История частной жизни. Том 5: От I Мировой войны до конца XX века

СЛОЖНОСТЬ МОДЕЛИ И УНИКАЛЬНОСТЬ МИФА

Можно ли говорить о влиянии американской модели частной жизни на французскую? Частная жизнь, понимаемая как повседневное существование (или ее внешние проявления), подталкивает к положительному ответу на этот вопрос. Идет ли речь о джинсах, о толстовках с символикой якобы американских университетов, о фастфуде, о музыке, которую слушают в зале или на ходу в плеере, о franglais (франглэ) — смеси французского языка с английским, об американском паломничестве, которое должен совершить каждый студент и каждый преподаватель, желающий добиться дополнительного подтверждения своего статуса, о кино, сериалах, детективах made in USA, — экономическое влияние дублируется культурным. На уровне повседневности можно говорить об американизации Франции.

Однако в плане личной жизни, в особенности жизни тайной, которая является предметом нашего исследования, ответ не столь очевиден. Пространственно-временные отношения, накопленный опыт, представления — оценить все это поможет лишь межкультурный подход. Соединенные Штаты, население которых в основном составляют потомки переселенцев из Европы, создали American way of life, американский стиль, который, несмотря на различия, а может быть, благодаря им, имеет специфический и в то же время унифицирующий характер. Словно обратной подачей, Америка возвращает нам сложную культурную систему, нормы и коды которой интерпретируются европейцами в зависимости от своего собственного происхождения. Это возвратно-поступательное движение оставляет видимые следы на частной жизни французов, но для большинства наших соотечественников важен скорее американский миф, подпитывающий воображение, нежели американская действительность.

Как писал Клод Леви-Стросс в «Структурной антропологии», «цель мифа — дать логическую модель для разрешения некоего противоречия»^{114}. Американский миф, усвоенный французами, или, вернее, американская действительность, ставшая упрощенным мифом, результат одновременно месседжей американских СМИ и ожиданий французской публики, — является ли его целью преодоление противоречий (даже противостояния) между двумя системами (или комплексами систем), расхождения между которыми тем более «существенны», что они скрыты?

Доминирующая страна всегда навязывает свои культурные коды — или некоторые из них. Если во вчерашней Европе повсюду появлялись имитации Версаля, то сегодня — многочисленные уменьшенные копии Всемирного торгового центра. Раньше французский язык был средством международного общения в Европе; теперь же английский — прежде всего его американский вариант — язык международного общения во всем мире. Вчера в Европе царствовала французская кухня; сегодня весь мир ест гамбургеры и пьет кока-колу. Что же будет дальше? Или, точнее, в чем суть?

Дворец Сан-Суси не уничтожил немецкую архитектуру, а французские повара, кормившие Фридриха II, — квашеную капусту со свининой. Французские художники, приглашенные Петром I, устраивавшие бесчисленные «версальские праздники», которые очаровывали русскую аристократию, не помешали появлению к началу 1860-х годов Товарищества передвижников — специфически русских художников.

Мы уже вспоминали мысль Хайдеггера о том, что «корень прошлого кроется в будущем». Действительно, понимание прожитой истории заключается в том, как люди рассматриваемой эпохи представляли себе свое будущее. Однако корень прошлого — и в прошлом изучаемого периода. Историю коллективной памяти еще предстоит написать. Пока же напомним, что каждый индивид является продуктом трех историй — истории страны, семьи и своей собственной, и поэтому американец и француз не братья-близнецы.

Всем, кто теряет силу — будь то один человек или группа, — свойственно разрабатывать стратегии компенсации (как правило, только на словах), беспомощная аргументация которых основана на роскоши прошлого и отрицании того, что в настоящий момент что-то не так. За неимением возможности оспорить техническое и материальное превосходство американцев, отказываясь признавать свою неспособность создать общественную модель, которую можно было бы распространить на весь мир, француз довольствуется тем, что критикует искусство жить по-американски. Макс Лернер отмечает, что европейцы страдают «комплексом Афин» — отождествляют себя с древними греками, а американцев — с римлянами; этот комплекс основан на утверждении, что «побежденный превосходит победителя, который подпитывается от ума побежденного». Американцы берут количеством, однако мы обладаем качеством; у них мощь, у нас изящество; они богаты, а мы культурны; у них есть будущее, но нет прошлого. Вот темы, без конца муссируемые яростными националистами.

Чтобы избежать упрощения, необходим межкультурный подход. Изучающего вопрос историка или социолога поражает разрыв между этими двумя «культурами» в этнологическом смысле слова, так объясненном Клодом Леви-Строссом: «Любая культура может рассматриваться как комплекс символических систем, в первом ряду которых находятся язык, матримониальные правила, экономические отношения, искусство, наука, религия. Все эти системы нацелены на выражение того или иного аспекта материальной и социальной действительности, а также отношений между этими двумя типами реальности»[198].

Имеет ли американское культурное доминирование непризнаваемую силу принуждения, приписываемую Пьером Бурдьё символической власти, «невидимой власти, которая может осуществляться лишь совместно теми, кто не хочет знать, что они от нее зависят или осуществляют ее <…>; это власть подчиненная, измененная, а значит, непризнанная, преображенная и узаконенная форма других форм власти»?[199] Мы так не думаем. Конечно, сын служащего метро переименовывается в Эдди Митчела, а Жан-Филипп Смет — в Джонни Холидея. Все европейские дети играли в ковбоев, а Джеймс Дин был универсальным героем, символом «бунта без причины» — право быть символом дала и его образцовая смерть (он получал по семь тысяч любовных писем в день и погиб в возрасте двадцати четырех лет). Американские культурные месседжи, задуманные, сделанные и распространяемые отличными профессионалами, знающими, что их продукция может экспортироваться только в том случае, если связи со страной производства не слишком прочные, встречают тем более благосклонный прием, что их размытое содержание (победа добра над злом, патриотизм, отдых воина, одиночество положительного героя перед лицом гнусной «среды») вписывалось в европейский культурный код.

Теряют ли французы свою идентичность, перенимая американскую модель частной жизни? С чем связаны ощутимые потрясения в приватной сфере жизни наших соотечественников — с общим для всех промышленно развитых, так называемых передовых, стран движением по пути к современности или с примером США? Здесь нас подстерегает ловушка ложных обвинений и коротких, а следовательно, обнадеживающих причинно-следственных связей. Во Франции наблюдается все больше разводов — что это? Французы подражают американцам? Или же этот феномен, свойственный всем западным обществам, объясняется значимыми структурными изменениями, с которыми эти общества смирились? Может ли страна, одержимая духом состязательности, что является условием поддержания статуса сверхдержавы, продолжать промышленный рывок, начатый в XIX веке, не вставая на «американский путь» и сохраняя свои культурные традиции? Для нас очевиден положительный ответ, и пример Японии подтверждает наше мнение. Японские автомобили, на которых ездят американцы, созданы инженерами и рабочими, которые, уходя по окончании рабочего дня из конструкторских бюро и заводских цехов, возвращаются к своей частной жизни, не имеющей ничего общего с американскими кодами приватности^{115} Завоевание рынка требует знания ожиданий потенциальных клиентов, воспитанных в системах иных культур. Однако это тщательное изучение, в котором блистают японцы, не означает имитацию. Так появляются общества — возможно, шизоидные? — история которых проживается в двух темпах: в темпе дополнительной, накопительной истории, «научно-технического прогресса», и более медленном, даже однообразном темпе частной жизни, которая несмотря на инновации, проникающие в нее извне (телевидение), обступающие ее со всех сторон («шум и ярость», необходимость разного рода платежей), осаждающие ее (необходимость давать отпор вызову, приходящему извне), бережет традиции, в основе сохранения которых лежит язык. Если обнаружить признаки американизации можно с легкостью, то постижение степени ее проникновения в сознание французов представляет собой чрезвычайно сложную эпистемологическую проблему. Дело в том, что нам мало что известно о том, как интерпретируют эту модель, престижную и в то же время отталкивающую, те, кто может ее постичь и при этом не «впитать» (в пассивном смысле этого слова: впитать нечто, о чем не просили, или же в активном: впитать то, к чему стремились).

Предположим, что это активное стремление существует. Какая модель является его целью? Калифорнийская? Техасская? Нью-йоркская? А в этом последнем случае что именно? Гринвич-Виллидж? Линкольн-центр? Дома на Пятой авеню с видом на Центральный парк? Или же облезлые фасады Южного Бронкса? В Америке нет американской модели. Соединенные Штаты — огромная, разнообразная, живая страна, в которой постоянно происходят изменения. Для нас, французов, это страна экзотическая. Вскоре после покушения Рейган повторил слоган Национальной стрелковой ассоциации, насчитывающей 1 800 000 членов: «Убивает не оружие, убивает рука». Ничего подобного нельзя было бы услышать из уст французского президента, уцелевшего после покушения.

ВЕКТОРЫ АМЕРИКАНСКОЙ МОДЕЛИ В МЕЖВОЕННЫЙ ПЕРИОД

Две мировые войны разорили Европу и укрепили доминирующее положение Соединенных Штатов. Промышленность, свободная от принуждений законов рынка, достигла небывалого размаха (иначе говоря, ее развитие стало угрожать промышленности стран-союзниц/конкурентов), людские потери были минимальны (114 000 погибших в годы I Мировой войны, 284 000 — в ходе II Мировой войны, тогда как потери Советского Союза составили 18 миллионов), территория, недоступная для противников, не пострадала. По окончании обеих войн США могли экспортировать в Европу — в частности, во Францию — «культурную продукцию», которая не отвечала в точности ожиданиям, но была принята. Что это, американский «культурный империализм»? Возможно. Но пришлись ли бы ко двору американские детективы (например, романы Чандлера), мюзиклы («Поющие под дождем»), кинофильмы-эпопеи («Унесенные ветром»), телесериалы («Неприкасаемые», «Даллас») и прочее, если бы Европа — израненная, разгромленная, разделенная — смогла освободиться от своего прошлого, забыть обиды и сама создать «универсальные» месседжи, пусть даже «универсальность» была бы при этом маркетинговой и всем бы рулили коммерсанты, а не интеллектуалы? Социология общения учит нас, что принуждать следует через соблазн, о чем бы речь ни шла — о фильмах, джинсах или гамбургерах (Рене-Жан Раво). Именно это позволяет месседжу, культурному или политическому, дойти до адресата. Телевидение, самый современный посредник, не является абсолютным оружием, в противном случае о Лехе Валенсе никто ничего бы не узнал и французские левые не пришли бы к власти в 1981 году. В «принуждении-соблазнении» строго дозируется то и другое, именно поэтому оно эффективно. Поэтому воздержимся от упрощенного взгляда на американскую медийную систему и не будем видеть в ней лишь «тоталитарную идеократию», замаскированную под либерализм. Распространение «модели» вписывается в чрезвычайно сложный межкультурный контекст. «Обращение целевой аудитории в свою веру» никогда не бывает стопроцентным, удача предприятия зависит скорее от сходных черт «передатчика» и «приемника», нежели от «научного» макиавеллизма первого.

Успех в Европе книг Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, которого Гертруда Стайн называла «шутом потерянного поколения», — лучший пример этого сходства. Его новеллы, вошедшие в сборники «Эмансипированные и глубокомысленные» (1920), «Рассказы о веке джаза» (1922) и «Все эти печальные молодые люди» (1926) с практически документальной точностью рассказывают о потерянном поколении roaring twenties — «ревущих двадцатых», которое могло жить в те «безумные годы» лишь в Европе, где не было сухого закона, или в излишествах американского общества, где «богатые предоставляли другим подметать полы». Взлет и падение «Великого Гэтсби» (1925) принадлежат обществу 1920-х годов — как американскому, так и европейскому, закат которого описывает Фицджеральд. Американский роман не только рассказывает французскому читателю о реалиях частной жизни американцев, но и критикует — порой безжалостно — эти реалии. В этом смысле он отвечает ожиданиям французской интеллигенции, лишенной роли «культурного маяка» и не желающей с этим мириться. Роман Жоржа Дюамеля «Сцены будущей жизни», опубликованный в 1930 году, — милая сказка по сравнению с романом Эптона Синклера «Джунгли», в котором разоблачаются безобразия на чикагской скотобойне, предлагающей потребителю «вместе с говяжьей тушенкой куски тела рабочего, упавшего в мясорубку в консервном цеху» (в результате того, что история была предана гласности, было проведено следствие, повлекшее за собой некоторые реформы). Имя героя романа Синклера Льюиса «Бэббит» (1920) моментально стало нарицательным, означающим «обычного янки с тейлористскими предрассудками», по определению Поля Морана, написавшего предисловие к французскому изданию, вышедшему в 1930 году. В злополучном агенте недвижимости Фрэнсисе Ф. Бэббите пессимистически настроенный, лишенный Великой войной всех иллюзий проницательный французский интеллектуал, способный к абстрактному мышлению, с удовольствием видит своего антипода: блаженного материалиста, который любит технические новинки, автомобили и почести, и упорно верит, что «все обойдется». В романе «Гроздья гнева» Джон Стейнбек вкладывает в уста Тома Джоуда такие слова: «Я везде буду — куда ни глянешь. Поднимутся голодные на борьбу за кусок хлеба, я буду с ними. Где полисмен замахнется дубинкой, там буду и я. <…> И когда наш народ будет есть хлеб, который сам же посеял, будет жить в домах, которые сам выстроил, — там буду и я»^{116}. Роман вышел в свет в 1939 году, в 1940-м был экранизирован Джоном Фордом, Генри Фонда сыграл главную роль. На французский язык роман будет переведен лишь в 1947 году, одновременно с выходом фильма на наши экраны. Тогда, в начале холодной войны, «Гроздья гнева» подпитывали антиамериканизм французов и очаровывали коммунистов и их соратников, неожиданно унаследовавших идеологию Дюамеля, который видел в американской жизни лишь «вульгарный комфорт, вкус к новому, к серийному производству, к непостоянству, к дрянным товарам, к скорости, к музыке, несущейся из каждого водопроводного крана, к ослепляющей рекламе, к получению удовольствия до потери сознания, к мелким радостям без будущего». Автор романов о Салавене и «Хроники семьи Паскье» не переставал противопоставлять «народы-созидатели» тем, у кого были лишь «прикладные умения». Если можно так сказать, Жан Кокто метафорически подхватил эту мысль: «У безразличной Франции были полные карманы семян, и она небрежно роняла их. Другие собирали эти семена, увозили в свои страны, где сажали в химизованную почву. Из семян вырастали огромные цветы без аромата». Сдержанная зависть по отношению к Америке ярче всего проявляется в знаменитой реплике Ле Корбюзье, впервые прибывшего в Нью-Йорк. Его спросили, что он думает о небоскребах, и он ответил: «Они слишком маленькие». Принято с удовольствием вспоминать, что Владимир Татлин, хоть и русский, но все же благодаря дружбе с Пикассо немного француз, в 1919 году задумал строительство «башни Татлина», или «Памятника III Интернационала», сооружения головокружительной высоты, которое, к сожалению, не было построено. Пресса была тут как тут. Журналисты чувствовали себя обязанными удовлетворять любопытство публики, очарованной блеском США, но вели себя достаточно сдержанно. Приведем лишь один пример: в 1937 году Жан Пруво начал выпускать журнал Marie Claire, в котором одновременно осуждалась «искусственная» жизнь, причем осуждение было отмечено печатью «безжалостной» struggle for life, борьбы за жизнь, и печатались статьи, вдохновленные американским образом жизни, восхваляющие строгие диеты, прием витаминов, чистоту тела и благотворный эффект физических упражнений.

В межвоенный период путешествия были редкостью, поездки в Америку были уделом бизнесменов и богатых туристов. Незнакомый американский мир приходил к нам через кино. В те времена в субботние и воскресные вечера кинематографические «мессы» собирали целые семьи, и вестерны, мюзиклы и детективы стали частью частной жизни зрителей. Кинематограф давал людям именно то, чего они от него ждали: американский миф, а не американскую действительность, которая была не нужна французам, убежденным, что лишь их образ жизни, складывавшийся тысячелетиями, является правильным. Им нужен был Аль Капоне или гангстеры, лишь бы они оставались в Чикаго, а в Монтаржи жизнь продолжала быть безопасной. Они с интересом смотрели на скорое на расправу правосудие Дикого Запада и коррумпированность шерифов и чиновничества. Они тем более любили смотреть про то, как героические пионеры ехали в своих повозках все дальше и дальше к Тихому океану, что эти фильмы помогали собрать на воскресный обед детей и внуков. Кинематограф показывал контрмодель, то, что люди хотели для других, но не для себя; а может быть, где-то в глубине души они и хотели бы немного познать свободу и мечту. Кино скорее снимало комплексы, а не побуждало к подражанию, расслабляло, а не мобилизовало. Заокеанские триллеры не превращали порядочных молодых людей в гангстеров: благодаря им можно было «выпустить криминальный пар» и не переходить к преступным действиям. Надо учитывать, что американская кинопродукция потреблялась «широкой публикой», не разделявшей сдержанности элиты: фильм «Певец джаза» продержался на экранах сорок восемь недель, в 1929 году его посмотрели 500 000 человек; первые фильмы про Микки-Мауса в «Парамаунте» показывались с 9 утра до 2 часов ночи. В 1917 году Эптон Синклер утверждал, что «благодаря кино мир унифицируется, то есть американизируется». Неужели?

