История и миф

Предварительные замечания

«Археология» Фукидида служит примером научного освоения мифологической традиции. Миф здесь становится материалом, пользуясь которым историк восстанавливает картину прошлого, стремясь прежде всего к возможно большей точности этой картины, ее близости к оригиналу. Прямо противоположной цели служит миф в творчестве Платона — величайшего из греческих философов классической эпохи (ил. 49).

Древние предания о богах и героях включаются здесь в сложную систему идеалистической философии, становятся ее опорой, ее краеугольными камнями и таким образом участвуют в создании отнюдь не научной, но фантастической и, следовательно, искаженной картины мира. При этом Платон редко использует мифы в их первоначальном, так сказать, каноническом виде, в котором их из поколения в поколение передавали народные сказители. Чаще всего он их переделывает на свой лад, произвольно меняя и сюжет, и характеристики действующих лиц, и, главное, саму идею мифа. В результате такой переработки на базе старого сказания возникает совершенно новый миф, наполненный новым философским содержанием. Во все это Платон вкладывает, пожалуй, не меньше рационализма, чем Фукидид в свои исторические изыскания. Только рационализм его направлен совсем в другую сторону. Фукидид ищет то, что было когда-то или по крайней мере могло быть в действительности. Платон силой своего могучего разума создает то, чего никогда не было и не могло быть, но что, в его понимании, должно было бы быть.

Итак, миф служит для Платона средством разъяснения и пропаганды его философских идей. Только миф, несущий на себе солидную идейную нагрузку, миф, являющийся орудием философского просвещения, может быть полезен.

Все остальные не только бесполезны, но и прямо вредны. Отсюда вытекает мысль о необходимости строгого отбора, своеобразной цензуры мифологической традиции. Об этом говорится в «Государстве» — одном из двух главных утопических трактатов Платона — Rep. 377 b — с. Старые мифы в большинстве своем (по-видимому, даже те, которые он называет «общепринятыми») не устраивают Платона прежде всего как средство воспитания подрастающего поколения. Они внушают молодежи ложные представления о богах и о природе. Кроме того, они развращают души молодых людей, давая им примеры дурного поведения. За это Платон сурово осуждает даже таких любимых и почитаемых в Греции поэтов, как Гомер и Гесиод: они отбирали для своих произведений далеко не лучшие образцы старинных сказаний и тем самым способствовали нравственной порче своих читателей.

Во всех этих рассуждениях Платона, пожалуй, особенно примечательно то, что сама мифологическая традиция воспринимается им отнюдь не как что-то застывшее, раз и навсегда данное. Напротив, он видит в ней живой непрерывный процесс. Создание мифов продолжается и сейчас, как это было когда-то в седой древности. Отсюда требование контроля над мифотворчеством: «надо смотреть за творцами мифов» (по логике Платона, такими творцами могут быть даже женщины: матери и няньки, которые отступают в своих рассказах от общепринятых мифологических канонов и несут всякую отсебятину). Отсюда же и принципиальная возможность создания совершенно новых, никогда ранее не существовавших мифов. Платон не видит в этом ничего дурного и прямо призывает поэтов создавать такие мифы, чтобы они способствовали воспитанию добрых нравов и давали молодежи примеры, достойные подражания (Rep., 377 е).

Имея в виду все это, мы приступаем теперь к изучению одного из наиболее интересных, если не самого интересного образчика платоновского мифотворчества, каковым по праву может считаться миф об Атлантиде. Его основное содержание излагается в двух широко известных диалогах — «Тимей» и «Критий».

Диалоги эти принадлежат, как принято считать, к позднему периоду творчества Платона, падающему на 60–50 гг. IV в. Последний из них «Критий», по-видимому, так и остался недописанным: Платон умер, не успев полностью разработать начатую им тему. Эта незавершенность делает его рассказ еще более загадочным в глазах современного читателя. Первый из двух диалогов «Тимей» заключает в себе, судя по всему, лишь предварительный набросок мифа об Атлантиде. В основной своей части он посвящен совсем другим сугубо философским проблемам.

Главные действующие лица диалога: Сократ — прославленный философ, учитель Платона; Тимей, по имени которого назван диалог, — также философ, последователь Пифагора, достаточно известный в свое время (а его современниками были Эмпедокл, Зенон, Анаксагор), по происхождению италийский грек, уроженец Локр Эпизефирийских; Гермократ, сын Гермона — сицилиец, государственный деятель и военачальник, фактический правитель Сиракуз в годы Пелопоннесской войны, особенно отличившийся во время осады Сиракуз афинянами в 415–413 гг. (именно он руководил обороной города и заслужил своими действиями весьма лестную характеристику Фукидида как человек, «никому не уступавший в сообразительности, сильный военным опытом и славный мужеством»). Оба — и Тимей, и Гермократ — в Афинах чужеземцы: они приехали сюда по каким-то делам. Их, как и Сократа, принимает в своем доме Критий — четвертый участник беседы. Личность этого Крития не установлена так же определенно, как личности других участников беседы, и остается поэтому предметом споров. Долгое время считалось (это мнение было унаследовано еще от античной традиции), что Платон имел в виду своего дядю — Крития, сына Каллесхра, знаменитого афинского олигарха, главу правительства тридцати, а также философа — крупнейшего представителя старшей софистики и поэта, автора трагедии «Сизиф» и некоторых других произведений. Однако, начиная с 20-х годов XX в., это мнение было серьезно поколеблено. Некоторые исследователи (Барнет, Тэйлор, Фридлендер и др.) после внимательного изучения текста диалога пришли к выводу, что Платон имел в виду не Крития Младшего — ученика Сократа и одного из тридцати тиранов, а его деда, внучатого племянника Солона — Крития Старшего. По его собственным словам, Критий услышал рассказ об Атлантиде, будучи десятилетним мальчиком, от своего собственного деда — тоже Крития, которому было тогда около 90 лет. В то время стихи Солона в Афинах были еще новинкой, хотя сам Солон, как это можно понять из приводимого Критием разговора, уже успел умереть. Путем весьма приблизительных подсчетов можно установить, что деду Крития было 90 лет, а ему самому десять — где-то около 510–505 гг. до н. э. Не совсем понятно, правда, почему стихи Солона, умершего лет за 50 до этого, только в это время начали входить в моду и были новинкой, как говорит Критий. Во всяком случае ясно, что, если мы примем эту дату — 510–505 гг. до н. э., маленький Критий никак не мог стать впоследствии софистом и тираном, ибо этот последний погиб в 403 г., будучи мужчиной лет пятидесяти, и, стало быть, рассказ об Атлантиде слышал не он, а его дед. В связи с этим важно было бы попытаться установить время действия самого диалога, но сделать это довольно трудно. Более или менее ясно лишь время года. Это скорее всего месяц Таргелион (май-июнь), но какого года, неизвестно. Высказывалось предположение, что беседа между Сократом и его друзьями могла происходить в годы Пелопоннесской войны, возможно, во время какой-то передышки между военными действиями: иначе было бы трудно объяснить появление в доме Крития двух чужеземцев: Тимея и особенно Гермократа. Если это действительно так, то временем действия в диалоге может быть либо 421 г. (после заключения Никиева мира), либо 411–410 гг. (время, когда у власти в Афинах было олигархическое правительство четырехсот). В первом из этих двух случаев Критию Старшему было бы уже около ста лет, во втором — больше сотни. Столь почтенный возраст рассказчика никак, однако, не оговаривается участниками беседы, что, вообще говоря, кажется странным. Возможно поэтому, что прежняя версия, согласно которой Платон имел в виду Крития Младшего — тирана и философа, стоит все же ближе к истине.

По содержанию «Тимей» тесно связан с известным утопическим трактатом Платона «Государство». Некоторые авторы считают даже, что вместе с «Государством» два последних платоновских диалога «Тимей» и «Критий» составляют некое подобие триптиха, связанного общностью темы, хотя первое из этих трех сочинений было написано раньше, чем два последних, — еще в 70-е годы IV в. Беседа в «Тимее» начинается с краткого (тезисного) изложения основного содержания «Государства». Сократ (ил. 50) делает это по просьбе Тимея, повторяя вкратце, по его собственным словам, то, что он уже говорил накануне в присутствии тех же самых собеседников (здесь у Платона некоторая неувязка, так как на самом деле в беседе о государстве участвуют совсем другие лица).

Далее Сократ признается друзьям, что испытывает чувство некоторого неудовлетворения от своего собственного проекта идеального полиса, поскольку он напоминает ему красивых и благородных животных, изображенных на картине, или же живых, но пребывающих в неподвижности. Ему же хотелось бы увидеть придуманное им государственное устройство в движении и лучше всего в состоянии борьбы с другими государствами, ибо только таким образом оно могло бы продемонстрировать свое превосходство над ними. Высказав такую мысль, Сократ обращается к другим участникам беседы: Критию, Гермократу и Тимею и, как бы вызывая их на состязание, предлагает им попробовать свои силы и рассказать о войне идеального государства с какими-то другими враждебными ему силами. Все трое, по его мнению, вполне подходят для такого дела, ибо в равной мере опытны и в философии, и в делах государственных в отличие от большинства поэтов и философов, которые опытом государственной, в особенности военной деятельности как раз не обладают.

