История царя Пирра Эпирского

1. Античная историческая традиция

Успех любого исторического исследования зависит от полноты и достоверности имеющихся источников. Что касается первого фактора, то в этом отношении исследователям, занимающимся историей Пирра, в некоторой степени повезло: его личность в течение нескольких веков привлекала к себе самое пристальное внимание античных писателей. Судьба Пирра, чередовавшая головокружительные взлеты и трагические падения, не могла не волновать древних авторов. Слава воинственного, а порой и кровожадного захватчика, жаждавшего военных побед, но не лишенного царственного величия и рыцарского благородства, долгое время служила поучительным примером для потомков. По словам французского антиковеда П. Левека, «в то время как историки посвящали себя восстановлению его бурной жизни и деятельности, моралисты извлекали из нее свои уроки, наконец, такие поэты, как Ликофрон, возвышали его жизнь до уровня эпопеи»[48]. К этому можно добавить, что Пирр был одним из самых выдающихся полководцев своего времени, а его война с римлянами стала первым крупным военным столкновением эллинистического мира с Римом.

Вместе с тем, располагая в общем-то неплохим комплексом источников, историки испытывают определенные сложности как в их классификации, так и в определении степени их достоверности. Попытка немецкого антиковеда Б. Низе пойти традиционным путем и разделить имеющиеся источники по истории Пирра на греческие и римские вызвала серьезные возражения у ряда исследователей[49]. Так, итальянский историк Д. Ненчи назвал подобное разделение источников «фиктивным и эмпирическим»[50]. Действительно, ведь многие греческие авторы писали в эпоху римского владычества и испытывали на себе сильное влияние римской историографии. Куда, например, следуя классификации Б. Низе, можно отнести Дионисия Галикарнасского, который хотя и был греком и писал на греческом языке, но целиком находился «на стороне» римлян, писал в эпоху римского владычества и испытывал влияние римской анналистики?

В связи с этим представляется корректным несколько иное разделение источников по истории Пирра. К первой группе мы предлагаем отнести греческие источники III в. до н. э. Немецкий историк Р. фон Скала предложил называть их «первичными источниками»[51]. Это труды историков-очевидцев деятельности Пирра (Гиероним из Кардии, Проксен) или же тех авторов, которые жили и творили вскоре после этого (Филарх, Тимей).

Вторую группу трудов античных авторов мы предлагаем называть «источниками эпохи римского владычества». Сюда нужно отнести не только работы римских анналистов (Валерий Антиат, Клавдий Квадригарий) и следующей им исторической традиции (Тит Ливий, Флор, Евтропий, Зопара), но и работы греческих авторов, хотя и писавших на греческом языке, но живших в эпоху римского господства и стоявших на проримских позициях (Дионисий Галикарнасский и Аппиан).

Задача, которая поставлена нами в данной главе — рассмотреть и проанализировать источники, которые в той или иной мере затрагивают образ Пирра и исторические события, связанные с его деятельностью, иными словами, определить ту оценку, которую получили личность и деяния Пирра в античной исторической традиции.

Приступая к решению данной задачи, мы руководствуемся следующими соображениями. Античная история — это один из тех разделов исторической науки, где мы не располагаем тем обилием источников, которое позволяет при первом же сомнении в их подлинности смело отбросить одни, заменив их на другие. Здесь каждый источник может нести в себе уникальную историческую информацию, поэтому субъективное игнорирование какого-либо источника под предлогом его «недостоверности» едва ли может являться продуктивным. Необходимо комплексное использование всех имеющихся в нашем распоряжении видов источников — нарративных, эпиграфически’; (этим видом источников, к великому сожалению, мы располагаем лишь в небольшом количестве), нумизматических и т. д. Некоторые из них зачастую удачно дополняют друг друга.

Что касается фрагментов утраченных работ греческих историков III в. до н. э., то в данной связи нами были использованы издания К. Мюллера {«Fragmenta Historicorum Graecorum») и Ф. Якоби {«Fragmente der griechischen Historiker»).

И еще на один момент хотелось бы обратить особое внимание. В своем исследовании источников по истории Пирра мы опирались на работы немецких историков XIX в. Источниковедческое направление в немецкой историографии античности, основы которого были заложены Б. Г. Нибуром, было с успехом продолжено его идейными последователями — К. Брюкнером, Μ. Хаугом, Г. Петером, А. Ханнаком, Ю. Колльманом, П. Мюллемейстером, Ф. Ройссом, Р. Шубертом и др.[52] Их работы отличает глубочайший источниковедческий анализ, основанный на блестящем знании классических языков. Порой приходится слышать от некоторых коллег упреки по поводу того, что якобы «мало используется новейшая литература». На это с полным основанием хотелось бы ответить: до сего времени новейшая историография античности, за редким исключением, не создала сколько-нибудь серьезного источниковедческого исследования по интересующему нас периоду. И хотя некоторые рассуждения немецких ученых кажутся надуманными и не лишенными произвола, по нашему глубокому убеждению, они не утратили и еще долго не утратят своего научного значения.

Проблема воспоминании или «царских списков» Пирра. В течение длительного времени историки, занимающиеся источниками по истории Пирра, вынуждены сталкиваться с проблемой так называемых «царских списков» или воспоминаний царя (βασιλικά υπομνήματα). Литературная деятельность Пирра упоминается многими античными авторами (Cic. Ad. fam., IX, 25; Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 10, 2; Plut. Pyrrh., 17; Paus., I, 12, 2; Aelian. Tact., I, 2; Arr. Tact., I, 1). Эпирский царь вел автобиографические заметки, которые должны были запечатлеть его деяния для будущих поколений. Естественно, это был источник, содержавший наиболее ценную и достоверную информацию.

Три предполагаемых фрагмента из воспоминаний Пирра содержатся в издании К. Мюллера (FHG. II. Р. 461).

В первом фрагменте (FHG. II. Р. 461 — Plut. Pyrrh., 21) говорится о том, что Гиероним из Кардии приводит цифры потерь Пирра в битве при Аускуле (3505 убитых) со ссылкой на царские воспоминания (…έν τοΐς βασιλικοϊς ύπομνήμασιν).

Во втором фрагменте (FHG. II. P. 461 = Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 10, 2) Дионисий со ссылкой на воспоминания Пирра и следующего ему Проксена объясняет, что причиной всех неудач царя был гнев Персефоны за разграбление ее храма.

Принадлежность Пирру двух первых фрагментов не подлежит никакому сомнению, и попытки Ф. Якоби оспорить этот факт отвергнуты большинством ученых[53].

То, что в непосредственной связи с «воспоминаниями» Пирра находятся труды Проксена и Гиеронима, весьма характерно, ибо сочинения обоих, как будет видно в дальнейшем, в исторической традиции о Пирре играют первостепенную роль.

Несколько сложнее обстоит дело с третьим фрагментом (F 1 в издании К. Мюллера). Речь идет о пространном пассаже Павсания, который заслуживает того, чтобы быть процитированным: «Есть книги писателей не очень известных в литературе, носящие названия «Воспоминания о деяниях». Когда я их читал, меня больше всего охватывало удивление перед смелостью Пирра…» (Paus., I, 12, 3; здесь и ниже пер. С. П. Кондратьева). После этого следует рассказ о тайной переправе Пирра в Италию, заставшей римлян врасплох. Столь же сильное впечатление произвело на римлян и появление слонов, что и стало причиной их поражения, после чего Павсаний переходит к рассказу о слонах вообще (Paus., I, 12, 3–4).

И.Г. Дройзен одним из первых идентифицировал упомянутый Павсанием сборник έργων υπομνήματα с воспоминаниями Пирра[54]. Однако подобная трактовка вызвала резкое неприятие ряда исследователей. Так, по мнению П. Левека, в действительности мы сталкиваемся с остатками поздней традиции, пытающейся оправдать бездействие римлян; подобная трактовка не могла бы найти место в воспоминаниях Пирра[55]. Кроме того, здесь имеется излюбленный мотив римской анналистики — появление неизвестных доселе слонов, что «объясняет» поражение римлян.

Но что должно было означать название έργων υπομνήματα? Наиболее близко, на наш взгляд, к решению данной проблемы подошел Р. Шуберт. С его точки зрения, έργων υπομνήματα может быть своего рода аналогом сборника различных рассказов и анекдотов вроде «Достопамятных деяний и изречений» Валерия Максима[56].

В подобном произведении, кроме сюжетов, связанных с историей Пирра, могли присутствовать и эпизоды из жизни других полководцев, а то, что в такой работе могли быть представлены отрывки и из сочинений иных авторов, охотно допускал и сам Павсаний.

Согласно П. Левеку, мемуары Пирра состояли исключительно из документальных первоисточников[57]. Гораздо дальше в своих рассуждениях пошел Д. Ненчи. По его мнению, произведение Пирра носило военно-политический характер. «Чему, как не политике и военному делу должны были быть посвящены мемуары царя, проведшего всю свою жизнь в битвах и военных лагерях?» — вопрошает итальянский историк[58].

Однако едва ли поиск и анализ воспоминаний Пирра можно ограничить представленными фрагментами из издания К. Мюллера. Следы воспоминаний Пирра следует искать в исторической традиции, которая содержит отдельные выдержки из произведений Пирра.

Прежде всего, на наш взгляд, необходимо обратиться к «Стратегемам» Фронтина, где для нас наиболее важным является один пассаж из шестой главы второй книги: «Он же (Пирр. — С. К.) среди других наставлений полководцу оставил и такое: не надо наседать на бегущего неприятеля не только для того, чтобы он по необходимости не сопротивлялся ожесточеннее, но и дня того, чтобы и впоследствии он легче решался отступать, зная, что победители не будут преследовать бегущих до полного их уничтожения» (Front. Strat., II, 6, 10; здесь и ниже пер. А. Б. Рановича). Это один из тех пассажей с описанием военных действий, в которых чувствуется авторство Пирра, весьма заинтересованного в том, чтобы со всей ясностью и прямотой изложить свой стратегический и тактический опыт.

То, что подобный фрагмент приведен у Фронтина, а не у кого-то из других авторов, легко объяснимо: хотя историческая традиция сохранила ряд важнейших выдержек из упомянутых мемуаров Пирра, чисто военные описания, пусть даже знаменитого полководца, могли казаться скучными и малоинтересными. По словам Д. Ненчи, «Фронтин спас мемуары, активно используя их»[59]. Некоторые из их частей он сохранил нетронутыми, тем самым помогая нам извлечь из них важные детали, позволяющие лучше понять стратегию и тактику Пирра, его цели и задачи. Так, вольно или невольно, битва при Аускуле представлена не как битва против римлян, а как сражение за тарентинцев (Front. Strat., II, 4, 13), что в принципе отражало настроение и планы Пирра.

Мемуары Пирра, вероятно, должны были быть доведены до периода его переправы на Балканы, ибо гибель царя в Аргосе в 272 г. до н. э. помешала ему придать им завершенный вид. Но, с другой стороны, нельзя также отрицать и возможность того, что после смерти Пирра кто-то из его соратников был способен продолжить эту работу.

В связи с этим появляется еще один вопрос, который, к сожалению, специально не рассматривался историками. Это вопрос о том, как соотносились сочинения Пирра, Проксена и Гиеронима из Кардии.

Уже было сказано, что Плутарх упоминает данные Гиеронима о потерях в битве при Гераклее со ссылкой на царские воспоминания (Plut. Pyrrh., 17). В этой связи трудно согласиться с мнением П. Левека о том, что Проксен, близкий к Пирру человек и его историограф, «должен был иметь легкий доступ к этой работе Гиеронима»[60]. Путаница здесь очевидна: именно Проксен (следуя Пирру) должен был быть источником Гиеронима и именно такая последовательность согласуется с историческими реалиями. После гибели Пирра в Аргосе его лагерь, в котором должны были находиться и царские сочинения (а возможно, также Проксена), оказался в руках Антигона Гоната, которому служил Гиероним[61]. Именно ему (как придворному историку Антигона) и должны были быть отданы захваченные труды эпирского царя, которые он, в свою очередь, пустил в оборот. Уже через Гиеронима и со ссылкой на его сочинение этими царскими воспоминаниями пользовался Плутарх. Следовательно, не Проксен заимствовал их у Гиеронима, а Гиероним у Проксена и Пирра.

Таким образом, все предпринятые в свое время некоторыми авторами попытки вычеркнуть воспоминания Пирра из литературной традиции не имеют под собой никаких оснований. Теоретическая деятельность эпирского царя позволяет представить его не только в качестве наемника-кондотьера, как это делает ряд современных исследователей, но и как крупного для своего времени историка военного искусства.

Проксен. Историком, ближе всего находившимся ко времени Пирра, был Проксен, о личности которого мы не знаем практически ничего определенного[62]. И.Г. Дройзен первым высказал вполне приемлемое предположение о том, что Проксен, будучи спутником царя, принимал участие в его походах[63]. Более того, мы склонны думать, что при Пирре Проксен играл ту же роль, что и Гиероним из Кардии при Антигоне Гонате. Девять сохранившихся фрагментов из сочинений Проксена, представленные в издании К. Мюллера, позволяют составить определенное мнение об этом авторе. Сохранились названия трех работ Проксена: ’Ηπειρωτικά, Περί πόρων Σικελικών, Λακωνική πολιτεία. По всей вероятности здесь мы имеем дело с описанием тех территорий, где вел военные действия Пирр.

Восемь фрагментов работ Проксена были опубликованы во втором томе FHG (Р. 462), а девятый, считающийся одним из самых важных, имеется в схолиях к «Андромахе» Эврипида (FHG. III. Р. 388): в нем говорится о том, что легендарный царь Неоптолем, идентифицируемый с мифическим Пирром, женился на Ланассе, у которой от него родилось девять детей.

Примечательно, что для древней традиции брак старшего (легендарного) Пирра с Ланассой неизвестен. Согласно Павсанию, старший Пирр был женат только на Андромахе, которая после его смерти вышла замуж за Гелена (Paus., I, 11, 1).

Вполне вероятно, что введение мифической Ланассы в генеалогическое древо Эакидов было своего рода данью другой Ланассе — дочери Агафокла, ставшей супругой нашего героя. Некоторые разъяснения по этому поводу дал Р. Шуберт. По его мнению, Проксен, писавший свое сочинение к тому моменту, когда Пирр уже длительное время находился в разводе с Ланассой, этим жестом оказыва/ услугу не Пирру, а его наследнику Александру II, матерьк которого и была Ланасса. Стало быть, как считает немецкий ученый, введение мифической Ланассы в генеалогию Эакидов являлось данью уважения не Пирру, а его сыну Александру. Отсюда же следует вывод, что Проксен писал свое произведение уже после смерти Пирра, в период царствования Александра II[64].

Данное предположение вполне приемлемо, но не полностью убедительно. Даже если Проксен писал свое сочинение в то время, когда Ланасса уже покинула Пирра и вышла замуж за Деметрия Полиоркета, ее упоминание могло служить обоснованием претензий Пирра и их с Ланассой сына Александра на Сицилию, так как Ланасса была дочерью сиракузского тирана Агафокла.

Из встречающихся фрагментов сочинений Проксена лишь один, уже упоминавшийся нами выше, имеет непосредственное отношение к Пирру (FHG. IL Р. 462. = Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 10).

Следы сочинений Проксена в античной исторической традиции довольно многочисленны. Несмотря на то что мы не находим у авторов, использовавших труды Проксена, прямых указаний на это, отыскать данные следы не составляет большого труда. Прежде всего это те случаи, когда в источниках присутствует подробнейшая информация, которой мог обладать только хорошо осведомленный человек, сведения, исходящие от самого ближайшего окружения Пирра. Сюда же можно добавить упоминание имен далеко не самых известных соратников Пирра, проникновение в глубь сокровенных мыслей и планов эпирского царя. Это также рассказы о различных сновидениях и приметах, о тавматургичсских (чудотворных) способностях Пирра, пассажи, описывающие его сверхчеловеческую силу и храбрость. Идя в русле подобной логики, мы попытаемся указать па предполагаемые следы сочинений Проксепа в античной исторической традиции. Поскольку наиболее полным из сохранившихся источников по истории Пирра является его биография, написанная Плутархом, мы к ней и обратимся.

Во второй главе биографии Пирра рассказывается о спасении маленького Пирра, в связи с чем упоминаются имена самых скромных участников этого мероприятия. Подробности пребывания Пирра при дворе иллирийского царя Главкия и у Птолемея I в Египте могли быть известны только ближайшему окружению эпирота. Рассказ Плутарха о заговоре Неоптолема против Пирра и об ответных действиях последнего исходит не только от эпирского «двора», но конкретно от человека, стоявшего на стороне Пирра.

Наиболее широкое толкование пассажей Проксена можно найти в исследовании Р. Шуберта. Его обычный критерий крайне прост: всякое изображение Пирра в благоприятном свете восходит к Проксону. Несмотря на то что произвольность подобного толкования была отмечена сразу же после появления его труда[65], попытаемся в общих чертах показать его метод.

Согласно концепции Р. Шуберта, все неудачи Пирра Проксен объяснял «плохими советниками». Эти, по словам П. Левека, «козлы отпущения» были виноваты в том, что толкнули царя ограбить храм в Локрах (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 9); они же побудили его атаковать Лилибей, отказавшись от выгодного мира с карфагенянами (Diod., XXII, 10, 6); «безрассудные друзья» перед битвой при Беневенте, несмотря на дурные предзнаменования, не удержали царя от сражения (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 12).

По предположению Р. Шуберта, Проксен в своей работе придавал большое значение снам и предзнаменованиям[66]. Примером могут служить упоминаемые Плутархом пророческие сны Пирра: сон, в котором в период кампании в Македонии перед Пирром предстал Александр Великий и предложил ему идти вперед (Plut. Pyrrh., 11); ночное видение Спарты, в которую ударила молния (Plut. Pyrrh., 29); божественное предупреждение, касающееся потери одного из близких, которое царь проигнорировал (Plut. Pyrrh., 30). Вся эта информация должна была исходить из самого ближайшего окружения Пирра. В данных случаях авторство Проксена у нас не вызывает никаких сомнений.

Проксен внес огромный вклад в процесс сакрализации царской власти Пирра. С этой целью он не только ввел в генеалогическое древо династии Эакидов имена родных и близких царя, но и создавал из него образ героя Ахилла. В этой связи весьма показательно описание сражения Пирра с македонским полководцем Пантавхом в 289 г. до н. э., в котором Пирр одерживает блестящую победу над противником, подобно Ахиллу над Гектором (Plut. Pyrrh., 7). Еще один характерный пассаж: свою бездеятельность после изгнания из Македонии Пирр переносит так же тяжело, как Ахилл после ссоры с Агамемноном. Дальнейшее сравнение Пирра с Ахиллом мы находим у Павсания, который отмечает, что Пирр при появлении тарентинских послов, как потомок Ахилла, дал свое согласие принять участие в борьбе против римлян — потомков троянцев (Paus., I, 12, 2).

Даже если мы откажемся от признания за Проксеном всех тех пассажей, которые ему приписывает Р. Шуберт, все равно следы его творчества, как и его влияние на историков, писавших о Пирре, огромны. Эти следы мы встречаем у разных авторов — Диодора, Дионисия, Плутарха, Юстина, Диона Кассия. Однако отсюда отнюдь не следует, что данные авторы прямо использовали сочинения Проксена: они могли получать информацию и через «вторые руки», т. е. через работы каких-то писателей, чьи труды были популярны и доступны в более поздние времена.

История Пирра в трудах Гиеронима из Кардии. Среди греческих историков эпохи эллинизма Гиероним из Кардии занимает особое место. Современник и участник бурных исторических коллизий, сопровождавших распад державы Александра Великого, и последовавшей затем борьбы диадохов за его наследство, Гиероним написал сочинение, являвшее собой настоящий кладезь ценнейшей информации.