Для французской интеллигенции и тех, кто считал себя выходцами из «хороших семей», американский народ представлял собой разнородное сборище эмигрантов, многие из которых были «парвеню» и не могли претендовать на «изысканность», потому что приезжали за ней в Париж, столицу хорошего вкуса, распространявшую по всему миру платья, духи и кухню. Здесь, само собой разумеется, «все говорят по-французски». Конечно, США помогли победить Германию, но, прибыв к шапочному разбору, потеряли слишком мало людей, чтобы претендовать на военные заслуги, и если они и предприняли наступление на Сен-Миель, то лишь потому, что «пуалю», французские солдаты, подготовили им плацдарм. Именно из выпусков новостей французы узнавали о масштабах и ужасах кризиса в США. Сами французы находились в относительной безопасности, которую приписывали французскому здравомыслию и «чувству меры», не понимая, что глубинная причина благополучия кроется в технической и экономической отсталости, которая неизбежным образом превращала Францию в страну-музей. А в Америке в 1932 году насчитывалось 13 миллионов безработных, что вместе с семьями означало 30 миллионов человек, брошенных в бездну нищеты, оставленных на милость благотворительных обществ и скупых местных властей — на федеральном уровне не существовало никакой системы страхования от безработицы. На экране мелькали «гувервилли»^{117}, трущобы множились не только по окраинам больших городов, но и в самом сердце Нью-Йорка — между Центральным парком и Гудзоном, где без газа, электричества и тепла ютились семьи безработных, выселенных из квартир, платить за которые они больше не могли. Среди этих безработных были инженеры, учителя, потерпевшие крах предприниматели и разорившиеся рантье — люди если не утонченные, то по меньшей мере почтенные и уважаемые, которых общество, претендующее на «цивилизованность», должно было бы предохранить от подобного унижения. Здесь, в этих киножурналах, было нечему подражать. Принималась лишь заокеанская музыка, презираемая американским мейнстримом, — джаз.

Музыкальное искусство джаза родилось в самом начале XX века в Новом Орлеане, а именно в квартале красных фонарей Сторибилль. Слово «джаз» появилось лишь примерно в 1915 году, и его происхождение неизвестно (возможно, это жаргонный термин, означающий половой акт). В 1917 году пуритане закрыли злачный квартал Сторивилль. Стиль «Новый Орлеан» парадоксальным образом расцвел в Чикаго времен сухого закона. Складывается «джазовая диаспора», которая под разными названиями («старый стиль», «мидл-джаз» и т. д.) утверждается в Европе. Мы не будем прослеживать историю одного из крупнейших эстетических течений современности, новоорлеанское — и негритянское — происхождение которого не предвещало его распространения по миру. Напомним лишь, что если французы отдались свингу (слово означает «покачивание», одновременно плавное и резкое), нельзя сказать, что это как-то повлияло на их частную жизнь. В 1918 году по французским городам и весям гастролировали американские военные оркестры, они играли блюз, а удивленная и очарованная толпа танцевала под него. «I have the blues», — говорит чернокожий музыкант, что можно перевести как «на меня накатила тоска». Блюз, родившийся из повседневной жизни угнетенных чернокожих, не революционная песня: он выражает трагическую горечь. Вне культурного контекста блюз, который слушают и под который танцуют, становится фоновой музыкой, и можно предположить, что французы его воспринимали не так, как рабы с хлопковых плантаций Юга Соединенных Штатов. Тем не менее американская песня распространяется по Франции, и микрофон позволяет крунерам (Бингу Кросби, Фрэнку Синатре и др.) установить некие интимные отношения со слушателями. Слушатели же, как правило не понимая смысла текста, слышат в этих песнях свое, то, что нужно именно им и чего они ждут, происходит «адаптация» музыки французской культурной практикой. «Американская модель» не навязывается, а подстраивается под местные условия.

ВЕКТОРЫ АМЕРИКАНСКОЙ МОДЕЛИ. ПОСЛЕВОЕННОЕ ВРЕМЯ

Представление французов об американцах изменилось благодаря тому, что за тридцать месяцев — с 7 декабря 1941 года (Пёрл-Харбор) до 6 июня 1944-го (высадка союзников в Нормандии) США практически с нуля создали непобедимую армию. Позабыты увертки Рузвельта, когда в июне 1940 года премьер-министр Поль Рейно молил о помощи, и жертвы американских бомбардировок. Освободителей, ослеплявших своим богатством, шумно приветствовали. Со своих чудных автомобилей-джипов — американцы раздавали сигареты и жевательную резинку. Они выглядели беззаботными и уверенными в себе, как бы гражданскими в военной форме, без какого-либо высокомерия победителей. Державшиеся сдержанно левые (в первую очередь коммунисты, которым тогда отдавал голос каждый четвертый) подчеркивали, что вся работа была сделана русским мужиком и что если GI, американский солдат II Мировой войны, современная ипостась doughboy — солдата I Мировой, столкнулся с обескровленной немецкой армией, это потому, что вермахт понес невосполнимые потери на просторах России. Конечно. Однако факты неумолимы. Париж освободила американская армия, а не русские. Симона де Бовуар ездит по всему Тихоокеанскому побережью, и Les Temps modernes публикуют серию ее статей «Америка день за днем», рассказывающих недоверчивым левым об «американском чуде». В те времена невозможно было пересечь Атлантический океан за шесть часов. Тогда самолет еще не лишил человечество чудесных — и долгих — океанских путешествий, когда благодаря встречам на палубах и в каютах пассажиры знакомились со страной, в которую направлялись. У того, кто сегодня вылетает из аэропорта имени Шарля де Голля и приземляется в аэропорту имени Кеннеди, нет ощущения, что он попал в другой мир.

Все международные аэропорты похожи друг на друга. Не так обстояло дело с теми, кто ездил в США за знаниями с «продуктивной миссией». Путешествуя на корабле или на самолете (с промежуточными посадками в Ирландии, на Гренландии или на канадском острове Ньюфаундленд), они собирались открыть будущее для отставшей от освободителей старушки Франции, землю которой четыре года попирали оккупанты.

Лучше всего сложную реакцию на потрясение, произведенное американцами, описал Борис Виан. В момент освобождения этому инженеру, трубачу, музыкальному критику, актеру, поэту, романисту, большому любителю поиграть словами, патафизику, лауреату Нобелевской премии по дерзости (если бы такая присуждалась), пародисту, порнографу — двадцать четыре года. Он утверждает: «Есть только две вещи: любовь к девушкам во всех ее проявлениях и музыка Нового Орлеана или Дюка Эллингтона». В 1946 году он заставил всех поверить в существование американского писателя Вернона Салливана, роман-нуар которого «Я приду плюнуть на ваши могилы» он якобы перевел, а в следующем году издал под своим именем роман «Пена дней», который Раймон Кено назвал самым душераздирающим романом о любви. О той эпохе, когда люди стремились освободиться не только от немцев, но и от всех табу (одно из модных джазовых кабаре так и называлось — «Табу»), рассказывают фильмы Жака Беккера («Свидание в июле», 1949). Любопытство, вызываемое «американской моделью», становится все более острым. На французский язык переводят Сарояна, Дос Пассоса, Миллера (который вызывает скандал), Фолкнера (который сбивает с толку), Колдуэлла, Стейнбека. Соглашение Блюма—Бирнса^{118} «снимают всякие ограничения на импорт американских фильмов», 22 июня 1946 года попавший в затруднительное положение Леон Блюм признает, что он вынужден был подписать эти соглашения «в порядке благодарности Соединенным Штатам». В результате началось вторжение на наши экраны старых американских фильмов, уже окупивших затраты на производство показами в США и потому поставляемых на французский рынок по низким ценам. В первой половине 1947 года в кинотеатрах показывают 338 американских фильмов и только 54 французских. Режиссер Луи Жуве возглавляет протестное движение, его поддерживают левые. В следующем году «соглашение» будет пересмотрено.

В прессе полно статей об американском образе жизни. Когда в 1954 году возобновился выпуск журнала Marie Claire, в нем стали публиковаться письма от француженок, которые несколькими годами ранее отбыли в Штаты в качестве жен солдат-победителей. В этих письмах рассказывалось о комфорте индивидуальных домов, о доступности автомобилей, о том, как люди общаются между собой. Несмотря на отдельные оговорки по поводу «американского материализма» и вседозволенности в воспитании, читательницы были склонны поверить, что за океаном уже наступил земной рай. Исследование, проведенное Французским институтом общественного мнения в 1953 году, показывает, что реальность в очередной раз скрывается за мифом: завышается число рабочих, имеющих автомобиль или телевизор (чего во Франции в те годы почти не было), годовой доход на душу населения, недооценивается количество семей, живущих за чертой бедности, и уровень безработицы и т. д. Производители рекламы перенимают американский опыт: на стенах и на экранах (сначала на больших, а с 1950-х годов — и на маленьких, телевизионных) мелькают загорелые персонажи, обладающие почти неприлично отменным здоровьем и ослепительными белозубыми улыбками, пребывающие на бесконечном отдыхе (при этом в США оплачиваемый отпуск длится две недели, в некоторых случаях, в конце карьеры, — три), свободные, безмятежные; короче говоря, пышное (если речь идет о женщинах) или мускулистое (если о мужчинах) воплощение успеха, если не уже достигнутого, то вполне возможного. В американских сериалах действуют такие же персонажи, и из того, что кое-кто из родителей называет детей Сью, Эллен или Памела, можно сделать вывод, что сериал «Даллас» бередит воображение французов и возбуждает их желания. Однако на вопрос «Что вы думаете о „Далласе“?» одна небогатая женщина ответила: «Все как у нас», что красноречиво свидетельствует об идиосинкразии к месседжу… или о его способности манипулировать общими понятиями.

В конце 1960-х годов появляются чартерные рейсы. Набившись в «Боинг–747» как селедки в бочку и перелетев океан, туристы наконец могут на месте, без посредников оценить американскую мечту. Чудесные путешествия, но такие опасные (США можно проехать за несколько дней); их краткость и категорический императив посещения достопримечательностей — sightseeing, заставляющий туристов in situ — на месте — убеждаться в том, что их предположения были верными, как иностранец, попадающий в Лувр, «узнает» в «Джоконде» шедевр, о котором читал и слышал. Роль школьных учебников в развитии американского мифа достаточно двусмысленна. В послевоенное время авторы учебников географии, очарованные «сталинскими планами преобразования природы», ударялись в америка-нофобию, тогда как критика историков, более внимательных к политическому и юридическому «полям», была менее резкой. Здравый смысл помешал изменить советскую «природу», какой бы она ни была — европейской или азиатской, чего бы ни касалась — человека или ландшафта, в соответствии с заветами отца народов, и авторы учебников учитывали это. Авторы учебников иностранных языков первоначально настаивали на том, что английский язык — главный: тексты на английском языке должны быть взяты из литературных произведений, а не из газет, а преподаватели-французы во всех государственных учебных заведениях, за исключением нескольких «носителей», противопоставляли «изысканный» английский акцент «вульгарному» американскому. В 1970-е годы все изменилось: стало невозможно говорить детям о совершенстве британского английского и тривиальности языка янки. Дети смотрели в кино или по телевидению американские фильмы в «оригинальной версии», прочие медиа также погружали юных зрителей в «американосферу». В очередной раз прав оказывался Бёрнард Шоу: «Великобритания и Соединенные Штаты Америки — это одна и та же страна, разделенная двумя разными языками».

Яростные националисты и упрямые традиционалисты озабочены не только сокращением употребления французского языка, но и его порчей английскими словами. Если вслед за Полем Валери думать, что «мысль есть дитя, а не мать речи», то, конечно, есть о чем беспокоиться. Однако не следует путать причину и следствие. «Чистоту» языка, когда-то — да, то время прошло — бывшего языком международного общения господствующих классов в Европе XVII–XVIII веков, не портят англосаксонские слова: могущество Соединенных Штатов побуждает население стран, входящих в сферу влияния Америки, пристойно владеть языком доминирующей страны. Проблема не нова — каждый галл, желавший сделать карьеру, изучал латынь. И она не ограничивается рамками «свободного мира» — в советской сфере влияния залогом социального успеха является владение русским языком. Какими бы причинами ни вызывалось неиспользование шести десятков национальных языков или диалектов, признанных постсоветской Конституцией, конституцией федеративного с юридической точки зрения государства, — официальными, официозными или же скрытыми, — все эти языки, носители культурных кодов, исчезли^{119}. Вот что может успокоить французов. В Нидерландах использование английского языка столь масштабно, что американские телесериалы идут без перевода и без субтитров. Тем не менее нельзя утверждать, что эта страна потеряла национальную самобытность, — не более, чем Норвегия, Швеция или Дания, где английский изучается с первого класса. Знание английского — или американского — стало необходимым. Истории было угодно, чтобы американская империя наследовала британской. Английский, язык морских и воздушных путешествий, космических полетов, одержал победу там, где эсперанто потерпел крах. Однако когда он используется в своем обедненном виде, только чтобы объясниться, он не несет в себе культуры. В этом смысле он инструментален и не оказывает влияния на частную жизнь французов (за исключением изредка встречающихся билингвов), в которой продолжает использоваться французский язык. Французская лексика обогащается новыми словами, что свидетельствует о жизнеспособности языка и его способности противостоять американизации. В Грузии продолжают говорить по-грузински, а в западных Пиренеях — по-баскски. «Франглэ», или «франгламерикен», не касается частной жизни французов в том смысле, какой мы вкладываем в это понятие. Дело обстояло бы по-другому, если бы американское влияние вышло за пределы лексического состава языка и затронуло бы синтаксис, то есть язык в соссюровском понимании^{120}. Коротко говоря, речь идет о словах, а не о языке. Можно не беспокоиться.

Надо сказать, что именно из Соединенных Штатов во Францию пришло особое культурное явление — опросы общественного мнения. Благодаря этим опросам, разработчики которых утверждают, что узнают мнение молчаливых, смещается граница между эксплицитным и имплицитным, явным и скрытым. С этой точки зрения опросы общественного мнения имеют отношение к частной жизни, поскольку демаркационная линия между существованием индивида и существованием его окружения очень расплывчата. В конце 1936 года Рузвельт противостоял кандидату от республиканцев Альфреду Лэндону, которого поддерживали деловые круги, а также контролируемые ими крупные газеты и радио. Одна американская газета, опросившая миллионы читателей, предвещала триумфальную победу Лэндона. Джордж Гэллап, журналист и статистик, основатель института исследований общественного мнения, опросил менее 2000 человек и предрек победу Рузвельту, который и одержал ее, получив 24 миллиона голосов против 16 миллионов. Французский институт общественного мнения появился накануне войны. Отныне социологические исследования становятся частью политической жизни, причем они как описывают ее, так и оказывают на нее влияние.

Возникнув на политическом поле, опросы проникают в приватную сферу: «репрезентативные выборки» дадут нам предположительно достоверную информацию о количестве «счастливых» французов; о тех, кто получил свой первый «полный» сексуальный опыт в семнадцать лет; мы узнаем, был ли этот опыт «успешным» или нет, был ли партнер другого пола (что правильно) или того же самого (что хуже) и т. д. Эта социальная эхография зародилась в США и стала неотъемлемой частью жизни стран, вставших на путь модернизации.

ПЕРЕКРЕСТНЫЕ ВЗГЛЯДЫ

Французская идентичность, существование которой, как мы полагаем, находится под угрозой, — для американцев вещь несомненная. Отнюдь не считая Францию «американизированной», юный студент, приезжающий на год во Францию, даже если в момент прибытия в страну он владеет языком, абсолютно сбит с толку и находит нашу жизнь полнейшей экзотикой. Его все поражает: нелюбовь французов к переездам, продолжение существования «расширенной» семьи и встречи родственников по воскресеньям, жизнь молодых людей в родительском доме в том возрасте, когда любой молодой американец уже покидает его, поведение французской матери, обязанность лицеиста выбирать профессию в тот момент, когда он еще не знает, чего хочет, разнообразие пейзажей и типов жилья, значение, придаваемое кухне, отсутствие самодисциплины, отказ от персональной ответственности и бесконечные обращения к властям, беспорядок, отсутствие планирования времени, гетто, в которых складываются разные социальные группы, вес прошлого; короче говоря, различие кодов и знаний о том, где как себя вести и что говорить. Во всем этом бедный американец теряется. И ведь мы говорим только о подготовленных ко встрече с Францией студентах. Что же говорить о вероятной реакции «простых туристов», которым в голову пришла занятная идея посетить эту Францию, о которой ничего не пишут в местных американских газетах, а федеральная пресса упоминает редко, и почти никогда — на первых полосах. Об официальном визите в США президента Французской Республики, будь то Шарль де Голль, Валери Жискар д’Эстен или Франсуа Миттеран, напишут на первых полосах всех французских газет, но придется долго листать толстую The New York Times, чтобы найти упоминание об этом событии. Менее десяти процентов американцев в состоянии назвать фамилию французского президента, и каждый третий не сможет найти Францию на карте мира.