Откликаясь на этот призыв, Гермократ напоминает Критию о каком-то древнем сказании, которое он уже поведал им в отсутствие Сократа, и предлагает теперь еще раз повторить его. Критий, не заставляя долго себя упрашивать, приступает к рассказу. Вначале он уведомляет своих слушателей об удивительном разговоре, который состоялся когда-то между Солоном и жрецами святилища богини Нейт в египетском городе Саисе. Один из жрецов поведал Солону то, чего не знал ни он сам, ни другие его сограждане. Из рассказа жреца следовало, что в незапамятные времена, еще до Великого потопа Афины — родной город Солона — были самым замечательным государством не только в Греции, но и во всем мире. Древние афиняне совершили немало славных деяний, но самым прославленным была их победа над грозными и могучими атлантами — обитателями огромного острова, лежавшего по ту сторону Геракловых столбов в Океане. Афиняне освободили от власти атлантов все население Ливии к западу от границ Египта и Европы к западу от Тиррении и как будто даже достигли самой Атлантиды. Но тут произошла катастрофа, уничтожившая этот остров, а вместе с ним, по-видимому, и афинское войско.

Рассказав о всех этих удивительных событиях в очень кратких и не всегда понятных выражениях, Критий говорит, обращаясь к Сократу, что готов повторить свое повествование еще раз и теперь уже не в сокращенном виде, но со всеми подробностями, т. е. так, как он сам когда-то услышал его от своего деда. При этом он отмечает удивительное сходство между идеальным государством, придуманным Сократом, и древнейшими Афинами, о которых рассказал когда-то Солону египетский жрец. Сократ готов еще раз выслушать Крития, но тут план их беседы неожиданно меняется. Критий предлагает предоставить слово до сих пор молчавшему Тимею и просит его как знатока астрономии рассказать присутствующим все, что ему известно о возникновении космоса и природе человека, с тем, чтобы потом опять вернуться к разговору о древнейшем прошлом Афин и об Атлантиде. Сократ с радостью соглашается на такое предложение, и далее следует длинная речь Тимея об основах мироздания, составляющая большую часть этого диалога (по существу, эта речь представляет собой единственный в своем роде систематический очерк платоновского объективного идеализма).

Логическим продолжением «Тимея» является второй платоновский диалог «Критий». По сути дела, они составляют вместе одно произведение, лишь разбитое на две части. В «Критии» мы снова видим тех же собеседников, что и в «Тимее». Тимей только что закончил свою лекцию о природе вещей и теперь, согласно уговору, снова передает слово Критию, и тот после некоторых колебаний начинает новую версию своего рассказа. На этот раз он подробнейшим образом описывает сначала древние Афины и образ жизни их граждан, а затем переходит к еще более подробному описанию Атлантиды. Рассказав о природе этой страны, ее главном городе, о его удивительных архитектурных сооружениях, он бегло затрагивает вопрос о политическом устройстве государства атлантов, говоря главным образом о их царях, и после этого неожиданно сворачивает свое повествование, начинает говорить о причинах упадка и гибели Атлантиды. Не раскрыв по-настоящему свою мысль (причины гибели атлантов остаются для нас в значительной мере неясными), он уже в чисто гомеровском духе собирается описать совет богов, на котором должна была решиться судьба Атлантиды. Но тут, как говорится, на самом интересном месте рассказ его неожиданно прерывается. Мы так никогда и не узнаем, что сказал Зевс на совете небожителей, как протекали прения и что же в конце концов боги сделали с этим чудесным островом. Создается впечатление, что Платон очень спешил поскорее закончить это, возможно, последнее и самое загадочное свое произведение, но так и не сумел это сделать (см.: Плутарх. Солон 31–32).

Своими двумя диалогами великий греческий философ загадал человечеству загадку, которую оно до сих пор тщетно пытается разгадать. «Тимей» и «Критий» ставят перед внимательным читателем множество вопросов. Но самый главный из них это, конечно же, вопрос об исторической реальности Атлантиды. Уже в древности этот вопрос разделил всех читателей Платона на две враждебные партии: верующих и неверующих. Среди скептиков, почти сразу же заподозривших неладное в «правдивой истории» Платона, оказался его великий ученик Аристотель. Страбон цитирует его краткий, но уничтожающий приговор платоновскому мифу: «Тот, кто ее (т. е. Атлантиду) выдумал, тот же заставил ее и исчезнуть». Аристотель сравнивал измышленный Платоном загадочный остров со стеной, которую ахейцы, осаждавшие Трою, соорудили, согласно Гомеру, вокруг своего лагеря. Позднее боги ее уничтожили, так что от нее не осталось никаких следов. Аристотель полагал, что так же, как Гомер убрал со сцены своей эпопеи уже ненужную ему стену, так же и Платон избавился от Атлантиды, погрузив ее в пучину океана, дабы никто потом не стал допытываться о ее настоящем местоположении.

С недоверием писали об Атлантиде Страбон, Плиний Старший, Птолемей, крупнейший географ поздней античности, о ней вообще не упоминает[21]. Неоплатоники (Лонгин, Порфирий, Прокл и другие), а также некоторые из раннехристианских апологетов толковали платоновский миф чисто аллегорически, как символическое воплощение идей великого философа. Любопытно сообщение Прокла о том, что вопрос об Атлантиде был предметом дебатов, происходивших среди ученых, работавших в Александрийской библиотеке. Так что спор между атлантоманами и атлантофобами начался уже очень давно.

Однако людей, твердо уверовавших в правдивость рассказа Платона, оказалось все же больше, чем скептиков, подобных Аристотелю. Уже Крантор, первый издатель «Тимея» (около 300 г. до н. э.), был абсолютно убежден в том, что каждое слово этого диалога соответствует действительности, и даже предпринял специальную экспедицию в Египет, чтобы лично удостовериться в правдивости главных источников Платона. Во время этой поездки жрецы того же святилища богини Нейт, в котором был когда-то и Солон, будто бы показали Крантору всю историю Атлантиды в виде надписи, вырезанной на столбах храма. В истинности предания был уверен крупнейший философ, историк и географ Π-I вв. Посидоний, которого Страбон упрекал за это в легковерии.

Атлантология и атлантомания

Слухи об Атлантиде очень скоро стали достоянием всеобщей молвы и, уже оторвавшись от материнского лона платоновского творчества, продолжали, как говорится, носиться в воздухе на протяжении всего периода поздней античности и затем эпохи средневековья. На карте мира, составленной итальянским географом Тосканелли дель Поццо около 1475 г. (этой картой, по преданию, пользовался Христофор Колумб, готовясь к своему знаменитому плаванию через океан), все пространство к западу от побережий Европы и Африки заполнено множеством больших и малых островов, среди которых есть и остров Антиллия (возможно, искаженная форма названия Атлантиды). Не подлежит сомнению, что ранние плавания испанских и португальских моряков в Атлантике в значительной мере стимулировались слухами о лежащих в океане остатках затонувшего материка. Используя эти острова и архипелаги как путеводную нить, можно было рассчитывать добраться до противолежащего материка, в котором, с тех пор как в сознании европейских мореплавателей утвердилась мысль о шарообразности Земли, все хотели видеть Индию. Как остроумно заметил уже в наше время английский исследователь античной географии Томсон[22], «Платон, сам не подозревая об этом, открыл Америку задолго до того, как она была открыта в действительности».

Казалось бы, эпоха великих географических открытий, очистившая воды Атлантики от множества выдуманных античными и средневековыми географами архипелагов, должна была раз и навсегда покончить с разговорами о затонувшем материке. Однако в действительности этого не произошло. Напротив, чем меньше оставалось на поверхности океана предполагаемых следов Атлантиды, тем больше становилось людей, убежденных в том, что она все-таки существовала и остатки ее цивилизации до сих пор покоятся на морском дне. Уже в течение XVI–XVIII вв. вышло огромное количество всевозможной литературы, посвященной этой загадке мировой истории. Кто только ни занимался поисками Атлантиды и где только ни обнаруживали ее следов.

Большой вклад в атлантологию внесли представители разного рода оккультных наук, от так называемых розенкрейцеров до теософов. Некоторые из них сумели вступить в прямой контакт с душами давно умерших египетских жрецов, возможно, тех самых, с которыми когда-то беседовал в Саисе Солон, и от них получили самую достоверную информацию об истории и цивилизации атлантов.