О жизни Гиеронима и его трудах мы можем судить только по отрывочным фрагментам, сохранившимся в произведениях историков более позднего времени, но и они позволяют нам в общем виде составить представление о его творчестве.

Гиероним родился примерно в 360 г. до н. э. в Кардии, родном городе Эвмена, знаменитого секретаря Александра Великого. По предположению Р. Шуберта, он мог даже состоять в родстве с Эвменом, так как отец последнего имел имя Гиероним (Arr. Ind., 18)[67].

Согласно Лукиану, Гиероним из Кардии дожил до 104 лет; он же сообщает, что, несмотря на все перипетии переменчивой жизни и на полученные раны, Гиероним до конца своих дней сохранял бодрость и присутствие духа (Lucian. МасгоЬ., 22).

Относительно юности Гиеронима из Кардии нельзя сказать ничего определенного. В первый раз Гиероним упоминается в источниках в связи с подготовкой в Вавилоне транспорта для отправки тела Александра Великого в Македонию (Athen.. V, 40). Во всяком случае, именно тогда он мог присоединиться к своему земляку, а возможно, родственнику или другу детства Эвмену, который получил от Пердикки в управление северо-восточную часть Малой Азии. С этого времени начинается известная из источников деятельность Гиеронима, которая продлилась более полувека и позволила ему, как никому другому, понять историю своего времени. Его искренняя привязанность к Эвмену, когда над последним не только сияло солнце счастья, но и сгущались тучи неприятностей, получила должную оценку не только древних, но и современных историков.

По поручению Эвмена Гиероним вел переговоры с Антипатром, а затем и с Антигоном Одноглазым, во время которых произошло его знакомство с последним. Потом, после поражения в битве при Габиене, когда Эвмен и его близкие попали в руки Антигона, победитель дружески принял Гиеронима (Diod., XIX, 44, 3).

Переход от одного покровителя к другому едва ли может бросить тень на Гиеронима, так как с этого времени именно Антигон Одноглазый в глазах будущего историка стал олицетворением не только законного правителя Македонии, но и борца за единство и целостность империи Александра[68].

Известно, что в конце 90-х гг. III в. до н. э. Гиероним был назначен сыном Антигона Одноглазого Деметрием Полиоркетом на должность гармоста Беотии (Plut. Demetr., 39), в которой он оставался не более двух лет[69]. По предположению Р. фон Скалы, после смерти Деметрия в плену у Селевка I, Гиероним сопровождал прах Полиоркета, который был перевезен из Сирии в Элладу[70].

После этого Гиероним продолжил свое сотрудничество уже с третьим поколением династии Антигонидов, оказавшись на службе у Антигона II Гоната. Трудно определить, участвовал ли Гиероним в сражениях Антигона против Пирра[71]. Вероятно, лишь после 272 г. до н. э. Гиероним смог удалиться на покой, который он с полным правом заслужил верной службой Антигонидам, и начать работу над своим сочинением.

Что же представляли собой исторические труды Гиеронима и какое место в них занимала история Пирра? Самой убедительной может считаться гипотеза К. Брюкнера[72], принятая К. Мюллером[73] и Ф. Ройссом[74], что историю Гиеронима можно разделить на две части: Περί των διαδόχων и Περί τών επιγόνων. Произведение Гиеронима начиналось со смерти Александра, так как именно это событие из-за его всемирно-исторической значимости служило исходным пунктом для трудов многих историков. Но каким событием завершалась работа Гиеронима? По мнению А. Гутшмидта, это мог быть 263 г. до н. э., так как «в этом году был заключен мир между Антигоном Гонатом и Александром Эпирским, сыном Пирра, по которому единственный оставшийся соперник Антигонидов должен был отказаться от всех притязаний на Македонию, вследствие чего молодая македонская империя была защищена и стала теперь великой силой»[75]. Однако конечной точкой труда Гиеронима могла быть и смерть Пирра. Подобного взгляда придерживается французский историк П. Левек[76].

Что касается объема работы Гиеронима, то, вероятно, он был не столь огромным, как считал Ф. Ройсс, который хотел бы все дошедшие до нас сведения по истории диадохов, имеющиеся у Диодора, Помпея Трога, Дионисия, Плутарха, Аппиана, Арриана, Павсания и Полиэна втиснуть в рамки произведения Гиеронима[77]. Даже по представлению самого Ф. Ройсса, Гиероним не был столь многоплановым писателем, а описывал историю своего времени и стремился изобразить подробнее всего те события, где его персона выступала на первый план.

Каковы же были источники Гиеронима при описании интересующих нас событий? Едва ли можно согласиться с мнением Р. Шуберта о том, что, поскольку «Гиероним рассказывал только о пережитых событиях, само собой понятно, что письменные источники у него играли очень незначительную роль»[78]. Так, доподлинно известно, что Гиероним использовал «воспоминания» Пирра, которые, по-видимому, оказались у него после захвата македонянами лагеря Пирра под Аргосом. Гиерониму, вероятно, был разрешен и просмотр важнейшей корреспонденции, которая хранилась еще со времен Антигона Одноглазого в архиве Антигонидов.

Все это отнюдь не исключает того, что Гиероним использовал и устные рассказы очевидцев. В особенности это касается походов Пирра в Италию и на Сицилию. Некоторые непосредственные участники этих походов из ближайшего окружения эпирского царя могли быть опрошены Гиеронимом после смерти Пирра. Именно тогда историк, который в то время находился в окружении Антигона Гоната, мог получить от бывших соратников Пирра точные сведения не только о царе, но и о его сражениях с римлянами, о которых он кратко сообщает в своей истории.

Не менее важен вопрос о достоверности труда Гиеронима. Уже в древности он получал упреки в тенденциозности. На это указывали Аппиан (App. Mithr., 8), Иосиф Флавий (Contra Ар., I, 23) и особенно Павсаний, который прямо заявил, что «Гиероним вообще заслужил известность тем, что писал под влиянием чувства ненависти ко всем царям, кроме Антигона, которого он не по заслугам восхваляет» (Paus., I, 9, 9).

Принимая во внимание упреки, выдвинутые против Гиеронима, мы можем, анализируя фрагменты его работ, оценить их значимость и объективность.

Из 18 сохранившихся фрагментов сочинений Гиеронима, 5 имеют непосредственное отношение к Пирру (FgrHist II В 154. S.829):

F 9 = Paus., I, 9, 7 (осквернение царских могил в Эпире);

F 11 = Plut. Pyrrh., 17 (битва при Гераклее);

F 12 = Plut. Pyrrh., 21 (битва при Аускуле);

F 14 = Plut. Pyrrh., 27 (укрепление Спарты);

F 15 = Paus., I, 13, 9 (смерть Пирра).

Однако этот список включает в себя только те фрагменты, на принадлежность которых к труду Гиеронима указывают сами цитирующие их авторы. Вместе с тем мы с определенной долей вероятности можем отнести к Гиерониму еще ряд пассажей, которые по стилю могут принадлежать только ему.

Гиероним дает нам ценные сведения по истории Пирра, причем особенно ценны его сведения, касающиеся македонских дел. К трудам Гиеронима должно восходить все то, что имеет отношение к личным взаимоотношениям между Пирром и Антигоном Гонатом, которые, по справедливому замечанию П. Левека, «были слишком разными людьми, чтобы понять друг друга»[79]. Был ли Гиероним откровенно враждебен Пирру, как это пытался доказать Р. Шуберт?[80] Попытаемся ответить на данный вопрос.

Гениальный полководческий талант и личная храбрость Пирра были признаны Гиеронимом и получили его высокую оценку. То, что для Гиеронима Пирр — величайший полководец и отважнейший воин своего времени, не вызывает никаких сомнений. Единственная проблема, которая встает перед нами в этом отношении, собственные ли это суждения Гиеронима или же он позаимствовал их у придворного историка Пирра Проксена, который, находясь при дворе эпирского царя, всегда изображал своего повелителя истинным потомком Ахилла. Кроме того, необходимо указать еще на один важный, с нашей точки зрения, нюанс, на который не обратил внимание никто из исследователей: у Гиеронима, ярого сторонника сохранения неделимой империи Александра и, следовательно, носителя панэллинской идеи, Пирр, отстаивавший подобные идеи на Западе, сражаясь с варварами — римлянами и карфагенянами, не мог не вызывать чувства глубокой симпатии.

Вместе с тем очевидно, что спокойный, более уравновешенный характер Антигона Гоната гораздо более импонирует Гиерониму, чем беспокойная, вечно жаждущая войн и приключений натура Пирра. Несколько характерных эпизодов, содержащихся у Плутарха, мы с полным основанием можем отнести к трудам Гиеронима. Так, Пирр после разгрома Антигона упрекает его за то, что тот все еще носит царский символ — пурпурную мантию, хотя уже потерял свое царство (Plut. Pyrrh., 26); перед сражением за Аргос эпирот отправляет вестника к Гонату, призывая его на решающее сражение, и получает презрительный ответ, свидетельствующий, по замыслу историка, о благоразумии и осторожности Антигона (Plut. Pyrrh., 31); наконец, завершающая сцена: Антигон плачет, видя отрубленную голову Пирра (Plut. Pyrrh., 34).

Какие еще чувства, кроме радости и удовлетворения должен был испытывать победитель, лицезрея поверженного врага? Однако мудрый историк с высоты прожитых лет представлял эту картину совершенно иначе. Судьба переменчива, а безрассудство и неуемная жажда борьбы с роковой неизбежностью ведут к гибели, — таков лейтмотив рассуждений Гиеронима. К тому же мы считаем уместным высказать еще одно предположение, которое может служить объяснением подобной реакции Антигона: Гонат и Пирр, который некоторое время воспитывался при дворе Антигона Одноглазого и Деметрия Полиоркета[81], должны были хорошо знать друг друга, а возможно, их некоторое время даже связывала юношеская дружба (ведь они были ровесниками).

В изображении Гиеронимом Пирра мы видим два различных подхода. В период западной кампании — это храбрый воин и талантливый полководец, защищавший интересы эллинизма (здесь Гиерониму особенно удавались батальные сцены, за точность и краткость изображения которых он заслужил справедливую похвалу). Можно лишь сожалеть о том, что фрагментов из труда Гиеронима, относящихся к пребыванию Пирра в Италии, сохранилось очень мало.

Совершенно в ином свете эпирот предстает во время борьбы за Македонию. В сражениях против Антигонидов — это честолюбец и авантюрист, разрушающий вновь создающуюся македонскую державу, не желающий уйти на покой и пользоваться предыдущими завоеваниями.

С наибольшей долей вероятности к трудам Гиеронима можно отнести еще ряд пассажей по истории Пирра, содержащихся у Плутарха и Павсания:

1. «С тех пор он питал в душе много великих замыслов, однако больше всего надежд сулило ему вмешательство в дела соседей-македонян…» (Plut. Pyrrh., 6; здесь и ниже пер. С. А. Ошерова);

2. «…чья (Пирра. — С. А".) алчность (πλεονεξία) — врожденный порок всех самодержцев — делала соседство с ним опасным и беспокойным…» (Plut. Pyrrh., 7);

3. «Пирру, вообще очень склонному захватывать все то, что шло ему в руки — а он уже был недалек от того, чтобы захватить Македонию, — помешал Клеоним» (Paus., I, 13, 3);

4. «Пирр, всегда легко переходивший от одной надежды к другой, всякий успех считал лишь началом дела, а каждую неудачу стремился возместить новыми подвигами; поэтому ни победа, ни поражение не приносили покоя ни ему, ни его противникам» (Plut. Pyrrh., 30).

Несмотря на то что Р. Шуберт приводит около пятнадцати подобных пассажей, мы ограничимся четырьмя. Все они, думается, рисуют Пирра, как человека с неумеренным аппетитом, честолюбца и искателя приключений. Портрет Пирра, нарисованный Гиеронимом, свидетельствует о некоторой предвзятости, но никак не о явной враждебности историка по отношению к эпирскому царю[82].

Гиероним, некогда свидетель деяний диадохов, живя в старости в совершенно новом для себя мире, сохранил ностальгию по блестящим, смелым предприятиям правителей прошлых лет, которые теперь частично продолжали ассоциироваться с деятельностью Пирра. Отношение Гиеронима к Пирру было смягчено также и тем обстоятельством, что ко времени написания его работы главного противника Антигонидов уже не было в живых.

Оценивая в целом труд Гиеронима, необходимо заметить, что его текст лишен риторических фраз; историк лаконичен и весьма компетентен в описаниях сражений, которые имелись у него в большом количестве (Diod., XIX, 25; Plut. Eum., 14). Немецкий ученый К. Ветцель, посвятивший свое специальное исследование анализу источников Плутарховой биографии Пирра, пришел к убедительному выводу, что в жизнеописании Пирра главным источником Плутарха был именно Гиероним из Кардии[83]. Кроме Плутарха и Павсания, следы произведения Гиеронима, использованные прямо или через «вторые руки», мы можем найти в трудах Диодора, Помпея Трога и Полиэна.

Идея произведения Гиеронима была четкой и по праву высоко оценивалась историками Новейшего времени[84]. К суждению немецкого ученого К. Маннертса о том, что Гиероним из Кардии «был лучшим историком эпохи диадохов»[85], можно с полным основанием добавить то, что он был и одним из выдающихся историков, писавших о деяниях Пирра.

Тимеи из Тавромения. Еще одним автором, в работе которого нашла свое отражение история Пирра, был Тимей из Тавромения. Тимей родился приблизительно в 350 г. до н. э. в семье некого Андромаха. Он принимал участие в политической жизни своего родного города, в результате чего был вынужден отправиться в изгнание. Покинув родину, Тимей приехал в Афины, где провел около пятидесяти лет (Polyb., ХП, 25 d, 1), собирая материал для своих сочинений. Возвратился ли он на закате своих дней на родину, как считал Р. фон Скала[86], посещал ли он кроме Сицилии Южную Италию, как предполагал Т Браун[87], или же никогда на Сицилию более не возвращался, как думал Р. Шуберт[88], едва ли имеет для нас принципиальное значение. Важно то, что все это время он зорко следил за событиями, происходившими на Сицилии, для того, чтобы отразить их в своих произведениях.

Из письма Цицерона мы узнаем, что Тимей написал книгу о войне Пирра (Cic. Ad fam., V, 12, 2). Об этой работе Тимея известно также от Полибия и Дионисия Галикарнасского (Polyb., XII, 4 b, 1; Dion. Hal. Ant. Rom., I, 6, 1).

Несмотря на свое пребывание в Афинах, Тимей мог быть хорошо осведомлен об интересующих его событиях на Западе; вполне возможно, что он опрашивал их непосредственных очевидцев[89].

Среди сохранившихся фрагментов трудов Тимея только один назван принадлежащим τά περί Πύρρου (FgrHist III В 566 F 36).

Интерес Тимея к Пирру, военное вмешательство которого в дела греческого Запада еще долго после его завершения будоражило умы эллинов, вполне объясним. По мнению Р. Лакера, именно смерть Пирра была тем событием, которое завершало сочинение Тимея[90]. С подобным мнением не согласился Т. Браун, предположивший, что для Тимея, знакомого с римской историей, именно прибытие римских войск на Сицилию, а никак не смерть «полностью дискредитировавшего себя на узких улочках Аргоса правителя» было наиболее значимым событием. Иное дело Гиероним из Кардии, для которого смерть Пирра, злейшего врага его патрона Антигона Гоната, могла действительно быть завершающим событием его труда[91].

Прежде всего хотелось бы сразу, по возможности четко, очертить круг рассматриваемых Тимеем событий. У Диодора и Плутарха есть два очень близких рассказа (причем первый более развернутый, чем второй) о сицилийской экспедиции Пирра, которые могут быть в некоторой степени дополнены сведениями Дионисия Галикарнасского. Эти рассказы явно происходят от одного источника, автор которого был хорошо знаком с сицилийскими делами. Все это, как нам кажется, указывает на Тимея, который к тому же был источником Диодора и в ряде других книг «Исторической библиотеки». В связи с этим встает вопрос: а не шла ли история Пирра у Тимея дальше сицилийских дел?

В свое время Р. Шуберт и Р. фон Скала чисто умозрительно попытались вычленить возможные пассажи Тимея из дошедшей до нас литературной традиции. Согласно концепции Шуберта, все отрицательные сведения, встречающиеся в истории похода Пирра на Сицилию, идут от Тимея, все положительные — от Проксена. Кроме того, в своей статье об источниках Плутарха в жизнеописаниях Эвмена, Деметрия и Пирра он выделил ряд пассажей из биографии Пирра, которые, по его мнению, основываются на труде Тимея (Plut. Pyrrh., 13, 16, 22 25)[92]. Более того, Тимей, полагал Р. Шуберт, при описании народного собрания в Таренте и истории с Метоном якобы был зависим от некого тарентинского историка-аристократа. На основании этого делался еще более общий вывод о том, что Тимей в Таренте, Регии и других городах получал сведения всегда только из враждебных Пирру источников. Р. Шуберту вторил Р. фон Скала, который даже назвал имя этого мифического тарентинского авторитета — Аристарх[93]. Кульминацией столь бездоказательных манипуляций было отнесение П. Мюллемейстером к труду Тимея снов и видений Пирра, упоминаемых Плутархом[94].

По мысли Р. Шуберта и Р. фон Скалы (опять же ни на чем не основанной), Тимей был далек от идеализации Пирра. Во-первых, во времена Гиерона, когда творил Тимей, войны Пирра уже были забыты, и страна вступила в период мирного и спокойного развития; во-вторых, Тимей должен был учитывать отношение сицилийцев к Пирру, которое из восторженного вначале впоследствии превратилось в полностью противоположное[95].

Какова же степень достоверности информации, содержавшейся в труде Тимея? Здесь — в отличие от Р. Шуберта и Р. фон Скалы — мы предлагаем оперировать только косвенными предположениями.

В работе Тимея имеется определенное количество недочетов, которые выставил напоказ Полибий (Polyb., XII, 3–15; XII, 23–28). Его обвинения в адрес сицилийского историка можно свести к двум моментам: 1) Тимей знает жизнь только по книгам, это «кабинетный ученый», которому ничего не известно о реальной войне, политике, людях; 2) все его произведения испорчены напыщенной, никому не нужной риторикой.

«Чтобы подтвердить настоящее наше суждение о Тимее, мы как раньше поступали для изобличения его в невежестве и сознательной лживости, приведем несколько отрывков общеизвестных, прославленных его речей… Из людей властных в Сицилии наиболее деятельными после Гелона Старшего мы считаем Гермократа, Тимолеонта и Пирра эпирота, коим менее всего можно было бы приписать речи, приличные детям и школьникам», — писал по этому поводу Полибий (Polyb., XII, 25 к, 1–3; здесь и ниже пер. Ф. Г. Мищенко).

Едва ли данный пассаж дает нам основание для каких-то глобальных выводов. С полной достоверностью можно утверждать лишь то, что пребывание Пирра на Сицилии нашло свое отражение в работе Тимея, которая к тому же была приукрашена малодостоверными речами эпирского царя.

Следующее за Полибием обвинение, на этот раз в предвзятости, мы находим у Диодора: «Историк Тимей, очень резко отмечающий ошибки историков, которые предшествовали ему и труды которых написаны, впрочем, с очень редкой верностью, сам сделал весьма много неточностей в связи с тем, что касается Агафокла, из-за ненависти, испытываемой им к тирану» (Diod., XXI, 17, 1).

Но каково было в целом отношение Тимея к Пирру? Можно ли на основании этого сделать вывод, что свою ненависть Тимей перенес с тестя (Агафокла) и на его зятя (Пирра)?