Если вдруг американец решит взглянуть на Францию, он скорее заметит различия, нежели сходства, и прежде всего — закрытость частной жизни. В США предполагается (но не значит, что так и есть), что она открыта взглядам соседей и друзей (или же контролируема ими?). Дверь должна быть открытой, причем речь не только в буквальном смысле, но и в символическом — профессиональная и частная жизнь не должны разделяться. Супруга «президента» (будь то президент США или хозяин небольшого предприятия) должна «быть на виду», занимаясь частными делами: ее семейная жизнь должна быть прозрачна, все должны знать, каким видом спорта она занимается и как проводит свободное время, ходит ли в церковь по воскресеньям и т. п. Конечно, существование этих норм не исключает их нарушения (а может быть, сами нормы и толкают к их нарушению?). «Открытая дверь» не помешает жизни частной-частной прятаться за жизнью частной-публичной, а закрытая дверь не обескуражит любопытных. Здесь речь идет о кодах, а не о том, что за ними скрывается.

Француз, прибывающий в Америку, удивлен меньше. Он потребляет столько разнообразной американской культурной продукции, что уже обо всем проинформирован, хоть его жизнь и не меняется под ее воздействием. Что его поражает сильнее всего? «Неинтеллектуальная» эффективность системы воспитания (в семье и в школе), которая делает индивида ответственным вплоть до убежденности неудачников в собственной вине; одержимость деньгами и оценивание человека по количеству долларов, которые он зарабатывает; постоянное цитирование Библии в политических дискуссиях, что не исключает использования всем известных методов для поддержания американской «империи»: финансирование свержения Сальвадора Альенде и установления террора в Чили, а в то же время — отставка Никсона и проблемы Клинтона в связи с ложью под присягой и «нескромным поведением», короче говоря, с моральными проблемами, которые совершенно не заботят французских политиков; реабилитация маргиналов, что укрепляет систему, которая в сегодняшних эксцессах способна разглядеть завтрашнюю норму; полное неведение о том, что происходит в других странах, даже если эти «другие страны» входят в сферу американского влияния; дисциплинированное поведение на дорогах, где в результате ДТП погибших в три раза меньше, чем во Франции, и в то же время жестокость. Одержимый безопасностью француз открывает для себя в США реальность жестокости. Статья в разделе происшествий в газете International Herald Tribune от 14 февраля 1985 года рассказывает о таком случае: гг декабря 1984 года некоему Бернарду Гетцу угрожали — или ему так показалось — четверо чернокожих парней, попросивших у него 5 долларов. Он вытащил пистолет 38-го калибра, выстрелил в каждого из них и скрылся. За несколько часов он стал суперменом. Из Нью-Йорка, Чикаго, Майами, Монреаля, даже с Гавайев звонили радиослушатели и телезрители и в 90% случаев высказывались об этом поступке одобрительно. Кое-кто предлагал заплатить за него залог в размере 50 000 долларов, другие организовали сбор денег, третьи хотели сделать его следующим мэром Нью-Йорка. Даже мать одного из раненых высказала симпатию к герою. Еще до его ареста на Манхэттене продавались футболки с надписью «Гетц против негодяев: четверо на одного». За шесть часов до ареста вышла в свет миллионным тиражом брошюра «Б. Гетц: преступник или жертва?», которая распространялась во всех крупных городах. Американскую жестокость и ужасные убийства французу трудно себе представить. Серийный убийца Генри Ли Лукас хвастается тем, что убил триста человек, в основном женщин и детей. В 1990 году каждые двадцать две минуты совершалось убийство, каждые пять минут — изнасилование, каждые сорок девять секунд — грабеж, каждые тридцать секунд — вооруженные нападения. Таким образом, ежегодно совершается по 1,7 миллиона насильственных преступлений. Вооруженных нападений в США на душу населения в сто семьдесят пять раз больше, чем в Великобритании. В Нью-Йорке убивают в одиннадцать раз чаще, чем в Лондоне, и до сих пор количество убитых афроамериканцев вдвое превышает число американских солдат, погибших во время II Мировой войны.

Огромная страна кишит непойманными убийцами, и нет понятия удостоверения личности. Все попытки ввести подобный документ с возмущением отвергались и воспринимались как практика, недостойная демократической страны. В некоторых штатах на водительских правах нет фотографии. Вторая поправка к Конституции дает каждому право иметь и носить с собой оружие, а в некоторых местах владение оружием даже является обязательным. Желтая пресса утверждает, что оружие продается каждые тринадцать секунд. ФБР встречает сопротивление местной полиции, защищающей свою территорию. В Нэшвилле арестовали некоего Дж. Хинкли, готовившегося сесть в самолет с тремя револьверами и боеприпасами. Он был задержан в з часа 13 минут, а в 3 часа 47 минут, после уплаты штрафа, освобожден. Несколькими месяцами позже он совершил покушение на президента Рейгана. По телевидению рассказывается о жестокости реальной, а не мнимой: с огромным вниманием все следят за историей с поджогами в Бронксе. В американских домах телевизор почти всегда включен. Опросы показывают, что к моменту окончания начальной школы американский ребенок увидит около восьми тысяч убийств и сто тысяч актов насилия, совершенных как «плохими», так и «хорошими» парнями. Жестокие телевизионные зрелища, современная ипостась гладиаторских боев, вызывают у пресыщенной публики отвращение и одновременно с этим доставляют удовольствие. Но готов ли американец, которому страшно, платить больше налогов на строительство тюрем и психиатрических больниц? Требует ли он, как это делает француз, постоянного контроля?

Ответ отрицательный. Еще в 1911 году политолог Моисей Острогорский писал, что веря в будущее, американец удивительно стойко переносит невзгоды настоящего. Испытывая страх, американец-горожанин привыкает жить под непрерывным контролем видеокамер, передвигаться в закрытых автомобилях, жить в домах с намертво закрытыми окнами. Для француза, попадающего в этот мультикультурный мир, где в любой момент могут возникнуть конфликты на этнической, социально-экономической, политической или идеологической почве, самым большим потрясением, вероятно, может быть следующее: здесь нет непрерывного спора о «выборе общества»… даже с целью признания существования различий. Стараясь не бередить раны на теле общества, СМИ показывают, что происходит, не давая никаких комментариев, которые могут травмировать аудиторию. Например, они восхваляют «успехи», не задаваясь вопросом о том, что было условием их достижения. Более того, отсутствие безопасности, гнев и страх цементируют консенсус, который, объединяя богатых и бедных, белых, черных и желтых, горожан и селян, увековечивает моральный порядок, на который, по их собственным словам, уповает большинство американцев. Негодование создает клуб, куда могут вступить все добродетельные граждане.

Различное восприятие одного и того же наводит на мысль, что взгляды могут встречаться, не замечая друг друга. Эту двойственность выражают творчество и личность Чаплина. Фильм «Новые времена» (1936) имел больший успех во Франции, нежели в США, хотя Жорж Дюамель объявил его «развлечением для рабов и неграмотных». А что же французы? Смотрели фильм или аплодировали неконструктивной критике? В работе «Американский рак», опубликованной в 1931 году, Робер Арон и Арно Дандье описали американца как «кочевника без роду и племени, озабоченного лишь варварской идеей производства и бесполезной спекуляции». В 1934 году, в год запуска в производство переднеприводного автомобиля Traction Avant и за год до появления прототипа малолитражки 2CV, Андре Ситроен потерпел крах, чем порадовал скептиков: он заслужил свой провал — мало того что он был евреем, так еще и перенял американское конвейерное производство! Чарльз Спенсер Чаплин тоже еврей, но так критически настроен по отношению к американскому обществу, что даже фашисты Бардеш и Бразийак в «Истории кино», вышедшей в свет в 1935 году, признавали его гений. Этот английский подданный, не желавший принимать американское гражданство, хотя Штаты давали эмигранту, каким он являлся, возможность добиться успеха — в частности, финансового, — невообразимую ни в одном другом обществе, покинет Америку в октябре 1952 года и в 1957-м снимет в Лондоне свой предпоследний фильм «Король в Нью-Йорке», беспощадное обвинение нью-йоркскому миру. Биография Чаплина идеальным образом удовлетворяла завистливый антиамериканизм французов.

КТО ВСТРЕЧАЕТСЯ? АНТАГОНИСТЫ, ПРОТАГОНИСТЫ ИЛИ РАВНЫЕ?

Распорядок дня — это культурный феномен, на нем чувствуется груз прошлого. Во Франции, если ты относишься к высшему слою господствующего класса, тебе прилично выглядеть «заваленным работой», постоянно переносить назначенные встречи, важные с точки зрения ходатая, приходить на обеды в городе после девяти часов вечера, не отвечать на письма, не перезванивать тем, кто оставил сообщение, и т. п. Американцы же разработали технику управления временем, которую изучают в старших классах школы. Целью этого является эффективность, для обозначения которой есть два термина: efficient (задача будет решена в кратчайшие сроки) и effective (цель будет достигнута). Концепция планирования пришла из США. Американцу не мешает знание истории — в школе она изучается мало, поэтому он живет настоящим и устремлен в будущее. Его воображение в большей степени проспективно, нежели ретроспективно. «Поиски утраченного времени» — это не для него. Бытовая техника, телефон, телекс, компьютер, интернет и прочее создают свободное время, которое француз старается чем-то занять. Все эти вещи, позволяющие «выиграть время» (как обещает реклама высокоскоростных поездов в 1980-е годы), вначале воспринимались как враждебные. В 1959 году Франсуа Мориак обличает «обожествление техники, любой техники, изобретенной человеком, рабом которой он стал, страсть к скорости, которой подвержены все бараны Запада, суету, которой никто из нас не может избежать, неумеренность во всем — вещь, меньше всего соответствующую нашему духу».

Умение управлять временем дает свободное время. Так называемые «влиятельные лица» доступнее в США, чем во Франции, но встречи с ними объясняются не только жаждой наживы. «Граница» исчезает благодаря инновациям и духу предпринимательства, и не следует давать новой идее возможность ускользнуть. Уже упоминавшаяся мысль Уолтера Бэджета о том, что никакое страдание не может сравниться с тем, что вызвано новой идеей, — английская, а не американская. Не исключено, что эта «новая идея» может оказаться прибыльной, тогда это будет счастливое совпадение. Время — деньги? Конечно, но ведь это «сэкономленное» время может быть посвящено информации, без которой не организовать предприятие. С планированием времени связан фастфуд, постепенно появляющийся и во Франции, особенно популярный среди молодежи (60% клиентов заведений фастфуда моложе двадцати пяти лет; в 1984 году во Франции насчитывалось шестнадцать «Макдоналдсов» против ста пятидесяти в Великобритании, двухсот в ФРГ и шести с половиной тысяч в Соединенных Штатах. Сегодня в 72 странах функционируют 14 350 ресторанов McDonald’s, из них 1000 — в одной лишь Японии)^{121}. Наличие пространства для детских игр объясняется привычкой американцев брать с собой всюду совсем маленьких детей, тогда как во Франции в случае похода в ресторан к детям приглашают няню.

Американской концепцией планирования времени объясняется и высокий уровень разводов. Господствует убежденность, что впереди «есть время», что после провала можно начать все сначала и преуспеть. Брак — слишком серьезное предприятие, чтобы мириться с посредственностью. Не сложилось в Новой Англии? Попробую в Калифорнии или в Техасе, и мне обязательно повезет! Идеальная чета Рейганов подтверждает мысль о том, что часто удачной бывает именно вторая попытка.

Взрыв вскоре после взлета космического челнока «Челленджер» во вторник, 28 января 1986 года, потряс каждого американца, напомнил ему, что несмотря на то, что ничего невозможного нет, прогресс, идущий все дальше и все быстрее, требует жертв и мучеников. Фраза Рейгана «Мы оплачем семерых наших героев и продолжим освоение космоса» могла бы быть сказана любым американским гражданином, каких бы политических убеждений он ни придерживался. Во Франции — вечное возвращение; в США — вечное начинание сначала. Представьте себе Прометея, освобожденного от цепей.

«Площадь Соединенных Штатов без Аляски в четырнадцать раз превышает площадь Франции». Эта истина, которую знают все французские дети, забывается взрослыми. О чем бы речь ни шла — о кровати «кинг сайз» шириной два метра, о парковках для «прекрасных американок», о монументальных порциях мороженого, о гигантских стейках (которые, не доев, берут из ресторана с собой якобы для собаки, что французам кажется простой экономностью), об огромных бассейнах или головокружительных аттракционах, — Америка воспринимается как страна излишеств. Здесь часто говорят о «четырехдневном путешествии на автомобиле», а на деле проезжается не более 3600 километров, в день — 900 километров со скоростью, не превышающей 55 миль в час (скоростные ограничения свято соблюдаются). На этом гигантском пространстве все постоянно перемещаются: каждая пятая американская семья переезжает ежегодно, тогда как рабочий из Деказвиля^{122} отказывается от «ссылки» в Фос-сюр-Мер в соседнем департаменте. С первого года в колледже, а то и раньше парень или девушка покидает семью. «Иди на запад, сынок», — говорили американским пионерам. Пространство, земное или межзвездное, существует для того, чтобы быть покоренным. Это место для подвига, а не базовые данные (как это воспринимается во Франции).

Дом, в котором живет (или мечтает жить) американец, просторен; как правило, он построен из дерева, на бетонном фундаменте. В нем должны жить одно-два поколения. Будущее принадлежит нам, но кто знает, как оно сложится… Лужайка перед домом доходит до соседних домов. Заборы и ограды запрещены не столько законом, сколько обычаями: дом должен быть открытым для чужих, добропорядочному американцу нечего скрывать. Французские невесты американских солдат часто страдали от «общительности», которая казалась им чрезмерной. Их критиковали и вынуждали перенести границу своей частной жизни или же обвиняли в лицемерии. Когда Франция вышла из НАТО, американцы уехали из Шатору. Этот одноэтажный мирок достался французам, и вокруг домов возвели живые изгороди, решетки, стены: больше конфликтов на тему «сосед ходит по моему газону» или «бросает камни в мой сад», потому что «дверь открыта кому угодно», не возникало.

Отношение к пространству, подобное американскому, не прижилось во Франции, и связано это с ее меньшей территорией и высокой по сравнению со Штатами плотностью населения. Разница в масштабах не позволяет имитировать американский стиль. Эта привлекательная модель (большой дом на лужайке), иногда пугающая (что видно на картинах Хоппера), принадлежит мифическому миру. На самом ли деле американские дома открыты всем посторонним? Соседи — это не неизвестно кто. «Зонирование» все же существует, и нежелательные элементы исключаются, в том числе дети. Место жительства определяет статус как в Америке, так и во Франции.

Немного раздраженный американец говорит: «Да, у нас встречаются толстяки, но у вас зато полно плюгавых»^{123}. Все неоднократно видели в кафе, как толстые американцы и американки поглощают порции мороженого с безе величиной с гору… и при этом добавляют в кофе сахарин. Что же до «плюгавого» француза, то это, как правило, тщедушный нервный тип, болтливый и завистливый, социально обеспеченный, ругающий государство и беспрерывно что-то у него требующий, не способный предпринять что-то, кроме бесконечных судебных процессов, топящий ностальгию по былому величию в красном вине, которое закусывает тремя сотнями сортов сыра. Для привыкших смотреть телевизор французов американцы — это «божественная» Грета Гарбо, Лиз Тейлор, Мэрилин Монро, Пол Ньюман, Роберт Редфорд и все в таком духе. Для газетных обозревателей это также доктор Уэстлейк и его жена Кэрол, герои «Главной улицы» Синклера Льюиса. За этими клише можно увидеть, что по обоим берегам Атлантики «тело Нарцисса» улучшается. «То, как ты выглядишь, мне расскажет, кто ты есть». В плане «победы тела» инициатива принадлежит американцам. Статистические данные (допустим, что они достоверны) рассказывают нам о предпринятых усилиях и достигнутых результатах: если в 1960 году каким-либо видом спорта занимались $о миллионов американцев, то в 1980-м их стало 100 миллионов: соблюдение диеты значительно сократило количество сердечно-сосудистых заболеваний, случаев диабета, ожирения. Несмотря на то что американцы оплачивают треть получаемых медицинских услуг, три четверти стоматологических услуг и четыре пятых расходов на лекарства, они все чаще обращаются к врачам, вне зависимости от своих доходов. Кампания против курения оказалась успешной: среди мужчин количество курящих и некурящих сравнялось. С момента возобновления своего выхода в свет после войны журнал Marie Claire стал превозносить разнообразные диеты. Затем последовали переводы на французский язык бестселлеров американских специалистов по правильному питанию, и иллюстрированные журналы (Vital, Biba, Prima и др.) вскоре начинают воспевать красоту человеческого тела, обнаженного настолько, насколько позволял заокеанский пуританизм. Тем не менее на настоящий момент в историческом споре между Кранахом и Рубенсом побеждает первый. Почти андрогинный силуэт выражает победу воли над прожорливостью. Начиная с 1950-х годов специализированная французская пресса рассказывает нам о славной борьбе Мартин Кароль с килограммами, которую она вела в Голливуде (напомним, что сериал «Каролина» начал сниматься в 1950 году, а фильм «Лола Монтес» Макса Ольфюса вышел в 1955-м). Она пьет молоко, ест фрукты, занимается спортом, отказывается от табака и алкоголя, которые «портят цвет лица», и т. д. И что взамен? Она снимется в большом фильме в синемаскопе. Французы были — или такими и остаются? — грязными, это подтверждают все медики. Борьба с грязью приходит к нам из Нового Света. Следует чистить зубы и даже язык — для свежести дыхания — перед сном и полностью отказаться от сахара, чтобы избежать кариеса. В США практически нет душей на шланге: позволяя мыть отдельные участки тела, они противоречат целям гигиены и этическим нормам. Американский душ обеспечивает чистоту и очищение. Если природа одарила вас какими-то недостатками, которые можно исправить, без колебаний идите к пластическому хирургу. Вы не виноваты, что у вас такая генетика. С 1981 по 1984 год количество пластических операций возросло на 61% (за один только 1984 год их было сделано 477 000), большая часть делалась с целью омоложения. Стареть надо счастливым. Отказ от старения (или по крайней мере искусство приспосабливаться к нему) зародился в США в 1960-х годах. В специально созданную комиссию поступали многочисленные жалобы на дискриминацию в связи с возрастом. Талассотерапия, массаж, лифтинг, спорт, витаминные коктейли и прочее поддерживают тело в любом возрасте. В любом возрасте можно заново вступить в брак. «Серые пантеры»^{124} путешествуют по всему миру. Франция как будто бы тоже пускается в погоню за вечной молодостью, но неохотно. Грета Гарбо в тридцать шесть лет стала затворницей после провала фильма «Двуликая женщина» («Женщина — это сфинкс без загадки», — говорил злой Оскар Уайльд, у которого, как известно, были другие предпочтения). А постаревшее лицо Симоны Синьоре, блиставшей в фильме «Золотая каска», до самой ее смерти вызывало уважение и восхищение, как у примитивных народов, которые всегда чтили стариков.