Еще в 1530 г. итальянский гуманист Джироламо Фракастро высказал мысль о том, что туземные культуры индейцев Центральной Америки представляют собой западные ответвления цивилизации атлантов. Афанасий Кирхер, известный ученый XVII в., опубликовал в своей книге «Подземный мир» карту Атлантиды, определив ее местоположение по трем архипелагам: островам Зеленого Мыса, Канарским и Азорским островам, которые, в его понимании, были остатками горных цепей затопленного материка. Через десять лет после Кирхера швед Рудбек отыскал следы Атлантиды в Скандинавии, объявив ее столицей шведский город Упсалу. Француз Сансон, со своей стороны, с такой же легкостью обнаружил загадочную страну в Бразилии. Спустя сто лет другой француз аббат Бальи (близкий друг Вольтера) объявил, что Атлантиду следует искать за Полярным кругом в р-не Шпицбергена. Когда-то климат в этих местах был гораздо мягче, и здесь вполне могла развиться цивилизация, подобная атлантской. Когда наступило похолодание, жители Атлантиды покинули свой остров и вдоль побережья Северного Ледовитого океана добрались до устья Оби. Отсюда этот «просвещенный народ, первый изобретатель наук и наставник рода человеческого» двинулся в Сибирь, Монголию, а затем в Индию, Китай, Египет и Палестину, неся человечеству светоч знания. В конце XVIII в. великий французский натуралист Бюффон указывал на два маленьких островка у побережья Южной Африки: остров Вознесения и остров Св. Елены как на остатки Атлантиды. А другой соотечественник Бюффона Кадэ утверждал, что обломками Атлантиды могут быть только острова Северной Атлантики. Множество курьезных гипотез касательно местоположения Атлантиды было выдвинуто и в XIX–XX вв. Англичанин Фесседен помещал атлантов на Кавказе[23].

Оккультисты ввели в оборот много новых источников по истории Атлантиды, никому ранее не известных. Так, Елена Петровна Блаватская, одна из основательниц теософского учения, узнала много нового и интересного о цивилизации атлантов из некоей книги «Дзян», существовавшей лишь в двух экземплярах, один из которых хранился в каком-то тибетском монастыре, другой в Ватиканской библиотеке. Ей удалось прочесть таинственную книгу лишь с помощью ясновидения. Еще один важный источник, открытый теософами, так называемый Кодекс Троано — хранящаяся в Мадриде рукопись на языке древних майя. Этот текст был переведен и опубликован в 1895 г. французом Ле Плонжоном. Если верить переводу Ле Плонжона, неизвестные авторы «Кодекса» описали трагическую гибель континента Му, который так же, как и Атлантида, исчез в результате страшной катастрофы, унеся вместе с собой 64 млн человеческих жизней. Нетрудно догадаться, что это был взгляд на ту же Атлантиду, но уже с другого американского берега. Появилось свидетельство, которого так не хватало всем, кто верил в родство древнейших культур Мезоамерики и Египта через посредство цивилизации атлантов. Впоследствии, когда «Кодекс Троано» удалось наконец прочесть по-настощему, он оказался всего лишь ритуальным календарем, не имеющим абсолютно никакого отношения ни к материку Му, ни к Атлантиде.

Создатели оккультной истории Атлантиды работали в тесном контакте с авторами бесчисленных фантастических романов, бравших свои сюжеты из той же сферы. Сейчас уже невозможно установить, кто под чьим влиянием находился: оккультисты под влиянием фантастов или наоборот. Скорее всего, идеи, использовавшиеся теми и другими, как говорится, носились в воздухе и могли считаться общим достоянием. Такова характерная в равной степени и для поклонников оккультных наук, и для писателей-фантастов тенденция изображать цивилизацию Атлантиды, предвосхитившей или даже превзошедшей многие важнейшие достижения современной науки. Атлантам приписывалась, например, заслуга создания реактивного двигателя. На своих сверхскоростных кораблях они будто бы совершали налеты на окружавшие их страны, приводя в ужас их полудикое суеверное население. Отсюда якобы ведут свое происхождение повсеместно бытующие мифы об огнедышащих змеях и драконах. Во время гибели Атлантиды часть атлантов сумела спастись, улетев на своих реактивных кораблях в Америку, Африку и даже на другие планеты. От этой легенды, по сути, один только шаг от пресловутой теории о вмешательстве инопланетян в развитие земных цивилизаций.

За свою многовековую историю предание об Атлантиде расплодило вокруг себя невероятное множество всевозможных фальшивок. О некоторых из них (сочиненной Блаватской книге «Дзян» и плонжоновском переводе «Кодекса Троано») я уже упоминал. Но, пожалуй, самым сенсационным из всех документов этого рода может считаться статья, опубликованная в 1912 г. в одной американской газете. Статья эта называлась «Как я нашел потерянную Атлантиду, источник всех цивилизаций» и была подписана неким Паулем Шлиманом, который рекомендовал себя читателям как внук знаменитого археолога, сын его сына Агамемнона. История, излагавшаяся в статье[24], смахивает на приключенческий роман самого низкого пошиба. В ней фигурирует тайное завещание великого археолога, в котором сообщалось о якобы сделанных им открытиях, еще более ошеломляющих, чем открытия в Трое и Микенах. Собственно, главные открытия были сделаны в той же Трое, но о них до поры до времени никто не знал. Среди предметов, составивших знаменитый клад Приама, Шлиман будто бы нашел бронзовую вазу с надписью, сделанной египетскими иероглифами: «От царя Хроноса из Атлантиды». В той же Трое будто бы была найдена еще и таблица, содержавшая текст древнеегипетского медицинского трактата с описанием операций по удалению катаракты и внутренних опухолей.

Еще один важный текст с упоминанием имени все того же таинственного царя Хроноса был будто бы прочитан Шлиманом на Львиных воротах в Микенах и т. д. в том же духе. Эта весьма незатейливо сработанная фальшивка вызвала в свое время немалый переполох и смятение умов. Но в конце концов даже и самые рьяные атлантоманы вынуждены были признать, что дело здесь нечисто, хотя сделали это не без боли сердечной. Уж больно соблазнительный был документ[25].

Своего пика атлантомания достигла на рубеже XIX–XX вв. Отчасти этому способствовали, несомненно, такие крупные археологические открытия, как раскопки Шлимана в Трое и Микенах, раскопки Эванса в Кноссе. В каждом из этих случаев как будто подтверждалась правота древних мифов, и в связи с этим крепла вера рьяных почитателей платоновского мифа в скрывающуюся за ним историческую реальность. Кроме того, сама духовная атмосфера рубежа веков, атмосфера предвоенного и предреволюционного времени была насквозь пронизана мистическими настроениями, ожиданием чего-то еще неслыханного и небывалого, каких-то таинственных, сверхъестественных событий, которым суждено изменить весь облик нашего мира или окончательно погубить его (эсхатология). Мечты о затерянных в океане материках, древних загадочных цивилизациях очень хорошо вписывались в это чередование отчасти тревожных, отчасти радостных ожиданий. Отсюда чрезвычайная популярность всевозможной полуфантастической или даже совсем фантастической литературы об Атлантиде, которая заполнила в это время книжные прилавки.

Крупнейшим специалистом в этой области и чуть ли не основателем атлантологии как особой отрасли науки был признан в это время американец Игнатиус Дбннелли. Его книга под броским названием «Атлантида: Допотопный мир» (Atlantis, the Antediluvian World), впервые опубликованная в Нью-Йорке в 1882 г., за семь лет выдержала восемнадцать изданий и была переведена на многие европейские языки[26]. Опираясь на информацию, взятую из диалогов Платона, Доннелли создал, по существу, совершенно новую, ошеломляющую теорию происхождения человеческой цивилизации. Ее родиной был, по его мнению, гигантский остров, расположенный в Атлантике как раз напротив входа в Средиземное море. Именно здесь зародились древнейшие религии человечества, в том числе поклонение солнцу, здесь была открыта технология обработки бронзы и железа, здесь же был изобретен первый алфавит, заимствованный затем финикийцами. Отсюда, с территории Атлантиды, разошлись по свету почти все главные человеческие расы, в том числе арийцы, семиты и туранцы. Древнейшей колонией атлантов был Египет, но они заселили также побережье Мексиканского залива, тихоокеанский берег Южной Америки, Прибалтику и Причерноморье, добрались даже до Каспия.

Воспоминания об Атлантиде сохранились в преданиях и мифах различных народов как память о прекрасной, навсегда утраченной прародине человечества. Сады Эдема и сады Гесперид, Елисейские поля, греческий Олимп и скандинавский Асгард — за всем этим стоит память об Атлантиде. С легкой руки Доннелли легенда об Атлантиде стала использоваться как некое подобие универсальной отмычки ко всем тайнам и загадкам в истории нашей планеты. Мифы о великом потопе, известные у многих народов земного шара, — это, конечно же, эхо гибели Атлантиды. Странное сходство доколумбовых цивилизаций Центральной Америки с цивилизацией Древнего Египта опять-таки было бы необъяснимо, если не допустить, что связующим звеном между ними была цивилизация атлантов.