С точки зрения Р. Шуберта, «в политике Тимей враждебно настроен к Пирру… Он был яростным противником Агафокла, а так как Пирр в своей деятельности часто следовал Агафоклу, то естественно, что Тимей был его пропbdybrjv»[96].

По нашему мнению, для подобного вывода нет никаких оснований. У Агафокла, который взял власть силой и удерживал ее за счет насилия, являлся тираном в полном смысле этого слова, присвоив себе царскую власть, было огромное расхождение с Пирром, который был призван на остров сицилийцами и ими же единодушно объявлен царем[97]. Интересную мысль на этот счет высказал Р. Лакер: произведение Тимея характеризовалось двумя чувствами — ненавистью к тиранам и ненавистью к карфагенянам, но оба они противоречивы, ибо только тираны оказались способными противостоять карфагенянам[98].

Хотелось бы высказать еще одно соображение на этот счет: именно жители Тавромения — родины Тимея — были в числе главных инициаторов приглашения Пирра на остров, и их радушный прием вселил в царя большие надежды. Конечно, это отнюдь не отрицает того, что, будучи сторонниками приглашения Пирра в начале войны, позже граждане Тавромения быстро отвернулись от него ввиду непосильных тягот войны и его авторитарного правления.

Вместе с тем необходимо принять во внимание еще одно мнение, высказанное итальянским историком Э. Чьячери: Тимей, вернувшийся на остров с разрешения Гиерона II (если только он действительно туда вернулся в последний период своей жизни), не мог писать ничего враждебного о Пирре ввиду семейных и иных связей, которые объединяли Гиерона с царем Эпира[99]. Все это убеждает нас в том, что Тимей не должен был испытывать принципиальной вражды к Пирру.

Таким образом, отметим главное: рассказ Тимея о Пирре был ограничен исключительно сицилийской экспедицией. Он послужил надежным источником для тех авторов (Диодор, Дионисий, Плутарх), которые вслед за Тимеем писали на данную тему. Все попытки, предпринятые сначала Р. Шубертом, а затем и Р. фон Скалой, выдать за пассажи Тимея описание всех тарентинских дел накануне и во время приглашения Пирра не имеют под собой никакой реальной основы. Версия же Р. Шуберта о том, что Тимей использовал труд Проксена, является бездоказательной.

Филарх. Следующим историком, в сочинении которого нашла отражение история Пирра, является Филарх. В «Суде» имеется указание на то, что Филарх написал историю похода Пирра на Пелопоннес в 28 книгах. Конечной точкой труда Филарха был 220 г. до н. э. (Suda, s. v. Φύλαρχος = FgrHist II A 81. S. 161). 221–220 гг. до н. э. — это время смерти Птолемея III Эвергета, его супруги Береники II и нашедшего прибежище при александрийском дворе спартанского царя Клеомена III (в «Суде» он ошибочно назван Клеонимом). Видимо, именно смерть последнего была для Филарха наиболее значимым событием, ознаменовавшим завершение его труда. То, что для последующих за смертью Пирра пятидесяти лет сочинение Филарха было первостепенным источником, уже было отмечено историками[100]. Но встает вопрос: почему Филарх начал свой труд именно с того события, которое если и сыграло какую-то роль в истории Пелопоннеса, то все же было не столь важным для всей Греции?

Единственным, кто попытался дать ответ на этот вопрос, был Р. Шуберт. По его мнению, Филарх сознательно продолжил работу Дурида Самосского, к которому он был столь близок своей трагической манерой понимания истории[101].

Еще в древности труд Филарха получил суровое осуждение, особенно остро проявившееся в «Истории» Полибия (Polyb., II, 56), который упрекал автора за отсутствие критического подхода, за чрезмерную любовь к патетическим сценам, наконец, за передачу драматических событий без объяснения их причин и происхождения. Все это, конечно, не может не вызывать у нас определенное чувство скепсиса по отношению к сохранившимся сообщениям Филарха о походе Пирра на Пелопоннес.

В издании К. Мюллера приводится 83 фрагмента из сочинения Филарха (FHG I. Р. 334), подавляющее большинство которых является извлечениями из биографий Агиса, Арата и Клеомена, написанных Плутархом. Из этих фрагментов лишь два непосредственно связаны с Пирром.

Прежде всего бросается в глаза сходство в пассажах об истории Акрогата и Хилониды в Плутарховой биографии Пирра (Plut. Pyrrh., 26) и у Парфения (Erot… 23). Несмотря на го что данные места не содержат ссылки на Филарха, Парфений был хорошо знаком с его работами, которые он дважды упоминает в своем труде. Кроме того, данная история полностью соответствует характерной для Филарха любви к анекдоту и патетике и одновременно отсутствию глубоких представлений о политике.

Рассказ Филарха о нападении Пирра на Спарту выдержан явно в проспартанском духе. Поражение, которое спартанцы потерпели в Лаконике, оправдывается тем, что Пирр, обманув противников, напал на них неожиданно. В действительности же нападение Пирра не было неожиданным, ибо аргивяне послали на помощь спартанцам вспомогательные войска, а в их лагере уже находились отряды мессенцев[102].

По словам Полибия, в рассказах Филарха женщины занимали особое место: «…с целью разжалобить читателей и тронуть их своим рассказом, он изображает объятия женщин с распущенными волосами, обнаженною грудью и в дополнение к этому плач и рыдания мужчин и женщин, которых уводят с детьми и старыми родителями» (Polyb., II, 56, 7). Подобное мы наблюдаем в рассказе Филарха о штурме Спарты, предпринятом войсками Пирра. В нем спартанские женщины отважно отражают нападение врага. Среди них особо выделяется Архидамия, бабушка царя Агиса, с мечом явившаяся в герусию и от имени женщин Спарты побудившая мужчин взяться за организацию обороны города (Plut. Pyrrh., 27).

Еще одна характерная черта творчества Филарха, отмечаемая современными исследователями, это интерес к необычным историям о животных. Восемь фрагментов из его произведений связаны с такой тематикой. Один из них посвящен перечню верных орлов, среди которых он особо выделяет птицу, принадлежавшую Пирру (FgrHist II А 81 F 61). Слоны, сыгравшие в последней кампании Пирра роковую для него роль, не могли не привлечь воображение Филарха: молодой слон Никон (ставший причиной поражения эпиротов в решающей схватке в Аргосе), о котором рассказывает Плутарх (Plut. Pyrrh., 33), противопоставляется молодой слонихе по имени Никея, замечательный ум которой упоминается в одном из фрагментов Филарха (FgrHist II А 81 F 36)[103].

На наш взгляд, следы труда Филарха в истории Пирра могут относиться только к походу царя на Пелопоннес. Эти пассажи драматичны, ярки и к тому же выдержаны явно в проспартанском духе, хотя особой враждебности по отношению к Пирру в них не видно.

Дурид Самосский. Одно из значительных мест в исторической традиции о Пирре Р. Шуберт[104]’ и Р. фон Скала[105] отводят трудам Дурида. В отечественном антиковедении подобной точки зрения придерживается Г. А. Кошеленко[106].

Относительно жизни Дурида мы располагаем весьма отрывочными сведениями. На основе сохранившихся фрагментов его произведений трудно прийти к каким-либо серьезным выводам.

Дурид родился в 340 г. до н. э. на Самосе. Вместе со своим братом Линкеем он учился у Феофраста. Дурид принимал участие в политической борьбе на Самосе и одно время был там тираном. Как долго продлилась его тирания, сказать сложно. По предположению Р. фон Скалы, Дурид должен был длительное время проживать в Афинах[107].

Писательская деятельность Дурида была достаточно обширна. К. Мюллер указывает названия различных работ Дурида: 1) Ιστορίας 2) τά περΓΑγαύοκλία; 3) Σαμίων ώρος; 4) περί νόμων; 5) περί αγώνων; 6) περί τραγωδίας; 7) περί Ευριπίδου καί Σοφοκλέυος; 8) περί Ζωγράφων; 9) περί τοπευτικης. Но, по всей вероятности, этот список не совсем полный[108]. Всего К. Мюллер приводит 83 фрагмента сочинений Дурида. Хотя нельзя с полным основанием утверждать, включал ли его труд историю Пирра, Ф. Якоби считал это весьма вероятным[109].

С точки зрения Р. Шуберта, события, связанные с Пирром, должны были описываться в «Истории» Дурида[110]. Согласно Диодору (Diod., XV, 60), «История» Дурида начиналась с 370 г. до н. э. и охватывала период почти в сто лет. Основываясь на самом позднем фрагменте его работы, в котором речь идет о событиях 281 г. до н. э., в качестве конечной даты труда Дурида К. Мюллер и И. Г. Дройзен называли битву при Курупедионе[111].

Однако подобный вывод был оспорен Р. Шубертом, позицию которого затем поддержал Р. фон Скала. Общая концепция, нарисованная упомянутыми авторами, сколь смела и необычна, столь и небесспорна. В общих чертах она представляется в таком виде: характерным признаком работ Дурида принято считать особый интерес автора к описанию одежды, переодеваниям, театральным сценам и их оформлению, различным анекдотам, цитатам из сочинений различных поэтов[112]. Метод Р. Шуберта, который с небольшими оговорками разделял и Р. фон Скала, достаточно прост: все, что в истории Пирра связано с подобными сюжетами, без всяких сомнений относится к труду Дурида. Выводы, сделанные упомянутыми исследователями, сводятся к следующему: Плутарх в биографии Пирра использовал Дурида в тех пассажах, где речь идет о смене одежды, где описываются различные предметы одежды, где речь идет о театральных декорациях, представлениях, рассказываются различные анекдоты.

Какие же конкретно сюжеты из истории Пирра Р. Шуберт и Р. фон Скала приписывали Дуриду? Исходя из своей концепции, Р. Шуберт в тексте биографии Пирра выделял девять цельных фрагментов текста, якобы позаимствованных Плутархом у Дурида. Их сравнение позволяет еще более убедиться в том, насколько произвольны и сомнительны основания немецкого ученого:

1) пассаж, повествующий о том, как маленький Пирр, которого ради сохранения жизни после восстания в Эпире увезли в Иллирию, подполз к царю Главкию и, ухватившись за полы его плаща, приподнялся, дотянулся до колен, улыбнулся, а затем заплакал, словно проситель (в греческом тексте от έν τούτω δ’ ό Πύρρος… до φανηναι [Plut. Pyrrh., 3]);

2) описание лица Пирра, его зубов, верхней челюсти и тавматургических способностей царя (Plut. Pyrrh., 3);

3) сравнение Пирра с Александром Великим, упоминание их пурпурного облачения, известное высказывание Антигона Гоната о Пирре (в греческом тексте от ό δέ άγων… до ’Αννίβας δέ… [Plut. Pyrrh., 8]);

4) ряд анекдотов из жизни Пирра, в разной мере его характеризующих (в греческом тексте от χαί δλος τούτο μελετών… до конца книги [Plut. Pyrrh., 8]);

5) полностью девятая глава в биографии, написанной Плутархом, содержащая рассказ о браках Пирра и его детях, а также ответ царя о будущем наследнике, подкрепленный поэтической цитатой из «Финикиянок» Эврипида: «Мечом двуострым делят меж собой дом» (δς άν ύμών τήν μάχαιραν όξυτέραν εχη [Plut. Pyrrh., 9]);

6) описание шлема Пирра с султаном и козьими рогами, по которому его узнали македоняне, покинувшие Деметрия и перешедшие на сторону эпирота (Plut. Pyrrh., 11);

7) рассказ о союзе Пирра с Лисимахом против Деметрия и разделе ими Македонии (Plut. Pyrrh., 12);

8) характеристика Кинея, подкрепленная изречением Эврипида: «Словом можно сделать все, чего с оружием в битвах добиваются» (в греческом тексте от συνών δέ τω Πύρρω… до μάλιστα χαι χρώμεκος (Plut. Pyrrh., 14]).

9) самый характерный, по мнению Р. Шуберта (которого в этом случае активно поддержал Р. фон Скала), эпизод, в котором Пирр обменивается одеждой с Мегаклом и, таким образом спасая свою жизнь, невольно служит виновником смерти своего друга и соратника (в греческом тексте это фраза от τούτο δ’ έδίδαξε… до… τέλος δε των ΰηρίων [Plut. Pyrrh., 17]).

Кроме того, Р. Шуберт акцентировал внимание еще на одном эпизоде в связи с историей Пирра, авторство которого он также приписывал Дуриду: последний, являясь ярым сторонником македонян, противопоставляет Пирра в качестве чужеземца истинному македонянину Лисимаху, который в Македонии, в отличие от эпирота, воспринимался как «свой»[113]. Не останавливаясь на этом, Р. Шуберт вообще все характеризующие Пирра анекдоты, приводимые Плутархом, объявляет исходящими от Дурида[114].

Как уже говорилось, с результатами исследований Р. Шуберта практически полностью солидаризировался Р. фон Скала. Особый акцент он делал на восьмой и девятой главах Плутарховой биографии Пирра, в которых современный историк находил «своеобразие Дурида ясно подчеркнутым». С точки зрения Р. фон Скалы, именно в восьмой главе дается характеристика Пирра, полностью соответствующая характеристике Деметрия Полиоркета в двадцать пятой и сорок первой главах его биографии, а поскольку характеристика последнего, как думает Р. фон Скала, совпадает с одним из фрагментов Дурида (Athen., XII, 535 е), то делается вывод о том, что и восьмая глава биографии Пирра, написанной Плутархом, тоже основана на информации Дурида[115].

Кроме того, по сравнению с Р. Шубертом Р. фон Скала, если так можно выразиться, расширил «возможную зону использования» работы Дурида. Оказывается, что его труды использовал не только Плутарх, но и Дионисий Галикарнасский (а соответственно, и следующие за ним Дион Кассий и Зонара). Трюк с переодеванием Пирра во время сражения, который кроме Плутарха приводит и Дионисий (Ant. Rom., XIX, 12), также произвольно относится Р. фон Скалой к сочинению Дурида[116].

Метод Р. Шуберта и Р. фон Скалы не только вызвал сомнения, но и резкую критику ряда ученых. Ю. Кэрст так отозвался о методе Р. Шуберта в рецензии на его книгу: «Что до стремления автора там, где речь идет об описании костюмов и подобного рода сцен (театральных эффектов и поэтических цитат. — С. К.), распознать следы Дурида и обнаружить упомянутого автора, то я не могу согласиться с тем, когда он, не приводя дальнейших доказательств, многие пассажи основывает на Дуриде как первоисточнике». В другом месте своей рецензии Ю. Кэрст охарактеризовал данный метод как «слишком односторонний»[117].

Да и с эпизодом переодевания Пирра и Мегакла, который Р. Шуберт и Р. фон Скала приводят как самый характерный для Дурида, возникают большие сомнения. Интересно мнение на этот счет, высказанное О. Гамбургером. «Даже согласившись с тем, что Дурид имел склонность к театральным сценам, приводя сцены переодевания, все-таки нельзя сказать, что появление этой сцены лежит на его совести; более того, я думаю, что речь в данном случае должна идти о римском источнике, но никак не о Дуриде», — писал немецкий ученый[118].

Действительно, история с Мегаклом является продолжением рассказа об италийце Оплаке: после того как царь едва не был убит Оплаком, он испугался и решил поменяться одеждой с Мегаклом. Далее мы узнаем, что некий римлянин Дексий (упоминается даже его имя!) убил Мегакла и принес вооружение мнимого Пирра консулу Левину. Следующая за тем сцена, а именно замешательство эпиротов и бурная радость римлян свидетельствует скорее всего о римском происхождении рассказа. Как подметил О. Гамбургер, подобную историю, даже в несколько приукрашенном виде, мы находим у Дионисия, источник которого в этом случае нужно искать в римской анналистике[119].

Похожей точки зрения на место труда Дурида в истории Пирра придерживался и П. Левек, посвятивший в своей монографии о Пирре целую главу разбору античной исторической традиции, касающейся эпирского царя. По мнению П. Левека, среди сохранившихся многочисленных фрагментов Дурида «ни один, кажется, не имеет к нему (Пирру. — С. К.) никакого отношения»[120]. Упомянутую систему доказательств Р. Шуберта он прямо называет «достаточно наивной», а его выводы — «полными своеволия»[121]. Вывод французского историка звучит в общем убедительно: поскольку не существует никакой уверенности относительно существования даже хотя бы одного пассажа Дурида, связанного с историей Пирра, надо отказаться от каких-либо попыток найти в исторической традиции о Пирре следы работ самосского историка.

Свои сомнения по поводу отношения Дурида к исторической традиции, посвященной Пирру, высказали и итальянские историки Д. Ненчи[122] и Э. Манни[123].

Из 83 дошедших до нас фрагментов сочинений Дурида в десяти речь идет об одежде некой личности (F 14, 22, 24, 27, 29, 31, 47, 50, 64, 20), но то, что на основании этого можно выводить в целом метод данного историка, у большинства исследователей вызывало и вызывает большие сомнения.

Действительно, Плутарх использовал труды Дурида и об этом упоминает он сам (Plut. Pericl., 28; Alcib., 32). Но для нас становится понятным и то отрицательное отношение, которое херонейский писатель четко и ясно выразил к Дуриду и его сочинениям. «Но Дурид не имеет обычая держаться истины в своем повествовании даже там, где у него нет никакого личного интереса», — писал Плутарх (Plut. Pericl., 32; пер. С. И. Соболевского). И здесь же в противовес Дуриду упоминаются такие историки, как Эфор, Фукидид, Феопомп и Ксенофонт, которые являются для Плутарха своеобразным символом правдивости и беспристрастности. Отсюда логично предположить, что там, где было возможно проигнорировать труды Дурида, Плутарх так и поступал, но даже там, где он все же считал нужным их использовать, он обязательно делал необходимую оговорку. Приводя какие-либо анекдоты от Дурида, Плутарх считал нужным указать на это, не упуская вместе с тем случая высказать о них свои критические суждения.

Работая над биографией Пирра, Плутарх имел перед собой надежные и достоверные источники — труды Гиеронима из Кардии, Проксена, Тимея, Филарха, так что использовать информацию столь ненадежного историка, как Дурид, у него просто не было необходимости. Кроме того, стоит отметить еще один, с нашей точки зрения, весомый аргумент в пользу сказанного: указывая в биографии Пирра на свои источники — труды вышеупомянутых историков и, наконец, бесценные царские воспоминания, — Плутарх ни единым словом не упоминает Дурида. И это кажется весьма понятным: такому историку, как Дурид, едва ли могло найтись место в истории Пирра.

Столь же бесплодна, на наш взгляд, и попытка Р. Шуберта установить, в какой связи находились труды Дурида и Тимея. Согласно Т. Брауну, посвятившего творчеству Тимея капитальную монографию, определить, был ли один зависим от другого или они писали полностью независимо друг от друга, не представляется возможным[124].

Все это убеждает нас в том, что концепция, выстроенная Р. Шубертом и поддержанная и развитая Р. фон Скалой, держится на очень шатких основаниях и едва ли может быть принята.

Итак, что касается Дурида Самосского, то, по нашему мнению, если он даже и осветил начальный период истории Пирра (в чем мы все же склонны усомниться), то уж информации Дурида наверняка не нашлось места на страницах биографии Пирра, написанной Плутархом.

Кого же еще можно отнести к авторам III в. до н. э., так или иначе касавшихся истории Пирра? Есть несколько имен, достаточно загадочных и малоизвестных. Во-первых, по предположению У. Тарна, это некий Дейний из Аргоса, автор III в. до н. э.[125] Однако писал ли он что-либо об истории Пирра, остается неизвестным.

С большей долей вероятности можно назвать имя некого Зенона, который, по сообщению Диогена Лаэртского (Diog. Laert., VII, 35 = FgrHist II В 158), создал историю походов Пирра в Италию и на Сицилию.