Американская школа поддерживает некоторое гендерное разделение. Смешанность сопровождается распределением ролей. Над мальчиком, который дружит с девочками, смеются, во Франции подобное тоже существует. В спорте — главном занятии — мальчики играют ведущую роль, девочки — группа поддержки. Потом начинается пора дэйтинга, когда молодежь, следуя строго установленному ритуалу, имитирует поведение пар постарше. Выходы «в свет» целой компанией встречаются реже, чем во Франции. На свиданиях (dating) молодежь осваивает неккинг и петтинг, предшествующие «полноценному» сексу, к которому переходят приблизительно в том же возрасте, что и во Франции. Надо сказать, что ввиду отсутствия необходимой информации этот секс не остается без последствий, причем не только среди чернокожих и латиноамериканцев, но и среди белой молодежи. Согласно докладу института Алана Гутмахера за 1985 год, американские девочки-подростки — «чемпионки» по ювенильной беременности: 96 случаев на 10 000 (против 43 во Франции), или миллион в год. В последние годы эти цифры снизились.

Непобедимый герой-одиночка, конечно, соблазнительный, но сопротивляющийся зову плоти для выполнения своей «миссии», — часть американской мифологии, идет ли речь о lonely cowboy — одиноком ковбое, Филипе Марлоу^{125} или Тревисе Макги^{126}. Великая фигура Линкольна воплощает одиночество одного из Отцов-основателей, он безразличен к женщинам, в частности к собственной жене, об алкоголизме и полубезумии которой вспоминать не принято. Если французская среда — это «межполовая среда, где любовь, ненависть, интерес, власть и разговоры об этом происходят поблизости от тел», как писала Мишель Сард, то в США в XIX веке, даже в штатах, где женщины в 1869 году получили право голоса, женское общество, опирающееся на церковь, несколько маргинально. Вестерны рассказывают нам о полнейшем одиночестве героев, как положительных, так и отрицательных, и Чарли, герой «Золотой лихорадки», может «потанцевать» разве что с булочками. Француз слывет дамским угодником: он знает, как разговаривать с женщинами, умеет делать комплименты, возможно, преследуя при этом цель оставлять их на вторых ролях. Американец же воспринимает женщину прежде всего как партнера — протагониста? антагониста? — роль и функцию которого приходится постоянно определять. Для Одиноких мужчин существует сервис «жена напрокат»: за определенную плату на один вечер (и без какого бы то ни было интима) можно нанять «профессиональную супругу», которая уложит детей спать, приготовит еду и во время ужина будет играть роль хозяйки дома. Мужские или женские клубы и ассоциации, куда представители другого пола не допускаются или допускаются в исключительных случаях на время — в роли конферансье, например, — не имеют аналогов во Франции. Тем не менее этот относительный апартеид (равные, но существующие по отдельности) не препятствует привязанности супругов друг к другу. Частная жизнь, как и публичная, должна быть успешной, и развод предпочтительнее неудачного брака.

После пересмотра экспериментов, проводившихся в 1965–1975 годах (жизнь общиной, обмен супругами и т. п.), чего было больше в Калифорнии, нежели на Среднем Западе, все вернулось на круги своя. Из анкетирования, проведенного в 1980-е годы, узнаем, что большинство опрашиваемых считают свой брак более «удачным», чем родительский, и девять десятых сообщают, что залог их счастья именно в супружестве. Что касается супружеского секса, здесь мы можем лишь строить догадки, пытаясь освободиться от предрассудков и условностей. Мужчина-американец закомплексован по сравнению с европейцем, а белый — по сравнению с чернокожим: им приписывается неукротимая сексуальность. «Доклад Хит» (опрашивалось 119 000 добровольцев, поэтому выборка, хоть и значительная, не может считаться репрезентативной) не приводит никаких скандальных разоблачений и не позволяет уловить ни какого-то значимого различия, ни взаимовлияния между сексом во Франции и в США. 99% мужчин признаются, что мастурбируют («У меня две половые жизни — одна с женой, другая с самим собой», — заявил один из опрашиваемых); в половом акте ценится в первую очередь проявление нежности, а уж потом оргазм, к которому в лучшем случае он приводит; в общем, ничего нового и особенного об американском сексе из доклада узнать не удается.

Если французам свойственно терпимо относиться к изменам супруга (а в последние десятилетия — и супруги), то американская (официальная?) этика осуждает адюльтер. В период между двумя мировыми войнами Андре Моруа отмечал: «Внебрачных связей, какие мы наблюдаем в Париже и Лондоне, когда по вечерам любовники возвращаются каждый к своей „законной половине“, в американском обществе не существует». Он добавлял, что адюльтер «не призван, как в Европе, подсластить моногамию, [в Соединенных Штатах] предпочитают повторные браки». Запрет на адюльтер иллюстрируется таким анекдотическим случаем. В 1984 году в городе Талса, штат Оклахома (правда, Оклахома — это не толерантные Калифорния или Нью-Йорк), три члена «Христовой церкви» (насчитывающей два миллиона адептов) публично обвинили в разврате тридцатишестилетнюю разведенную женщину, мать четверых детей, состоявшую в связи с неженатым мужчиной, и принудили ее покинуть секту «во имя Библии».

Что интересно, обвиненная в разврате дама подала в суд за вмешательство в ее частную жизнь и добилась возмещения ущерба. Талса — это не Франция, где, согласно данным опроса, проведенного в 1966 году, три четверти молодых людей обоего пола, не достигших двадцатипятилетнего возраста, не считали, что «развод лучше, чем супружеская измена». Они, вероятно, как Александр Дюма, полагали, что «цепи супружества так тяжелы, что нести их следует вдвоем… а иногда и втроем». Если же подобная проблема возникает у американца, он без колебаний обращается к психоаналитику или сексологу и, веря в просвещенность специалистов, пользуется их советами. Если же и это не поможет, он разведется и женится вторично.

Для уважаемого человека очень неприятно, если его замечают входящим или выходящим из зала, где показывают порнографические фильмы. С появлением видеомагнитофона стало возможно их смотреть — и пересматривать — у себя в гостиной, когда дети легли спать или ушли. Купить или взять напрокат кассету можно в любом супермаркете, желательно в том, что находится далеко от дома или работы. Может ли общество, продолжающее считать себя пуританским, согласиться на приватизацию подобного вуайеризма? Но может ли общество коммерсантов, превозносящее свободную конкуренцию и как заклинание повторяющее, что человек способен к самодисциплине, выступить в качестве цензора? Семейные ассоциации и феминистские лиги оказывали давление на местные власти, и кое-где в отношении коммерсантов, торгующих подобной продукцией, начались судебные процессы. Обвиняемые, даже пуритане, ссылались на свободный выбор потребителей. В июле 1985 года Верховный суд дал настолько размытое определение «похотливости» и «вожделению», что противоречие между этикой и выгодой преодолено не было. Если мы правильно понимаем, фильмы и книги не являются запрещенными, если они ограничиваются «оживлением сексуальных отношений». Авторы же «обсценных» произведений, наоборот, подлежат преследованию. Американские мудрецы оказались более чувствительными к этимологии слова «обсценный» (одно из значений латинского слова obscenus — зловещий, предвещающий недоброе), чем героиня Мольера, воскликнувшая: «Ах, боже мой, обсценно! Я не понимаю, что это значит, но, по-моему, это прелестно»[200].

Граница между естественной склонностью и потреблением весьма условна.

Французская чувствительность — более толерантная? менее лицемерная? или же латинская, в духе Аретино? — не концентрируется на этой проблеме. Маленькие «частные» объявления и реклама услуг девушек по вызову не вызывают жалоб защитников нравственности. Инициатива министра по правам женщин Ивет Руди о запрете использования женского тела в рекламных целях была высмеяна и практически не дала результата.

Регламентирование воображения и фантазий — не дело властей. Руководство телефонных компаний отказалось передавать подробные счета за телефонные разговоры именно из уважения к частной жизни, тогда как в США (во имя «честной и открытой коммерции») доступны все данные о междугородных телефонных разговорах.

Удается ли геям в США избегать осуждения с точки зрения этики и медицинских властей? И если да, то как обстоят дела с этим во Франции? В этой сфере влияние «американской модели» пока не доказано. Признание обществом гомосексуальной специфики датируется в обеих странах концом 1960-х годов. Американское исследование 1957 года демонстрирует практически единодушное осуждение гомосексуалов, а в 1976 году уже лишь треть опрошенных осуждает их безоговорочно. Гомосексуалы начали вести свой образ жизни не таясь в кампусах и отдельных городах. Но там, как и во Франции, «согласие» на подобное соседство было и остается ограниченным. Говоря о гомосексуалах, всегда принято упоминать Кастро-стрит в Сан-Франциско, где геи, которые составляют 17% общего населения города, взяли в свои руки культурную, экономическую и политическую власть, обновили квартал и проводят публичные парады. Но если нетрудно быть геем на Кастро-стрит или в Сен-Жермен-де-Пре, то в таких местах, как Талса или Везуль, афишировать свою гомосексуальность рискованно. Если правы были римляне, утверждавшие, что человеческая природа бисексуальна, то надо еще очень многое сделать, чтобы стереть из памяти двухтысячелетнее осуждение этого христианской церковью. Невозможно определить, где процент геев выше — в США или во Франции. (Да и каких геев? Тех, кто выставляет свою ориентацию напоказ? Тех, кто скрывает ее за «добропорядочной» семейной жизнью? Тех, кто предается тайной игре воображения?) Концентрация геев в определенных местах — гетто — доказывает, что они находятся в меньшинстве и вынуждены защищаться, что общество в целом их не принимает. Появление СПИДа, сеющего панику в сообществе и повлекшего за собой «новое завоевание» квартала Кастро-стрит гетеросексуалами, оказалось на руку латентному американскому фундаментализму. Он как будто доказывает, что есть высшая справедливость и что содомия — это смертный грех, потому что она метафорическим образом убивает тело, прежде чем обречь на муки душу.

Американец охотно определил бы француза как типа, который вечно отдыхает и иногда делает паузы для работы. Из этой клеветы можно сделать вывод, что в Соединенных Штатах протестантская этика продолжает подпитывать дух капитализма и труд рассматривается не как посягательство на частную жизнь, но как суть существования. Состязательный дух, с молодых ногтей вдалбливаемый в головы американцев, — неотъемлемая часть социализации индивида. Успешная профессиональная деятельность — непременное условие того, что личность состоялась. Француз смеется над «продавцами арахиса» и «актерами категории В», ставшими президентами; американец осознает степень риска, объем выполненной работы, морали Картера и политического опыта Рейгана, короче говоря, огромной вложенной энергии, которая привела этих двух мужчин на высший государственный пост.

Куча долларов — это не столько средство для приобретения вещей, сколько признак удачи, успеха. Американцу, влюбленному в работу, без которой он не может обойтись, настоящему трудоголику, идеалом жизни представляется бесконечный социальный рост. Что будет, если он потерпит крах? Он рискует потерять уважение, к которому стремится, и, в отличие от француза, не противопоставляет себя и свои личные добродетели «системе». Обвиняли ли пионеры природу, когда стихийные бедствия задерживали их в пути на Запад? Люди, которых надо побеждать, — часть этой природы, и любой социальный успех в конечном счете есть завоевание территории. Отношение к социальным гарантиям «здесь» и «там» разное. Об этом сказано уже достаточно. Это не бездействие законодателя, но глубокое убеждение, что взрослый человек должен быть способен постоять за себя. Отступление от границы не было делом платящих взносы на социальное обеспечение. Это еще одна иллюстрация того, что Атлантический океан в самом деле разделяет два мира.

В США, как и во Франции, постоянно растет доля женщин в активном населении, и здесь нет никакой причинно-следственной связи. «Домохозяйкам» все меньше нравится сидеть дома; опросы, проведенные в 1980-е годы, показывают, что американки менее, чем их супруги, удовлетворены семейной жизнью. В обеих странах растет количество семей с одним родителем, как правило это женщина: так происходит в трех американских семьях из десяти (в среде чернокожих — в двух семьях из трех). Женщину принимают на работу в последнюю очередь и увольняют в первую, ее положение в обществе, где четырехпроцентный уровень безработицы считается «нормой», неустойчиво. Патриархальные традиции живучи, и мужчины не доверяют работающим женщинам, видя в них потенциального соперника в профессиональном плане. В среде с благоприятными условиями, где желание женщины найти работу не является вопросом выживания семьи, но связано с личностным ростом, мужчины стремятся к тому, чтобы соотношение сил было в их пользу. Конечно, на вопросы анкет они отвечают корректно: в 1938 году лишь 22% допускали, что их жена будет работать, в 1976 году таких уже 68%. Однако в 1979 году жительницы одного из нью-йоркских пригородов начали кампанию за организацию питания детей в начальных школах, что было вызвано их увлечением теннисом. О чем бы речь ни шла — о столовых для детей, о детских садах, яслях и т. п., — сразу вспоминают, что передача общественным службам функций семьи противоречит американским традициям. С точки зрения средств массовой информации — по крайней мере некоторой их части — причина современных бед, таких как токсикомания, побеги из дома, самоубийства подростков, насилие и пр., заключается в отсутствии матери семейства дома.

Поскольку, пусть это и звучит несколько преувеличенно, речь идет о войне полов, она должна быть выиграна. Хитрость, женское оружие, начинает использоваться мужчинами с присущей им силой. В 1984 году чернокожая служащая калифорнийского банка была уволена за длительное отсутствие на работе, вызванное тяжелыми родами. Это увольнение противоречит калифорнийскому закону от 1979 года, запрещающему какое-либо преследование за отсутствие на работе в связи с родами и приравнивающему молодую мать к пострадавшей при несчастном случае (medical disability caused by pregnancy or childcare). Банк при поддержке Торговой палаты и могущественной ассоциации владельцев опротестовал конституционность этого закона под тем предлогом, что обязывать администрацию учреждений согласовывать отпуск по беременности и родам означает ставить женщин в более благоприятные условия труда, то есть дискриминировать (мужчин). Суд первой инстанции признал правоту работодателя. Одни штаты не дают никакого отпуска в связи с рождением ребенка, другие дают очень небольшой. Мужчины выдвигают два аргумента: производственная этика не обязывает предприятия брать на себя заботу о беременных женщинах, которые при всем к ним уважении своим отсутствием на работе нарушают рабочий процесс; феминистское движение вступает в противоречие со своей традицией, поскольку, всегда выступая против преференций в качестве предлога для дискриминации, в данном случае оно их требует только для женщин.

