немногое. Какое-то время он был пресвитером в Сарагосе, а затем принял постриг и стал аббатом обители, расположенной недалеко от города. Именно на это время приходится его поездка в Рим, предпринятая по приказу короля Хиндасвинта. После смерти Браулиона был избран епископом. Из атрибутируемых Тайону литературных сочинений несомненно ему принадлежат корпус писем, а также «Сентенции в пяти книгах», написанные под большим влиянием сочинений Григория Великого, прежде всего — «Моралий», специально скопированных Тайоном в Риме. Цитаты из этих сочинений наиболее часты в «Сентенциях». Вторым по значению авторитетом для писателя, судя по частоте цитирования, являлся Августин.

Во второй трети VII в. в качестве главного культурного центра королевства выдвинулся Толедо. Одним из первых толедских писателей, чьи труды получили широкую известность, стал король Сисебут (612–620). О его жизни до вступления на престол, помимо несомненности факта происхождения из среды готской знати, ничего не известно. Очевидна однако его близость с Исидором Севильским (возможно, являвшимся наставником будущего короля). Во всяком случае, именно Сисебуту Исидор посвятил свое сочинение «О природе вещей», а тот в качестве ответного шага направил ему свое «Стихотворение о затмении луны». По отзывам специалистов, оно не характеризуется высоким уровнем знания космографии, однако указывает на непосредственное знакомство автора с сочинениями Лукреция и Манилия (жившего в I в. н. э., автора поэмы «Астрономия в пяти книгах»). Помимо этого, сохранилось несколько писем Сисебута, адресованных сыну, некоему Адвальвальду, а также византийскому наместнику Картахены.

Главным же сочинением короля-писателя стало «Житие и мученичество святого Дезидерия». Герой жития — епископ города Вьенна, убитый в 607 г. по наущению королевы франков Брунгильды (Брунехильды) и короля Теодориха II. Антифранкская направленность текста не вызывает сомнений. Однако наряду с ней обращает на себя внимание выделение уровня образования святого в качестве одного из главных его достоинств. Оно явно рассматривалось автором (пусть и мирянином, и к тому же готом) как высочайшая добродетель, тогда как франкский король именуется человеком «крайне тупым». Заметим, что и сам текст Сисебута отличается высоким уровнем знания латинского языка и владения литературными приемами, свойственными позднеантичным авторам.

Следующий по времени толедский писатель — Юст Толедский (епископ в 633–636 гг.), о сочинениях которого нам почти ничего не известно. Он получил образование в школе при монастыре Агали близ Толедо, однако современники (Ильдефонс Толедский) давали ему невысокую характеристику, а приписываемый ему трактат «О Соломоновых знаках», скорее всего, создан другим автором.

Гораздо более известен преемник Юста — Евгений I (? — 646), занимавший толедскую кафедру в течение почти 10 лет. О нем также известно немногое. Он получил образование в школе при монастыре Агали (в которой некоторое время учился параллельно с Юстом) в период аббатства будущего толедского епископа Элладия. Около 615 г. вместе с ним Евгений покинул монастырь и вступил в клир «королевского города», выполняя затем при Юсте функции коллектора (сборщика платежей). После смерти Юста он и сам стал епископом и в этом качестве присутствовал на V (636) и VI (638) Толедских соборах. Прославился как знаток математики и астрономии. К сожалению, его сочинения не сохранились.

Преемник Евгения I Евгений II (? — 657) вошел в историю культуры эпохи как самый выдающийся поэт своего времени. Ученик Браулиона Сарагосского, затем — архидьякон сарагосской базилики св. Викентия, а еще позднее — толедский епископ, он был участником и председателем на четырех Толедских соборах — VII (646 г.), VIII (653 г.), IX (655 г.) и Х (656 г). Никогда, ни прежде, ни впоследствии, соборы не созывались столь часто: по существу, епископство Евгения II знаменует собой эпоху настоящей «соборной монархии». Любопытна история его канонизации: он был объявлен святым монахами парижского монастыря св. Дионисия (Сен-Дени), считавшими его мучеником IV в. Его тело было перевезено в Париж из мусульманского Толедо и торжественно, с почестями, причитающимися святому, перезахоронено в монастыре. Однако какими бы курьезными деталями не сопровождалась его канонизация, едва ли (пусть и по другим причинам) она не была заслуженной. Авторитет толедской кафедры в епископство Евгения II был непререкаем. К тому же он прославился реформой литургии, после которой она приняла почти тот вид, который сохраняла до самого принятия римского обряда во второй половине XI в.