Некий Критолай (которого не следует путать с его тезкой, философом-перипатетиком) написал историю Эпира. Один отрывок из его произведения дошел до нас благодаря Плутарху: мы видим Эмилия Павла, находящегося перед могилой Пирра из-за слов оракула, пообещавшего ему победу, если он воздвигнет алтарь там, где увидит погребение с колесницей усопшего (Plut. Moral., 307 b). К сожалению, точная датировка произведения Критолая неизвестна, да и в его исторической ценности у нас возникают большие подозрения.

Таким образом, оставив в стороне Дурида, чье отношение к исторической традиции о Пирре кажется весьма сомнительным, мы должны отметить, что все перечисленные выше авторы имели на рассматриваемые события свою, если так можно выразиться, «партийную» точку зрения. Гиероним выражал точку зрения Антигонидов, Тимей — сицилийцев, Филарх — спартанцев и лишь Проксен стоял на стороне своего покровителя Пирра. Каждого из них события истории эпирского царя интересовали в связи с тем, насколько они непосредственно соприкасались с описываемыми ими событиями. Гиеронима интересовали греческие дела, Тимея — сицилийская экспедиция Пирра, Филарха — его поход на Пелопоннес и только Проксена интересовала личность его героя целиком. Нельзя согласиться с суждением Б. Низе о том, что их сочинения, которые по своей форме и содержанию «не отвечали более поздним вкусам, очень рано оказались забыты»[126]. И самым убедительным доказательством противоположного мнения является то, что, несмотря на утрату этих сочинений, упоминания об их авторах и цитаты из их трудов мы находим у авторитетных историков более позднего времени.

Плутарх. Нашим важнейшим источником является биография Пирра, написанная Плутархом. Это единственный сохранившийся труд, целиком посвященный личности и деятельности эпирского царя. Общая композиция биографии Пирра такова: в 12 главах описываются греческие дела до 281 г. до н. э., в 13 главах — западная кампания и в 9 — события, произошедшие после возвращения царя в Грецию и до его гибели.

Хотя в биографии Пирра повествование идет в целом в хронологическом порядке, здесь, однако, имеются и определенные отступления, сделанные Плутархом для того, чтобы с помощью добавленных подробностей лучше охарактеризовать героя. Надо сказать, что эти отступления в ряде случаев приводят к определенной путанице и не позволяют до конца прояснить некоторые принципиальные моменты, в частности, последовательность переговоров Пирра с римлянами.

Для Плутарха написание биографии было задачей не исторической, а моральной. Все его рассказы разворачиваются вокруг того, кто выбирается им в качестве героя[127]. По этой причине Плутарх безжалостно отсекает из имеющихся в его распоряжении источников все то, что, по его представлению, не способствовало непосредственной характеристике личности персонажа. Р. Шуберт точно заметил, что Плутарх свои источники воспроизводил очень неполно, не выходя за границы собственно биографии избранного лица[128]. Французский исследователь О. Жирар по тому же поводу писал, что Плутарх — это человек, «который не хочет и не может остановиться на всех проблемах, но дает понять, что он о них осведомлен»[129]. Тем не менее все это приводит к тому, что порой очень трудно определить и понять глубинные причины некоторых событий, следуя исключительно данной биографии. Наиболее наглядно, на наш взгляд, это проявляется, когда Плутарх одним небрежным мазком изображает события в Таренте, развернувшиеся накануне прибытия туда Пирра; они интересуют его лишь в той мере, в какой они переплетаются с жизнеописанием эпирского царя.

Но даже и в своих героях Плутарх старался показать «их нравы и душу гораздо больше, чем исторические, дипломатические и даже военные факты: анекдоты, интересные выражения, повседневные привычки, образ жизни и речи, мышление, нравы, физиономия и поза, — все это будет иметь место в рассказе, который станет прежде всего моральным описанием»[130]. Поэтому в биографии Плутарха Пирр предстает перед нами в первую очередь как человек, а затем уже как политик. Плутархом показаны все этапы жизни эпирского монарха — от его рождения и воспитания при дворе иллирийского царя Главкия до гибели на тесных улочках Аргоса. Вместе с тем великие идеи, которые побуждали его к героическим поступкам, великие планы, которые он строил, — все это Плутархом произвольно отвергается. В силу этих причин Плутарх ни в коей мере не может помочь решению одной из наших главных проблем — определить политические цели и задачи Пирра[131].

Хотелось бы указать еще на одну примечательную черту Плутарховой биографии Пирра. Итальянский историк Д. Ненчи справедливо заметил, что «Плутарх пишет как будто под впечатлением скорой и безвременной кончины Пирра, почти под впечатлением неизбежности его трагического конца»[132]. И надо сказать, что в этом смысле Плутарх сослужил нам плохую службу: та морализаторская линия в оценке личности и политики Пирра, которая берет от него свое начало, получила в дальнейшем широкое распространение. Она оказалась настолько живучей, что ее основные идеи мы находим даже в работах современных исследователей. Подменяя анализ основных проблем истории Пирра оценкой его морально-волевых качеств, эти авторы пишут, каким честолюбивым и кровожадным корыстолюбцем был эпирский царь, которого его же непомерное честолюбие и привело к гибели[133]. Но то, что позволительно для античного писателя, не позволительно для современного историка.

Наиболее сложным и дискуссионным является вопрос об источниках Плутарха в жизнеописании Пирра. Анализ отдельных разделов биографии ясно свидетельствует об интенсивной поисковой работе автора. Не вызывает никаких сомнений то, что под рукой у Плутарха находилось достаточное число источников, которые он использовал для написания того или иного раздела биографии Пирра. В некоторых случаях он поименно называет эти источники: мы находим ссылки на царские воспоминания, труды Гиеронима (Plut. Pyrrh., 17), Филарха (Plut. Pyrrh., 27) и Дионисия (Plut. Pyrrh., 17, 21); в других местах источники Плутарха остаются анонимными.

Вопрос о том, кто был (или были) главным источником Плутарха в биографии Пирра, волновал немецких ученых длительное время. Более того, по этому вопросу развернулась целая дискуссия среди антиковедов Германии. Не вдаваясь в подробности аргументации каждой из сторон, ограничимся лишь указанием их точек зрения.

Так, Б. Г. Нибур первым назвал главным источником Плутарховой биографии Пирра труд Дионисия[134]. В противоположность ему Г. Петер[135] и Μ. Хауг[136] этим источником однозначно считали сочинение Гиеронима из Кардии.

В 1875 г. было опубликовано исследование П. Мюллемейстера, в котором он пришел к следующим выводам. По его мнению, 1–12 главы биографии Пирра основаны на труде Тимея, 13–21 главы — на сочинении Дионисия, 21–25 главы — вновь имеют в основе труд Тимея, а заключительные части биографии — работу Филарха. Глазным источником Плутарха при описании западной кампании Пирра, таким образом, назывался Дионисий, а Гиерониму при этом отводилась второстепенная роль[137].

Выводы П. Мюллемейстера вызвали резкое неприятие ряда ученых. Один из них, К. Ветцель, посвятил данной теме свое собственное исследование. Он пошел по пути сравнения идентичных пассажей Плутарха и Дионисия. Проанализировав историю об италийце Оплаке, встречающуюся у обоих авторов, К. Ветцель заключил: хотя различия между двумя отрывками не столь значительны, «использование Плутархом Дионисия кажется весьма сомнительным»[138]. Столь же мало сходства, по мнению автора, и в истории об обмене Пирром одежды и доспехов с Мегаклом; число же павших в битве Плутарх приводит по данным Гиеронима, а не Дионисия. Но самым важным является рассказ о Метоне, также встречающийся у обоих авторов. Несмотря на то что суть рассказа одна и также, уже И. Г. Дройзен первым заметил, что в данном месте Плутарх не мог следовать Дионисию[139]. Рассказ Плутарха более подробный, чем повествование Дионисия, к тому же он сильно отличается в лексике и деталях от последнего. При этом К. Ветцель допускал мысль, что оба они — и Плутарх, и Дионисий — имели один источник[140]. Главный вывод, к которому пришел в своем труде К. Ветцель, состоит в том, что основным источником Плутарха в жизнеописании Пирра был труд Гиеронима из Кардии[141].

Следующим ученым, который подверг детальному рассмотрению биографию Пирра, написанную Плутархом, разложив ее на составные части, был Р. Шуберт. В основном точку зрения Р. Шуберта разделял и Р. фон Скала. Он высказывал лишь некоторые сомнения относительно происхождения двух пассажей. Первый начинается со слов: χαί δεινός ών ύπεΧύεΐν επ’ ώφελείατούς χρείττονας, ώσπερ υπερόπτης των ταπεινοτέρων (Plut. Pyrrh., 4). Эта фраза не лучшим образом характеризует Пирра: речь здесь идет о том, что эпирот с почтением относился к влиятельным лицам, от которых ему могла быть какая-либо польза, и с презрением к неимущим. С такой же долей вероятности можно предположить, что данная фраза могла быть взята Плутархом из сочинения любого античного автора, писавшего о Пирре, кроме, конечно, Проксена. Второй пассаж повествует об изгнании Пирра из Македонии Лисимахом. Помимо того, Р. фон Скала был убежден в том, что описание битв Пирра с римлянами целиком основано у Плутарха на труде Гиеронима: «детальное, в то же время немногословное описание указывает нам на Кардийца, как на мастера батальных сцен»[142].

Р. Шуберт, пытавшийся разложить биографию Пирра на составные части, указал на одно немаловажное обстоятельство: целые разделы из биографии Деметрия Полиоркета, написанной Плутархом, почти полностью соответствуют некоторым разделам из биографии Пирра.

Параллельные разделы двух биографий начинаются с описания обстановки в Македонии, наступившей после смерти в 297 г. до н. э. царя Кассандра (Plut. Pyrrh., 6; Demetr., 41). Бросается в глаза схожесть в описании поединка Пирра с македонским стратегом Пантавхом, почти дословно дублируемое указание на то, что Пирр использовал болезнь Деметрия Полиоркета для захвата Македонии, и т. д. Основной вывод, который в этой связи сделал Р. Шуберт таков: биографии Пирра и Деметрия находились у Плутарха «под пером» одновременно, хотя это и не исключает того, что в них вносились некоторые сведения, почерпнутые автором из других источников[143].

О. Жирар, основываясь на эпизоде с взятием Пирром Берои в Македонии, приведенном в биографиях Пирра и Деметрия, высказал предположение, что жизнеописание эпирского царя было написано позднее, чем биография Деметрия Полиоркета. Описание, приведенное в биографии Пирра, более детальное и подробное, следовательно, в его основу были положены источники (или источник), обнаруженные Плутархом позднее. Таким источником, по мнению О. Жирара, были воспоминания самого Пирра[144].

Действительно, многие пассажи из биографий Деметрия и Пирра поражают своей схожестью. Так, повествуя о победе Пирра над македонским стратегом Пантавхом, Плутарх и в первом, и во втором случае указывает, что полководец Деметрия потерял «многих убитыми и пять тысяч пленными» (Plut. Pyrrh., 18; Demetr., 41). То, что Плутарх в двух жизнеописаниях дает цифру пленных, но не указывает при этом количество убитых, убеждает нас в том, что, во-первых, она ему была просто неизвестна и что, во-вторых, в основе этого сюжета лежит какой-то общий источник, по-видимому, труд Гиеронима.

Примечательно, на наш взгляд, и то, что за рассказом о победе над Пантавхом и в биографии Деметрия, и в биографии Пирра следуют рассуждения Плутарха о том, что после этого Пирр стал рассматриваться македонянами как самый достойный преемник Александра Великого. В биографии Деметрия вновь муссируется идея о «немакедонском происхождении» Пирра, которая на этот раз, однако, не была принята в расчет македонянами (Plut. Demetr., 44).

Но все эти приведенные сходства не исключают и некоторых различий. Так, в биографии Деметрия (Plut. Demetr., 44) содержится информация о союзе между Селевком, Птолемеем и Лисимахом и об их попытках привлечь на свою сторону Пирра посредством убеждения последнего разорвать союз с македонским царем. Едва ли Плутарх давал информацию по вновь открывшимся ему источникам; скорее всего сообщать об этом в биографии Пирра он посчитал просто излишним.

Римская анналистика также должна была найти отражение в биографии Пирра, написанной Плутархом. По мнению П. Левека, «она представлена в ряде глав и ей присущ сильный римский колорит»[145]. Однако в этой связи крайностью может считаться точка зрения И. И. Вейцковского, который считал, что Плутарх для написания биографии Пирра использовал главным образом римские и лишь частично греческие источники, а вся сфальсифицированная традиция дошла до него через Ливия и его последователей[146].

Трудно с определенностью сказать, труды каких римских анналистов использовал Плутарх. Возможно, это был Валерий Антиат, на труды которого он ссылался при написании ряда биографий знаменитых римлян (Plut. Romul., 14; Numa, 22; Flamin., 18). В связи с этим мы полностью присоединяемся к мнению Р. Шуберта о том, что каких-то следов Ливневой традиции в биографии Пирра у Плутарха не обнаруживается[147].

То, что Плутарх использовал в биографии Пирра самые разнообразные, а порой и противоречивые источники, помешало достичь их полной гармонии. По словам П. Левека, «различия источников воспрепятствовали биографии Пирра стать подлинно синтетической»[148].

С нашей точки зрения, переплетение в биографии Пирра пассажей из сочинений Проксена и Гиеронима настолько тесно, что точное определение их может оказаться не всегда успешным. Однако с некоторой долей вероятности можно попытаться это сделать. В тех местах, где рассказывается о сновидениях, предсказаниях, тавматургических способностях Пирра, генеалогии эпирских царей, без всякого сомнения, следует видеть влияние Проксена: во-первых, эти тонкости мог знать только очень близкий ко двору Пирра человек, а во-вторых, Гиеронима, писавшего исключительно о реальных исторических событиях, едва ли интересовали различные чудеса и предсказания.

Достаточно легко определимо у Плутарха влияние трудов Тимея, который ответственен за рассказ про сицилийскую экспедицию Пирра, и Филарха, писавшего про поход эпирского царя на Пелопоннес.

Несмотря на морализаторские аспекты, биография Пирра, созданная Плутархом, является одним из важнейших в числе дошедших до нас источников по рассматриваемой теме.

Диодор Сицилииский.

В «Исторической библиотеке» Диодора среди фрагментов XXI и XXII книг сохранились два небольших раздела о Пирре.

Фрагменты XXII книги (7–10) Диодора, повествующие о военных действиях Пирра на Сицилии, всеми исследователями единодушно признаются основанными на труде Тимея[149]. Более проблематичен вопрос об источниках 1,6, И и 12 глав XXII книги. Выявление первоисточников последующих глав достигается сравнением их с соответствующими пассажами из других источников.

Первый фрагмент, к сожалению, содержит слишком мало информации, чтобы позволить нам использовать ее в качестве точки опоры для определения первоисточника. Напротив, посредством сравнения других относящихся к истории Пирра фрагментов труда Диодора со схожими местами в сочинениях Дионисия, Аппиана, Ливия и Диона Кассия можно прийти к определенным результатам. Они касаются событий, произошедших в Регии, где римский легион под командованием Деция учинил бесчинства и грабежи. Нельзя не заметить, что некоторые детали в рассказах разных авторов несколько разнятся. Так, Диодор называет Деция χιλίαρχος, а у Дионисия и Аппиана он именуется φρούαρχος.

Только Диодор повествует о несправедливости Деция при распределении захваченного имущества. При этом передаваемый им рассказ о бегстве этого римлянина, его болезни глаз и ослеплении лекарем в целом совпадает с соответствующими пассажами Дионисия и Аппиана.

Очень интересны суждения Диодора о «Пирровой победе» (Diod., XXII, 6, 2). У сицилийского историка мы находим развернутое объяснение этого актуального и по сей день понятия, которое не встречается ни у одного из упомянутых выше авторов. Понятие «Кадмейская победа», которое мы впервые встречаем у Платона (Plat. Leg., 643 с), оказывается полностью раскрытым у Диодора, который к тому же первым идентифицировал его с хорошо знакомой нам «Пирровой победой». Здесь, по нашему глубокому убеждению, Диодор опирался на надежную греческую традицию, но никак не на римскую, которой данное понятие было тогда еще неизвестно[150].

Диодор рассказывает и о миссии Кинея в Рим, и о попытке подношения им даров римлянам (Diod., XXII, 6, 3). Данный пассаж Диодора полностью совпадает с аналогичными рассказами Помпея Трога, Валерия Максима, Плутарха и Аппиана. В его основе лежит легенда о неподкупности римлян, что вынуждает нас думать, что этот рассказ основан на едином римском источнике. Согласно Р. Шуберту, им был труд Ацилия[151]; К. Ю. Белох называл имена Лициния Макра или Клавдия Квадригария[152]; но с таким же успехом, по словам Р. фон Скалы, им мог быть Фабий Пиктор или Катон[153].

Труд Гиеронима из Кардии должен был оказать влияние на Диодора в связи с изложением им истории Пирра. Информация Гиеронима могла быть использована сицилийским историком при описании разграбления царских гробниц в Эгах кельтскими наемниками Пирра во время его последнего нападения на Македонию (Diod., XXII, 11–12). То, что данный пассаж основан на информации Гиеронима, свидетельствует прежде всего его близость с соответствующим рассказом Плутарха (Plut. Pyrrh., 26). Павсаний о подобном факте не упоминает, но, в свою очередь, рассказывает о разграблении гробниц эпирских царей Лисимахом (Paus., I, 19, 8). Это заставило некоторых ученых утверждать, что свидетельства Диодора происходят не от Гиеронима, а от кого-то другого автора[154]. Однако, как заметил Ф. Ройсс, «из молчания такого жалкого историка, как Павсаний, ничего не вытекает»[155]. В случае с информацией о разграблении наемниками Пирра царского некрополя в Эгах авторство Гиеронима представляется для нас не подлежащим никакому сомнению.

Таким образом, история Пирра в «Исторической библиотеке» Диодора базируется на греческих и римских источниках[156] и в целом достаточно объективно отражает реальность.

Дионисий Галикарнасский.

Западная кампания Пирра нашла отражение в XIX–XX книгах «Римских древностей» Дионисия Галикарнасского, сохранившихся лишь во фрагментах, впрочем, достаточно обширных. Вопрос об источниках Дионисия в связи с историей Пирра достаточно сложен, что объясняется некоторой сдержанностью автора в упоминании своих предшественников. Однако нет сомнений в том, что Дионисий в довольно большом объеме использовал как греческие, так и римские источники[157].

Что касается греческих авторов, то Дионисий в одном месте цитирует Проксена и воспоминания Пирра (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 10, 2). Данное обстоятельство свидетельствует о том, что ряд упоминаемых Дионисием фактов происходит из самых достоверных источников, из «штаба» самого Пирра, и это, естественно, не может не вызывать доверия к представленной информации.

Цитирование Проксена и воспоминаний Пирра наталкивает нас на мысль о том, что достоверные греческие источники использовались Дионисием еще в ряде мест. Так, приводимое в связи с битвой при Аускуле достаточно подробное описание построения войск Пирра (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 1) может быть подкреплено соответствующим местом из труда Полибия (Polyb., XVIII, 28, 10). Вероятно, здесь Дионисий либо непосредственно, либо через посредство какого-либо другого греческого источника использовал воспоминания Пирра[158]. В рассказе о походе Пирра на Сицилию (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 8), некоторые части которого, правда, соответствуют рассказам Диодора и Плутарха, Дионисий, безусловно, следовал Тимею. Весьма характерен описываемый Дионисием эпизод с кражей священных сокровищ из храма Прозерпины в Локрах (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 9–10), где в полной мере проявляется присущая Тимею теория божественного провидения (ή δικαία πρόνοια), которая, по его мнению, играет ведущую роль в людских делах.