Доводы Доннелли произвели ошеломляющее впечатление на широкую читающую публику как в самих Соединенных Штатах, так и во многих европейских странах. У нас в России его идеи были подхвачены В. Брюсовым («Учители учителей»)[27] и несколько позже Мережковским. Однако с точки зрения строгой исторической науки его теория не выдерживала никакой критики. Поэтому ближайшие последователи Доннелли попытались придать его построениям бо́льшую научную весомость, обратившись прежде всего к данным геологии. Один из них, Льюис Спенс, в своих работах, опубликованных уже в 20-е годы XX столетия, пытался доказать, что еще в позднетретичном периоде ббльшая часть Северной Атлантики была занята континентом, который впоследствии раскололся на две части: Атлантиду, расположенную неподалеку от Испании, и Антилию вблизи теперешней Вест-Индии[28]. Еще позднее, где-то около 10 000 г. до н. э., Атлантида окончательно исчезла под водой, Антилия же распалась на отдельные острова Вест-Индийского архипелага. Однако прежде чем это произошло, цивилизация Атлантиды успела распространить свое влияние на оба побережья Атлантического океана. Под ее влиянием, как думал Спенс, возникли в частности палеолитические культуры Западной Европы, в том числе кроманьонская, мадленская и азильская. Присущее этим культурам высокое искусство наскальной живописи возникло среди совершенно дикого населения тогдашней Испании и Франции в результате деятельности каких-то миссионеров, прибывших сюда с берегов Атлантиды. Посеянные ими на Европейском континенте семена культуры в дальнейшем дали побеги по всей окружности Средиземноморского бассейна. Одним из этих побегов стала египетская цивилизация. На противоположном побережье Атлантики — в Центральной Америке то же воздействие атлантической цивилизации вызвало к жизни культуру майя. Спенса нисколько не смущали огромные хронологические промежутки порядка нескольких тысячелетий, разделяющие, скажем, палеолитическое искусство юга Франции и Испании и первые проблески египетской культуры и, с другой стороны, пирамиды Хеопса и Хефрена и пирамиды Паленке и других центров культовой деятельности древних майя. Да и геологические выкладки этого автора не так убедительны, как казалось вначале. Остатком древнего Атлантического континента Спенс склонен был считать прежде всего большой подводный кряж, тянущийся почти через всю Атлантику от Исландии до южных вод океана. Его высшими точками, выступающими над водой, можно считать Азорские острова, остров Вознесения и архипелаг Тристан да Кунья, хотя основная часть этой горной цепи пролегает в среднем на глубине в одну милю от поверхности океана. Однако в современной океанологии утвердилась иная точка зрения на происхождение этого хребта, прямо противоположная точке зрения Спенса и его единомышленников. Специалисты по подводной геологии полагают, что хребет этот образовался не в результате опускания суши в этой части Атлантики, а, наоборот, в результате изменения конфигурации дна океана, вызванного вулканической деятельностью. Если это действительно так, то все домыслы Спенса, Доннелли и в конечном счете самого Платона о затонувших материках, конечно, придется оставить без дальнейшего употребления.

Долгое время считалось, что Атлантида, если только она существовала на самом деле, могла находиться только в Атлантическом океане и нигде более. На это недвусмысленно указывал сам Платон, говоря об острове, лежащем в «Атлантическом море» перед входом в пролив, именуемый «Геракловыми столпами». Да и само название этого острова или материка — Атлантида — как будто говорит в пользу все той же локализации.

Однако если разобраться в этом вопросе по существу, то связь между названиями материка и океана, хотя отрицать ее невозможно, могла носить совсем иной характер. Оба названия могли возникнуть и независимо друг от друга как производные от одного и того же слова. Этим словом было, несомненно хорошо известное каждому из греческой мифологии, имя титана Атласа, или Атланта, того самого, который, по представлениям древних, не зная отдыха, держал на своих плечах небесный свод. Название «Атлантида» можно, таким образом, истолковать как «остров Атласа», а «Атлантическое море (или океан)» как «море Атласа». Но местоположение самого Атласа вряд ли оставалось неизменным. Скорее всего оно менялось и, по мере того как расширялись географические представления греков, постепенно продвигалось все дальше на запад, пока не оказалось зафиксированным на крайнем западе Ливии в районе современного Марокко, где и теперь еще высится горный хребет, носящий имя Атласа.

Впрочем, уже Гомер помещает Атласа (в «Одиссее» — Od. 1,48 слл.) где-то очень далеко от мест человеческого обитания, хотя и трудно сказать, где именно. Атлас здесь уже подпирает небесный свод или, как буквально сказано, держит огромные столбы, разделяющие небо и землю. Дочерью Атласа, согласно Гомеру, была нимфа Калипсо, удерживавшая Одиссея на своем острове (и дочь, и отец характеризуются поэтом как чародеи. Соответственно Атлас назван здесь ολοόφρων, что можно понять либо как «всезнающий», либо как «зло замышляющий кознодей»). Остров Калипсо Гомер называет «пупом моря», очевидно, имея в виду его центральное положение по отношению ко всем другим островам и побережьям. Вообще говоря, это хорошо согласуется с предполагаемым положением Атласа не где-то на краю земного диска, а, наоборот, в самом его центре, если исходить из того, что он был единственной опорой небесного свода, хотя уже Гесиод в «Теогонии» (517–519) ставит его на краю земли.

Очевидно, название «Атлантическое море» появилось на древнегреческих картах мира лишь тогда, когда греки достаточно хорошо изучили все Западное Средиземноморье и открыли выход в океан через Гибралтарский пролив. Сейчас трудно сказать, когда именно это произошло. Точно так же мы не знаем и когда было установлено местоположение Атласа на крайней западной оконечности Ливийского материка неподалеку от побережья океана. Во всяком случае, это произошло задолго до того, как были написаны платоновские диалоги «Тимей» и «Критий». Первым античным автором, у которого мы встречаем название «Атлантическое море», был Геродот, хотя отсюда, конечно, не следует, что он же впервые ввел его в употребление. Это мог сделать и Гекатей Милетский, и кто-нибудь другой из числа его предшественников. Геродот вроде бы ничего еще не знает об острове Атлантида, но ему уже известно племя атлантов, обитающее в оазисе в пустыне, лежащей далеко на запад от Египта.

Атлантами этот народ назывался, если верить Геродоту, по горе Атлас, находившейся в населенной ими местности. Геродот еще верит в то, что Атлас действительно был столпом, поддерживающим небо, хотя уже и не человекообразным титаном. «Как и подобает такому столпу, — пишет историк, — он узок, совершенно круглый и так высок, что вершина его никогда не бывает видна».

Платон, несомненно, знал то, что рассказывали его предшественники об Атласе, атлантах и Атлантическом море. Однако свою Атлантиду он решил вынести за пределы более или менее изученного греками средиземноморского мира и даже не захотел оставить ее на крайнем западе Африки, о которой Геродот, как это видно из его рассказа, имел лишь самые смутные и неясные представления. Что его побудило к этому? Объяснения могут быть различными. Если предположить, что Платон, как он сам это утверждает, использовал какую-то древнюю традицию, восходящую по крайней мере к VI в. до н. э., то в этой традиции Атлантида действительно могла быть островом, а не частью материка. А так как для размещения большого и могущественного государства, каким философ представлял себе Атлантиду, нужна была достаточно внушительная территория — такая, какой не обладал ни один из островов Средиземноморья, Платон счел за лучшее вынести свой остров за пределы Средиземного моря на просторы Атлантики. Только здесь и мог поместиться этот остров, превышающий своими размерами, как утверждает Платон в «Тимее», Ливию и Азию вместе взятые.

Возможно и еще одно объяснение. Уже давно замечено, что война между Афинами и Атлантидой в описании Платона отдаленно напоминает некоторые центральные эпизоды в истории греко-персидских войн, например нашествие Ксеркса на Элладу. Можно предположить поэтому, что философ строил свой рассказ по принципу, если можно так выразиться, «исторической симметрии». В войне с персами афинянам и всем остальным грекам угрожала опасность с востока, в войне с атлантами — с запада. В первом случае афиняне дали отпор огромной сухопутной державе, во втором еще более огромной морской империи. В главном эти две истории как бы повторяют друг друга. В обоих случаях афиняне одерживают решительную победу над чужеземными пришельцами и спасают от порабощения не только самих себя, но и всю остальную Элладу.

Наконец, если все же допустить, что в глубине души Платон сознавал, что он пишет не историю в строгом смысле этого слова, а нечто вроде фантастического романа (позднее мы еще специально вернемся к этому вопросу), то вполне естественным было бы его стремление перенести описываемые им события, а главное, саму придуманную им державу атлантов как можно дальше за пределы обжитой греками ойкумены, куда-нибудь на край света, где могло произойти все что угодно и даже целый материк мог исчезнуть в глубинах океана, не оставив никаких или почти никаких следов. В этом случае Платон поступил бы вполне логично, как и до сих пор еще поступают писатели-фантасты, перенося действие своих произведений куда-нибудь подальше от проторенных человеком путей, например в глубины Вселенной, на другие планеты, так как на самой Земле места для сказочных происшествий уже почти не осталось.

Поистине фантастическая грандиозность событий, описываемых в «Тимее» и «Критии», всегда отпугивала от рассказа Платона трезво мыслящих ученых. Первым из них был, как я уже говорил прежде, Аристотель. Но у него нашлось немало последователей уже в наше время. В основном это были, как нетрудно догадаться, знатоки древней истории и знатоки самого платоновского творчества — филологи-классики. Все они подходили к оценке мифа об Атлантиде, разумеется, совсем с иными критериями, нежели блестящие дилетанты вроде Доннелли, Спенса или Д. С. Мережковского. Их поражала историческая и географическая несуразность целого ряда важных деталей в повествовании Платона.