Его ученик и восторженный почитатель Ильдефонс Толедский оставил патетический отзыв о своем наставнике, содержащий перечень его многочисленных сочинений. К сожалению, большинство из них не сохранилось, в том числе и трактат о Троице, который, видимо, являлся главным трудом писателя. Из прозаических произведений до нас дошли лишь три письма — жалкая толика написанного.

Зато сохранились наиболее существенные — поэтические — сочинения Евгения II, корпус которых довольно обширен. К ним относятся сборники переработанных стихотворений жившего в Вандальской Африке поэта Драконция, а также более 100 поэтических произведений (главным образом гимнов). Их многочисленность кажется даже несколько чрезмерной: вероятно, часть приписываемых ему текстов была создана уже позднее, его учениками. Для поэзии Евгения II характерны пессимистические мотивы, его лирический герой предстает преодолевающим старческую немощь («Плач старости») и жизненные трудности. Его стихи лиричны, эмоциональны и откровенны. В этом смысле они в известной мере выступают антиподами его переписки, которая «демонстрирует скорее высокий уровень образования, чем собственно талант» (М. Диас-и-Диас).

Учеником и преемником Евгения II был Ильдефонс Толедский (ок. 607–667). Он получил образование во все том же монастыре Агали; возможно, впрочем, что ранее Ильдефонс обучался и в Севилье у Исидора. Впоследствии он стал аббатом этой обители, а в 657 г. сменил Евгения II на толедской кафедре. Значительную часть сведений о его жизни мы получаем из краткого панегирика, составленного в его честь соучеником Юлианом Толедским. Впоследствии Ильдефонс был канонизирован. Его житие возникло менее чем через столетие после смерти. По всей видимости, оно составлено толедским епископом Сиксилой (744–753).

Из многочисленных сочинений Ильдефонса сохранилось немногое (так, утрачены его известные лишь по названиям «Синонимы» и «Сентенции»). До нас дошли два небольших сочинения — «О признании крещения» и «Книга о духовном пути пустынника» (собрание образов, аллегорий, описаний мистических событий), которые повествуют о сути таинства крещения и идеальной жизни принявшего его христианина и построены на основе положений святоотеческих текстов. Главным же трудом писателя стал трактат «О вечном девстве Святой Марии против трех неверных», посвященный барселонскому епископу Квирику (возможно, именно он в дальнейшем сменил Ильдефонса на толедской кафедре). В нем ощущается большое влияние манеры Иеронима, а также «синонимического» стиля Исидора Севильского.

Наиболее же известное сочинение — «О знаменитых мужах» — является прямым продолжением одноименного произведения Исидора. Характерны новации, которые Ильдефонс вносит в утвердившийся со времен Иеронима (и развитый Геннадием из Массалии и Исидором Севильским) жанр христианской литературной истории. В числе 14 персонажей (от папы Григория Великого до Евгения II Толедского) явно преобладают представители толедской кафедры. Причем далеко не все из них были внесены в этот перечень за свои литературные заслуги: гораздо в большей степени для автора оказываются важными их христианские добродетели и качества проповедников. Образцом же христианского ритора для Ильдефонса является, естественно, Исидор Севильский, смысл речей которого в силу изощренности и изысканности его красноречия можно было воспроизвести «лишь повторив их дословно».

Другим знаменитым учеником Евгения II стал выдающийся политический и церковный деятель своего времени Юлиан Толедский (ранее 644 — после 690). Яркий и своеобразный писатель, он являлся, пожалуй, наиболее образованным человеком своего времени, «вторым Исидором» (М. Диас-и-Диас). Сведения о его жизни мы черпаем главным образом из посмертного панегирика, написанного его преемником по кафедре, епископом Феликсом (693 — ок. 700).