Наконец, в первом из трех фрагментов, относящихся к битве при Беневенте (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, И, 2), Дионисий прекрасно дополняет Плутарха, и в этом случае им обоим можно приписать один общий источник — труд «мастера батальных сцен» Гиеронима из Кардии[159].

Впрочем, несмотря на очевидное использование Дионисием надежных греческих источников, при чтении «Римских древностей» нас не покидает мысль о том, что его повествование носит явно проримский характер. Об этом ярко свидетельствуют пассажи о посольстве доблестного Фабриция (Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 13), подробное описание расположения римских войск при Аускуле (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 1), рассказы об Оплаке, переодевании Мегакла и т. д. На сегодняшний день, когда работы римских анналистов, писавших о Пирровой войне, исчезли навсегда, а соответствующие книги труда Тита Ливия постигла та же участь, сочинение Дионисия, невзирая на его греческое происхождение, представляется первым среди «римских» источников по истории Пирра, которые до нас дошли.

Согласно собственному признанию Дионисия (Dion. Hal. Ant. Rom., I, 6; 7), его произведение родилось из чтения трудов таких представителей анналистики, как Фабий Пиктор, Катон, Валерий Антиат, Лициний Макр. Р. Шуберт добавлял к ним Клавдия Квадригария[160]. По мнению А. Розенберга, Дионисий использовал также сочинения анналистов времен Суллы и Цицерона[161], однако проверить данное утверждение в связи с историей Пирра в «Римских древностях» нельзя. Действительно, при чтении труда Дионисия Галикарнасского создается впечатление, что им были использованы труды римских авторов разных эпох, но вскрыть и разделить эти информационные пласты не представляется возможным.

Рассказ о творчестве Дионисия не будет полным, если мы не укажем еще на одну черту, свойственную этому автору. В своих «Римских древностях» Дионисий приводит два послания, которыми якобы обменялись царь Пирр и консул Публий Валерий Левин весной 280 г. до н. э. Прибыв в Италию, Пирр посоветовал римлянам, не доводя дело до войны, начать мирные переговоры, предложив себя арбитром в споре межу Римом и Тарентом. Консул же ответил, что римляне хотят наказать врагов не словами, а смертью, и предостерег Пирра становиться на сторону противников Рима (Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 9–10).

То, что данная корреспонденция является плодом риторических упражнений самого Дионисия, не вызывает сомнений: его любовь к риторике хорошо известна. Потому эти письма очень редко упоминались в исследованиях по истории Пирровой войны. Никто из современных историков не отстаивает аутентичность соответствующей корреспонденции. Тем не менее перед нами встает интересная проблема: плод ли это собственной фабрикации автора или же эти письма были позаимствованы им из более раннего источника. Здесь бы мы хотели опереться на подробное и тщательное исследование, которое посвятил данному вопросу Э. Бикерман.

За основу им были взяты формулировки, встречающиеся в посланиях Пирра и Левина. Так, Пирр обращается к консулу: βασιλεύς ’ Ηπειρωτών Πύρρος, βασιλεώς Αίακίδου, Ποπλίω Ουαλερίω τω ’Ρωμαίων ύπάτω χαίρειν. Ответ Левина гласит: Πόπλιος Ούαλέριος Λαβίνιος, στρατηγός ύπατος ’Ρωμαίων βασιλεώ Πύρρω χαίρειν (Dion. Hai. Ant. Rom., XIX, 9–10).

При сравнении обоих писем выясняется ряд принципиальных отличий. Во-первых, в то время как Пирр называет консула ύπατος, в ответном письме римлянина используется обозначение στρατηγός ύπατος. Во-вторых, Пирр обращается к консулу «Публий Валерий», в ответе же фигурирует «Публий Валерий Левин». И, в-третьих, Пирр упоминает имя своего отца Эакида, а Левин упускает эту часть царской титулатуры.

Римская бюрократия придавала большое значение точности и полноте титула. Так, в 168 г. до н. э., когда Персей после поражения при Пидне осмелился именовать себя «царем» в послании к Эмилию Павлу, победитель отказался принять послание и последний Антигонид был вынужден написать новое письмо, как частное лицо.

Другой пример. Посылая письма Тиграну в Армению, Лукулл умышленно отказывал ему в титуле «царь царей». В ответ на это раздраженный Тигран опустил в ответном послании к римскому полководцу титул «император»[162].

По-гречески официальное наименование должности консула должно обозначаться словами στρατηγός ύπατος.

Если ранее соответствующей краткой формой официального титула был термин ύπατος, то впоследствии в официальных документах (почетных декретах или подписях под письмами) требовалась полное название. Когда Пирр обращается к консулу ύπατος, он показывает отсутствие должного уважения, и ошибка царя исправляется Левином в его ответном послании.

Но эта «игра слов», согласно Э. Бикерману, дает возможность установить примерную дату составления писем, приписываемых Пирру и Левину. Со временем краткая форма обозначения должности консула на греческом языке была вытеснена полным названием. Так, консул Маний Аквилий на найденных в Малой Азии милевых столбах, относящихся к 129–127 гг. до н. э., именуется ύπατος, однако после 120 г. до н. э. ситуация меняется[163].

Римляне, имея систему трех имен, придавали большое значение использованию каждого из них. К тому же cognomen был признаком принадлежности к нобилитету, к которому относился и Левин, и к концу II в. до н. э. использование его стало всеобщим. В документах на греческом языке cognomen появился примерно в 190 г. до н. э., хотя сами римляне начали использовать его на греческом языке не ранее 70-х гг. II в. до н. э.

Как сам Дионисий, так и греки вообще, игнорируя сложности римской номенклатуры, обозначали ее по собственному усмотрению. Не случайно, что термин στρατηγός ύπατος он нигде более не упоминает. Во времена же Августа значение этого термина было вообще забыто. Таким образом, по мнению Э. Бикермана, переписка между Пиром и Левином не была составлена Дионисием, а была заимствована им из источника, написанного между 170–120 гг. до н. э.[164]

Третья деталь, имеющаяся в послании Пирра, позволяет примерно установить и сам источник. Пирр именует себя «сыном царя Эакида». Но наличие родового имени, отмечает Э. Бикерман, невозможно в греческом царском письме эпохи Пирра. Ни сам Дионисий, ни следовавший ему какой-то другой греческий автор никогда бы не совершили такой ошибки. Вместе с тем согласно римскому эпистолярному стилю родовое имя использовалось в официальной корреспонденции даже на греческом языке. Таким образом, составитель переписки обнаруживает свое происхождение: это был римский автор. Ему, видевшему образ Пирра через эпическую поэму Энния, казалось, что имя царя не будет полным без упоминания имени его отца: «Да, ты, сын Эакида, римлян мог победить» (Аго te Aeacida Romanos vincere posse) (Enn. Annal., VI, 177).

Как уже говорилось выше, Дионисий цитировал труды многих анналистов. Однако из них только два человека жили между 170–120 гг. до н. э. и писали на греческом языке. Это — А. Постумий Альбин, консул 151 г. до н. э., и сенатор Г. Ацилий. «Анналы» Постумия упоминаются у позднейших авторов крайне редко, тогда как работа Ацилия в свое время использовалась Цицероном, Ливием, Страбоном и, как было нами отмечено, самим Дионисием.

Имеется также еще одно письмо Пирру, написанное консулами 278 г. до н. э. Фабрицием и Эмилием. Письмо цитируется на латыни Клавдием Квадригарием и на греческом языке Плутархом. Его мы также находим в сочинении Дионисия. В обеих версиях форма послания та же самая. Консулы сообщают царю, что врач Пирра предложил им свои услуги, чтобы отравить царя. У Квадригария письмо начинается так: «Римские консулы приветствуют царя Пирра» (Consules Romani salutem dicunt Pyrro regi…) (F 41). Указание на национальность консулов впервые встречается во II в. до н. э. и именно в документах на греческом языке. Данное письмо по своей форме относится к тому же типу документации, что и переписка Пирра с Левином. Поскольку Ацилий — единственный анналист, цитировавшийся как Дионисием, так и Квадригарием и писавший по-гречески, то как раз он, по мнению Э. Бикермана, и должен был быть автором переписки между Пирром и Левином, сохранившейся в «Римских древностях» Дионисия Галикарнасского[165].

Таким образом, несмотря на в целом проримский характер сочинения Дионисия, его труд, основанный и на вполне надежных греческих источниках, представляет немалый интерес при изучении истории Пирра.

Аппиан.

Аппиан рассказывает о кампаниях Пирра в Италии и на Сицилии в своей работе, посвященной Самнитским войнам, от которой, к сожалению, сохранились только фрагменты. Оговоримся сразу: рассказ Аппиана носит откровенно проримский характер. Однако существующее мнение, что в своем труде Аппиан опирался исключительно на труды римских анналистов[166], едва ли может быть убедительно доказано. Это видно прежде всего из того, что в ряде моментов версии Аппиана заметно отличаются от версий Дионисия, Тита Ливия и Плутарха.

Первый наиболее характерный пример — рассказ о походе Пирра на Рим (App. Samn., 10; Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 13; Liv. Per., 13; Plut. Pyrrh., 17). Согласно версии Аппиана, поход царя на Рим последовал после первой миссии Кинея и срыва мирных переговоров. Вторая версия, представленная вышеупомянутыми авторами, гласит, что поход Пирра начался сразу же после битвы при Гераклее, еще до начала переговоров.

Согласно Р. Шуберту, в основе версии Аппиана лежит рассказ Клавдия Квадригария, который немецкий ученый считает вполне надежным и достоверным[167]. Но еще до Р. Шуберта информации Аппиана отдавал предпочтение Б. Г. Нибур[168].

Второе расхождение, имеющееся между данными Аппиана и рядом сообщений других авторов, касается конечного пункта похода. Если Ливии, Флор и Евтропий (Liv. Per., 13; Flor., I, 13, 24. Eutrop., II, 12, 1) указывают на Пренесте, а Плутарх в связи с этим вообще не говорит ничего конкретного, то Аппиан недвусмысленно указывает на Анагнию, причем причина отступления Пирра упоминается совсем иная: его армия была столь отягощена захваченной добычей, что не могла дальше двигаться вперед (App. Samn., 9, 3).

Столь же заметно отличается версия Аппиана об условиях мира, выдвинутых Пирром во время переговоров. Здесь Аппиан расходится с Плутархом и Титом Ливием и сближается с так называемым «Ватиканским анонимом» (Ineditum Vaticanum)[169].

Все это позволяет нам поставить под сомнение мнение П. Левека о том, что Аппиан при описании событий, связанных с деятельностью Пирра, использовал исключительно труды римских анналистов. По нашему убеждению, Аппиан опирался на греческий источник, определить который, к сожалению, не представляется возможным.

Павсаний.

В сочинении Павсания первый достаточно обширный пассаж о Пирре содержится в первой книге. Поведя свой рассказ о статуе Пирра в Афинах, Павсаний переходит к характеристике царя и его деяний. Подобно Плутарху и Юстину, он начинает экскурс с героической генеалогии эпирских царей (Paus., I, И, 1–2). Однако здесь Павсаний расходится с версиями Плутарха и Юстина. Согласно Павсанию, мифический Пирр, поселившись в Эпире после Троянской войны, женился на Гермионе, но этот брак был бездетным. Вторая жена Пирра — Андромаха — родила ему трех сыновей: Молосса, Пиела и Пергама. После убийства Пирра в Дельфах царем стал сын Приама Гелен, женившийся на овдовевшей Андромахе; следующим после него царем был Молосс. Далее в рассказе содержится лакуна, и затем мы узнаем, что Пиел, оставшийся в Эпире, стал родоначальником эпирских царей.

Соответствующие пассажи Плутарха (Plut. Pyrrh., 1) и Юстина (Just., XVII, 3, 1–10), совпадая в целом между собой, значительно разнятся с информацией Павсания. По их версии, Пирр-Неоптолем, сын Ахилла, был женат на Лакассе, внучке Геракла, от которой имел восемь детей. Один из них — Пиел — и стал преемником старшего Пирра.

Вывод из всего этого, кажется, может быть только один. Как мы уже пытались доказать, введение Ланассы в родословную эпирских царей было своего рода данью исторической Ланассе — дочери сиракузского тирана Агафокла, ставшей женой царя Пирра; вероятно, это было сделано Проксеном — придворным историком Пирра[170]. Следовательно, если Плутарх и Юстин в этом случае следовали Проксену, то Павсаний, не имея под рукой его труд, пользовался каким-то другим источником, достоверность которого трудно оценить.

Каковы же источники Павсания при описании им истории Пирра? Сам Павсаний дважды указывает на труд Гиеронима из Кардии, причем оба раза он опровергает его информацию (Paus., I, 9, 8; 13, 9). Во-первых, это рассказ об осквернении Лисимахом царских могил в Эпире, в котором, по Павсанию, Гиероним многое придумал вследствие недоброжелательного отношения к Лисимаху, противнику Антигона. Во-вторых, это упоминание о погребении Пирра, где Павсаний, сообщая, что «рассказ Гиеронима об этом отличается», не дает, однако, для данной фразы никаких пояснений; для нас становится ясно лишь то, что и здесь Гиероним привел версию слишком благоприятную для Гоната. И вообще Павсаний никак не маскирует своего отрицательною отношения к Гиерониму. Тем не менее он находит для Гиеронима слова оправдания, в какой-то степени воздавая должное его труду; «…ведь человеку, живущему при царе, поневоле приходится писать в угоду ему» (Paus., I, 13, 9).

Второй источник, на который ссылается Павсаний, уже известный нам сборник различных историй, называемый έργων ύπομνήματα. В нем нашел свое отражение ряд занимательных (с точки зрения древних писателей) рассказов о Пирре, основанных, может быть, на его собственных воспоминаниях.

Третий источник, упоминаемый Павсанием, это так называемая «аргивская традиция», на основе которой он приводит одну из версий о гибели и месте погребения Пирра. При этом Павсаний упоминает аргивского поэта Ликея, осветившего в своей поэме упомянутые события (Paus., I, 13, 8).

В целом повествование Павсания о Пирре оставляет впечатление взгляда, брошенного на события сквозь века, что, по сути дела, отражает реальное положение дел. При этом многие детали остаются неясными. Рассказ Павсания удивляет своей небрежностью и отсутствием логики изложения во многих местах. Особенно это касается событий, связанных с захватом Пирром Керкиры и его борьбой с Лисимахом, которые, как точно отметил П. Левек, «плохо размещены во времени», т. е. даны без всякой связи с предыдущими и последующими событиями[171]. Так, рассказывая о захвате Керкиры Пирром при помощи тарентинцев, Павсаний ни единым словом не упоминает, что остров был передан Агафоклом эпирскому царю в качестве приданного за Ланассу[172].

Более подробен рассказ Павсания о переговорах Пирра с тарентинцами и об идее царя представить себя потомком Ахилла, выступившим на борьбу против потомков троянцев — римлян. С точки зрения Р. Шуберта и П. Левека, источником этих сведений мог быть Проксен, историк хорошо информированный о личных мотивах царя[173]. Однако, на наш взгляд, подобное суждение неубедительно. Во-первых, как мы уже указали выше, версия героической генеалогии эпирских царей была составлена Павсанием без опоры на труд Проксена. Во-вторых, об идее Пирра представить свою экспедицию на Запад как продолжение борьбы эллинов с троянцами было хорошо известно и поздним авторам, сочинения которых Павсаний и мог использовать в данном случае.

Проримский характер рассказа Павсания проявляется в ряде мест его сочинения весьма рельефно. Особенно это касается подробного пассажа о слонах, которые являются, как и в сочинениях римских анналистов, причиной сокрушительного поражения римлян от Пирра. Показательна при этом одна фраза: «Зная очень хорошо, что в боевом отношении он (Пирр. — С. К.) не может равняться с римлянами, он приготовился выпустить против них слонов» (Paus., I, 12, 3).

Вместе с тем не вызывает никаких сомнений то, что до битвы при Гераклее Пирр имел мало информации о римлянах. Будучи знатоком и теоретиком военного дела, эпирский царь, однако, уже непосредственно перед битвой внимательно изучал организацию римского лагеря. Приведенное выше мнение Павсания является чистейшей выдумкой: Пирр не знал о римлянах практически ничего, а уж тем более не мог знать, что «в боевом отношении он с ними не может равняться».

Согласно Павсанию, Пирр прибыл в Тарент якобы в тайне от римлян, которые увидели его впервые только на поле битвы. Это — не что иное, как относящиеся к более поздним временам вымышленная история, служащая для оправдания бездействия консула, не помешавшего высадке царя в Италии. После морского сражения с карфагенянами на обратном пути в Италию Пирр, «зная, что римляне не позволят ему уйти без боя», идет на очередную хитрость, а именно распускает слух, что ему на помощь выступили вспомогательные отряды из Македонии, но это не действует на римлян: они сохраняют спокойствие и не поддаются никакой панике (Paus., I, 13, 1).

Других подробностей относительно кампании Пирра в Италии в сочинении Павсания мы не находим; либо они попросту были ему неизвестны[174], либо его не интересовали[175].

По поводу дел на Сицилии Павсаний информирован несколько лучше: он упоминает о снятии царем осады с Сиракуз, о морской битве с карфагенянами, в которой Пирр потерпел поражение из-за неосведомленности эпиротов в морском деле (Paus., I, 12, 5).

Интересны сведения Павсания о походе Пирра против Антигона Гоната (Paus., 1, 13, 2–3). Они точны и более детальны, чем сведения других авторов. Так, Павсаний дает тексты двух надписей на трофеях, посвященных Пирром Афине Итонской и Зевсу Додонскому, тогда как Плутарх и Диодор приводят только текст первой из этих эпиграмм. Обращение Клеонима Спартанского за помощью к Пирру объясняется борьбой за власть, при этом любовная история, с готовностью развиваемая Филархом, никак не упоминается (Paus., I, 13, 3). Весьма интересны сведения Павсания об укреплениях вокруг Спарты. В описании Павсанием штурма Спарты и борьбы за Аргос чувствуется влияние Гиеронима. Но дополняемое информацией из других, зачастую малонадежных источников оно несколько теряет историческую значимость. Какова истинная ценность упоминаемой при этом Павсанием местной аргивской традиции и поэмы Ликея, установить, к сожалению, не представляется возможным.

Таким образом, экскурсы Павсания, посвященные Пирру, состоят из пассажей различной значимости. Относительно событий, предшествующих экспедиции эпирского царя в Италию, мы находим у Павсания неточные и отрывочные сведения (особого внимания заслуживает лишь информация о переговорах Пирра с тарентинцами). Повествование об италийской кампании представляет собой довольно посредственный отрывок из некого целого рассказа[176]. Что же касается македонских дел, то здесь пассажи Гиеронима переплетаются с малодостоверными и малоизвестными источниками, составляя как бы пеструю мозаику из реальных фактов и анекдотов.

И, наконец, хотелось бы указать еще на одну черту творчества Павсания, сближающую его с моралистической линией, берущей свое начало от Плутарха. Экскурс Павсания об эпирском царе полон разного рода упреков в адрес Пирра за его дурные черты: непомерную гордость (возгордившись своими победами на Сицилии, он осмелился силами одних эпиротов, несведущих в морском деле, дать сражение на море карфагенянам — Paus., I, 12, 5); жажду захватов (он был склонен захватывать все то, что шло ему в руки — Paus., I, 13, 3); бесчестие (он обманом покидает своих италийских союзников, обещая им мнимую помощь из Македонии — Paus., I, 13, 1); и т. д. Вместе с тем Павсания не может не восхищать смелость и отвага Пирра (Paus., I, 12, 3).