Огромное расстояние, отделяющее Атлантиду от Аттики и вообще от Греции, казалось бы, уже должно было сделать невозможным прямое столкновение между этими двумя народами. Немыслимой кажется хронология платоновского рассказа. Атлантида, по его словам, погибла за 9 тыс. лет до посещения Египта Солоном. Невозможно представить себе высокоразвитую цивилизацию, основанную на широком использовании разных металлов, знакомую с кораблестроением, градостроением, письменностью, законами, государственными учреждениями, возникшую в то время, когда все остальное человечество еще прозябало во мраке первобытной дикости, если, конечно, не допустить, что создателями цивилизации атлантов были пришельцы из космоса (весьма популярная сейчас теория, на которой мы, однако, не будем задерживаться).

Виднейший советский атлантолог Η. Ф. Жиров пытается как-то сгладить этот контраст между высокой культурой атлантов и дикостью всего остального человечества. Для этого он, с одной стороны, стремится доказать, что на самом деле культура атлантов была не такой уж высокой (с этой целью он помещает ее в эпоху халколита или энеолита, т. е. время перехода от камня к металлу, и пытается связать с так называемыми мегалитическими культурами Западной Европы и Северной Африки), с другой же стороны, пытается подтянуть дату рождения древнейших цивилизаций Евразии и Центральной Америки к предполагаемому времени существования Атлантиды. Как та, так и другая операции не обходятся без весьма рискованных хронологических натяжек. С текстом платоновских диалогов Жиров обращается весьма произвольно, полагая, что в них можно легко и просто отделить элементы вымысла и фантастики от элементов исторической реальности. Для этого, дескать, надо только строго придерживаться метода последовательного исключения всего маловероятного и так до тех пор, пока не получим некую квинтэссенцию мира, которая непременно должна заключать в себе вполне правдоподобную историческую истину. Жиров забывает упомянуть лишь о том, что этот метод, который он для большей авторитетности объявляет методом, свойственным точным наукам, существует уже очень давно. Им блестяще пользовались уже самые первые греческие историки, приходя подчас к совершенно удивительным результатам. Так, один из логографов — Акусилай Аргосский, тщательно проанализировав миф о похищении Европы и устранив из него маловероятное сообщение о превращении Зевса в быка, остановился на более правдоподобной версии, согласно которой Европа была похищена дрессированным быком, специально обученным и подосланным Зевсом.

Рассуждая примерно в том же духе, что и Акусилай, Жиров решительно рассекает платоновский миф на две части. Одна часть — описание праафинского государства — отбрасывается им как явная утопия, отражающая политические взгляды Платона и ничего более. Другая часть — описание Атлантиды, хотя и с некоторыми оговорками о том, что Платон и здесь тоже мог дать волю своей фантазии, принимается за подлинное историческое ядро всего рассказа. Что касается самой фабулы, соединяющей эти две темы — предания о войне между древними Афинами и Атлантидой, — то тут Жиров твердо уверен, что никакой такой войны быть не могло, а появилась она лишь потому, что ее придумали хитрые египетские жрецы для того, чтобы убедить Солона в необходимости союза между Египетским царством и Афинами. Вот так легко и просто, оказывается, распутываются все узлы, завязанные гениальным философом в его диалогах. Надеюсь, вы понимаете, что эта простота — не более чем обманчивая видимость, которой может поддаться лишь такой неопытный историк, как почтенный Николай Феодосьевич.

Если пренебречь совершенно нелепыми домыслами о якобы имевшем место влиянии атлантической цивилизации на палеолитические культуры Южной Европы, то никаких осязаемых следов этой цивилизации до сих пор не удалось обнаружить ни на дне Атлантического океана, ни на его островах и побережьях. Бессмысленно было бы искать также и какие-либо материальные остатки праафинской и праегипетской культур, синхронных Атлантиде. Наконец, геология, как мы уже видели, скорее противоречит платоновской легенде о затонувшем материке, чем подтверждает ее.

Очевидная чуть ли не со всех точек зрения уязвимость атлантической версии мифа об Атлантиде уже давно поставила вопрос о ее пересмотре, о необходимости внесения в нее ряда весьма существенных корректив, разумеется, в том случае, если мы останемся на позиции исконного историзма платоновской легенды, т. е. захотим во что бы то ни стало доказать, что в ней, несмотря на весьма значительный элемент вымысла, есть и некое зерно истины, которое может быть извлечено из-под напластований литературной фикции путем тщательного научного анализа.

Самый простой выход из создавшегося затруднительного положения — попытаться как-то понизить совершенно чудовищную, с точки зрения современной исторической науки, датировку гибели Атлантиды — более чем за 9,5 тыс. лет до н. э. Некоторые авторы полагают, что Платон или, может быть, используемый им источник просто ошибся и вместо цифры 900 лет поставил 9000 (так же ровно в десять раз увеличены и все другие цифры). Но одной хронологической поправки здесь мало, и чтобы ввести содержание платоновского мифа в рамки правдоподобия, наиболее решительно настроенные приверженцы его историчности идут на крайний шаг, утверждая, что Платон напутал не только в хронологии, но и в географии и перенес в Атлантический океан, за столбы Геракла, события, которые в действительности происходили в пределах Средиземноморья и, в сущности, совсем недалеко от его родных Афин.

Еще в 1854 г. русский путешественник и ученый Авраам Сергеевич Норов (при Николае I он занимал некоторое время пост министра просвещения) написал большую статью об Атлантиде[29], в которой доказывал, что первоисточником платоновского мифа являются книги Ветхого завета. Саму Атлантиду Норов поместил в Средиземном море поближе к Палестине. Он считал, что этот остров занимал когда-то все пространство от Кипра до Сицилии.

В течение XIX — первой половины XX в. появилось по меньшей мере два десятка гипотез, создатели которых искали ее во всех концах Средиземноморья. Одни помещали ее на африканском побережье в районе современного Туниса и Марокко, другие в Испании, отождествляя ее с не менее загадочной Тартессидой на нижнем течении Гвадалквивира (гипотеза Шультена), третьи — у берегов Италии в Тирренском море (гипотеза итальянца Руссо о том, что потомками обитателей этой Тиррениды были этруски). Однако наиболее устойчивой оказалась локализация Атлантиды в Эгейском бассейне. В разное время к этой идее возвращались разные авторы, в том числе у нас в стране сначала (в конце XIX в.) Карноржицкий, а позднее, уже в 20-е гг. XX века, академик Берг. Помимо доводов чисто геологического характера в пользу этого варианта решения проблемы говорили прежде всего сенсационные археологические открытия, сделанные в начале века на Крите. На этой (критской или минойской) версии истолкования платоновского мифа я хотел бы остановиться сейчас специально потому, что она производит на первый взгляд наиболее правдоподобное впечатление среди всех других возможных версий.

В 1909 г., спустя лишь несколько лет после открытия дворцов в Кнос-се и Фесте, в газете «Таймс» появилась статья, подписанная неким Фростом, сотрудником Белфастского университета. Статья называлась «Потерянный континент» и была посвящена, как нетрудно догадаться, вопросу о местонахождении Атлантиды[30]. Фрост был убежден, что Атлантиду искали до сих пор совсем не там, где она находилась в действительности. Изображая в деталях загадочный остров или материк и помещая его далеко на западе, в Атлантике, Платон, сам не подозревая об этом, описал минойский Крит таким, каким он стал известен в последние годы благодаря открытиям археологов. Фрост обратил внимание на целый ряд конкретных подробностей в платоновском описании Атлантиды, которые позволяют отождествить ее с Критом в эпоху расцвета минойской цивилизации, т. е. около середины II тыс. до н. э. Островное положение государства атлантов, его из ряда вон выходящее морское могущество, делавшее его столь грозным для народов материка, великолепно устроенная гавань, ванные комнаты и стадионы — все это живо перекликается с тем, что нам известно о Крите и его культуре. Особенно поразило Фроста описание жертвоприношения, которое устраивали цари Атлантиды в святилище Посейдона. Во время этого жертвоприношения они должны были собственноручно с помощью одних только палок и веревок без всякого оружия изловить одного или нескольких диких быков и принести их в жертву владыке моря. Именно этот обряд был изображен, как считал Фрост, на знаменитом золотом кубке из Вафио и некоторых других произведениях минойского искусства. Статья Фроста прошла почти незамеченной и вскоре была забыта (тон в атлантологии начала XX в. задавали последователи теории Доннелли, которые и слышать не хотели ни о какой иной Атлантиде, кроме той, которую они привыкли представлять себе скрытой под водами Атлантического океана).