Для женщины, американки или француженки, которая думает о своем личностном росте и профессиональном успехе, проблема материнства встает по-новому. Карьера обычно складывается в возрасте человека от двадцати до тридцати лет. Родить двоих детей за эти десять лет означает поставить под угрозу будущее (оборотной стороной декретного отпуска в том виде, в котором он существует во Франции, является более выгодное положение мужчин). Представляется, что в США чаще, чем во Франции, женщины сначала стараются «состояться» в профессиональном плане, а потом заводить детей. В последнее время наблюдается все больше удачных родов в сорок лет, развивается техника выявления и исправления аномалий плода на ранней стадии. Американка хочет преуспеть на всех фронтах: в профессии, в супружестве, в материнстве. Это беспокоит мужа. Француженка, более осторожная и практичная, даже если она феминистка, редко выражает ненависть к мужчине и стремление занять его место. Она хочет сохранить свои отличия. «Мы вовсе не стремимся к тому, чтобы женщины почувствовали вкус к власти и переняли все мужские недостатки», — писала Симона де Бовуар. Мужчинам затыкает рот подобное презрение.

В американских СМИ важное место занимает культура индивидуальных и коллективных страхов. Рак, СПИД, депрессия, гибель молодежи в результате несчастных случаев, передозировка наркотиков, самоубийства иллюстрируют первые, слепой терроризм или ядерный апокалипсис (фильм «На следующий день» 1983 года) — вторые. Пресса и телевидение постоянно смакуют нечто подобное, по-видимому отвечая ожиданиям. Фантастические фильмы и видеоклипы, наследники популярной литературы в жанре ужаса, восходящей к готическим романам XVIII века и пришедшим им на смену рассказам Эдгара По, с успехом поддерживают тревогу и страхи. Можно упомянуть такие фильмы, как «Ночь живых мертвецов», «Черви», «Вторжение похитителей тел», «Изгоняющий дьявола» и клипы «Триллер», «Проклятие оборотня» и пр. Смерть, вызванная монстрами (более или менее похожими на людей), ошибками науки или войной, не сходит с кино-и телеэкранов. Наиболее успешные из этих произведений экспортируются во Францию, где воспринимаются как экзотика.

Мы не будем останавливаться здесь на месте, занимаемом смертью в современном обществе, потому что эта тема рассматривается в другой части настоящего тома. Постараемся узнать, имеем ли мы дело с точной копией «американской модели» или же речь идет о почти полном совпадении, с некоторым опозданием, вызванным отставанием Франции в научно-технологической сфере. В обеих странах в 1950-е годы половина людей умирала в своей постели, в 1985 году таких всего 20%. И здесь, и там дату смерти постепенно отодвигают. Тем не менее представляется, что во Францию постепенно приходят две американские практики. Первая — контроль врачей со стороны адвоката, который нашел в процессе умирания выгодную для себя нишу. Врача обвиняют в грубой ошибке, вызвавшей смерть, или в излишнем врачебном рвении, не отменяющем смерть, но делающем ее более мучительной. Вторая — смещение границы между тем, что говорится, и тем, о чем умалчивается. Американская врачебная этика предписывает врачу говорить пациенту правду. Французский же врач, знающий, как на самом деле обстоят дела, и сознающий реакцию отрицания умирающего, долгое время хранит молчание по поводу тяжести заболевания и того, сколько больному осталось. Согласно опросу, проведенному в 1978 году, 77% французов желали бы для себя «внезапной смерти» и 53% хотят «не знать». То, что французский врач теперь называет вещи своими именами («У вас рак»), возможно, объясняется не столько «американским влиянием», сколько появлением эффективной диагностической аппаратуры (УЗИ позволяет пациенту увидеть свою опухоль) и прогрессом медицины (отдельные формы рака излечимы или, по крайней мере, состояние больного можно стабилизировать).

Культурные различия между США и Францией проявляются также в отношении к смерти (да простит нам читатель излишнее многословие на эту тему). В 1963 году Джессика Митфорд в работе «Американский стиль смерти» описала коммерческую сторону смерти в следующих терминах: «Помпезные похороны становятся теперь частью американского стиля жизни». Она настаивает на том, что устроители похорон (funeral directors) получают значительную прибыль благодаря оказываемым услугам: туалет, бальзамирование тела, грим, помещение тела в открытый гроб, установка его в траурном зале (funeral home). Последняя инновация в этом вопросе — услуга drive-in funeral home, позволяющая увидеть покойного и сделать запись в книге соболезнований, не выходя из своей машины. Во Франции, где существует всего лишь три десятка «фюнерариумов» — траурных залов, подобное было бы неуместно; рынок смерти тем не менее функционирует исправно, без потерь и с прибылью, но «а-ля франсез». Фирма Pompes funèbres générales при взаимодействии с муниципалитетами практически монополизировала его.

После распорядителя похорон (funeral director) инициатива переходит в руки кладбищенского распорядителя. 75% кладбищ в Америке находятся в частных руках, и там, как и везде, существует социальная иерархия (место захоронения должно говорить о статусе покойного), и доступ на статусное кладбище является апофеозом жизненного успеха. В статье, посвященной мемориальному парку Форест-Лаун в Лос-Анджелесе, «самому веселому в мире кладбищу», если верить рекламе, Пол Джейкобс с усмешкой отмечает, что «смерть в Лос-Анджелесе является наградой — потому что только умерев, можно навсегда поселиться в Форест-Лаун». Ничего подобного не наблюдается во Франции, где, как подчеркивает Мишель Вовель, начиная с 1930 года уходят в прошлое «надгробные памятники, семейные захоронения, эпитафии». Французский покойник сопротивляется американизации^{127}.

БОГ — АМЕРИКАНЕЦ?

В республиканской и монархической Франции (Конституция 1958 года с поправками от 1962-го показывает всю меру своей ностальгии по монизму), некогда «старшей дочери церкви», Бог проявляется крайне сдержанно. Даже под «коммунистическим игом» в годы, последовавшие за победой левых в 1981 году, ни один из политических лидеров «республиканской оппозиции» не олицетворял Франсуа Миттерана с Люцифером, а Ширака, Жискар д’Эстена и Барра — с новой Троицей. В разгаре «спора о школьном образовании» церковь воздержалась от обвинений правительства в «удушении свобод» и действовала осторожно, чтобы сохранить свои школы, не возбуждая судебного преследования своих противников. Французы больше не боятся «того света», и проповедники-иезуиты больше не имеют успеха. В 1977 году в бессмертие души верили соответственно 35% французов и 73% американцев, в существование рая–52% и 85%, в существование ада–22% и 65%. В США религия — слишком серьезная вещь, чтобы ускользнуть от маркетинга. По воскресеньям на телеканалах проповедники один за другим вещают о потустороннем мире, и то же самое можно прочесть в брошюрах, продаваемых в любом супермаркете. Собираются пожертвования, чрезмерные, как и всё в Америке. Сорокапроцентный рост отделений Ку-клукс-клана и групп неонацистов в 1997 году показывает, что подобные явления повторяются.

Если посмотреть глубже, то мы вправе сказать, что частная жизнь в Америке пронизана тем, что можно назвать верой. На пресловутое «освобождение нравов», развернувшееся в «безумные двадцатые», бурно реагируют баптисты и методисты, трактуя библейские тексты буквально. Под улюлюканье толпы в долине Миссисипи пасторы жгут книги Дарвина и его последователей как противоречащие учению о Бытии. В 1925 году в штате Теннесси принимается закон, запрещающий преподавать любую теорию, отличную от библейской версии происхождения человека. Это вызывает типично американскую реакцию, которая снова проявит себя в эпоху маккартизма и которая основывалась на персонализации ответственности и автономии личности. Американский союз защиты свобод начинает борьбу против фундаментализма. Джон Скопе, молодой учитель средней школы в Дейтоне, при поддержке известного адвоката нарушая упомянутый выше закон, рассказывает ученикам о том, что человек произошел от обезьяны. Судебный процесс над ним длится две недели, радио и пресса мобилизуют общественное мнение в его пользу, несмотря на то что суд присуждает ему штраф в размере ста долларов. «Великий мудрец» Ку-клукс-клана Эванс, по профессии — врач-стоматолог, собрал под свои знамена более пяти миллионов американцев, «белых англосаксонских протестантов», настроенных против чернокожих, евреев, католиков, модернистов, большевиков. Одетые в платья и капюшоны с прорезями для глаз, как у Ку-клукс-клана, его сторонники убивают, расстреливают, похищают, калечат. Что это, американская версия гитлеровских штурмовых отрядов? После чудовищных манифестаций, устроенных в Вашингтоне, движение распадается, раздираемое внутренними скандалами. Перед президентскими выборами 1936 года два крупных демагога, доктор Фрэнсис Таунсенд и Хьюи Лонг, создали Союз за социальную справедливость, который, как на какой-то момент показалось, угрожал переизбранию Рузвельта то ли с правой стороны, то ли с левой, не совсем понятно… и который набрал менее миллиона голосов. Именно вера в «гражданскую добродетель» в дальнейшем помогла бесстрашному Эйзенхауэру победить маккартизм.

Американец считает себя индивидуалистом. Француз тоже. Идет ли речь об одном и том же индивидуализме? «Для нас, французов, индивидуализм сохранил старую классическую форму „борьбы индивида против общества, в особенности против государства“. В Америке дело обстоит по-другому»[201], — пишет Сартр. В основе любого «индивидуализма» — противоречие между своеобразием (требующим «признания») и социализацией (в обществе в целом или в какой-то группе). Американским детям внушается необходимость развивать все свои способности, уважая при этом нормы общества, что требует определенного конформизма. В детстве ребенку дают понять, что в юности ему придется покинуть семью, чтобы «стать самим собой», как говорил американский социолог Роберт Белла. Возможно все, и так и должно быть. Речь идет не о том, чтобы отказаться от своей семьи, но о том, чтобы освободиться от прошлого и не цепляться за свои корни. Нужно быть предприимчивым, не бояться риска, но оставаться «популярным» в своей группе, завоевывать уважение со стороны побежденных или тех, кого победили другие. И, как утверждают, это возможно для всех, поэтому «изгои» из Бронкса или других подобных мест не теряют надежды. Социальные структуры воспринимаются как подвижные, а не как затягивающие. Сопоставление социальной мобильности во Франции и в Соединенных Штатах показывает, что подобное восприятие в какой-то мере иллюзорно. Но представления в данном случае важнее фактов. Готовы ли французы присоединиться к когорте «еврояппи»? Безусловно, желание добиться профессионального успеха и чувство национальной гордости подталкивают к действиям, но груз прошлого генерирует «коды успеха», которые мало что возьмут из американских норм, при всем сходстве «средств производства».

Американец — человек свободный и ответственный, для него естественна self-help — самопомощь, незнакомая французам, для которых обращение за помощью к властям стало почти инстинктом. В опасных кварталах, на которые власти не обращают внимания, родители самоорганизуются. Путь из школы домой размечен: на окнах каждого пятого дома есть условный знак, говорящий о том, что сюда ребенок может обратиться за помощью в случае, если ему грозит опасность. Волонтеры сопровождают пожилых людей в их перемещениях. Жители квартала, сменяя друг друга на посту, по уоки-токи информируют друг друга о подозрительных движениях. В других местах люди красят стволы деревьев в белый цвет, чтобы потенциальный злоумышленник был заметнее. Отношение полиции к этим волонтерам довольно неоднозначное. Если деятельность таких ассоциаций оказывается успешной, власти часто пытаются брать их под свой контроль, что является посягательством на дух самоуправления.

Пуританский менталитет видит в успехе — а следовательно, выгоде — подобной деятельности возможное проявление божественной благодати. По возвращении из США в 1948 году Жан-Поль Сартр прочитал лекцию и рассказал следующий анекдот: один крайне суровый коммерсант из Филадельфии полагает, что его прибыль слишком велика, и снижает цены; его магазин, ставший самым дешевым в городе, привлекает значительную клиентуру, и этот неисправимый пуританин сколачивает состояние. Таким образом, не только деньги порождают мораль (молодой человек или его родители платят большие деньги за поступление в университет, и студент начинает прилежно учиться: он стремится приобрести знания, пропорциональные вложенным средствам), но и мораль притягивает деньги, как случилось с филадельфийским негоциантом. Демонстрировать свое богатство, бесконечно говорить о нем, интересоваться деньгами других не «непристойно». Французские правила хорошего тона на протяжении долгого времени запрещали хвастаться своим успехом (всяким «парвеню» и «нуворишам» не хватает «поколения», как говорится), и любые разговоры о заработной плате или гонорарах считались «неуместными». В этом отношении произошли изменения в менталитете. В 1984 году в результате опроса выяснилось, что 80% не считают «льготником» того, кто, «начав с нуля, сколотил состояние», а 59% полагают, что «он много для этого работал». На стенах и в газетах полно рекламы банков: мужчина пальцем указывает на прохожего или читателя и говорит: «Меня интересуют ваши деньги». Французские медиа прославляли бизнесменов Жильбера Тригано и Бернара Тапи. Фамилии спонсоров указываются на спортивной форме и экипировке (речь может идти как о физических лицах, так и о фирмах), и в то же время не наблюдается стремления подобрать для этого явления специальное слово (могло бы подойти словосочетание «крестный отец», но оно слишком напоминает одновременно о церкви и об уголовном мире, поэтому двусмысленно). Тем не менее француз не видит (или не признается в том, что видит) в преуспевающем бизнесмене идеал, с которым прилично было бы себя идентифицировать, и скептически относится к возможности каждого разбогатеть и подняться по социальной лестнице за одно поколение. Если он приезжает в Соединенные Штаты и видит количество бедняков, его убежденность в том, что американцы — это «большие дети» или же лицемеры, только укрепляется. Обнаружение недостатков других доставляет бесплатное удовольствие, и было бы глупо от него оказываться.

ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ ФРАНЦУЗОВ И ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ АМЕРИКАНЦЕВ: СОВПАДЕНИЕ, ПАРАЛЛЕЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ ИЛИ ЖЕ ПОЛНЫЙ РАЗРЫВ?

К тексту, который вы только что прочитали, заключение не требуется. На поставленный вопрос ответит будущее. Однако, коль скоро здесь содержится некая теза, то, чтобы закончить, нам хотелось бы напомнить, что между тремя уровнями социальной жизни существует различие.

В экономическом и, следовательно, политическом плане Франция находится в сфере американского влияния и неплохо себя там чувствует. Планировать и даже что-то предвидеть в этом вопросе нельзя, все зависит от доминирующей стороны. Доллар поднимается — и начинается безумие: как оплачивать счета за электричество и прочие энергоносители? Доллар падает — все впадают в панику: как защититься от массового экспорта американской продукции, когда автомобиль «Бьюик» будет стоить дешевле, чем «Пежо–205»? Когда в Соединенных Штатах с опозданием начинают понимать, что диктатуры, которые они поддерживают, могут стать новым воплощением режима Кастро, от их поддержки отказываются и разыгрывают карту контролируемого «либерализма». Современность американской империи довольно сомнительна. В то время как русские сапоги топчут страны Восточной Европы и Афганистан, Пиночет давит чилийцев, а Маркос в Маниле покрывает женскую и детскую проституцию. Экономическая мощь Америки неприступна. Сегодня (в 1985 году) сравнить с американцами здесь можно немцев — отчасти и японцев. Но французы могут сколько угодно льстить странам третьего мира, выступая с речами в Пномпене, или кричать: «Да здравствует свободный Квебек!» — Старший Брат улыбается в Вашингтоне, не теряет уверенности в себе и терпимо относится к выходкам своих «союзников».

Что касается внешней стороны, то можно сказать, что американцы живут среди нас. Джинсы, фастфуд, восторженное потребление медиапродукции, американизмы в языке и речи, паломничество в капиталистическую Мекку — все эти признаки даже марсианина заставили бы заметить, что французы подражают американцам.

Однако что касается частной жизни, понимаемой во всей полноте ее интимности, — не будем забывать, что мы, авторы книги, все время стремимся избегать путаницы между жизнью повседневной и жизнью частной, — то здесь нам напоминает о французской специфике груз прошлого. Любой медийный месседж из-за океана интерпретируется по-новому, в зависимости от нашей коллективной памяти. Деколонизация удивила воскрешением доколониальных культур, которые считались навсегда погибшими. Включение Франции в американскую сферу влияния, неявная форма технической и управленческой колонизации, не вырвало частную жизнь с корнем. Впрочем, именно сила — а может быть, и честь — американской империи заключается в распространении и поддержании своего влияния без уничтожения национальной идентичности народов, которых нельзя назвать «порабощенными», поскольку они по собственному выбору примкнули к «модели», не разрушив своих столетних обычаев. В предисловии к французскому переводу книги Дэвида Рисмена «Одинокая толпа» Эдгар Морен писал: «На протяжении уже нескольких лет мы не просто ищем в американской литературе проявления чего-то необычного или футуристического, но начинаем благодаря ей пристально вглядываться в самих себя». Это эффектное утверждение кажется нам спорным. Французское общество существует «на двух скоростях». Конфронтация старой французской культуры и синкретической американской выявила их сходство, подчеркнув различия. Столь желанная модернизация Франции происходит через технико-управленческую адаптацию американской «модели», поскольку США находятся в авангарде этого процесса. Чтобы «оставаться на месте», надо очень быстро двигаться вперед. Однако частная жизнь и ее тайны могут существовать на малых скоростях. Со своих небольших перенаселенных островов японцы отправляются на покорение Америки, экспортируя не людей, а свою продукцию. Что это? Наступление «японской модели»? Или же Франция изобретет свое собственное будущее, безусловно подчиненное мировым экономическим целям, но уважающее культурный «фундаментализм»? Его никто не собирается отрицать, и сутью его является «частная жизнь», неуловимые коды которой в конечном счете понятны только нам.