Оценивая в целом пассажи Павсания, посвященные эпирскому монарху, нужно отметить, что некоторые из них содержат надежную информацию, которая расширяет наши знания о деятельности Пирра.

Помпей Трог (Юстин).

Среди собственно римских авторов, писавших о Пирре на латинском языке, Помпей Трог и его труд «Historiae Philippicae» занимают особое место. Так, Б. Низе, говоря об этом сочинении в связи с рассказом о Пирре, пришел к выводу, что Трог — единственный римский писатель, у которого содержалась «чистая достоверная греческая традиция»[177]. Ему вторил Р. Шуберт, считавший, что Трог использовал «лучшие греческие источники»[178]. «Лучшим источником по истории Пирра» называл сочинение Трога и итальянский историк Э. Манни[179].

Так ли это на самом деле? Какие источники использовал Трог при описании Пирровой войны? Попробуем разобраться в этих вопросах.

Прежде всего необходимо указать на то, что сам труд Трога, в котором, естественно, много места отводилось македонским делам, дошел до нас лишь в эпитоме Юстина. Все это, к сожалению, отразилось на качестве информации. Во-первых, в извлечениях Юстина утеряны многие важнейшие сведения, имевшиеся в оригинальном сочинении Трога. Во-вторых, информация о Пирре беспорядочно рассеяна по разным книгам эпитомы Юстина. Так, в XVI книге повествуется о войне Пирра с Деметрием и Лисимахом, а в XVII книге речь идет о детстве эпирского царя. Информация о походе Пирра на Сицилию разбросана между XXIII и XXV книгами. В работе Юстина имеются многочисленные ошибки, о которых далее будет сказано отдельно. Да и вообще, как справедливо отметил П, Левек, при чтении эпитомы Юстина создается впечатление, что образу Пирра не хватает полноты[180].

Вопрос об источниках Трога сложен и трудноразрешим. Сложность его заключается в том, что ни сам Трог, ни следующий ему Юстин ни единым словом не называют используемых ими сочинений. Тем не менее, как нам представляется, с большей или меньшей долей вероятности можно попытаться определить источники ряда мест из труда Трога, сохраненных Юстином.

Что касается общегреческих дел, то здесь Трог целиком зависел от эллинских источников, тех, которым следовали Диодор и Дионисий. Наибольшие споры ученых вызвала XVIII книга, где рассказывается о предках Пирра. По мнению А. Шефера, в основе этой книги лежит труд Феопомпа[181]; с ним, однако, категорически не согласился А. Гутшмидт, полагавший, что источником в данном случае был Эфор, произведение которого, как и XVIII книга Трога, завершается одним событием — осадой Перинфа[182].

Поддержать и первого, и второго исследователя, впрочем, трудно. Представленный у Трога (Юстина) список предков Пирра, включающий Ланассу в генеалогическое древо эпирских царей, как мы уже показали, является изобретением именно Проксена.

Ряд пассажей, встречающихся у Трога (Юстина), можно смело отнести к труду Гиеронима. Так, содержащиеся у Юстина характеристики Пирра (Just., XVII, 2, 12: qui et ipse spoliare singulos cupiens omnibus se partibus venditabat; XVIII, 1,1: spe invadendi Italiae imperii inductus) почти полностью совпадают с Плутарховыми (Plut. Pyrrh., 10: ώς έπιδρομήν τινα xαι λεηλασίαν ποιησόμενος; 26: ώς αρπαγή καί λεηλασία χρησόμενος) и могут с абсолютной точностью считаться принадлежащими Гиерониму из Кардии[183].

Некоторые сведения, сообщаемые Трогом (Юстином), уникальны. Например, только он повествует о том, что посольство тарентинцев к Пирру, после прибытия которого он решил отправиться в Италию, было не первым (Just., XVIII, 1,1). Этот факт, имеющий сам по себе важное значение и одновременно никем другим не упоминаемый, без всякого сомнения, восходит к ближайшему окружению Пирра[184].

Гораздо сложнее установить источники Трога (Юстина) при описании им кампании Пирра на Пелопоннесе (Just., XXV, 4). В данном описании, конечно, имеются уже знакомые нам мотивы: например, героизм спартанских женщин (Just., XXV, 4, 6–7 — сюжет, видимо, идущий от труда Филарха). В том, что касается смерти сына Пирра Птолемея, информация Трога (Юстина) явно расходится с версией Плутарха: если у Трога Птолемей погибает при штурме Спарты, въехав на коне в центр города (Just., XXV, 4, 9), то по версии Плутарха Птолемей погиб позже, во время похода на Аргос, попав в засаду (Plut. Pyrrh., 30). Однако и тут чувствуется влияние Гиеронима: мы видим, как Антигон Гонат гуманно обращается с останками погибшего Пирра (Just., XXV, 5, 2).

Что же представляет собой версия Трога (Юстина) об италийской кампании Пирра? По мнению Б. Низе, она основана исключительно на источниках греческого происхождения и ее можно смело противопоставить выдумкам римских анналистов. Действительно, нет нужды сомневаться в том, что Трогом здесь были использованы греческие источники. Но какие? Р. Шуберт таким источником называет, не приводя, правда, убедительных доказательств, труд Тимея[185].

В пользу использования Трогом греческих источников при описании италийской кампании Пирра говорит то, что наряду с Плутархом он (Юстин) рассматривает битву при Аускуле как победу Пирра. Вместе с тем надо помнить и то, что некоторые из римских анналистов, в частности Валерий Антиат, также придерживались подобного мнения.

Общая тональность рассказа Трога о Пирре, однако, носит проримский характер. Так, у Трога (Юстина) мы встречаем популярный среди римских авторов анекдот о попытке отравления царя его врачом и благородном поведении римлян, знавших об этом и предупредивших Пирра о заговоре (Just., XXV, 3, 3). Точно также и информация о мирных переговорах между послом Пирра Кинеем и римлянами носит проримский характер, что заставляет нас думать о римском источнике Трога в этом месте. Ну и, конечно же, у Трога (Юстина) мы вновь встречаемся с излюбленным сюжетом римской анналистики — «македонскими чудовищами», т. е. слонами, благодаря которым Пирр одерживает свои победы над римлянами (Just., XVIII, 1, 6).

Как считает Р. Шуберт, из римских авторов Трог (Юстин) использовал только Валерия Антиата; он особенно акцентирует внимание на пассаже о миссии Магона и отказе сената от предложенной Карфагеном помощи (Just., XVIII, 2)[186]. Между тем это не исключает еще одного возможного варианта: объективная версия Трога, опиравшегося на добротные греческие источники, могла затем быть грубо искажена Юстином в худших традициях римской анналистики[187].

Несмотря на то что сицилийская экспедиция Пирра изображена Трогом (Юстином) довольно кратко, тем не менее здесь можно найти важнейшие, а подчас и уникальные сведения[188]. Прежде всего мы имеем в виду упоминание о том, что Пирр после успешного прибытия на остров стал именоваться «царем Сицилии и Эпира» (Just., XXIII, 3, 2).

При всем том нельзя обойти стороной существенный вопрос о точности Юстина по отношению к Трогу. В целом труд Юстина представляет собой довольно своеобразное произведение, объединенное достаточно странными временными обозначениями (eodem fere tempore, interea, interiecto tempore, interiectis diebus и т. д.)[189]. Так, с помощью выражения interiectis deinde diebus Юстин от битвы при Гераклее сразу же переходит к битве при Аускуле, игнорируя все те события, которые произошли между ними. Но еще более удивительны те ошибки, которые мы находим у Юстина буквально на каждом шагу[190]. К примеру, сына известного царя-реформатора Тарипа он по ошибке называет не Анкетой, а Неоптолемом, перескакивая, таким образом, через несколько поколений (Just., XVII, 3, 14). Как мы уже указывали, Трог (Юстин) дает совершенно иную, нежели Плутарх (следующий Проксену), версию гибели сына Пирра Птолемея (Just., XXV, 4, 9). Споры среди исследователей вызывает сообщение Трога (Юстина) о том, что Пирр, отправляясь на Запад, женился на дочери македонского царя Птолемея Керавна, оставив своего нового тестя «хранителем царства» (Just., XVII, 2, 15)[191].

В связи с приведенными выше фактами возникает резонный вопрос: восходят ли встречающиеся у Юстина ошибки и неточности к сочинению Трога или же это следствие работы самого Юстина, который плохо понимал последовательность событий либо сталкивался с абсолютно неизвестными ему фактами, которые он мог считать малозначительными, исказив некоторые из них. По нашему мнению, вопрос этот чисто риторический, хотя, например, П. Левек отдавал предпочтение второй версии[192].

Тем не менее труд Помпея Трога, основанный на достоверных греческих источниках, невзирая на его вероятное редактирование в проримском духе в более поздние времена Юстином, является важным источником по истории Пирра.

Полиэн. Полководческий талант Пирра, его вклад в развитие теории и практики военного дела не могли не привлечь к нему внимание со стороны теоретиков античного военного искусства. Во многом нестандартные (с точки зрения канонов военного искусства того времени) решения эпирского царя, попытки обобщения им своего личного опыта в интересах будущих поколений нашли отражение в сочинениях таких военных теоретиков, как Полиэн и Фронтин.

В «Стратегемах» Полиэна есть несколько сюжетов, относящихся к истории Пирра. Их источники могут быть определены с большей степенью вероятности. В шестой главе VI книги содержатся три пассажа, посвященные Пирру. В первом говорится о хитрости, которую применил Пирр по отношению к своим союзникам в Италии: царь объявил им, что Антигон готов оказать ему помощь, хотя на самом деле Пирр получил от македонского царя отказ (Polyaen., VI, 6, 1). Данный пассаж полностью соответствует аналогичным рассказам, которые имеются у Юстина и Павсания, и мог быть заимствован из сочинения Гиеронима[193].

Второй сюжет посвящен беседе Пирра со спартанскими послами, в которой он, оправдываясь за ложное обещание не нападать на Спарту, ссылается на схожие хитрости, применявшиеся самими спартанцами (Polyaen., VI, б, 2). Такой же рассказ мы находим и у Плутарха (Plut. Pyrrh., 26); в его основе лежит сообщение Гиеронима или Филарха. Без сомнения, данный пассаж был позаимствован Полиэном либо из первоисточника, либо у Плутарха.

Гораздо интереснее обстоит дело с третьей историей Полиэна. В ней речь идет о совете Пирра: прежде чем начинать войну, нужно убеждать врагов всеми возможными средствами — страхом, выгодой, речами и т. д. (Polyaen., VI, б, 3). Р. фон Скала, не найдя в данном случае ответа на вопрос о первоисточнике, предположил, что это или слова самого Полиэна, или некое суждение Гиеронима[194].

Однако такой вывод Р. фон Скалы не кажется убедительным. Названный пассаж Полиэна согласуется с отрывком из труда Фронтина, в котором упоминаются «наставления Пирра полководцу» (Front. Strat., IV, 6, 10). По нашему мнению, и у Полиэна, и у Фронтина речь идет о так называемых царских воспоминаниях, автором которых был Пирр. Вместе с тем трудно сказать, использовал ли их Полиэн непосредственно или же через «вторые руки».

Две интересных истории, связанные с Пирром, мы находим в VIII книге «Стратегем» Полиэна. В первой из них говорится о мужестве спартанских женщин, благодаря усилиям которых было отражено нападение Пирра на Спарту (Polyaen., VIII, 49); во второй повествуется об аргивянках, также с оружием в руках отстоявших свой город, когда на него напал эпирский царь (Polyaen., VIII, 68). Можно согласиться с мнением П. Мюллемейстера, который приписывал данные пассажи Филарху, что доказывается целым рядом фрагментов трудов последнего[195].

Таким образом, Полиэн использовал в своих «Стратегемах» царские воспоминания, сочинения Гиеронима, Филарха и Плутарха. Но работал он с ними достаточно вольно в стилистическом отношении, и это на первый взгляд создает впечатление его независимости от какого-либо источника вообще.

Фронтин.

Пассажи о Пирре, представленные в «Стратегемах» Фронтина, в общем не отличаются особым разнообразием. Пирру и событиям, связанным с ним, посвящено одиннадцать мест. Упомянутые в них факты в своем большинстве уже известны из других источников.

Отрывки, касающиеся сражений Пирра с римлянами, несут на себе печать римской анналистики. Первый сюжет имеет отношение к битве при Беневенте, в связи с чем Фронтин отмечает, что консул Маний Курий сумел навязать Пирру сражение в теснине, тем самым ограничив действия его фаланги (Front. Strat., Il, 2, 1). Во втором рассказе сообщается о битве при Аускуле и дается описание расположения войск Пирра и римлян; итоги сражения представлены Фронтином явно в проримском свете: с обеих сторон в сражении участвовало по 40 тысяч человек, из которых Пирр потерял половину, а римляне — всего 5 тысяч (Front. Strat., II, 3, 21). По всей вероятности, в основе этого пассажа лежит сообщение Дионисия, возможно, слегка подкорректированное Фронтином. Третий и четвертый сюжеты касаются битвы при Гераклее и мало что могут дать в познавательном отношении (Front. Start., Il, 4, 9; 13): в третьем упоминается хитрость Левина, уверившего сражавшихся, что он якобы убил самого Пирра, в четвертом — успешное использование Пирром слонов.

Гораздо более интересны три последующие истории (Front. Start., II, 6, 9; 10; III, 6, 3). Поскольку речь в них идет о событиях далеких от истории Рима, здесь нельзя отыскать какие-то следы римской анналистики. Информация, содержащаяся в данных пассажах, явно исходит от ближайшего окружения Пирра, а точнее, как нам представляется, основывается на воспоминаниях самого царя. Речь идет о тех наставлениях, которые якобы оставил Пирр всем тем, кто интересуется военным делом. Проявленное к ним внимание со стороны Фронтина вполне понятно: любой человек, увлеченный искусством войны, не мог не воспользоваться трудом Пирра. Мы допускаем мысль, что ко времени Фронтина сам труд Пирра мог быть уже утрачен, но то, что его отдельные фрагменты содержались в различных тематических сборниках, не вызывает никаких сомнений[196].

Между тем хотелось бы остановиться на одном пассаже из «Стратегем» Фронтина, который почему-то выпадает из поля зрения военных историков. В нем рассказывается о том, что Пирр, разбивая лагерь, первым ввел обычай охватывать все войско одним валом. И лишь после битвы при Беневенте римляне, ознакомившись с планировкой захваченного лагеря Пирра, приняли ее у себя (Front. Strat., IV, 1, 14). Таким образом, получается, что римляне были обязаны своей знаменитой системой устройства военных лагерей Пирру.

Давая оценку сочинению Фронтина в интересующем нас аспекте, надо сказать, что именно в связи с использованием воспоминаний Пирра он и представляет для нас интерес, сюжеты же, взятые автором из работ римских анналистов, имеют небольшое историческое значение.

Дион Кассии — Зонара.

Дион Кассий рассказывает о Пирровой войне в IX и X книгах своей «Римской истории». Благодаря византийскому императору Константину Багрянородному потерянные книги труда Диона Кассия, за исключением ряда отрывков, были собраны и сохранены. Продолжение его повествования известно благодаря византийскому историку Иоанну Зонаре, в VIII книге «Хроники» которого сохранился рассказ о войне римлян с Пирром. Впрочем, у Зонары могли быть, кроме сочинения Диона Кассия, и другие источники, а именно труды Плутарха и Евсевия. Но что касается Пирровой войны, то установить разницу между сохранившимися фрагментами Диона Кассия и текстом его пересказчика Зонары не представляется возможным[197].

Вопрос об источниках Диона Кассия и Зонары в связи с описанием Пирровой войны сложен и трудноразрешим. Это проистекает из того, что ни Дион Кассий, ни Зонара не упоминают используемые ими сочинения своих предшественников. Построения Р. Шуберта и Р. фон Скалы по этому поводу по большей части произвольны и субъективны, поэтому далеко не со всеми результатами их исследований можно согласиться[198]. Вместе с тем представляется очевидным, что источники Диона Кассия-Зонары — анналистические[199]. И ряд из них можно назвать с большой степенью определенности.

Прежде всего это «Римские древности» Дионисия Галикарнасского. Идентификация сочинения Дионисия как источника Диона Кассия-Зонары достигается сопоставлением соответствующих пассажей в трудах упомянутых авторов. Так, рассказы о посольстве Постумия, содержащиеся у Дионисия (Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 5) и Диона Кассия (Dio Cass., fr. 39, 6), по мнению Р. Шуберта, совпадают даже стилистически[200]. На совпадение текстов Дионисия и Диона Кассия-Зонары указывает еще одно важное обстоятельство: Зонара наряду с Дионисием является единственным автором, который сообщает об обмене письмами между Пирром и Левином накануне битвы при Гераклее. Приняв за основу выводы Э. Бикермана об авторстве этих писем, мы неизбежно придем к выводу, что в этом случае труд Г. Ацилия мог быть использован как Дионисием, так и Дионом Кассием-Зонарой.

Тит Ливий — еще один автор, труд которого наряду с сочинением Дионисия был использован Дионом Кассием[201]. Сравнение ряда мест из работы Диона Кассия с сохранившейся эпитомой «Истории от основания Города» Ливия, а также трудами его последователей обнаруживает потрясающее сходство. Это касается описания похода Пирра на Рим, выступления Кинея в сенате, битвы при Беневенте, но наиболее убедительное сходство показывают сообщения о переговорах Пирра с римлянами, где изложена анналистическая версия. К примеру, у Диона Кассия, как и у Ливия (Liv. Per., 13) и Евтропия (Eutrop., II, 7), посольство Фабриция упоминается раньше, чем посольство Кинея.

Кроме того, Дион Кассий использовал биографию Пирра, написанную Плутархом, о чем он сам сообщает в IX книге своего труда, где рассказывается о красноречии Кинея и его знаменитой беседе с Пирром.

Однако у Зонары подчас содержатся такие детали, которые мы не находим у Плутарха. Так, у него имеются подробности относительно прибытия отряда Милона в Тарент (Zon., VIH, 2), а у Плутарха имя Милона вообще не упоминается.

Все это убеждает нас в том, что труды Диона Кассия и его переписчика Зонары, основывающиеся не только на сочинениях анналистов, но и работах греческих историков (возможно, через посредство «Римских древностей» Дионисия), являются добротным дополнительным материалом, так или иначе помогающим нам в воссоздании событий, связанных с историей Пирра.

Теперь, как кажется, есть необходимость, отступив от хронологического принципа, рассмотреть основные черты римской анналистики и идущей вслед за ней Ливиевой традиции.

Основные черты римской анналистики.

Из-за утраты ряда поистине ценнейших трудов греческих писателей по интересующей нас теме особую ценность приобретает информация, сохранившаяся в произведениях некоторых первых римских историков-анналистов.

Какова же ценность римской литературной традиции в связи с историей Пирровой войны?

По этому вопросу исследователи расходятся в своих оценках. Если такие немецкие ученые, как Р. фон Скала[202], Р. Шуберт[203], Б. Низе[204] и др., отрицали какую-то ее ценность, то французский историк П. Левек пытался найти в ней рациональное зерно[205].

Обращаясь к сочинениям римских анналистов, необходимо учитывать следующие моменты. Римские анналисты стали писать свои произведения после II Пунической войны, примерно через столетие после войны римлян против Пирра, что, естественно, не могло не отразиться на представленных этими писателями данных[206]. Их работы были основаны на очень скудном историческом материале. Имеющиеся в распоряжении анналистов libri lintei, libri magistratuum, annales maximi и др. были не способны служить источником обширной информации по истории Пирра. В качестве источника информации некоторые историки называют также устную фамильную традицию, с ранних времен складывавшуюся в старинных патрицианских семьях. К фамильной традиции Клавдиев, по-видимому, можно отнести речь Аппия Клавдия, произнесенную им в сенате против предполагаемого мира с Пирром[207]. Это, во-первых.