Судя по его данным, Юлиан родился в еврейской семье. Приняв крещение, он окончил школу либо учился непосредственно у Евгения II. По личному выбору короля Вамбы Юлиан был рукоположен в толедские прелаты в 680 году: по-видимому, монарх считал автора панегирической «Истории короля Вамбы» преданным человеком. Однако вскоре после этого Вамба был свергнут и, по всей видимости, не без участия Юлиана. Во всяком случае, он вполне ладил с новым правителем — Эрвигием, посвятив ему сочинение о Божественном суде (ныне утраченное), а также свой труд «О подтверждении шести веков». При нем, и при его преемнике Эгике, Юлиан выполнял важные поручения, председательствовал на четырех Толедских соборах (XII (681 г.), XIII (683 г.) XIV (684 г.) и XV (688 г.)), три из которых (за исключением XIV) носили характер поместных. Более того, на XII Толедском соборе удалось добиться официального подтверждения примата кафедры Толедо над всеми епископами королевства. Юлиана считают также инициатором принятия (или даже автором) целого ряда жестоких антииудейских законов, вошедших в состав двенадцатой книги «Вестготской правды», а также соответствующих соборных постановлений.

Некоторые его сочинения написаны под сильным влиянием исидоровой манеры. К их числу принадлежит прежде всего носящее греческое название, заимствованное из «Этимологий», «Предсказание (прогностикон) будущего века» — своеобразная антология доктринальных положений о смерти и обновлении человека, предназначенная для составления проповедей. Сюда же относится и «Противоречие (антикейменон) в двух книгах», греческое наименование которого имеет тот же источник и которое содержит интерпретации противоречий в текстах Ветхого и Нового Заветов (вероятно, потому, что было предназначено для целей антииудейской полемики). Завершает эту группу мессианский трактат «О подтверждении шести веков», в основе которого лежит исидорова теория «шести возрастов» мира, ставшая, в свою очередь, результатом развития августиновской концепции исторического времени.

Но славу Юлиану создали все же другие сочинения, отмеченные более высокой степенью оригинальности. К их числу принадлежит, прежде всего, полиметрическая поэма, посвященная некоему Модоэну. Его поэтическая манера сформировалась под влиянием Евгения II. Содержательные и стилистические особенности поэмы Юлиана высоко оцениваются специалистами. Ему принадлежит также учебное пособие («Грамматика»), получившее широкое распространение как в самой Испании, так и за ее пределами (подробнее о нем см. выше). Самым же значительным из всех произведений, созданных писателем, является, пожалуй, «История короля Вамбы» — наиболее яркое историческое сочинение вестготской эпохи, написанное между 673 и 680 гг.

Несмотря на ограниченный объем, оно может быть поставлено в один ряд с самыми выдающимися памятниками раннесредневековой латинской исторической прозы: «История...» изобилует риторическими фигурами, точное происхождение которых неясно, хотя очевидно влияние манер Саллюстия и Лукана. Вместе с тем несомненна связь сочинения Юлиана и с традицией, восходящей к «Истории королей готов, вандалов и свевов» Исидора Севильского. Строго говоря, «История.» не является единым текстом, а представляет собой комплекс, состоящий из четырех частей, различных по жанру, но объединенных одной общей темой. Так или иначе, все они касаются событий мятежа дукса Павла и его подавления законным королем Вамбой.

Сочинение открывается коротким «Письмом неверного Павла», адресованным от имени мятежника королю, власть которого узурпатор признавать отказывается. Последний демонстративно присваивает себе королевскую титулатуру и предлагает Вамбе «достойно сразиться». Непонятно, является ли это письмо подлинным или же представляет собой сочинение, составленное Юлианом, пусть даже и восходящее к каким-то реальным посланиям узурпатора. Далее следует основной текст, давший название всему комплексу. За ним — «Инвектива скромного историка против галльского мятежа» — уникальное в своем роде произведение, в котором автор выступает с обвинениями всех принадлежащих Вестготскому королевству областей Септимании: «Галлия» выступает в нем как гнездо непрекращающихся мятежей, «кормилица измены», наказанная войсками победителей за свое вероломство. Жанровые, композиционные и риторические истоки «Инвективы» до настоящего времени остаются практически неизученными. Возможно, ее корни уходят в традицию римской судебной риторики. Наконец, завершает комплекс «Приговор, вынесенный бунтовщикам за измену». Это подлинный судебный приговор, вынесенный в результате процесса над вождями мятежа.

Важной особенностью комплекса (разумеется, прежде всего — основного текста «Истории...») является ее четко выраженная идеологическая окраска. Используя сложную гамму риторических приемов, Юлиан создает образ королевской власти, значительно дистанцированный от римских традиций. На место короля-верховного магистрата встает король-монарх, власть которого носит четко выраженные средневековые черты. Показательна также трактовка Юлианом взаимоотношений короля и Церкви, подчеркивающая зависимость носителя высшей светской власти от толедской метрополии.