Швеция — одна из немногих стран, которая наравне с США притягивала воображение французов. Сексуальное эльдорадо 1960-х годов, полное пышнотелых Анит Экберг, роковых Грет Гарбо и болезненных бергмановских героинь, Швеция манила целое поколение латинян, вскормила их «эпинальскими оттисками»^{129}, поражающими воображение блондинками и свободой. Но страна, изобилующая красивыми мужчинами и женщинами, богатыми и счастливыми, постепенно превратилась в страну мрачную, населенную скучными, болезненными, склонными к самоубийству людьми; теперь это мир «шведских семей»[202], «отвязного секса»[203], «людей вольных нравов в поисках любви»[204], в общем, «мир потерянного счастья»[205]. Была ли хваленая и в то же время хулимая шведская модель, этот северный мираж, лишь воображаемой проекцией желаний и страхов французов? Во всяком случае, идиллия кончилась. Государство всеобщего благоденствия превратилось в государство, которое вмешивается в жизнь граждан и больше не входит в список наций-моделей; middle way, «третий путь» прошлого в настоящее время сделался утопией. Сегодня стало хорошим тоном обличать контрмодель, «мягкую диктатуру», «нежный тоталитаризм».

И повальное увлечение, и последовавшее за ним разочарование не случайны. Шведская модель, экономическая и политическая^{130}, но в первую очередь общественная, существовала и частично существует и ныне. Термин «модель» (необходимо заметить, что это слово было придумано за пределами Швеции) очень показателен. Тогда как говорят об американизации французского общества, об американском мифе («каждый может в один прекрасный день разбогатеть») или даже об американских ценностях, шведская модель отсылает к понятию образцовости. Слово имеет не только материальный или политический смысл, но философский («счастье»), даже моральный… Философ Эмманюэль Мунье в далеком 1950 году, задаваясь вопросом о том, что есть счастливый человек, отвечал на него: «Шведы. Они являются первыми свидетелями счастливого города»[206].

Шведская модель в большей степени, чем это может показаться, — это модель социальной этики. В том, что она вне всяких подозрений^{131}, в претензиях на универсальность (пацифизм, помощь странам третьего мира, социальная солидарность, уважение прав человека), в том, что за идеологическую основу взяты консенсус и прозрачность, шведская модель представляет собой новый социальный порядок.

В этом отношении весьма значимо различие между частным и публичным в Швеции. Раскрытие тайны, деприватизация, публичное управление частным. Это смещение границы, каким бы специфически шведским оно ни представлялось, является образцовым. В действительности в этой стране — которая, парадоксальным образом, сама себя называла «северной Францией» — французы больше, чем другие народы, искали изменения социального порядка. Однако сегодня этика абсолютной прозрачности общественных отношений и идеальной коммуникации воспринимается во Франции как вмешательство в частное пространство индивида. Модель «антитайны» стала недопустимым империализмом.

МОДЕЛЬ АНТИТАЙНЫ

На самом деле эта модель касается всех сфер общественной жизни, вплоть до самых «частных». Отсюда — открытость частной жизни публике, возможно более сильная в Швеции, чем где бы то ни было: одержимость общинной и социал-демократической этикой приводит к полнейшей прозрачности всех отношений и связей, всех областей социальной жизни.

В отличие от того, что принято во Франции^{132}, в Швеции деньги не относятся к сфере конфиденциального. Материальный успех признается обществом и выставляется напоказ, как в Соединенных Штатах. Более того, декларации о доходах находятся в общем доступе, любой человек может поинтересоваться фамилией, домашним адресом, гражданским состоянием всех налогоплательщиков страны, как и их заявленными доходами, — все публикуется Министерством финансов. Наконец, попытки уйти от налогов предаются гласности: это тоже практически узаконено. Фискальные органы открыто признают (например, в печати), что доносительство предосудительно с моральной точки зрения и что оно тем не менее широко используется: требования прозрачности превалируют даже в этическом плане^{133}.

В этих же целях действует хорошо известный принцип «свободного доступа к официальным документам»^{134}. Основываясь в значительной мере на законе о свободе печати от 1766 года, закон о свободном доступе гарантирует каждому право знакомиться с официальными документами, то есть со всеми составленными или отправленными при помощи национальной или местной общественной службы. Существует возможность пользоваться документами на месте и копировать; более того, если кто-то столкнется с отказом в предоставлении ему информации, он может сразу же подать в суд. На практике право доступа к документам ограничено положениями закона о соблюдении тайны, что исключает свободный доступ к определенным документам (национальная безопасность, оборона, конфиденциальная коммерческая информация и пр.). Однако, как правило, «в случае сомнения общий принцип должен брать верх над соблюдением тайны»[207].

В связи с чрезвычайной открытостью шведских публичных властей шведское общество — издавна «информационное общество», общество прозрачных связей. Разумеется, информатизация утвердила этот порядок вещей, создав огромные информационные потоки, в частности между частным сектором и администрацией. Нет больше ни одной страны, в которой бы компьютеры многих страховых компаний функционировали совместно с компьютерами центральных органов записи актов гражданского состояния. Случается и так, что компьютер продавца автомобилей связан с базой индексов автомобильных номеров или что органы государственной власти используют сведения о платежеспособности из частных файлов. С 1974 года информация, хранимая на компьютерах, приравнивается к традиционным документам публичных служб.

Коммуникация между различными именными архивами облегчается благодаря существованию личного идентификационного номера. Уникальные для каждого гражданина номера присваиваются с 1946 года и стали использоваться службами гражданского состояния задолго до появления компьютеров в органах власти. Этот номер включается в большинство шведских именных архивов, публичных и частных. Швеция — первая европейская страна, в которой в 1756 году на государственном уровне была создана служба статистики; здесь также впервые в Европе стало возможным получение любой личной информации по одному номеру.

Если информационные службы делают доступными для государства сведения о гражданах, они, в свою очередь, тоже должны быть прозрачны для граждан. На основании закона об информационных службах, принятого в 1973 году и дополненного в 1982-м, первого подобного закона в западном мире, в частности, создана Информационная инспекция, в обязанности которой входит предоставление именных файлов, обеспечение их безопасности и работа с жалобами по этим вопросам, которые иногда подаются. Особенно затруднительно бывает дать доступ к файлам, содержащим личную информацию, тогда как процесс выдачи прочих справок и документов автоматизирован. В эту категорию данных входят сведения о медицинских и санитарных услугах, об обращении в административные органы, о правонарушениях или же о национальной безопасности и обороне и т. д. Собирать и хранить подобную информацию уполномочены лишь специальные службы. Наконец, любой человек имеет право один раз в год в удобное для себя время получить касающуюся его информацию, хранящуюся в архивах.

Такая информатизация общества может рассматриваться как очень эффективный (если не сказать — опасный) инструмент социального контроля. Многие иностранные наблюдатели увидели здесь подтверждение наступления полицейского государства, «из тени» манипулирующего во всех частных сферах (от здоровья и доходов до профессиональной ситуации и прочего). При этом интересно отметить, что подобная информатизация не вызывает практически никаких возражений в самой Швеции; каждый убежден (возможно, напрасно), что подобная практика никогда не будет направлена против граждан, но, наоборот, существует для их блага. В любом случае этот консенсус свидетельствует о глубоком доверии к государству: в сознании шведов вся система, от каждого индивида до органов власти, вписана в коллективную мораль и, следовательно, подчиняется одним и тем же требованиям.

Не следует, однако, упрощать: шведское общество — это не антигуманное общество а-ля Оруэлл. Парадоксальным образом это общество, состоящее из каталогизированных и пронумерованных индивидов, гораздо в большей мере, чем во Франции, представляет собой общество лиц. Нет ни одной ежедневной газеты, которая не выделяла бы по крайней мере полполосы на публикацию фотографий читателей по случаю их дней рождения, свадьбы, похорон. «Светский дневник» занимает как минимум одну полосу; отсутствие какой-либо социальной дискриминации бросается в глаза. В некрологах описывается карьера как господина Андерсона, Verkställande direkter (директора предприятия), так и господина Свенсона, Taxichaufför (таксиста). Наконец, сообщениям о юбилеях, в частности о таком важном в Швеции, как пятидесятилетие, выделяется в ежедневных газетах по многу строк, а государство дает юбиляру несколько дней отпуска. Такая смесь информатизации и живучих старинных обычаев — одна из наиболее оригинальных и малоизученных специфических черт шведского общества.

Что касается коллективных решений, здесь тоже царит прозрачность. Институт омбудсменов — уполномоченных по правам человека — широко известен за границей. В обязанности парламентского омбудсмена (должность которого существует с 1809 года) входят улаживание споров в отношении границ между частным и публичным (в частности, защита «права индивида на тайну»), работа с жалобами, применение санкций к нарушениям законов… или же просто консультации чиновников. Возможно, менее известным, но не менее важным является проведение больших социологических опросов. Эти опросы предшествуют принятию всех законов и проводятся комитетами, в которых заседают представители самых разных политических партий и важнейших групп, эксперты из разных областей (экономисты, социологи и пр.). После слушаний, исследований, даже территориальных опросов выводы экспертов передаются на рассмотрение законодательным службам соответствующих министерств, мнение которых по предлагаемым вопросам также учитывается. Кроме того, каждый гражданин имеет право передать в министерство свою точку зрения по изучаемому вопросу. Таким образом, самые «частные» вопросы-гомосексуальность, проституция, насилие и пр. — становятся предметов больших публичных дискуссий, наравне с установлением цен, видеопродукцией, переводом Библии на шведский или политикой в сфере энергетики.

Подобная процедура, свойственная Швеции, играет основную роль в принятии политических решений и в достижении согласия по обсуждаемым вопросам. Ее существование показывает даже, с одной стороны, как кажущиеся наиболее «частными» темы принимаются во внимание общественными институтами, а с другой — как практически каждый индивид на любом этапе может подключиться к принятию того или иного решения. Здесь выражаются также важнейшие требования коллективной этики: прозрачность процесса принятия решений и достижение согласия по принимаемым мерам.

Мало кто знает, что церковь в Швеции государственная и что лютеранство — государственная религия^{135}. Церковь стала действовать как часть государственного аппарата в 1523 году, с началом Реформации. Церковь была инструментом шведской политической унификации, участие в церковных службах рассматривалось как гражданская обязанность. Прочность связей церкви и государства доказывает тот факт, что лишь начиная с 1860 года шведы получили возможность покидать лоно церкви. В то время можно было лишь переходить в другую христианскую общину. Это условие было отменено в 1951 году. Тем не менее каждый ребенок, имеющий шведское гражданство, автоматически становится прихожанином церкви, если таковыми являются его мать или отец и если родители от его имени в шестинедельный срок после рождения не откажутся от этого. Таким образом, 87% шведского населения официально относятся к шведской церкви.

Швеция — одна из самых христианских стран и в то же время одна из наиболее секуляризованных. Церковь находится в руках государства, именно государство назначает епископов и частично духовенство^{136}, именно оно определяет уровень их заработной планы, собирает налоги на церковь и т. п. В свою очередь церковь начиная с 1968 года занимается регистрацией актов гражданского состояния, управлением кладбищами и т. п. Тем не менее новый закон от 1992 года передал из рук церкви публичным органам то, что касается актов гражданского состояния. Несмотря на это, связь между Церковью и государством остается неприкосновенной. Большинство граждан Швеции относятся к каким-либо приходам, и религиозный брак равен перед законом гражданскому.

Институционный характер шведской церкви в глазах населения выражается и в публичном участии в церемониях, которые она организует. Так, около 63% пар заключают брак по религиозным обрядам. Если обряд крещения проходят 73% детей и лишь 56% — конфирмацию в лоне шведской церкви, то похороны в 90% случаев проводятся в церкви. Наконец, некоторое количество членов государственной церкви одновременно принадлежат к одной из «свободных», или «диссидентских», протестантских церквей из евангелистского лютеранского крыла движения духовного пробуждения (Väckelse rörelser), бывшего особенно активным в начале XIX века. В целом свободные шведские церкви собирают пропорционально больше прихожан, чем в других северных странах.

Формальное присутствие в лоне церкви не может скрыть потерю интереса шведов к религии. Лишь 10% опрошенных заявили, что активно посещают церковь. Зато важной составляющей шведского темперамента является почти метафизическая тревога, глухая и неотступная. Возможно, ада в представлении шведов не существует, но сверхъестественное, без сомнения, присутствует. Чтобы в этом убедиться, достаточно взглянуть на полуязыческие, полурелигиозные праздники, которыми полон календарь, или вспомнить о фантастическом мире троллей, который присутствует в фольклоре, литера, туре и кино. Достаточно упомянуть такого по-настоящему шведского писателя, как Пер Лагерквист^{137}, автора «Вараввы» и «Смерти Агасфера», все творчество которого — это долгий и мучительный религиозный поиск. Андре Жид, еще одна мятущаяся душа, писал по поводу «Вараввы», что Лагерквисту удалось «удержаться на канате, натянутом сквозь мрак между реальным миром и миром веры»[208].

Вот так изысканно реальное сочетается с духовным. Коллективная религиозная мораль прошлого трансформировалась в мораль по-прежнему коллективную, но теперь светскую, а в кино и литературе слышен отзвук духовного мира, метафизической тревоги и вязкого чувства вины, которым отмечен шведский менталитет.

Открытие частной сферы взглядам широкой публики хорошо заметно в эволюции структуры семьи. То, что функции, прежде возложенные на семью, теперь переходят к государству или коллективу, в современном обществе не ново. Однако в Швеции эта «деприватизация» частной сферы носит особенный характер. Речь идет не только о вмешательстве в частное пространство, но главным образом о том, чтобы сделать его максимально прозрачным, снять завесу «тайны», иными словами, узнать, что там происходит. Так, шведские власти систематически занимаются установлением отцовства каждый раз, когда поступает просьба о финансовой помощи от матери-одиночки или разведенной женщины, и каждый раз, когда существуют сомнения по поводу того, кто является отцом ребенка. Любой мужчина, который, по заявлению женщины или ее друзей, имел интимные отношения с матерью ребенка, вызывается в соответствующие структуры для установления отцовства. Предполагаемый отец или, возможно, предполагаемые отцы в случае разногласий должны сдать кровь на анализ. При необходимости дело передается в суд. По окончании этого процесса выявленный отец должен платить алименты.

Процедура установления отцовства оправдана не столько с экономической точки зрения, сколько с этической. Каждый ребенок имеет право знать своего настоящего отца. Конечно, в осуществлении этого принципа есть некий парадокс. Одинокая женщина, которая любой ценой хочет завести ребенка, но не хочет, чтобы затем в ее жизнь вмешивался отец этого ребенка, окажется лишенной социальной помощи, если откажется от обязательного установления отцовства. Получается, что, согласно закону об абортах от 1975 года, женщина вправе располагать своим телом, но «не имеет права рожать ребенка без объявления имени его отца». Таким образом, право ребенка — превыше всего, и даже если женщина откажется от пособия, будут пущены в ход все средства, вплоть до привлечения к суду, чтобы заставить ее сказать, кто же отец ребенка: предполагается, что в случае если отец останется неизвестным, вопрос о том, кто же он такой, будет преследовать ребенка всю его дальнейшую жизнь. Таким образом, тайны отцовства не существует. Происхождение детей тоже должно быть прозрачным и ясно установленным. Семьи стараются не рисковать понятием легитимности, и институт брака основан на публичности информации, санкционированной законом.

Новое шведское законодательство — об искусственном осеменении — также покоится на требовании абсолютной прозрачности. Гёрун Эверлёф, судья и секретарь Комиссии по искусственной инсеминации, подчеркивает: «Очень надеемся, что в дальнейшем этот процесс будет более открытым, чем до сих пор. Искусственное осеменение не следует рассматривать как нечто немыслимое — к этой ситуации стоит относиться так же, как к усыновлению. В Швеции уже давно не существует тайны усыновления детей, как это было прежде. Это способствовало тому, что приемные дети стали более счастливыми», Швеция — первая страна в мире, с i марта 1985 года имеющая комплекс законов об искусственном осеменении. До тех пор искусственное осеменение с использованием донорской спер, мы окружалось завесой тайны; кроме того, все сведения, касающиеся донора, тщательно скрывались. Важная инновация в новом законе, которая к тому же прекрасно иллюстрирует социальную модель антитайны, — отсутствие анонимности донора. Таким образом, каждый ребенок получает право знать, кто его биологический отец, и даже может получить все имеющиеся в больнице данные об этом^{138}. До недавнего времени все усилия были направлены на то, чтобы ребенок не узнал, каким образом он был зачат. Сегодня дела обстоят по-другому: в первую очередь заботятся об интересах ребенка, и, следовательно, ему не препятствуют в получении всех доступных сведений о личности его биологического отца^{139}. Кроме того, комиссия подчеркивает, как важно, чтобы родители были с ребенком откровенны. Она рекомендует, в частности, в подходящий момент сообщить ребенку о том, как он был зачат (несмотря на то, что закон не обязывает это делать). Также в интересах ребенка искусственное осеменение разрешается только для женатых пар или для людей, живущих вместе как супруги, не разрешается для одиноких женщин или лесбийских пар. В стране, где множится число семей с одним родителем, этот запрет отсылает при этом к классической структуре семьи, с отцом и матерью; на это настраивают проведенные психологические и психиатрические исследования. Таким образом, прежде всего речь идет об оптимальном развитии ребенка. Для усыновления таких детей есть пока некоторые ограничения — это разрешено только супружеским парам.