Во-вторых, с течением времени римляне все более осознавали себя мощной силой, что повлияло на развивающуюся римскую историографию. После того как они разбили Ганнибала и покорили Македонию, Пирр уже не мог им казаться значительным противником. Наиболее отчетливо это проявилось в идее, что не эпироты победили римлян, а Пирр победил Левина (Plut. Pyrrh., 18). Данный период позднее стал восприниматься в Риме как «героическое» для республики время, и римская историография вторила такому представлению. Так, до нас дошло свидетельство, что прибывшему в Рим Кинею был дан гордый ответ: пока Пирр не покинет италийскую землю, мир с ним не будет заключен. Вместе с тем очевидно, что едва ли в той ситуации, в которой тогда оказались римляне, последовал бы столь твердый и бескомпромиссный ответ. Это свидетельство могло появиться, когда после изгнания Ганнибала Италия уже стала полноправным владением Рима. Воспоминания же о трудных временах, наступивших после битвы при Гераклее, почти полностью исчезли из памяти римлян, а все унижения, которые в связи с этим они были вынуждены претерпеть, скрывались за выдумками и анекдотами, и в конце концов свой позор римляне превратили в славу, как это было в случае с традицией о битве при Аускуле[208].

Действительно, в античной истории вряд ли можно найти еще одно событие, столь приукрашенное различными выдумками и анекдотами, как Пиррова война. Историки-анналисты, зная о двух серьезных поражениях римлян от иноземного царя, были вынуждены искать выход из создаваемого данным фактом неудобства, подрывающего образ «великого Рима». Для этого и был выбран своеобразный способ, о котором и пойдет речь ниже.

В римской исторической традиции сохранился рассказ о том, что накануне первого сражения между римлянами и Пирром — битве при Гераклее римляне схватили лазутчика, посланного царем для осмотра вражеских позиций. Но вместо того, чтобы казнить разведчика, римский консул Публий Валерий Левин распорядился показать ему все, что его интересовало, а затем отпустить (Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 11; Front. Strat., IV, 4, 7; Eutrop., II, 11; Zon., VIII, 3, 6).

Сразу же бросается в глаза идентичность данного рассказа с известным пассажем Геродота (Hdt., VII, 146), в котором говорится о том, как три греческих разведчика, отправленных в Азию для сбора сведений об армии Ксеркса, были схвачены персами. Их ждала неминуемая казнь, однако персидский царь, вопреки всем предположениям, не только не казнил их, но и разрешил им осмотреть войска, после чего разведчики были отпущены.

По меткому выражению Μ. Жакмо, «эпизод о захвате разведчиков Публием Левином, показ им всего римского войска несет на себе “Геродотову печать”»[209]. Первым же на подобное соответствие обратил внимание Р. Шуберт, который прямо назвал упомянутый пассаж «плагиатом из Геродота»[210].

Нельзя не отметить и то, что в дальнейшем соответствующий сюжет получил дальнейшее развитие в римской литературе. К примеру, у Полибия содержится рассказ о том, как перед битвой при Заме посланные Ганнибалом к римскому лагерю соглядатаи были схвачены римлянами и приведены к Сципиону. Подобно своим предшественникам, т. е. Ксерксу и Левину, римский консул не только не наказал пленников, но даже выделил в их распоряжение в качестве провожатого трибуна, приказав ему без утайки показать то, что интересовало лазутчиков. И Ганнибал, изумленный великодушием римского полководца, воспылал желанием вступить с ним в переговоры (Polyb., XV, 5, 5–9).

Что же лежало в основе римского рассказа? Можно ли установить его первоисточник? Попытаемся ответить на эти вопросы. Для решения данной проблемы, как нам представляется, необходимо провести параллель с еще одним, не менее известным, сюжетом римской анналистики. В римской исторической традиции сохранились две версии истории (одной, идущей якобы от Валерия Антиата, и другой — от Клавдия Квадригария (Gell. N. А., III, 8, 1–6)), повествующей о том, как в период наивысших успехов Пирра в Италии в лагерь римлян явился врач царя Тимохар из Амбракии (ио Валерию Антиату) или Никий (по Клавдию Квадригарию) с предложением отравить Пирра. Выслушав изменника, консулы (по версии Антиата, сенаторы) выдали его Пирру и одновременно направили ему письмо. Текст письма, который приводит Авл Геллий, выставляет римлян в наилучшем свете: они, римляне, терпящие от Пирра бесчисленные обиды и движимые гневом, горят желанием победить царя силой оружия, но никак не подкупом или коварством. Ставя в известность об этом Пирра, они не желают, чтобы кто-либо подумал, что его убийство произошло по их наущению (Gell. N. А., III, 8, 8).

Текст подобного письма, написанного консулами Гаем Фабрицием и Квинтом Эмилием, приводит и Плутарх (Plut. Pyrrh., 21). Выше всего, как следует из письма, римляне ценят свою доблесть (αρετή), с помощью которой они собираются одолеть (и одолевают!) грозного врага.

О дальнейшей судьбе предателя Иикия сообщает Зонара: он был выдан царю, который подверг его мучительной казни (с него была снята кожа, ремнями из которой было обтянуто кресло, которое Пирр, отправляясь в Эпир, якобы оставил своему стратегу Милону) (Zon., VIII, 6, 7).

И в этом пассаже мы находим «Геродотовы мотивы». Сразу же вспоминается известный рассказ Геродота о том, как персидский царь Камбис уличил в мздоимстве одного из судей по имени Сисамн, который, подкупленный деньгами, вынес несправедливый приговор. За это царь велел казнить его и содрать кожу. Камбис приказал выдубить эту кожу, нарезать из нее ремни и обтянуть ими судейское кресло, чтобы восседающий на нем помнил о судьбе предшественника (Hdt., V, 25).

Сюжет, связанный с отказом римлян от услуг предателей-перебежчиков, со временем получил широкое распространение в римской литературе. Наиболее часто он использовался в труде Тита Ливия. Так, в V книге Ливии подробно рассказывает о том, как при осаде Фалерий к римскому полководцу Камиллу явился перебежчик-учитель, который привел в лагерь врагов своих юных учеников и предложил использовать их в качестве заложников. Реакция Камилла была для нас вполне ожидаемой: заявив, что римляне не привыкли сражаться с теми, чей возраст принято щадить даже при взятии городов, полководец приказал раздеть этого перебежчика и повелел детям гнать его, связанного, розгами до их родного города. Воевать же по-римски, по Камиллу, это — воевать храбро, справедливо, доблестью и оружием (Liv., V, 27, 1–9).

Сходное событие, согласно Ливию, произошло и во время одной из Пунических войн. Когда к консулу Фабию, осаждающему Арпы, ночью тайно явился знатный горожанин Дазий Альтиний и предложил сдать город, первоначальным стремлением участников военного совета было высечь и казнить перебежчика. При этом римляне вспомнили, что это уже третий подобный случай, и заявили, что сейчас поступить надо так же, как и прежде поступали их предки в соответствующих ситуациях. Но на этот раз возобладало мнение старшего Фабия, отца консула, который напомнил о тяжелом положении римлян и предложил компромиссный вариант: не считать Альтиния ни врагом, ни союзником, отправить его под охраной в безопасное место и решить его судьбу уже после войны (Liv., XXIV, 45, 1).

У Ливия, как мы видим, возведенные в абсолют римские доблесть (virtus) и справедливость (justitia) — это то оружие, с помощью которого римляне готовы победить любого врага.

Из приведенных пассажей Тита Ливия может сложиться мнение, что именно он был первоисточником Плутарха и Зонары как в описании попытки отравления Пирра, так и в рассказе об эпирском лазутчике. Однако с подобным мнением едва ли следует согласиться, и основанием для этого способен служить тот факт, что во всей биографии Пирра, написанной Плутархом, мы не находим никаких следов труда Ливия.

На наш взгляд, гораздо ближе к истине суждение Р. Шуберта, который считал, что в основе пассажей Плутарха и Зонары лежит единый греческий источник — сочинение Дионисия Галикарнасского, которое цитировали и Плутарх, и Зонара[211].

Упоминая о попытке отравления Пирра, Клавдий Квадригарий должен был провести параллель между Фабрицием и Камиллом, чтобы доказать любовь римлян к справедливости. Именно справедливость (justitia) является тем основополагающим принципом, которым всегда руководствовались римляне в делах с изменниками-перебежчиками, особенно в историях с отравлениями. Так, Цицерон свое сообщение о попытке отравления сопровождает словами: «лучшим же примером является справедливость» (maximum autem exemplum est justitiae) (Cic. De off., I, 40, 13).

Наиболее характерен в этом отношении случай Фронтина. Эпизод с попыткой отравления Пирра собственным врачом и разоблачением последнего Фабрицием он относит к разделу «О справедливости» («De justitia») (Fi’ont. Strat., IV, 4, 2).

Эпизоды с Камиллом и Фабрицием как образцы римской справедливости упоминает и Валерий Максим (Val. Max., VI, 5, 1). Элиан же по ошибке называет изменника-врача Кинеем (Ael. Var. hist., XII, 33).

В основе всех этих сообщений, согласно Р. Шуберту, лежал труд римского анналиста I в. до н. э. Клавдия Квадригария[212]. Как отмечал другой немецкий исследователь О. Гамбургер, это может соответствовать действительности, но едва ли полностью доказуемо[213].

В целом, однако, концепция Р. Шуберта по данному вопросу вызывает возражения. Суть ее заключается в том, что история Пирра в римской анналистике представлена исключительно двумя версиями — Валерия Антиата и Клавдия Квадригария. Совершенно субъективно приписывая различные эпизоды из истории Пирра к двум выделенным им версиям, первую, исходящую якобы от Валерия Антиата, Р. Шуберт назвал «произвольной» (willkürlich’), а вторую, исходящую от Клавдия Квадригария, «первоначальной» (ursprünglich)[214].

Можем ли мы однозначно назвать Клавдия Квадригария ответственным за рассматриваемые нами свидетельства? Все ли исследователи разделяли указанную позицию Р. Шуберта? Попробуем в этом разобраться.

Квинт Клавдий Квадригарий, принадлежавший к числу поздних анналистов, создавал свои труды в I в. до н. э. То, что Дионисий Галикарнасский был одним из тех, кто использовал труды Квадригария, не подлежит сомнению[215], как не подлежит сомнению и то, что упомянутые эпизоды нашли свое отражение в его работе.

Но можно ли однозначно назвать его «плагиатором» Геродота, как это делал Р. Шуберт? Тексты двух писем римлян Пирру (их приводит Дионисий), одно из которых содержит отказ от услуг эпирота в посредничестве между римлянами и тарентинцами, а второе — предупреждение эпирскому царю о возможности отравления его собственным врачом, были, как мы уже говорили, подвергнуты тщательному источниковедческому анализу Э. Бикерманом. Сам характер корреспонденции и особенности стиля писем привели Э. Бикермана к выводу о том, что в их основе лежит труд римского автора, писавшего на греческом языке[216]. К тому же особенности стиля писем, по мнению исследователя, указывают на то, что эта корреспонденция была составлена во II в. до н. э., приблизительно между 170–120 гг. до н. э. В качестве источников Дионисий цитирует множество трудов римских анналистов, но только двое из них жили в середине II в. до н. э. и писали по-гречески: Постумий Альбин, консул 151 г. до н. э., и Г. Ацилий. «Анналы» Постумия упоминаются в исторической традиции крайне редко, тогда как работа Г. Ацилия, завершавшаяся примерно 142 г. до н. э., использовалась Цицероном, Ливием, Страбоном и, о чем уже было сказано, Дионисием Галикарнасским. Таким образом, по мнению Э. Бикермана, именно Г. Ацилий был автором этих писем, которые затем были заимствованы Квадригарием и Дионисием, причем первый перевел их на латинский язык[217].

Выводы Э. Бикермана достаточно привлекательны. Вместе с тем нужно учесть некоторые важные моменты. Доподлинно известно о трех анналистах I в. до н. э., у которых мы находим прямые упоминания о Пирровой войне: это уже известные нам Валерий Антиат, Клавдий Квадригарий, а также Лициний Макр, фразу которого — peruersum esse alii modi postulare Pyrrum, in te atque in ceteris fuisse (Annal., II, Fr. 20) — приводит Приск. Означает ли это, что вся анналистическая традиция, так или иначе касающаяся истории Пирра, может быть сведена к трем или вообще к двум авторам, как полагал Р. Шуберт?

Об интенсивной деятельности анналистов, имеющей отношение к Пирровой войне, можно судить только по непосредственным результатам этой деятельности, воплощенным в выработке той традиции, которую впоследствии широко использовали историки эпохи империи. Если представить число анналистов, которые рассказывали об истории Рима от его истоков до их эпохи, то станет ясно, сколь амбициозна попытка найти конкретно то, что относится к тому или иному автору[218].

Как представляется, впрочем, в нашем случае мы можем рассуждать с некоторой степенью вероятности. Г. Ацилия, которому не были чужды приемы и методы римской анналистики, выгодно отличало не только прекрасное знание греческого языка, но и греческой литературы. Имея перед собой труд Геродота, одного из самых читаемых эллинских историков, он черпал из него сюжеты для своих рассказов, не особо опасаясь быть уличенным в плагиате: греческий язык и в середине II в. до н. э. был знаком в Риме лишь узкому кругу лиц.

Труд Г. Ацилия через некоторое время использовали Валерий Антиат и Клавдий Квадригарий, которые перевели его на латинский язык. Дионисию же, возможно, и не надо было делать обратный перевод на греческий: он уже имел перед собой готовый текст.

Итак, сказанное, думается, позволяет заключить, что два эпизода из истории Пирровой войны, рассмотренные нами и восходящие, по-видимому, к труду Г. Ацилия, были заимствованы им у Геродота и являются чистейшей выдумкой. Главная их цель не вызывает сомнений: терпящие два сокрушительных поражения римляне «оправдываются» благородными, справедливыми и мужественными поступками.

Но кто же из римских анналистов стоял у истоков традиции о Пирре и связанных с ним событиях? По мнению И. И. Вейцковского, этим историком был Фабий Пиктор, которого украинский антиковед называл зачинателем фальсификации всей римской традиции о Пирре[219]. Вместе с тем сохранившиеся фрагменты произведений этого автора не дают нам оснований для подобного вывода.

Особое место в римской исторической традиции принадлежит Квинту Эннию, автору героико-исторической эпопеи «Анналы». VI книга его произведения была посвящена войне римлян с Пирром.

С именем Кв. Энния связана теория, впервые выдвинутая американским историком Т. Фрэнком, а затем подхваченная целым рядом других исследователей. В общих чертах ее можно свести к следующему. По мнению Т. Фрэнка, ответственным за то, что Пирр был единственным врагом римлян, не получившим дурной славы в римской исторической литературе, стоит считать именно Энния. При этом аргументация ученого такова: Энний был родом из мессапиев, которые в период Пирровой войны были союзниками эпирского царя. Поскольку писатель происходил из знатного мессапийского рода, то, как предполагал Т. Фрэнк, вполне вероятно, что отец Энния служил в качестве командира в войске Пирра. И второе обстоятельство, на которое обратил внимание исследователь для объяснения положительного отношения в римской литературе к Пирру: «Анналы» Эннея в течение двух столетий были своего рода подобием школьного учебника, по которому учились многие поколения римлян[220]. Таким образом, согласно Т. Фрэнку, именно Кв. Эннию царь Пирр обязан тем, что к нему относились с симпатией последовательно все римские анналисты[221].

Но так ли все это на самом деле? П. Левек первым высказал серьезные сомнения по поводу теории Т. Фрэнка. «Вначале обольщаешься такой реконструкцией. Однако ее основание очень хрупкое. Как в эпоху Энния могли существовать симпатии мессапиев по отношению к грекам? Да и как раскрыть в искаженных фрагментах стихов тот образ, которым Энний наделял царя Эпира?» — писал французский ученый. Утверждение же Т. Фрэнка о том, что многочисленные анекдоты относительно Пирровой войны должны принадлежать Эннию, П. Левек назвал «произвольным»[222].

Что нам известно о Кв. Эннии? Он был уроженцем калабрийского городка Рудии, где получил хорошее образование, которое базировалось на знании греческого языка. Затем он сражается на Сардинии на стороне римлян в качестве центуриона против карфагенян во время II Пунической войны. Именно здесь и были воспитаны в нем те основы римского патриотизма, которые впоследствии он отразил в «Анналах». Ганнибал, недавний грозный противник Рима, по сравнению с Пирром, о котором сохранились лишь отдаленные воспоминания предков, казался кровожадным и непримиримым врагом. Прибыв вместе с Марком Порцием Катоном в Рим, Энний занялся преподаванием греческого и латинского языков и, самое главное, литературной работой. Вершиной его писательского творчества стали «Анналы».

Сохранившиеся фрагменты этой поэмы были подобраны и изданы И. Фаленом, который сумел придать им должное звучание[223]. Но почему Эннием был выбран именно стихотворный жанр? Отвечая на данный вопрос, С. А. Ошеров, единственный отечественный исследователь творчества Кв. Энния, отмечал: «…соприкосновение с цивилизованными народами эллинистического мира вызывает в Риме желание утвердиться среди них не только силой оружия, но и духовно, своей культурой. Усилившееся греческое влияние определило формы, в которых римляне стремились отлить свою национальную культуру; особенно это касается литературы. Важнейшим симптомом тяги к отечественному содержанию является создание таких литературных форм, как претекста, т. е. драма с римским сюжетом. Литературный эпос появляется в Риме как эпос исторический, черпающий свой материал в римской истории»[224].

В своем произведении Энний выступал прежде всего как римский патриот. Многочисленные фрагменты его произведения не оставляют нам в этом никаких сомнений. Своей главной задачей он ставил изображение тех славных деяний предков, в которых лучше всего отразилась бы истинная virtus Romana. Это наилучшим образом подтверждает его автоэпитафия:

Примерами великих людей прошлого поэт хотел воздействовать на современную ему римскую молодежь. Естественно, что в своем произведении, посвященном главным образом описанию войн, автор наибольшее внимание уделял воинским подвигам и доблести. «Опираясь на эту доктрину, поэт создал галерею образов легендарных и исторических деятелей Рима, в которых воплощены все качества, послужившие в дальнейшем основой для конструкции этического идеала vin boni»[225]. Чего только стоит характеристика Мания Курия Дентата!

Нельзя отрицать того факта, что на фоне остальных врагов Рима (Ганнибала либо македонского царя Филиппа V) Пирр в ранней римской исторической традиции (по вине ли Энния или нет — это уже иной вопрос) выглядел гораздо в более выгодном свете. Между тем в глазах более поздних римских историков (например, Флора, Евтропия) Пирр уже был ничуть не лучше всех остальных противников римлян.

Что же касается «Анналов» Кв. Энния, то, как бы выгодно ни был изображен в них Пирр, он, конечно, не мог служить примером доблести и геройства, на котором должно было воспитываться юношество Рима. Наверное, стоит признать лишь то, что из всех ранних римских авторов Энний старался быть самым объективным и беспристрастным.

Тит Ливии и его последователи.

Основные мотивы римской историографии наиболее рельефно отразились в произведениях Тита Ливия и его эпитоматоров — Флора, Евтропия и Орозия.

Несмотря на то что XI и XIV книги труда Тита Ливия не сохранились (а именно в них содержался развернутый рассказ о войне римлян с Пирром), как изложение здесь общей канвы событий, так и их трактовка могут быть восстановлены благодаря двум обстоятельствам: во-первых, сохранилось краткое изложение утраченных книг (периохи); а во-вторых, Ливиевы мотивы были подхвачены и доведены до состояния пес plus ultra его эпитоматорами, труды которых до нас дошли.