Завершая рассказ о Толедо как центре литературной жизни, назовем еще несколько связанных с ним имен и текстов. Феликс, толедский епископ и преемник Юлиана по кафедре (693 — ок. 700 гг.), составил стихотворный панегирик Юлиану Толедскому («Эпитафия Юлиану»), о котором уже говорилось выше. Из Толедо происходят и еще три поэтических текста, не имеющие точной датировки и четко установленного авторства. Это поэмы «Покаянный плач» и «Молитва о быстротечной жизни», приписываемые епископу Толедо Сисберту (известны лишь годы его епископата (690–693), а также факт его активного участия в заговоре против короля Эгики, за что он и был низвергнут с кафедры), а также «Эпитафия Антонии», которая считается лучшим из того, что было создано в рамках толедской поэтической традиции.

Судя как по письменным, так и по археологическим данным, города Испании в целом сохранили римский облик. Не претерпела существенных изменений городская планировка. По-прежнему доминирующую роль в очертаниях городской топографии играли каменные стены, возведенные на рубеже эпохи Поздней Империи (правда, они ремонтировались и достраивались, но эти изменения не носили глобального характера). Сохраняли свои значения и римские контуры улиц, в том числе главных — cardis и decumana, прямизна которых корректировалась лишь особенностями местности. Тем не менее, изменения все-таки ощущались. Во-первых, существенно сократилась территория пригородов, находившихся за пределами городских стен: в условиях военно-политической нестабильности проживание вне линии укреплений стало представлять реальную опасность для жизни и имущества.

За городские стены переселились не только ремесленники и торговцы, но и значительная часть сельского населения ближайшей округи, покидавшая город лишь для проведения необходимых сельскохозяйственных работ. Интересно, что имел место и обратный процесс: из города в свои укрепленные сельские виллы иногда переселялись представители знати вместе со своими зависимыми людьми; собственно же городское население становилось все более гомогенным, что в дальнейшем сказалось и на топографии.

Во-вторых, изменения коснулись публичных зданий римской эпохи. Утрачивавший античные черты, город уже не нуждался в театрах, амфитеатрах и цирках. Судьба этих зданий оказалась неодинаковой. Где-то (Толедо) они превратились в каменоломни для добычи строительного камня, а где-то сохранились, но использовались в качестве жилых помещений (так, на территории театра Сарагосы образовался еврейский квартал) или укреплений (Ним). Римские форумы также превращались в каменоломни, а затем застраивались. Их уцелевшие здания (храмы, курии, претории) меняли назначение и внешний облик. Крайне редко они превращались в церкви — слишком ограниченным было их внутреннее пространство. Чаще они становились резиденциями новых должностных лиц (преторий в Таррагоне).

В-третьих, наметилась тенденция, которая в литературе именуется «христианизацией» городской топографии. В городах, но особенно — в их ближайших окрестностях, возникли многочисленные церковные здания: храмы — почти всегда в форме базилик, монастыри и другие постройки религиозного назначения. При этом главные городские базилики в большинстве случаев строились за линией внешних стен. Во-первых, они были достаточно обширны по своим масштабам, и на густо заселенной городской территории место для них найти было непросто. С другой стороны, в таком размещении проявлялась изначально тесная связь христианства с похоронным культом, поскольку земная жизнь рассматривалась лишь как пауза перед вступлением в жизнь вечную. Таким образом, естественным местом расположения базилики становилась территория вблизи захоронений (в римские времена располагавшихся вдоль дорог, за пределами городских стен). Наконец, храмы, охраняемые своим религиозным предназначением, не опасались захватчиков в той мере, в которой это было свойственно мирскому населению.

Базилики, в целом сохранявшие римский облик, — прямоугольная вытянутая форма, две линии каменных столбов, поддерживавших свод и деливших помещение на три узких коридора-нефа, полукруглая абсида с расположенным в ней алтарем — в свою очередь, окружали другие строения, примыкавшие к ним снаружи. Прежде всего это баптистерии (помещения для совершения обряда крещения) округлой формы, далее — жилые и хозяйственные помещения для епископа, клира и обслуживавших их бытовые потребности лиц, а также школы и библиотеки. Другие городские базилики могли располагаться как в пределах городских стен, так и за оградами монастырей. Общее число храмов в городе было относительно невелико (так в Сарагосе упоминаются главная базилика св. Марии, или св. Викентия, а также храмы св. Энграсии, св. Феликса, св. Эмилиана и св. Просвир-за-стенами), однако их размеры были весьма значительны и каждая могла вместить верующих не менее чем одного городского квартала.