Также для шведской культуры и этики характерен статус, который шведы придают ребенку. В Швеции ребенок рассматривается как полноправный гражданин и как беззащитный индивид, которого следует защищать почти так же, как и остальные меньшинства: лапландцев, иммигрантов и т. д. Путь к «деприватизированной» семье более всего заметен в статусе ребенка, единственном подобном в мире. Начиная с 1973 года существует омбудсмен по правам ребенка, который выступает «рупором» детей; в его функции входит информировать общество и освещать проблемы, нужды и права детей. Этот уполномоченный не имеет установленного законом права вмешиваться в конкретные дела, зато он может оказывать давление на социальные службы и политических деятелей, предлагать разного рода акции, направленные на улучшение положения детей, повышать ответственность взрослых по отношению к детям, наконец, поддерживать контакт по телефону с ребенком, оказавшимся в трудной ситуации. Таким образом, мы видим, что шведское общество признает за детьми (как раньше за женщинами, иммигрантами и прочими меньшинствами) специфические права, что существуют специальные организации по защите детства, целью которых является создание наиболее гармоничных условий для интеграции ребенка в общество и вместе с тем уважение его индивидуальности.

То же самое касается и ребенка-иммигранта. Так, он имеет право получать образование на родном языке. Начиная с 1979 года государство выдает кредиты на то, чтобы дети пяти-шести лет, посещающие коммунальные детские дошкольные учреждения, могли говорить на родном языке, и во все большем количестве детских садов детей начинают распределять по однородным лингвистическим группам. Дети-иммигранты имеют, таким образом, все средства поддерживать знание родного языка и сохранять свою культуру и могут развить у себя активный билингвизм. Здесь также стремление к интеграции проявляется в уважении к культурной идентичности, хотя достигнутые результаты неоднозначны[209].

Многие дети с трудом интегрируются в ту или иную культуру и плохо говорят на том или ином языке. Несмотря на многочисленные права, которыми пользуются иммигранты (право выбирать и быть избранным на муниципальных и кантональных выборах, право на дисперсное, а не компактное проживание, что облегчает процесс интеграции, бесплатные курсы шведского языка, те же льготы, что и для шведов, и даже закон о запрете дискриминации по этническому признаку при приеме на работу, действующий с 1994 года, и т. п.), шведскому обществу при наличии более 140 лингвистических групп не удается создать тот «плавильный котел», melting-pot, который получился у американцев.

Автономия ребенка в семье выражается также в законе о запрете телесных наказаний. Действительно, с июля 1979 года шведское законодательство о семье и детстве (Семейный кодекс) пополнилось запретом всех форм телесного наказания, включая шлепки по ягодицам, так же как и «моральных наказаний» или «оскорбительного обращения» (приводятся примеры: нельзя запирать ребенка в чулане, угрожать ему или пугать его, игнорировать его в воспитательных целях, открыто высмеивать). Запреты, надо сказать, не совпадают с положениями Уголовного кодекса (только в случае нанесения вреда). Однако любой ребенок имеет право пожаловаться на побои, и виновный в них не может ссылаться на то, что полагал себя вправе шлепнуть ребенка по попе: ранее это было «частным» тайным делом, символом родительской власти. Теперь дела обстоят иначе.

Политическая сфера в той или иной форме контролирует пространство, прежде бывшее частным. Семья больше не несет исключительную ответственность за ребенка. Его права определяет не семья, а общество в целом, в форме законодательства или социальной защиты. Ребенок выходит из частного пространства, все больше социализируется вне семейного контекста. Отношения между родителями и детьми больше не относятся только к вопросам частной жизни, они управляются «коллективом». За всех детей несет ответственность все общество.

В качестве иллюстрации можно назвать реформу 1980 года, получившую название «воспитание родителей»[210]. Будущим родителям на протяжении всей беременности и первого года жизни ребенка предлагается посещать факультативы, где будут проводиться беседы и обучение тому, как обращаться с детьми. (Тем, кто посещает занятия в рабочее время, выплачивается компенсация в рамках социального страхования.) Цель «воспитания родителей» — «способствовать улучшению положения детей и семей в обществе»: «Общественные институты не должны брать на себя ответственность за детей, им следует давать родителям средства выполнять свои обязанности»^{140}. Интересно отметить, что и в занятиях по воспитанию родителей, проводящихся, как правило, вне дома, приоритет имеет коллектив. В этом смысле воспитание родителей — форма коллективной деятельности, объединяющая индивидов, в данное время находящихся в схожей ситуации. В ходе занятий индивид все активнее интегрируется в группу: фактически большинство тех, кто начинает заниматься в группе при центре защиты матерей, затем продолжает занятия в группе при центре защиты детей и т. д. Таким образом, новые социальные реформы способствуют тому, чтобы усилить коллективизм шведского общества, отдавая предпочтение всему, что помогает включению индивида или семьи в группу, в общество.

Шведский ребенок, считающийся полноправным гражданином, имеет право, как только его возраст и уровень развития это позволят, самостоятельно действовать в сложившейся ситуации. Особенно это касается проблем, возникающих в результате развода. Ребенок должен иметь возможность участвовать в вопросах установления опекунства, своего основного места жительства, посещений вторым родителем, а также получать юридическую помощь. Его интересы в суде должен представлять назначенный судом уполномоченный. Наконец, в случае развода он может выбирать, с кем из родителей останется жить, вплоть до оспаривания полюбовного соглашения между ними (при этом, однако, право на посещение остается неприкосновенным). Коротко говоря, мнение ребенка заслуживает того, чтобы быть выслушанным и защищенным так же, как и мнение любого другого гражданина.

Как мы видели, жизнь семьи широко открыта для публики. То же самое и с жизнью супружеской. Так, начиная с 1965 года сексуальные преступления (например, изнасилование) в браке подлежат уголовному преследованию. С 1981 года женщине не обязательно подавать жалобу на мужа или сожителя самостоятельно, для возбуждения уголовного дела достаточно заявления третьего лица. Разумеется, гомосексуальность в Швеции не рассматривается как перверсия (между прочим, уголовные санкции были отменены уже в 1944 году). В 1970 году, после мощного всплеска либерализации нравов, гомосексуалы создали Национальную организацию за сексуальное равенство (RFSL^{141}). В 1980 году правительство провело массовый опрос, целью которого было реформирование законодательства по вопросу гомосексуалов, чтобы исключить любую дискриминацию. Предлагалась не только серия законов, гарантирующих полное равенство гетеро– и гомосексуалов, но и активная поддержка субкультуры и организаций последних, узаконивание совместного проживания гомосексуальных пар, предоставляющее им те же льготы, что и брак. В связи с этим интересно отметить, что обновление нравов идет сверху (например, упомянутый выше правительственный опрос^{142}). Парадоксальным образом эти инициативы вызвали живейший протест со стороны лесбиянок: они полагали, что их пытаются вернуть в устаревшие формы семьи и что никакие льготы здесь не нужны. Прозвучали и возражения по поводу того, что закон адресован парам, неважно, гетеро– или гомосексуальным, а не индивидам, независимо от отношений, в которых они состоят. Лишь в 1994 году был принят закон о сожительстве двух лиц одного пола (Partnership), который легализует подобные союзы с некоторыми оговорками (нужно иметь шведское гражданство и жить на территории страны).

Задолго до «сексуальной революции» 1960–1970-х годов в исключительно частном характере этой сферы была пробита брешь — появилось сексуальное просвещение. Действительно, еще в 1933 году была создана некоммерческая Национальная ассоциация сексуального воспитания (RFSU^{143}). Ее целью было «создать общество без предрассудков, толерантное и открытое проблемам секса и жизни вдвоем». Первоочередной задачей была не столько либерализация секса, сколько борьба с венерическими заболеваниями и абортами. Однако с этого момента акцент делается на сексуальном просвещении и постепенной отмене табу. В 1938 году новый закон о контрацепции и об абортах отменял запрет на пропаганду и продажу противозачаточных средств, существовавший с 1910 года. Были внесены изменения и в положения закона об абортах^{144}. В 1942 году рекомендуется проводить уроки сексуального просвещения в школах, а в 1955 году они становятся обязательными. Конечно, поначалу подход к этому вопросу в школах был достаточно консервативен (интимные отношения в браке обсуждались лишь с точки зрения продолжения рода). Однако очень скоро именно секс — или, как называла его газета Le Monde в декабре 1973 года, «жизнь вдвоем» — стал изучаться в классах начиная с семилетнего возраста^{145}. Подчеркивается, что «акт любви должен быть основан на чувстве взаимной склонности и взаимоуважении»; затрагиваются и такие секретные вещи, как «онанизм, фригидность, гомосексуальность, контрацепция, венерические болезни и даже удовольствие». Сопутствующие меры не заставили себя долго ждать. Уже в 1946 году закон обязал все аптеки продавать контрацептивы. Позже, в 1959 году, контрацептивы разрешили продавать не только в аптеках: секс выходит в общественные места в прямом смысле слова. Наконец, в 1964 году реклама противозачаточных средств (под патронажем RFSU) наводнила газеты и журналы. Сначала предполагалось, что эта реклама будет носить информативный и даже технический характер, но очень скоро она стала веселой и привлекательной. Дело в том, что цель у нее двоякая: конечно, проинформировать, но и продать. В результате секс очень быстро покинул область презервативов и гигиенических прокладок и стал основой рекламы всех видов потребительских товаров.

Демифологизация секса, изначально продиктованная заботой о здоровье, а также борьбой с нищетой и невежеством, в 1960-е годы сопровождалась дебатами о цензуре. Снятый в 1951 году, а в 1957-м вышедший на мировой экран фильм «Она танцевала одно лето», в котором жарко обнимаются обнаженные по пояс Фольке Сундквист и Ула Якобсон, имел скандальный успех и способствовал установлению репутации Швеции как страны, в которой процветает сексуальная свобода. В 1963 году цензура пропускает фильм Бергмана «Молчание», несмотря на его смелость, но фильм Вильгота Шёмана «491» выходит на экраны лишь после того, как из него была удалена сцена, в которой молодые люди заставляют проститутку совершить половой акт с собакой. Цензурирование вызвало ожесточенные дебаты, и в результате в 1964 году фильм был разрешен к показу в полном виде. В 1965 году на экранах начинают показывать гомосексуальные сцены. Наконец, с появлением фильма того же Шёмана «Я любопытна» пали все табу для секса в кино. Фильм вызвал полемику, в результате чего он был запрещен для просмотра детям, но не подвергся цензуре. С этого момента начали создаваться бесконечные комиссии для изменения законодательства, так как все границы, казалось, были перейдены. Распространялись фильмы по сексуальному просвещению — например, «Язык любви», касающийся женского оргазма, потом, в 1971 году, «Еще о языке любви», в котором среди прочего показывались мужские гомосексуальные сцены и секс людей с ограниченными возможностями. В конечном счете в том же году цензура была полностью отменена, за исключением сцен чрезмерного насилия.

Порнография для сексуальной революции 1970-х годов была тем же, чем сексуальное воспитание — для 1940–1950-х. Возможно, это непосредственное проявление сексуальности, потому что, в отличие от эротики, в ней нет никакого посредника между зрителем и объектом его желания. Ничто не скрывается, все показывается. В связи с этим интересно отметить, что в шведской литературе не существует такого жанра, как эротический роман, нет ни «Жюстины», ни «Истории О.»; ничего эквивалентного произведениям Жоржа Батая, маркиза де Сада или даже «Нескромным сокровищам» Дени Дидро. Легкая либертинская литература датируется XVIII веком, когда Швеция была «Северной Францией». При этом в шведской литературе — в частности, в литературе о сексе — не используется преуменьшение, подразумеваемое или скрытое содержание; она либо попросту порнографическая, либо учебная. Порнография, следовательно, представляет собой некий закат фантасмагорического воображения, метафорического описания тела. Фантазии — из мира тайны или возможного; их реальное (live show) или же иконографическое представление устраняет какую-либо медиацию, все воображаемое, а иногда и трансгрессию. Вероятно, именно поэтому порнографическая литература кажется такой повторяющейся и неоригинальной. Учебные пособия по сексу показывают его техническую сторону; порнографические журналы демонстрируют, по сути, то же самое с некоторыми псевдоизвращенными вариациями.

Сексуальная революция устранила последние табу. После права на получение сексуальной информации провозглашается право на получение удовольствия от секса. Равенство обязывает убрать любые ограничения: любое сексуальное поведение легитимно, от гомосексуальности и вуайеризма до зоофилии. В юридическом плане исчезает понятие «посягательство на нравственность», его заменяет «преступление сексуального характера»^{146}. Тем не менее откат назад последовал незамедлительно. Сексуальная революция 1960–1970-х годов при ближайшем рассмотрении оказывается в какой-то мере фиктивной: она уничтожила формальные запреты, но по существу не изменила традиционные схемы. Во всяком случае, так утверждали шведские феминистки, которые, в частности, не соглашались с тем, как порнографическая литература иллюстрировала отношения между мужчиной и женщиной. В связи с этим можно вспомнить такой случай. В 1964 году был создан журнал Expédition 66, этакий Playboy для женщин. Журнал прекратил свое существование очень быстро — за неимением читательниц, а особенно — из-за отсутствия моделей (редактор журнала Нина Эстин со своей истинно шведской честностью отказалась от поиска моделей в журналах для геев). После этого аудитория подобного рода литературы будет состоять в основном из мужчин.

Прекрасную иллюстрацию этого отката и в особенности роли, которую в нем сыграло функционирование институтов, представляет собой проституция. Как ни странно, в начале 1970-х годов — то есть в момент, когда секс, по крайней мере внешне, перестает быть чем-то запретным, — наблюдается выраженный рост проституции в Швеции: в 1970–1972 годах только в Стокгольме насчитывалось более сотни «массажных салонов» или «ателье для позирования»^{147}. Тогда же множатся выступления в защиту более свободной и менее завуалированной проституции. Эриксон в 1965 году выступает в поддержку легализации проституции и даже за социальное страхование секс-работниц.

В 1976 году создана комиссия по изучению проституции, а в 1980 году разрабатывается проект по социальной реабилитации проституток. Чрезвычайно подробный доклад, в котором проводится анализ всех звеньев проституции (проститутка, клиент, сутенер), вызвал полемику между сторонниками запрета проституции (в частности, это различные женские движения) и теми, кто опасался, что криминализация проституции не уничтожит ее, а сделает подпольной, а значит, неконтролируемой. В докладе, в частности, отмечалось, что проституция в Швеции была напрямую связана с наркотиками; поэтому те, кто защищал проституцию в 1960-е годы, сегодня сомневаются в ее «освободительном» характере. Наконец, подчеркивалось, что проституция существовала лишь для удовлетворения мужчин — еще одно подтверждение того, что сексуальной революции 1960–1970-х годов не удалось «реально» освободить женщину.

На основании этого доклада был принят ряд запретительных законодательных мер. Новые положения не наказывают клиента (кроме случаев занятия сексом с несовершеннолетними), но позволяют обвинить в сводничестве собственников помещений, служащих для занятия проституцией. Вместе с эффективной деятельностью по реабилитации проституток^{148} эти законодательные акты вызвали значительное снижение уровня проституции в начале 1980-х^{149}. Также пресекалось сочетание секса с насилием, часто встречающееся в порнографических публикациях. Наконец, с 1982 года запрещены live shows; комиссия изучила клиентуру и пришла к выводу, что в основном это мужчины зрелого возраста, в особенности иностранные бизнесмены. Следовательно, «речь не шла о шведском культурном наследии, которое необходимо было охранять». Таким образом, пришел конец шведской специфике, имеющей международное реноме… На самом деле наблюдается если не полное угасание интереса к порнографии, имевшего место в 1960–1970-е годы, то по крайней мере ее банализация, и дебаты о сексе, разгоревшиеся в те годы, теперь сменились спорами о насилии во всех его проявлениях (в том числе сексуальном).

Все же в практически прозрачном шведском обществе существуют скрытые стороны. Здесь есть свои немногочисленные, но строго охраняемые тайны. Это, например, насилие, формально наказуемое и повсеместно преследуемое, но существующее; это алкоголизм, область, в которой консенсус наиболее хрупок, а социальный контроль подвергается критике. Кроме того, ускользают от чужих взглядов некоторые ревниво охраняемые географические (дом, корабль, остров…), а также зачастую воображаемые поэтические пространства.