Правда, последнее отнюдь не означает, что Флор, Евтропий и Орозий дословно воспроизводили Ливия. Более того, с течением времени и изменением ситуации могла меняться не только тональность повествования, но даже искажаться сами исторические факты. Яркий пример тому — оценка битвы при Аускуле, которая для Тита Ливия, судя по периохе, была еще победой Пирра, а стараниями последователей великого историка превратилась в победу римлян. Вполне возможно, что каждый из эпитоматоров внес в историю Пирровой войны что-то от себя. Тем не менее это не меняет сути дела: буквальное соответствие представленных текстов позволяет определить традицию, которую принято называть Ливиевой[226].

В свою очередь хотелось бы отметить одно, как нам кажется, немаловажное обстоятельство, которое почему-то осталось без внимания современных исследователей. Историки, изучавшие источники по Пирровой войне (Р. Шуберт, Р. фон Скала, Б. Низе, Д. Ненчи, П. Левек и др.), брали в расчет лишь периохи XI и XIV книг труда Ливия, таким образом упуская из виду все упоминания об эпирском царе, разбросанные по другим книгам данного сочинения.

Вместе с тем укажем, что в свое время немецкий антиковед Б. Низе обратил внимание на парадоксальную, по его мнению, ситуацию: римские авторы более лояльны по отношению к Пирру, чем греческие[227]. Прояснить такую на первый взгляд странность может анализ Ливиевой традиции. Позволим себе суммировать и систематизировать все упоминания о Пирре, содержащиеся в сочинении Тита Ливия.

Показ благородства Пирра (преимущественно по сравнению с Ганнибалом):

1. «…то подумайте, какому врагу вы нас оставите. Пирру, который считал пленных своими гостями? Или варвару-пунийцу, о котором трудно решить, чего в нем больше — жестокости или жадности» (речь Марка Юния, главы пленных римлян в сенате — Liv., XXII, 59, 13–14; здесь и ниже пер. под ред. Μ. Л. Гаспарова, Г. С. Кнабе).

2. Упоминание о храме Юноны Лацинийской в Бруттии, который не тронули ни Пирр, ни даже Ганнибал, а цензор Квинт Фульвий Флакк содрал мраморные плиты с его крыши (Liv., XLII, 3, 1–6).

3. Удивительным образом Ливий пытается найти оправдание Пирру за кощунственный поступок — расхищение сокровищ в храме Прозерпины в Локрах (за что, кстати, эпирский царь неоднократно удостаивался суровых порицаний от греческих историков): «рассказывают, правда, что некогда она (сокровищница храма. — С. К.) была расхищена Пирром, но во искупление своего страшного святотатства он внес в нее, как вклад, свою добычу» (Liv., XXIX, 8, 9).

4. Беседа Ганнибала со Сципионом Африканским, в которой высоко оцениваются способности и таланты Пирра: «…вдобавок он (Пирр. — С. К.) обладал таким даром располагать к себе людей, что италийские племена предпочли власть иноземного царя верховенству римского народа, столь давнему в этой стране» (Liv., XXXV, 14, 5–9).

5. Пассаж, в котором Пирр представлен в лучшем свете, чем Филипп V Македонский. Речь идет о беседе легата Марка Аврелия с претором Марком Валерием Левином, в которой первый убеждает второго упредить действия Филиппа V, который в противном случае может решиться на то, «на что в свое время с несравненно меньшими силами решился Пирр» (Liv., XXXI, 3, 6).

Пирр и эпоха войны с ним, в отличие от современной I автору поры, служат образцом чести, доблести и благородства.

1. Дважды упоминается популярный в римской анналистике эпизод о перебежчике-враче, предложившем отравить Пирра и выданном римлянами (Liv., XXIX, 45, 3; XLII, 47, б). В другом пассаже на эту же тему говорится о том, что «предки нынешних римлян предупредили царя Пирра, вторгшегося с войском в Италию, о готовящемся на него покушении, а эти к Прусию отправляют бывшего консула, чтобы царь убил своего гостя» (Ганнибала. — С. К.) (Liv., XXXIX, 51, 11 sq.). Примечательно, что даже ненависть к заклятому врагу Ганнибалу не может ни в коей мере служить для Ливия оправданием хитрости, подлости и коварства.

2. Еще одна не менее популярная тема римской анналистики — упоминание о попытке Кинея соблазнить подарками не только римских мужчин, но и женщин: «в ту пору еще не было Оппиева закона, дабы положить предел женской роскоши, однако ни одна не согласилась принять дары Пирра» (Liv., XXXIV, 4, 6).

Неприемлемость какого-либо чужеземного господства для Италии.

1. Пассаж о том, как один из сторонников римлян по имени Деций Магий убеждает капуанцев не заключать договор с Ганнибалом, упоминая о «надменном господстве Пирра и жалком рабстве тарентинцев» (Liv., XXIII, 7, 5).

2. Упоминание италийцев о том, что Пирр «в течение двух лет скорее усиливал себя нашими солдатами, чем защищал нас своими силами (Liv., XXIII, 42, б).

3. Сообщение о том, что город Кротон после войны с Пирром был опустошен настолько, что численность его населения сократилась почти наполовину (Liv., XXIV, 3, 1 sq·).

Таким образом, несмотря на то что книги Ливия, непосредственно посвященные войне римлян с Пирром, оказались утерянными, сохранившееся их краткое изложение позволяет представить общий ход событий, а многочисленные упоминания о Пирре, разбросанные по другим книгам, позволяют понять, как Ливий оценивал эпирского царя.

История Пирра нашла отражение в работах эпитоматоров Тита Ливия — Флора, Евтропия и Орозия. Все они описывают италийскую кампанию Пирра, практически не касаясь деятельности эпирского царя за пределами Апеннин.

Труд Павла Орозия «История против язычников», появившийся приблизительно в 417 г., представляет собой краткое изложение сочинения Тита Ливия, нередко дополняемого важными деталями. Война римлян с Пирром описана в VI книге сочинения Орозия.

Современник императора Адриана Луций Анний Флор написал историю войн Рима, также опираясь на труд Ливия. Произведение Флора — скорее многословная ораторская речь о римском величии, чем краткое изложение работы Тита Ливия, от которого, впрочем, он иногда отходил[228]. XIII книга труда Флора посвящена войне Пирра с римлянами. Как и сочинение Ливия, произведение Флора пронизывает чувство ностальгии по старым временам. После поражения у Беневента судьба Пирра автора не интересует: даже о его смерти на улицах Аргоса он ничего не сообщает.

«Бревиарий» Евтропия (IV в.) производит впечатление аккуратного и точного переложения труда Тита Ливия. События Пирровой войны отражены у Евтропия в XI–XIV книгах. Евтропий скрупулезно описывал все события, которые произошли на италийской земле и которые, по его мнению, могли представлять хоть какой-то интерес для потомков. По своему содержанию работа Евтропия более интересна, чем сочинения Орозия и Флора. Примечательно, что сицилийскую экспедицию Пирра Евтропий аккуратно исключает из своего изложения: после… tum rex ad Siciliam profectus est… следует сообщение о триумфе Фабриция над луканами и самнитами, а затем сообщается, что… consules deinde Μ. Curius Dentatus et Cornelius Lentulus adversum Pyrrum missi sunt (Eutrop., II, 14, 2 sq.).

Что объединяет сочинения Флора, Евтропия и Орозия? Во-первых, по своему духу они чисто анналистические. На первом месте в них стоит прославление мужества и доблести римского народа, победы которого над остальными народами, по убеждению вышеупомянутых авторов, вполне закономерны.

Во-вторых, во всех представленных работах так или иначе фигурирует излюбленный мотив римской анналистики — доселе неизвестные римлянам слоны, только благодаря которым Пирру удалось вырвать у римлян уже ускользающую победу.

В-третьих, при всей тенденциозности Ливиевой традиции в ней содержатся очень интересные и ценные сведения (хотя зачастую они и указываются вскользь). Так, Флор, рассказывая о причинах Пирровой войны, попутно упоминает, что Тарент имел с Эпиром давние экономические связи (Flor., I, 13, 3). В сообщении о битве при Аускуле он называет неизвестного по сочинениям других авторов гастата IV легиона Гая Нумиция (эта информация должна восходить к старой римской семейной традиции[229]). Повествуя о полной победе римлян у Беневента, Флор оговаривается, что она — результат каприза Фортуны, а не доблести, отводя, таким образом, решающую роль в поражении Пирра его же слонам (Flor., II, 13, 11–14). У Евтропия, в свою очередь, содержится уникальное свидетельство о неизвестном иначе числе пленных, захваченных Пирром в битве при Гераклее (Eutrop., II. 11. 3).

В-четвертых, представленная Ливиевой традицией версия войны с Пирром является чисто римской не только по своему характеру, но и, скажем так, по «национальному составу» (потому попытки Р. Шуберта найти в ней следы грека Тимея кажутся нам совершенно неубедительными[230]).

При всем том нельзя не учитывав одно обстоятельство: эпитоматоры Ливия, воспроизводя его труд, делали это во многих случаях достаточно произвольно, зачастую просто отходили от него. Наиболее яркий пример тому — оценка результатов битвы при Аускуле. Если для Тита Ливия данная битва была все же «ничейной», то для его последователей она — явная победа римлян, в которой пало более 20 тыс. врагов, а Пирр был тяжело ранен. Все это убеждает нас в том, что по некоторым сиюминутным и конъюнктурным соображениям, появившимся с течением времени (особенно в период Империи), последователи Ливия могли вносить в сохранившуюся традицию определенные изменения. Стало быть, дошедшая до нас римская историческая традиция требует особого подхода и критического анализа.

Можно ли сожалеть о том, что такой авторитетный и объективный историк, как Полибий, в своем труде не писал об истории Пирра? Думается, отдельные упоминания о Пирре в «Истории» Полибия позволяют нам в некоторой степени ответить на поставленный вопрос. То, что войны с Пирром оказали заметное влияние на римлян, явственно следует из нескольких пассажей Полибия. Так, в двух из них мы находим прямое упоминание об этой «эпохе» (Polyb., III, 32, 2; XVIII, 3, 6).

Во времена Полибия еще сохранились в той или иной степени связанные с именем Пирра предметы и места. Например, мы находим упоминание о каком-то пятипалубном корабле эпирота, невесть как оказавшемся у Ганнибала (Polyb., I, 23, 4). Македонский царь Филипп V, будучи на Пелопоннесе, проходит мимо «Лагеря Пирра» в Лаконике (Polyb., V, 19, 4). Возле Амбракии, которая ранее была столицей Пирра, еще находятся руины его дворца (Polyb., XXI, 27, 1).

Вместе с тем мы находим у Полибия пассажи и иного характера. В одном из них говорится о приглашении Пирра тарентинцами, причем сделано это в оскорбительной для тарентинцев форме и в недоброжелательной для Пирра (Polyb., VIII, 26, 1). Данный пассаж носит проримский характер и взят явно из римского источника.

Ряд мест из «Истории» Полибия мы можем смело отнести к труду Тимея. В первом из таких мест говорится о том, что Тимей в своем рассказе о Пирре утверждал, что римляне в его времена в память о падении Трои закалывали в определенном месте перед городом лошадь в знак того, что Троя пала по вине пресловутого «троянского коня» (Polyb., XII, 4 b). Данная информация — сомнительна, да, кажется, и сам Полибий мало верил ей. Мотив этой версии для нас очевиден: пропаганда Пирра представляла его вторым Ахиллом, идущим в Италию в поход против «второй Трои» — Рима, который якобы помнит и чтит свое троянское происхождение. Здесь, по-видимому, Тимей опирался на сочинение Проксена — историка, бывшего ответственным за распространение данной легенды. Тимей в связи с Пирром упомянут Полибием и в месте, где эпирский царь оказывается в ряду наиболее деятельных властителей Сицилии (Polyb., XII, 25 к).

По нашему мнению, если бы история Пирра и нашла свое отражение на страницах труда Полибия, то, несмотря на возможность использования им при этом достоверных греческих источников, из-за взглядов и статуса автора она все равно бы несла на себе проримскую печать.

Анализ источников по исследуемой теме не будет считаться полным, если не коснуться различных сборников историй, составленных римскими авторами. Впрочем, из-за незначительной ценности этих сочинений остановимся на них достаточно кратко.

Первым в подобном ряду стоит назвать произведение Валерия Максима «Достопамятные деяния и изречения». Оно включает в себя достаточное количество анекдотов, касающихся Пирра. Свои пассажи Валерий Максим черпал в основном из сочинения Тита Ливия, однако в некоторых фрагментах мы можем обнаружить следы трудов Диодора, Помпея Трога, Плутарха и др. В частности, только у Валерия Максима можно найти сообщение, имеющееся и у Помпея Трога (Just., XVIII, 2, 2), о прибытии карфагенского флота под командованием Магона в Остию (Val. Max., III, 7, 10). Содержащийся у Валерия Максима рассказ об ограблении Пирром храма Прозерпины (Vai. Max., I, 1, 21), по мнению Р. фон Скалы, основывается на информации Тимея[231]. Правда, это едва ли доказуемо: источником Валерия Максима здесь вполне мог быть труд Тита Ливия или Дионисия Галикарнасского. В основе сообщения Валерия Максима о смерти Пирра (Vai. Max., V, 1,4) лежит известие Гиеронима из Кардии, хотя вряд ли римский автор использовал его из «первых рук»: скорее он получил соответствующую информацию в доступных для него сочинениях Помпея Трога (Юстина) (Just., XXV, 5, 2) или Плутарха (Plut. Pyrrh., 34), рассказы которых в данном случае почти полностью совпадают.

Все пассажи, посвященные Пирровой войне, имеют у Валерия Максима явный анналистический характер и служат прославлению доблести и бескорыстия римлян. Этой цели служит и широко известный в римской анналистике пассаж о неудачной попытке вручения от имени Пирра подарков римским женщинам (Vai. Max., IV, 3, 14).

Так или иначе, все сведения Валерия Максима, которые касаются Пирра, встречаются в других литературных источниках более раннего времени, которые до нас дошли.

В труде «О замечательных мужах», иногда приписываемом Аврелию Виктору, имеется глава, посвященная войнам Пирра в Италии (35). Данное произведение несет на себе отчетливые черты анналистического предания[232] и не лишено грубых фактических ошибок. Например, о происхождении Пирра сообщается, что по отцу он вел род от Ахилла, а по матери — от Геракла (35, 1); при этом победителями Пирра при Беневенте названы Курий и Фабриций (35, 8).

После того, как для ученых стал доступен рукописный отдел библиотеки Ватикана, там в начале 90-х гг. XIX в. было обнаружено сочинение, имеющее непосредственное отношение к нашей теме. Рукопись — под заголовком «Римские изречения Плутарха и Цецилия» — представляет собой коллекцию отрывков, содержащих сведения по истории Рима. Впрочем, приведенное название всего лишь предположение переписчика. Рукопись — хорошо сохранившийся папирус большого формата, написанный в XIV в. В 1892 г. ее текст был издан немецким ученым Г. фон Арнимом[233]. Во второй главе этого произведения затрагиваются отдельные сюжеты из истории Пирровой войны. Здесь сообщается о неудачной попытке подношения подарков Пирром после битвы при Гераклее и выступлении Аппия Клавдия в сенате. Но гораздо более интересно для нас сообщение об условиях мира, предложенных Пирром. Версия, изложенная в данном сочинении, приближается к Аппиановой, коренным образом расходясь с соответствующими версиями Ливия и Плутарха: греки Италии должны получить свободу и автономию, как и бруттии, луканы и самниты, союзники Пирра, а римляне — ограничиться властью над одними латинами. Что же касается источника, лежащего в основе этой рукописи, то, по мнению А. Розенберга, им мог быть труд анналистического происхождения, которым пользовался также Диодор[234]. Как бы там ни было, анналистический характер источника в данном случае не вызывает сомнений.

Исследователи, занимающиеся изучением жизни и деятельности царя Пирра, сталкиваются с парадоксальной ситуацией. Несмотря на кажущееся обилие свидетельств в этой связи, при пристальном их рассмотрении оказывается, что источниковая база — настолько зыбка и ненадежна, что может сложиться впечатление: строить на ней объективную историю — дело весьма сомнительное и бесперспективное. Наиболее надежные и достоверные источники — труды греческих историков III в. до н. э. (Гиеронима, Проксена, Тимея, Филарха и др.) — утеряны, и мы судим о них лишь по сохранившимся фрагментам[235]. При этом ясно, что даже данные историки писали с самых разных позиций, далеко не всегда оставаясь объективными. Таким образом, мы вынуждены пользоваться источниками из «вторых» или «третьих рук», по большей части датируемыми временем Римской империи, которые к тому же несут на себе отпечаток представлений своей эпохи[236].

Только учитывая все эти обстоятельства, чутко улавливая изменяющуюся в зависимости от обстоятельств тональность повествования того или иного античного автора, можно попытаться приступить к исследованию интересующей нас темы.

2. ЭПИГРАФИЧЕСКИЕ И НУМИЗМАТИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

Долгое время наши представления как об Эпире, так и о царе Пирре базировались исключительно на античной литературной традиции. Однако раскопки в Додоне и других местах Эпира, проводившиеся К. Карапаносом и его последователями, дали необходимый археологический материал, пополнивший наши сведения. Археологическое изучение Эпира продолжается и в настоящее время.

В 1878 г. К. Карапанос выпустил в свет капитальный труд, посвященный исследованиям Додоны, в котором были опубликованы и надписи, найденные в ходе раскопок[237]. Со времени своего первого издания эти надписи, обнаруженные К. Карапаносом, неоднократно переиздавались и вошли (в том числе) в состав сборника Г. Коллитца (SGDI).

Говоря о значимости эпиграфических источников, нельзя не отметить, что они дают ценнейшую информацию о политической организации Эпира. Только из надписей мы узнаем о должности простата молоссов, а также о различных формах политических объединений эпиротов.

Надписей, содержащих упоминания о Пирре, немного (при этом большая часть из них была найдена не в Эпире). Следует упомянуть:

1) Посвящение царя в Додону после победы при Гераклее (Ditt. Syll³., № 392);

2) Посвящение Пирра в храм Афины в Линде на Родосе, упоминаемое в Линдской хронике (Chron. Lind., XL, Blinkenberg = FgrHist 552 Fl);

3) Надпись на статуе Пирра, посвященной ему жителями Каллиполя в Этолии (Ditt. Syll³., № 369 = IG², IX, 1, № 154).

4) Около полувека назад в Локрах итальянскими археологами был обнаружен «архив» храма Зевса Олимпийского, содержащий, помимо прочего, сведения о выделении из казны святилища значительных финансовых средств царю, которым, видимо, был Пирр[238].

Кроме надписей, дополнительным материалом являются монеты. Как отметил П. Гаруфалиас, Пирр чеканил монеты:

1) когда вернулся из Египта в Эпир;

2) когда стал царем Македонии в первый раз;

3) когда, находясь в Амбракии, готовился к военной кампании в Италии;

4) во время самих военных операций в Италии и Сицилии;

5) когда стал царем Сицилии;

б) когда во второй раз стал царем Македонии[239].

Таким образом, местом чеканки монет Пирром был не только Эпир, но и Македония, Южная Италия и Сицилия. Монеты Пирра содержат на реверсе изображения богов — Афины в коринфском шлеме, Персефоны, Зевса Додонского, Артемиды, Ахилла. На аверсе почти всегда имеется надпись ΒΑΣΙΛΕΩΣ ΠΥΡΡΟΥ, однако изображений самого Пирра ни на одной из отчеканенных им монет нет.