Снова вспомнили об этой забытой гипотезе лишь в 50-е годы, когда все более широкое внимание начала привлекать к себе оригинальная концепция греческого археолога Спиридона Маринатоса — концепция грандиозной вулканической катастрофы, главным очагом которой был небольшой остров Санторин (древняя Фера), лежащий в 120 км к северу от берегов Крита. Именно эта катастрофа, согласно Маринатосу, послужила главной причиной гибели минойской цивилизации. Эта мысль впервые была высказана и аргументирована в 1939 г. в статье, которую Маринатос опубликовал в журнале «Antiquity». Затем, уже после II Мировой войны, в 1950 г., Маринатос снова вернулся к этому сюжету и попытался, отталкиваясь от своей же собственной гипотезы, истолковать миф об Атлантиде (его статья, посвященная специально этому вопросу, вышла на греческом языке в журнале «Kretika Chronica»). Подобно Фросту, Маринатос исходил из того, что Атлантида у Платона — это всего лишь псевдоним, за которым скрывается вполне реальный остров Крит. Однако аргументация Фроста была усилена в его статье новым и очень важным доводом. Если Фрост видел причину гибели минойской культуры во вторжении на остров какого-то враждебного племени, скорее всего ахейцев, то, по Маринатосу, этой причиной могла быть лишь грандиозная стихийная катастрофа, хотя и не уничтожившая Крит, но сделавшая его на долгое время непригодным для жизни. Такой поворот дела, конечно, уже довольно близко напоминает события, описываемые Платоном в его двух диалогах. Гипотеза Маринатоса почти сразу же нашла себе многочисленных сторонников среди археологов и историков. Но настоящая ее популярность началась лишь в конце 60-х — начале 70-х гг. после новых удивительных открытий, сделанных самим Маринатосом на Санторине.

Эти открытия, да и сам остров Санторин заслуживают того, чтобы поговорить о них более обстоятельно.

Санторинская катастрофа. Гибель минойской цивилизации

Санторин — самый южный и поэтому ближе всего расположенный к Криту из островов Кикладского архипелага. Кроме его древнего названия Фера нам известны еще два других: Каллисте — «Прекраснейший» и Стронгиле — «Круглый». Оба эти названия мало подходят к острову в его теперешнем состоянии, но, возможно, они восходят к тем весьма отдаленным временам, когда Санторин действительно был очень красивым островом и очертания его берегов вписывались в почти идеальный круг (ил. 51,52). В те времена остров, имевший в поперечнике, вероятно, свыше десятка километров, служил основанием большой вулканической горы, высота которой могла достигать по приблизительным подсчетам геологов около 1600 м.

Склоны горы были покрыты лесом, а в прибрежных долинах на плодородной вулканической почве мог произрастать виноград и другие культурные растения. Теперь от былой привлекательности острова почти ничего не осталось. Форма острова уже далека от идеального круга. В сущности, единого острова больше уже не существует. Современный Санторин — это всего лишь обломки древней Феры. Обломков этих несколько. Два самых больших — собственно Фера (или Тира) и островок поменьше Ферасиа — образуют замкнутую почти со всех сторон бухту с двумя входами: один на северо-западе, другой (пошире первого) — на юго-западе (см. цветную карту). Место это и сейчас не лишено своеобразного мрачного величия и красоты. Крутые скалистые берега бухты, почти отвесно обрывающиеся в воду, сложены из темных вулканических пород и во многих местах покрыты наслоениями пемзы и вулканического пепла белого или желтовато-коричневого цвета (тефра).

Высота береговых обрывов достигает двухсот пятидесяти метров, глубина бухты у берегов от 200 до 400 м (корабли, прибывающие на Санторин, не могут поэтому встать здесь на якорь — он не достигает до дна — и швартуются поэтому к большим буям, закрепленным на длинных цепях). Панорама бухты так же, как и линия внешних берегов Санторина, до сих пор напоминает о некогда происходивших здесь грандиозных катаклизмах (ил. 53).

По своей природе Санторинская бухта представляет собой не что иное, как вулканическую впадину — кальдеру, заполненную морской водой. Вулканическая активность не прекратилась здесь и по сие время. Ее центром являются лавовые островки Неа Камени и Палеа Камени (буквально «горящие острова»), расположенные как раз посередине бухты. Они увеличиваются в размерах после каждого нового извержения и со временем, вероятно, заполнят всю бухту. По существу, Санторин остается сейчас единственным действующим вулканом в Эгейском бассейне. Уже в XX столетии остров пережил по крайней мере три крупных извержения: в 1925–1926 гг. (ил. 54). в 1938–1941 и в 1956 г. Последнее разрушило 2400 домов и унесло 53 человеческих жизни.

Но даже самые страшные извержения, оставшиеся в памяти жителей Санторина, не идут ни в какое сравнение с той поистине титанической катастрофой, которая произошла здесь когда-то в глубокой древности и, в сущности, до основания разрушила и сам вулкан, и остров, на котором он находился.

Толщина слоя вулканических отложений на Санторине в некоторых местах достигает 66 м. Первоначально она была, по-видимому, гораздо больше: за тысячелетия, истекшие со времени извержения, значительная часть пепла и пемзы была смыта дождями в море. Как считают специалисты-вулканологи, такая огромная масса продуктов вулканической деятельности не могла образоваться обычным путем даже при многократно повторявшихся извержениях. Слой пепла и пемзы такой толщины мог возникнуть только в том случае, если бы все содержимое вулкана было сразу выброшено наружу. А это предполагает взрыв такой силы, что он неизбежно должен был уничтожить сам вулкан или точнее его кратер. Взрыв расколол кратер, как глиняный горшок. Его стенки, не выдержав собственной тяжести, обрушились, и огромные массы морской воды, хлынув в образовавшийся провал, затопили его. Так образовалась теперешняя кальдера Санторина.

О масштабах и характере этой катастрофы можно судить по аналогичным событиям, происходившим в сравнительно недавние времена и наблюдавшимся множеством очевидцев.

Наиболее известное явление этого рода — грандиозное извержение вулкана Кракатау в Индонезии в проливе Сунда между Явой и Суматрой, произошедшее 27 августа 1883 г. Чудовищный грохот этого извержения был слышен даже в Австралии и на островах Тихого океана, удаленных от места катастрофы на 3 тыс. с лишним морских миль. Все море вокруг вулкана на пространстве в тысячи км² было покрыто слоем пемзы. Приливная волна огромной силы обрушилась на побережье Южной Африки в р-не мыса Горн. Воздушный вихрь, образовавшийся на месте извержения, три с половиной раза пронесся вокруг земного шара со скоростью 700 миль в час. На протяжении многих месяцев после катастрофы во многих странах далеко за пределами Индийского океана наблюдались необычные атмосферные явления: солнце на восходе становилось зеленым, затем голубым, луна также меняла окраску, повсюду можно было видеть необыкновенно красочные закаты (результат преломления световых лучей, проходящих через тонкое облако вулканической пыли, достигшей верхних слоев атмосферы). Конечно, самые ужасные бедствия выпали на долю тех мест, которые находились в непосредственной близости от вулкана. Здесь царила паника. Мысль о светопреставлении напрашивалась сама собой. Тьма среди бела дня, длившаяся 5–7 часов в радиусе 50 миль. Разрушенные дома, выбитые окна и двери на расстоянии в 100 миль. Падающий с неба горячий пепел.

Погибшие плантации. Заваленные пеплом источники и колодцы. Наконец, гигантская приливная волна (ее высота достигала 15, а в некоторых местах 30 м). Обрушившись с невиданной силой на побережье Явы и Суматры, она смыла все прибрежные города и поселки, погубила множество судов. Всего за время этой катастрофы погибло более 36 тыс. человек.

По предположениям вулканологов, санторинское извержение по своим масштабам не уступало извержению Кракатау, а, может быть, даже превосходило его. Во всяком случае кальдера Санторина почти в четыре раза превосходит по площади кальдеру, образовавшуюся на месте взрыва Кракатау. В битком набитой островами и полуостровами акватории Эгейского моря извержение такого масштаба могло иметь такой же разрушительный эффект, как взрыв мощного термоядерного устройства. Пробы вулканического пепла, взятые с морского дна в южной части Эгеиды, а также за ее пределами в водах Средиземного моря, показали, что образовавшееся при извержении облако пепла двигалось в юго-восточном направлении, захватив на своем пути многие острова, в том числе всю центральную и восточную части Крита. Общая площадь дна, покрытого слоем пепла, составляет около 300 тыс. м². Этот слой тянется на расстояние 700 км от Санторина и местами достигает толщины более 200 см.

Но как определить дату санторинского извержения? К этой проблеме возможны два подхода. Один подход с помощью так называемого радиокарбонового метода пока еще не принес сколько-нибудь надежных результатов. Радиоуглеродный анализ обуглившегося древесного ствола, извлеченного из-под наслоений вулканического пепла, позволяет предполагать, что катастрофа произошла где-то между 1603 и 1413 гг. до н. э. Амплитуда колебания в установлении искомой даты получается, таким образом, около 200 лет. Это вынуждает археологов обратиться к более сложному, но вместе с тем и более испытанному способу датировки с помощью найденной во время раскопок керамики. Почти вся керамика, найденная на Санторине (теперь после раскопок Маринатоса насчитывается несколько тысяч сосудов), принадлежит к одному и тому же периоду, который в составленной Эвансом хронологической таблице истории минойской культуры назван позднеминойским ΙΑ периодом (ПМ ΙΑ). Его хронологические рамки колеблются (у разных авторов) между 1600–1520 гг. и 1575–1500 гг. (такие колебания в датировке стилей минойской вазовой живописи — весьма обычное явление в современной археологической литературе). Сам Маринатосдо начала своих раскопок склонен был думать, что катастрофа произошла где-то около 1520 г. Потом он стал склоняться к более поздней датировке — около 1500 г. Однако тотальные разрушения на Крите, которые Маринатос пытался связать, как мы уже знаем, с извержением санторинского вулкана, относятся к более позднему времени. Большинство археологов датирует их ПМ IB периодом, для которого характерны замечательные вазы так называемого морского стиля с изображениями осьминогов, наутилусов и других морских животных (ил. 55). На Санторине до сих пор не удалось найти ни одной вазы такого типа. Как это объяснить?