Своеобразным проявлением той же тенденции к «христианизации» архитектуры стало появление специальных помещений для богослужений — капелл, игравших роль домовых церквей, — в домах магнатов и тем более в королевских резиденциях. В отличие от Толедо, где раскопки вестготского города, не совсем совпадавшего по территории с современным, находятся в начальной стадии, вторая резиденция короля Леовигильда в Реккополисе изучена достаточно хорошо. Дворцовые капеллы ранневизантийского образца его дворца должны были символизировать единство духовной и светской власти.

Дальнейшая судьба всех этих строений сложилась по-разному. Некоторые из них были разрушены после мусульманского завоевания. Другие пережили этапы превращения в мечети с кардинальной внешней и внутренней перестройкой, а затем, с приходом Реконкисты, вновь были освящены как христианские церкви и кардинально переделывались вновь. В итоге от позднеримских и вестготских времен к настоящему времени эти здания сохранили лишь фундаменты и самые общие принципы планировки (характерный пример — церковь св. Романа в Толедо, возведенная в VI в., но затем постоянно перестраивавшаяся вплоть до XVII в. включительно).

В большинстве случаев мы можем реконструировать их внешний облик лишь исходя из планов: реконструированных археологически: именно таким образом можно представить себе внешний вид главной базилики в Барселоне, построенной по северо-италийским образцам, с пристроенным отдельно баптистерием. Кроме того, сохранились отдельные детали внешнего убранства (капители и др.), как правило, использовавшиеся затем как строительный материал для других, более поздних сооружений. Например, элементы декора христианских базилик были использованы при строительстве мечети в Кордове, арабской крепости в Мериде (пров. Бадахос) и т. п. В Мериде же сохранился фрагмент мраморной капители колонны первой половины VI в., употребленной между VIII и X вв. для изготовления могильной плиты для захоронения некоего рабби Йякоба.

Об изобразительном искусстве вестготской эпохи наши знания крайне ограничены: так, скульптура представлена главным образом элементами декора церковных зданий; наиболее представительным современным собранием памятников такого рода является Музей искусства вестготской эпохи в г. Мерида. Отдельную группу памятников составляют мраморные саркофаги, украшенные рельефными изображениями на христианские сюжеты. В манере скульпторов принято выделять влияния искусства средней Галлии, Африки, Рима (саркофаг из Буребы с изображением сцен мученичества свв. Фелиции и Перепетуи (V в. н. э.)). Сохранялось и унаследованное от римских времен искусство мозаики, в которой также преобладали сюжеты христианского содержания (мозаики из вилл во Фрага, Альфаро, Коскохуэле-де-Фонтоба и др.).

Гораздо лучше сохранились памятники декоративно-прикладного искусства, прежде всего представленного разнообразными ювелирными изделиями. Их типы и принципы декоративного оформления постоянно менялись, из-за чего такие изделия являются важным датирующим материалом для археологов: большинство их известно археологически и обнаружено либо в захоронениях знати, либо в составе кладов. В их числе следует выделить, в первую очередь, богато декорированные пряжки ремней и фибулы (застежки плащей, действовавшие по принципу современной «английской булавки»). Самые ранние пряжки в вестготских захоронениях (конец V в.) представляют собой пластины, крепящиеся посредством петли и украшенные выемками с кабушонами, которые позднее заменяются мозаично расположенными углублениями со вставками из цветного стекла (так называемая техника «клуазоне»).

Современные им большие дугообразные фибулы, использовавшиеся в качестве застежек женских плащей, состоят из трех главных вкладок, соединенных заклепками и посеребренных. Позднее их размеры уменьшаются; они изготавливаются из единого слитка бронзы, с варьирующимся количеством дополнений и геометрическим орнаментом, помещавшимся с внешней стороны. С внутренней стороны прикреплялась металлическая игла и механизм, удерживавший ее в фиксированном положении. Другие фибулы имеют округлую форму, снаружи покрыты выемками или же выпуклым орнаментом. Продолжали использоваться фибулы римского типа в форме греческой буквы «омега», а также имеющие украшения в виде фигур животных и птиц (оленя, коня, голубя и др.). Фибулы, выполненные в форме орла в технике «клуазоне» и украшенные гранатами или кусками цветного стекла, датируются VI в. Еще более поздние, меньшего размера, отлиты из позолоченной бронзы или украшены золотыми или серебряными вставками.