В «приглушенном» шведском обществе, несмотря на то что насилие встречается так же часто, как и в других странах (и чуть реже, чем, например, во Франции), оно шокирует гораздо сильнее. Отсюда — упорство, с которым с ним ведется борьба, вплоть до самых частных моментов (запрет шлепков по ягодицам) и самых смехотворных (например, запрет на продажу военных игрушек, действующий с 1979 года). В 1978 году на выставке под названием «Насилие порождает насилие» выставлялись вперемешку так называемые жестокие комиксы, приводились сведения о детях, ежегодно гибнущих в автокатастрофах, статистические данные по наркотикам и т. д. Речь идет не о запрете насилия, а о его предупреждении; государство рассматривает открытое, публичное насилие как результат насилия в частной сфере, побоев родителей или жестоких игр. Если посмотреть глубже, насилие, внешнее или внутреннее, в частной сфере или в публичной, представляет собой угрозу для порядка, для согласия в обществе; оно является одним из последних неконтролируемых явлений в шведском обществе.

Еще одна неконтролируемая сфера — алкоголизм. Пить алкоголь в Швеции — не безобидное занятие. Того, кто пьет, преследует вязкое чувство вины. Не закоренелый пьяница, но средний швед, стоящий в очереди в Systembolaget (государственный магазин, торгующий алкогольной продукцией), старающийся не встретить соседей, с тщательно упакованными и спрятанными бутылками, — это как какой-нибудь мсье Дюпон, которого застукали на выходе из секс-шопа. Пить в Швеции — почти табу, особенно в общественных местах; официально приветствуется и поощряется умеренность и трезвость, пьянство осуждается и презирается, продажа алкоголя резко ограничена. Таким образом, в Швеции крайне редко пьют в общественных местах; не только потому, что цены на алкоголь очень высоки, но в особенности потому, что пьющий ловит на себе косые взгляды и чувствует глухое, но неотвязное осуждение. Алкоголь разрешен и даже приветствуется в строго определенных случаях, например в Иванов день или в праздник раков в августе и т. п.; впрочем, в эти дни пьют, чтобы напиться. По официальной морали, абсолютно неприлично пить у себя дома, без «общественного» повода, по сути, без какого-то ритуала общения. Ежедневный аперитив или бокал красного вина становятся секретными привычками, вызывающими чувство вины и предосудительными.

Чрезвычайную строгость шведского законодательства в отношении алкоголя (очень высокие штрафы за вождение автомобиля в нетрезвом виде, вина начинается с 0,5 грамма алкоголя в крови; запрет на продажу алкоголя лицам, не достигшим 21 года, хотя совершеннолетие наступает в 18 лет, и т. п.) лишь на основе статистических данных понять невозможно. В пересчете на чистый спирт потребление алкоголя в Швеции в 1979 году составило 7,1 литра на одного взрослого человека, а во Франции –17 литров. Швеция занимает примерно двадцать пятое место в мире по потребленйю алкоголя. Суровость законов становится понятной, если обратиться к истории. Задолго до наступления XX века производство и продажа алкогольной продукции уже были регламентированы. Однако в начале XX века движение за трезвость, имевшее очень большое влияние в парламенте, заставило его принять единственный в мире закон, известный как «система Братта», или «гётеборгская система», согласно которой спиртное отпускалось по талонам. До сих пор алкогольный вопрос в политических дебатах — ни одна проблема не обсуждается так страстно — в значительной степени объясняется влиянием членов Лиги трезвости, доля которых в парламенте выше, чем в обществе в целом. Не так давно каждый третий парламентарий был членом того или иного общества трезвости, а подобные общества остаются традиционными инкубаторами для политических деятелей.

Тем не менее алкоголь выступает одной из причин нарушения общественного согласия. Единодушное осуждение алкоголя — лишь видимость: в своей частной жизни шведы охотно нарушают порядок. Как и прежде, люди хвастаются способностью много выпить, а шутки про алкоголь — одна из излюбленных тем телевизионных скетчей.

Борьба с наркотиками, наоборот, сплачивает общество. В отличие от Испании, в Швеции не разрешен даже гашиш, а начиная с 1968 года политика борьбы со злоупотреблением наркотическими веществами становится все более жесткой. Нарушение шведского противонаркотического законодательства карается десятью годами тюрьмы. В Швеции также не различаются «легкие» и «тяжелые» наркотики. Токсикоманов по сравнению с алкоголиками меньше.

Насилие, алкоголизм, наркомания — вот три главных «отклонения» в шведском обществе. Это последние не полностью контролируемые области, последние нарушения в обществе, освобожденном от прежних табу.

Где же в таком коллективистском обществе можно укрыться от посторонних взглядов? В загородном доме sommarstuga, что можно перевести как «хижина», где-нибудь в лесу или на берегу озера. Этот домик, как остров, остается преимущественно частным пространством, закрытым и личным. Э. Мунье в своих «Скандинавских заметках»[211] писал: «Люди, населяющие самые коллективистские страны — Россию, Германию, Швецию, — живут поодиночке». В самом деле, мечта любого шведа — это мечта индивидуалиста, выражающаяся в этом зове примитивного одиночества, в зове шведской природы. Sommarstuga, в которой часто нет водопровода и удобства весьма сомнительны, позволяет припасть к своим истокам, слиться с природой. Никто из шведов (или почти никто) не покидает свою страну в мае–июне, когда природа вдруг выходит из зимней спячки, когда делается светло и Швеция вновь становится страной 24 000 островов и 96 000 озер! Маленький частный домик, затерявшийся в деревне или в лесу, островок, архипелаг, парусная лодка (которых лишь в окрестностях Стокгольма 70 000) остаются последними прибежищами индивидуализма в коллективистском обществе.

Темы уединения и природы постоянно присутствуют в шведской литературе и шведском кино. Роман «Жители острова Хемсё» — луч света в мрачном творчестве Стриндберга; действие в прекрасном фильме Туннель Линдблум «Райский уголок» происходит вплоть до драматической развязки в очаровательном домике у воды… Настоящее убежище, это частное интимное пространство иногда может стать тюрьмой, в которой люди отчаянно пытаются найти простое общение, первозданную чистоту. В закрытом пространстве, в частности служащем фоном для фильмов Ингмара Бергмана — «Молчание», «Шепоты и крики» и др., — люди ищут £лова для общения, которые так и не приходят. В без конца повторяемых словах «дистанция и тревога, дистанция и скука» героя фильма «После репетиции», альтер эго Бергмана, слышна невозможность коммуникации… Этот же мотив — и в фильме «Сцены из супружеской жизни», имевшем в Швеции оглушительный успех. В душной атмосфере даже жестокость в отношениях пары сдержанная, приглушенная. От этого она еще мучительнее. Отношения в паре, показанные в фильмах Бергмана и пьесах Стриндберга, полны одной и той же предгрозовой духоты… В разделе происшествий в шведских газетах практически никогда не описываются преступления на почве страсти, а если что-то подобное случается, событие занимает первые полосы всех газет. Здесь никогда не кричат, почти не жестикулируют, а чаще всего молчат… Странно, что в обществе, где обо всем принято с неожиданной откровенностью говорить вслух, люди с трудом находят слова, чтобы поговорить между собой… На работе все общаются друг с другом прямо, просто, на «ты», какая-либо иерархия отсутствует, зато пригласить кого-нибудь на обед — дело трудное, оно сопровождается очень тонкими формальностями, что не перестает удивлять иностранцев в Швеции. Разговоры также даются не просто. «Мистицизм и смутная поэтичность одиноких людей: шведам трудно выражать свои чувства и мысли», — писал Мунье[212]. Это частный аспект индивидуального «Я» в самом прямом смысле, который проявляется, как мы увидели, не столько в поведении, сколько в воображении (шведском и, в целом, скандинавском).

Именно с этого надо начинать изучение шведского общества, стараться постичь его парадоксы и противоречия. Как же иначе можно понять сосуществование столь сильного коллективистского чувства и столь неистового индивидуализма, замкнутости человека на самом себе? Одиночество Великого Севера, этого мира тишины, этой интимнейшей связи с природой — вот источник, питающий скандинавский индивидуализм. Примитивное одиночество, которое компенсируется общением во всех формах — работой в общественных организациях, занятиями в кружках и на курсах, праздниками. Праздники прерывают одиночество, слово дается каждому; только так можно сохранить традиционную общность, единственное условие для физического выживания в тяжелых условиях прошлого и выживания психологического в условиях настоящего. Как понять невероятную популярность всех старинных деревенских языческих праздников, смешавшихся с христианскими? Назовем лишь несколько: праздник прихода весны, Вальпургиева ночь, ночь накануне Иванова дня (Midsommar). В эти ночи все равны, все забывают о своем положении в обществе, об обидах и ревности и совместно воссоздают утопическое сообщество полнейшего согласия. Фрекен Юлия, героиня одноименной пьесы Стриндберга, спорит, пьет, спит и строит планы на будущее со слугой своего отца… Но когда разнузданная ночь Midsommar проходит и заря расставляет все по местам, общение и бунт уже невозможны… Безумие ночи кончается смертью… Как понять шведское воображение, если увидеть в этой драме лишь невозможную и пошлую историю любви юной графини и слуги?

Шведскую модель можно определить также как «тотальное» или «тотализирующее» общество. Она функционирует на основе общинной этики полнейшего согласия и на требовании абсолютной прозрачности социальных отношений (от nattfrieri^{150} — «ночных ухаживаний», «вечерок» — до права ребенка знать имя своего отца в наши дни). И частная жизнь не может ускользнуть от господствующей этики. Шведская модель, объединяющая коллективную мораль прежних времен и современную социал-демократическую этику, может быть определена как модель антитайны — единственное, к чему принуждает общество, это прозрачность. Тайна выступает как угроза порядку, консенсусу; отсюда — желание ее разоблачить.

ВЕЛИЧИЕ И ЗАКАТ ОДНОГО МИФА

В 1930-е годы американский журналист Маркиз Чайлдз выдвинул знаменитую формулу «Sweden, the middle way» (срединный путь), что создало образ Швеции, который сильно повлиял на американцев, а потом и на французов. Материальное благосостояние Швеции, описанное в 1928 году следующим образом: «телефон в каждом номере отеля, электричество повсюду, образцовые больницы, широкие чистые улицы», а также ее почти идеальное общественное устройство начиная с 1930-х годов способствовали продвижению понятия «шведская модель». Франция, Англия и другие страны еще до войны увлеклись шведским казусом, пытаясь понять, в чем секрет потрясающего материального успеха этой страны.

Швеция, не пострадавшая во время II Мировой войны, сохранила свою производственную мощь и в глазах разгромленной Европы была воплощением утопии, а шведы — «европейскими американцами». Во многих отношениях модель общественного устройства Швеции более привлекательна, нежели американская, потому что здесь не так сильно неравенство; потому что, как писал в 1948 году Анри Кеффелек, у шведов существует «рефлексия на тему всего этого природного богатства»; потому что, в конце концов, благодаря своему «моральному здоровью» шведам «удалось избежать американизации». Мунье с восторгом передает соображения своего собеседника-шведа, который, впрочем, очень тепло относится к американской цивилизации: «…но швед гораздо более тяготеет к индивидуальному, чем американец». Американской модели как бы не хватает души, которая привлекает в шведской модели. Сразу после войны «Швеция вселяла головокружительное чувство предвкушения» (Le Franc-Tireur, 1951). Французская пресса заголовками в газетах создает образ идеальной Швеции: «Швеция, современное социальное государство» (L’Économie, 1950), «Никто здесь не голодает, никто не живет в трущобах» (Le Matin, 1948), или вот еще: «Рождение социальной гармонии» (Les Documents-Jeune Patron, 1946). Вслед за материальной моделью, так привлекающей французов после войны, приходит модель социальной жизни.

Шведки в глазах французов в 1940–1950-е годы продолжают оставаться «красивыми, спортивными и здоровыми».. Существование «легендарной скандинавской свободы нравов» не подлежит сомнению, однако «в глазах путешественника этот молодой задор не экспансивен. Пары ведут себя корректно» (Action, сентябрь 1946 года). Или вот: «В этой стране в высшей степени сложно ухаживать за женщинами: они относятся к вам исключительно как к приятелям» (Луи-Шарль Руайе, «Северный свет» — Les Éditions de France, 1939). Франсуа-Ре-жи Бастид в своем эссе «Швеция» задает в 1954 году вопрос: «Что нужно говорить шведской девушке?» и отвечает на него: «Опаснее всего говорить ей о скандальной репутации шведок во Франции. Она будет холодна как лед»[213]. Чтобы авторы, пишущие о Швеции, так нуждались в пересмотре мифа, надо, чтобы образ шведки свободных нравов как следует укоренился в воображении французов до пресловутой «сексуальной революции» 1960-х годов. Эта репутация, конечно же, связана с кампанией за сексуальное просвещение, которая начиная с 1933 года, как мы видели, сняла в Швеции завесу тайны с темы секса. С 1942 года Швеция — в авангарде сексуального просвещения в школах; ни в одной стране в этом вопросе не продвинулись тоща так далеко. Французы, без сомнения, усвоят сексуальное просвещение и сексуальную свободу, а Швеция в их представлении будет этаким сексократическим эльдорадо. Миф так силен, что в 1962 году американка по имени Шерри Финкбайн совершила путешествие в Швецию, чтобы сделать медицинский аборт после лечения нейроседином (талидомидом), имевшим тяжелые побочные эффекты. Чете Финкбайн было невдомек, что их случай не был предусмотрен шведским законодательством; в этой сфере Швеция отставала от Японии, Израиля и некоторых стран Востока. В противоположность мифу, созданному на основе сексуального воспитания и пропаганды контрацепции, аборты до 1975 года делались в исключительных случаях. СМИ распространяли образ тотальной свободы в Швеции, и казус Финкбайнов показывает, как функционировал миф…

В 1964 году Жорж Помпиду съездил в «эту странную социалистическую монархию» и произнес знаменитую фразу, определив свой социально-политический идеал как «Швецию, в которой было бы чуть больше солнца». Шведская модель достигнет своего звездного часа в 1970-е годы. Швеция тогда была в моде, ее по любому поводу приводили в пример. Социально-политическую модель Швеции в 1970 году описал в книге «Шведская модель» Жан Паран. «Является ли Швеция моделью для Франции?» — задается вопросом в 1969 году газета Combat. Швеция прославляется буквально повсюду… После американской мечты, после идеализации некоторыми Советского Союза, Китая или Кубы «шведская модель», образ справедливого компромисса, соблазнял Европу и, в частности, французских политиков, как левых, так и правых. Швеция становится газетным штампом. Сексуальная революция 1960-х годов усиливает миф; L’Express в 1965 году публикует статью под названием «Любовь на свободе», a Le CrapouiUot посвящает Швеции специальный номер, Сегерс начинает серию «Изучая Швецию» (La Suède en question), издательство Balland посвящает Скандинавии том в серии Éros International, Клод Серван-Шрайбер в 1972 году отправился анкетировать на месте. В газетах, на телевидении, в книгах объясняют: Швеция — это страна, опередившая время. «Шведский феномен» анализируют и препарируют. Откровенно говоря, начинают и недоумевать.

Примерно в 1975 году во французской прессе начинают появляться критические статьи. Вот заголовки из газеты Le Monde: «Женщины не так уж и свободны», «Семья рушится» (1976); Роланд Хантфорд весьма злобно анализирует социал-демократическую Швецию в книге «Новый тоталитаризм» (издательство Fayard, 1975). Поражение социал-демократов на выборах 1976 года после сорокалетнего пребывания у власти ставит под вопрос стабильность шведской модели. От «темных углов шведской модели» (Le Monde, 1976) до «хулиганов против черноголовых» (La Croix, 1977) — шведская модель теперь воспринимается как извращение, как общество принуждения. Швеция по-прежнему остается образцовой, но теперь это образец со знаком минус. Чрезвычайно терпимое общество выработало механизм саморазрушения. «Швеция: освобожденные в поисках любви» — заголовок в газете Le Monde в 1980 году; газета L’Express в том же году утверждает: «Шведское зеркало, столь любимое иностранцами, разбилось, что-то портит самое необычное общество в мире»; Le Nouvel Observateur тогда же задается вопросом: «Швеция — потерянное счастье?». Расизм, ксенофобия, самоубийства, алкоголизм — шведская модель не оправдала себя. Это время — расцвет контрпримера, даже если где-то что-то еще напоминает о былом рае (см. передачу радио RF3 (1982), где в идиллическом виде представляется шведский социализм). В 1984 году газета Le Point провела анкетирование об элите будущего, задав студентам виднейших вузов вопрос: какая страна, с их точки зрения, наилучшим образом соответствует идее правильной организации общества? На первом месте была Швейцария^{151}, затем США; Швеция же оказалась на пятой позиции, после Франции. Шведская модель перестала быть привлекательной, потому что начались перекосы: «Бесконечный, маниакальный фискальный и семейный контроль, почти как у Оруэлла; слежка за доходами и людьми; вмешательство государства во всё и вся, включая то, как вы воспитываете детей. Поощрение доносительства детей на родителей „с отклонениями“ и т. д.» (Клод Саррот). Иначе говоря, французы не захотели «революции частной жизни». Если шведская модель и существует, то миф о ней однозначно умер.