Внимательное изучение вулканических отложений на берегах острова показало, что трагическая развязка наступила не сразу. Между пробуждением вулкана и взрывом, приведшим к образованию кальдеры, прошло довольно длительное время, может быть, несколько десятилетий. Можно предположить, что при первых же признаках пробуждения вулкана население острова собрало все самое ценное, что у него было, село на корабли и бежало куда глаза глядят. Так можно объяснить то немаловажное обстоятельство, что при раскопках поселения Акротири (самого большого из всех открытых на Санторине) не было найдено никаких сколько-нибудь ценных вещей, а также человеческих останков (этим Санторин отличается от римских Помпей, обитатели которых были захвачены врасплох внезапно обрушившимся на них извержением Везувия). Этим же объясняется, по-видимому, и отсутствие на острове керамики «морского стиля»: он был покинут своими обитателями еще до того, как первые вазы этого стиля были созданы критскими гончарами и художниками. А. Эванс относил окончание ПМ IB периода к 1450 г. Сейчас некоторые археологи передвигают эту дату вверх к 1470 г. Следовательно, вулканическая катастрофа, уничтожившая остров Санторин, опустошившая Крит и, видимо, также другие острова Южной Эгеиды, должна была произойти где-то между этими двумя датами.

Археологические раскопки на Санторине начались еще в 60-х годах XIX века. Толчком к их началу послужили случайные находки остатков древних строений. Эти находки были сделаны на островке Ферасиа (западная часть Санторинского архипелага) рабочими, добывавшими пемзу для производства цемента (его отправляли затем на строительство Суэцкого канала в Египет). За раскопки взялся сначала сам хозяин карьера Алафузос, которому помогал местный врач — доктор Номикос, затем к ним присоединился французский геолог Фуке. Позднее (уже в 70-х гг.) раскопки были перенесены на остров Феру, и здесь в районе деревни Акротири, неподалеку от того места, где уже в наше время работал со своими сотрудниками Спиридон Маринатос, были открыты первые дома поселения минойской эпохи, найдены первые фрески, расписная керамика, изделия из дерева, металла и даже ткани, сохранившиеся в наглухо запечатанных огромной массой пепла и пемзы и лишенных доступа воздуха помещениях. Эти раскопки вели археологи французской школы в Афинах Маме и Горсье. Однако дальше этих первых находок дело в то время не пошло: чрезвычайно сложные условия раскопок в толще вулканических отложений требовали не только очень больших денежных средств, но и такого технического оснащения, которое было недоступно тогдашним археологам. В дальнейшем (уже в самом конце XIX в.) систематические раскопки на Санторине были предприняты немецкой археологической экспедицией под руководством Гиллера фон Гертрингена.

Однако на этот раз объектом исследования стало не поселение эпохи бронзы, а гораздо более поздний греческий город классического и эллинистического времени (он находился на восточном внешнем берегу острова Феры в районе мыса Мессавуно). Во время этих раскопок удалось сделать лишь несколько случайных находок, свидетельствующих о том, что история острова уходит далеко в глубины II тыс. до н. э. Одной из таких находок был великолепный бронзовый кинжал, украшенный инкрустацией, изображающей боевые топоры (ср. клинки из шахтовых могил). Немецкий археолог Цан приобрел его у местного крестьянина, который нашел эту редкую вещь, вскапывая свой виноградник.

После очень большого перерыва раскопки на Санторине возобновились лишь в 1967 г. На этот раз их целью были с самого начала поиски следов культуры эпохи бронзы, предшествующих вулканической катастрофе или же синхронных с нею. Руководитель греческой археологической экспедиции, в то время уже маститый ученый с мировым именем Сп. Маринатос возлагал на эти раскопки большие надежды, рассчитывая, что с их помощью он сумеет доказать правильность своих давних предположений о причинах, вызвавших упадок минойской цивилизации Крита (ил. 56). Местом раскопок Маринатос выбрал глубокую лощину, опускающуюся к морю неподалеку от деревни Акротири, на юго-западной оконечности острова Феры. Слой пемзы и пепла был здесь сильно размыт водой ручья и дождями, что в значительной степени облегчало работу археологов: им не пришлось особенно глубоко закапываться в толщу вулканических отложений.

Раскопки велись по хорошо продуманной системе, с большой тщательностью. Сквозь толщу пемзы и пепла прокладывались длинные тоннели, которые потом постепенно расширялись. Каждая вновь открытая постройка или участок улицы перекрывались специальной крышей из гелленита, под прикрытием которой велись дальнейшие работы. Сам Маринатос пишет, что он поставил своей целью превратить открытое им поселение в музей и поэтому требовал от своих сотрудников чрезвычайно бережного отношения буквально к каждому камню в стене дома или в вымостке.

За восемь лет раскопок (они продолжались с 1967 по 1974 г.) был открыт целый жилой квартал двух- и трехэтажных домов, тянущийся в направлении с севера на юг вдоль русла ручья на расстояние в 150–160 м, и, кроме того, несколько отдельно стоящих домов[32]. Маринатос был уверен, что этот квартал составляет лишь часть большого поселения (ил. 57). По его расчетам, это поселение должно было занимать весь полуостров Акротири, как говорится, от моря до моря, причем мы не должны забывать о том, что ббльшая его часть могла обрушиться в море во время вулканического взрыва. Можно предполагать, что когда-то это был многолюдный и процветающий приморский город вроде уже известных минойских поселений на самом Крите и ближайших к нему островах Эгейского моря. О высоком жизненном и культурном уровне обитателей древнего Акротири свидетельствуют уже сами их жилища (см. цветн. вклейку).

Дома в городе имели по два и даже по три этажа, по несколько комнат в каждом из них. Стены домов были тщательно выложены из хорошо отесанных каменных плит. Некоторые из них даже украшены по фасаду мрамором. Внутренние помещения домов были оштукатурены, а в некоторых местах еще расписаны великолепными фресками, по своим художественным достоинствам нисколько не уступающими знаменитым фрескам критских и микенских дворцов. При раскопках в Акротири не удалось найти ни одной золотой или серебряной вещи. Очевидно, они покинули остров вместе с его обитателями. Зато во время бегства жители города оставили в домах много высококачественной керамики как местного производства, так и импортированной с Крита. Теперь эти сосуды служат важным подспорьем в хронологических калькуляциях ученых, пытающихся определить время гибели поселения.

Среди построек Акротири нет ни одной, которая по своей архитектуре и планировке могла бы сойти за дворец.

Существовал ли он здесь вообще, возможно, так никогда и не удастся узнать, если только не предположить, что он находился в той части поселения, которая скрылась под водой. По-видимому, и в уже открытых домах города жили достаточно богатые и знатные люди. Маринатос думал, это были в основном судовладельцы и капитаны, богатства которых были нажиты посредством транзитной торговли с дальними странами. О той большой роли, которую мореплавание (ил. 58) и, несомненно, связанные с ним торговля и пиратство играли в жизни населения Акротири, с огромной наглядностью свидетельствует изумительный живописный фриз, открытый в так называемом доме адмирала, на котором изображен большой флот парусных и гребных судов, совершающий круиз вдоль побережий и островов Средиземного моря.

Раскопки на Санторине были прерваны летом 1974 г. по причине внезапной трагической гибели Спиридона Маринатоса. Бровка траншеи, на которой стоял археолог, неожиданно обрушилась. От полученных при падении увечий он вскоре скончался. То, что было сделано Маринатосом на Санторине за восемь неполных археологических сезонов, вполне достаточно для того, чтобы поставить его имя в одном ряду с именами таких выдающихся археологов, как Г. Шлиман, А. Эванс, К. Блеген и др. Его находки стали одним из самых ярких событий в истории эгейской археологии. Правда, древняя Фера, несомненно, готовит науке еще много сюрпризов. Ведь систематическое исследование острова, по существу, только еще начинается, и никто не может сказать, какие новые открытия ждут археологов под многометровыми отложениями пемзы и пепла (в некоторых местах на территории острова, например, в карьере близ главного города Санторина Фиры, отчетливо виден скрытый под этими отложениями культурный слой эпохи бронзы, до него можно дотронуться рукой, но раскопки здесь сейчас практически невозможны).

Но вернемся снова к той главной проблеме, которая заставила Маринатоса начать его раскопки в Акротире. Удалось ли ему доказать, что, как он и предполагал с самого начала, вулканическая катастрофа на Санторине была главной причиной массовых разрушений на Крите и последующего упадка минойской культуры? Конечно, о доказательстве в строгом смысле слова, как доказывают, скажем, математическую теорему, здесь говорить не приходится ввиду крайней временной удаленности самого события, о котором идет речь, практически полного отсутствия каких-либо письменных свидетельств и, наконец, недостаточной полноты археологического материала. Тем не менее степень вероятности гипотезы Маринатоса представляется сейчас весьма значительной, во всяком случае более значительной, чем вероятность всех других существующих сейчас догадок и предположений относительно причин бедствия, постигшего Крит где-то во второй четверти XV в. до н. э., в конце ПМ IB периода.