Другими типами ювелирных изделий были ожерелья, браслеты, серьги и перстни. Ожерелья составлялись из стеклянных бусин и слабо обработанных агатов. Браслеты представляли собой тонкие нити жемчуга; другие же изготовлялись из бронзы и покрывались с внешней стороны простым орнаментом. Серьги наиболее распространенного типа имеют кольцевидную форму с завершением в виде многогранников, катушек или бутонов, с маленьким завитком, к которому крепились подвески. Большинство известных перстней сделано из бронзы; скрепами простой формы к кольцу крепится камень; иногда перстни украшены анаграммами или символическими изображениями.

По мере смешения вестготов с испано-римским населением в захоронениях прослеживаются изменения в типах одежды и украшений. Исчезают фибулы; пряжки ремней из пластины с углублениями заменяются другими, сделанными из жестких пластин, украшенными различными орнаментами — они относятся к так называемому средиземноморскому типу. Во второй половине VII в. растет число так называемых пряжек «византийского» или лирообразного типа, ввозившихся восточными торговцами или имитировавшихся в испанских мастерских, главным образом в Бетике. Следует особо подчеркнуть, что никакой тенденции к огрублению форм (традиционно воспринимаемому как свидетельство «варваризации») не наблюдается.

Замечательным памятником испанского ювелирного искусства вестготской эпохи являются также золотые короны, выполненные по византийским образцами и преподносившиеся церквям и монастырям от имени королей и магнатов. Они обнаружены в составе так называемого Гуаррасарского клада. Большая его часть в настоящее время хранится в Национальном археологическом музее в Мадриде, а другая — в парижском Государственном музее Средневековья (Музее Клюни). Клад был обнаружен частями в 1858–1861 гг., изначально включал 9 золотых корон и 6 настенных крестов из того же металла и датируется периодом между 621 и 672 гг. К сожалению, самый большой венец (корона Свинтилы) был утрачен в 1921 г.; к настоящему времени наиболее масштабной является вотивная корона короля Рецесвинта из мадридского собрания. Имеющая форму широкого золотого обруча, она снабжена золотыми цепями, предназначенными для закрепления короны в вертикальном положении в помещении храма, а также золотыми подвесками, крепящимися к нижней кромке. Золотые буквы, одна из которых утрачена, на золотых же цепочках вместе образуют латинскую надпись: «[R]ECCESVINTUS REX OFFERT» («Король [Р]ецесвинт преподносит»).

Культура вестготского времени — одно из последних проявлений наследия Поздней античности в том широком смысле, который вкладывал в это понятие П. Браун. Вместе с тем ей свойственны и явно средневековые черты. При общем христианском характере ее памятников их отличает не столько количественное, сколько качественное сокращение степени присутствия античных элементов, воспринимавшихся обособленно от контекста, в котором они были созданы и бытовали. Вероятно, наиболее показательным примером такого рода является использование цитат из античных латинских авторов в литературных текстах вестготской эпохи. Уже в VII в. они крайне редко заимствовались из полных текстов произведений. Цитаты кочевали из одного сочинения в другое, частично или даже полностью утрачивая изначальный смысл, словно бы мертвея. Живое и сложное античное прошлое словно бы высушивалось, подвергалось механической деформации и искусственно схематизировалось.

Но вместе с тем в вестготской культуре присутствовали далеко не только черты упадка. Она отражала новый, христианский, взгляд на мир, предлагала новое, гораздо более обобщенное и системное восприятие окружающей реальности, где на место более или менее хаотичного нагромождения отдельных феноменов приходила целостная, пусть и не бесспорная по содержанию, структура. Так, например, истоками современной культуры дефиниций (общих определений) мы практически полностью обязаны Исидору Севильскому и его современникам. Тогда же, в его «Этимологиях», из сферы богословия она шагнула в области правоведения, историописания (система «шести возрастов мира» и другие варианты периодизаций), в естественные науки и технологии. Игнорировать значение это факта было бы ошибкой.

Как известно, своего апогея все эти тенденции достигли в эпоху Каролингов, культура которой в немалой степени являлась прямым преемником вестготского наследия. Однако специфика вестготских влияний в культуре каролингского времени — это уже предмет отдельного разговора.