Присмотримся теперь более внимательно к тому, что происходило на Крите в это весьма тяжелое для него время. Раскопки выявили картину поистине тотальной катастрофы. Погибли почти все сколько-нибудь значительные поселения, начиная с дворцов (Фест, Маллия, Като-Закро, Агиа-Триада) и кончая небольшими городками и отдельными виллами (Тилисс, Ниру Хани, Склавокампо, Амнис — на центральном Крите; Гурния, Псира, Мохлос, Палекастро — в восточной части острова — карта 11). После катастрофы все эти поселения были покинуты своими обитателями. Некоторые из них так и остались заброшенными. В других местах население спустя какое-то время вернулось, но при этом почему-то упорно избегало разрушенных дворцов и селилось на некотором удалении от них, что говорит о распаде существовавшей здесь некогда системы социально-политических отношений и общем культурном упадке.

Что могло быть причиной катастрофы? Первое впечатление, возникшее у археологов, работавших почти во всех названных выше местах, это то, что немцы называют Brandkatastrophe, т. е. сильный пожар. На него указывает толстый слой пепла, обуглившиеся куски дерева, закопченные стены. Вместе с тем в некоторых местах, например в Фесте, Като-Закро, Амнисе, обнаружены следы разрушений такого рода, что их невозможно объяснить действием пожара даже и самого сильного, а приходится предполагать либо землетрясение, либо наводнение. Об этом говорят обрушившиеся стены и опрокинутые, сдвинутые со своих мест каменные глыбы фундаментов.

Особенно впечатляют в этом плане развалины дворца в Като-Закро на восточном побережье Крита, открытые в 1963 г. археологической экспедицией под руководством Ник. Платона. Судя по тому, что показали раскопки, катастрофа была внезапной и стремительной. Обитатели дворца были застигнуты врасплох и, видимо, успели покинуть его лишь в самый последний момент. Об этом свидетельствуют оставшиеся на очаге кухонные горшки, молот, брошенный на наковальне в мастерской. Вся трехэтажная постройка дворца рухнула в один какой-то момент, причем фасад здания оказался отброшенным на расстояние в несколько метров от остальной его части. Почти все специалисты-археологи, занимавшиеся этой проблемой, полагают, что катастрофа произошла одновременно на всей территории Крита в течение одного или самое большее нескольких дней, хотя доказать, что дело обстояло именно так, конечно, трудно.

Единственное поселение на острове, которое резко выпадает из этой общей картины, это, как ни странно, — Кносс, самый большой и лучше всего сохранившийся из всех дворцов Крита.

Если принять историю этого дворца такой, какой ее представил в своей знаменитой книге А. Эванс (ил. 59)[33], то получается, что никакой катастрофы во второй четверти XV в. здесь не было. Незначительные разрушения, следы которых удалось обнаружить в отдельных помещениях дворца (возможно, они были вызваны землетрясением), как будто никак не повлияли на привычный уклад жизни его обитателей. Их последствия были довольно быстро ликвидированы, и жизнь во дворце продолжалась как ни в чем не бывало вплоть до самого конца XV или даже начала XIV в., когда дворец Миноса, как считал Эванс, был разрушен уже всерьез и навсегда покинут своими обитателями.

Но как могло случиться, что во время массовых разрушений, широкой волной прокатившихся по всему острову, это бедствие каким-то чудом обошло лишь единственный дворец, к тому же самый значительный из всех? Нельзя же предполагать, что боги, покровительствовавшие царю Кносса, оказались сильнее всех других богов и спасли его от разгневанной стихии, хотя древние, вероятно, разрешили бы эту загадку именно таким образом.

Пытаясь найти выход из затруднительного положения, некоторые археологи предлагают резко понизить датировку общего разрушения критских поселений, подтягивая ее к моменту гибели Кносского дворца, т. е. к концу XV в., что вряд ли оправдано. Другие считают, что все объясняется очень просто, если предположить, как это раньше и делалось, что виновниками разрушений были какие-то завоеватели (скорее всего, это могли быть в то время греки-ахейцы, вторгшиеся на Крит с материка — карта 12). Укрепившись в Кноссе, который им, судя по всему, удалось захватить без боя, пришельцы начали опустошать его окрестности, совершая набеги в другие районы острова. Но такое допущение сразу сталкивает нас с новым вопросом: для чего понадобилось завоевателям это тотальное опустошение территории острова и уничтожение мирных, как правило, неукрепленных поселений? Ведь если они собирались и дальше оставаться на Крите, а, скорее всего, так оно и было, было бы весьма неразумно с их стороны сдирать шкуру с овец, которых они могли бы с большей выгодой для себя только остричь. К тому же сами разрушения, по крайней мере в некоторых местах непохожи надело человеческих рук. Для того чтобы сдвинуть с места огромные каменные глыбы, образующие фундамент большого дома, открытого Маринатосом в Амнисе на северном побережье Крита, нужны были нечеловеческие усилия, на которые были способны разве что мифические циклопы.

Все это вынуждает думать, что завоеватели, хотя их появление на острове в этот период кажется весьма вероятным (особенно после того, как удалось установить, что документы линейного письма Б из кносского дворцового архива были написаны на греческом языке), пришли сюда уже после того, как почти все дворцы и поселения Крита были уничтожены в результате стихийного бедствия, и обосновались в единственном уцелевшем дворце в Кноссе.

Можно предположить, что причиной разрушений было сильное землетрясение. Повсеместно встречающиеся следы пожаров как будто не противоречат этой догадке. Пожары являются почти неизменным спутником землетрясений даже и в наше время — в век газа и электричества. В древности такая последовательность событий была почти обязательной, если учесть, что в минойской архитектуре широко использовались деревянные конструкции: крыши, стропила, колонны, лестницы и т. д. — все это было сделано из дерева, а основным прибором для отопления и приготовления пищи служили переносные жаровни, которые легко могли быть опрокинуты или расколоты при первых же толчках землетрясения. И все же картина катастрофы, постигшей Крит в 1470–1450 гг., сильно отличается от обычной картины бедствий, связанных с землетрясением даже самым страшным. Следует иметь в виду, что землетрясения на Крите были, в общем, довольно привычным явлением (сильные подземные толчки происходят здесь еще и сейчас, по крайней мере один раз в 50 лет). Однако ни одно из этих стихийных бедствий не приводило к столь длительной приостановке культурного развития (даже страшное землетрясение конца XVIII в. до н. э., разрушившее дворцы по всему Криту, не имело таких губительных последствий). Катастрофа второй четверти XV в. была, по-видимому, событием иного рода. Ее результатом было обезлюдение значительной части территории Крита, исчезновение целого ряда населенных пунктов, превращение в бесплодные пустыни некогда плодородных, усердно культивируемых земель.

Все это заставляет предположить, что на этот раз к землетрясению присоединились какие-то другие бедствия и что вместе взятые они и привели к столь беспрецедентному опустошению острова. И тут весьма удобной оказывается гипотеза Маринатоса о вулканической катастрофе, которая как раз и предполагает одновременное действие нескольких разрушительных факторов. Такими факторами могли быть, во-первых, подземные толчки, предшествовавшие или сопутствовавшие извержению вулкана, во-вторых, возникшая на месте извержения гигантская приливная волна (цунами) и ураганный ветер и, в-третьих, обильное выпадение вулканического пепла. Эти три или даже четыре силы действовали, можно сказать, рука об руку во время извержения уже упоминавшегося вулкана Кракатау. Они же с еще ббльшей силой могли свирепствовать и при извержении санторинского вулкана. Большинство критских поселений, пострадавших во время катастрофы, находилось в пределах береговой черты острова, некоторые в непосредственной близости от моря. Все они легко могли стать жертвой цунами, волны которого вследствие большой глубины моря в этих местах могли достигать огромной высоты — до 200 м. Им ничего не стоило затопить и даже совсем смыть такие приморские поселения, как Амнис, Катсамба и Ниру Хани на северном побережье острова, Итан, Палекастро и Като Закро на восточном берегу. Жители этих городков должны были воспринимать обрушившееся на них бедствие как самый настоящий потоп. О том, что катастрофа в этих местах носила именно такой характер, свидетельствуют обнаруженные при раскопках скопления пемзы. В развалинах большого дома в Амнисе толщина слоя пемзы достигала 1 м. Кстати, именно это обстоятельство и навело Маринатоса, который обследовал эту постройку еще в 1932 г., на мысль о вулканическом извержении. Однако в некоторых случаях ссылки на действие приливных волн едва ли могут быть приняты всерьез. Так, Фестский дворец, расположенный на удалении около 6 км от побережья и на высоте 70 м над уровнем моря, конечно, не мог стать их жертвой. Очевидно, главную роль в разрушении Феста сыграло землетрясение и вызванный им пожар. Однако и здесь, как и в других районах Крита, дело, по-видимому, не ограничилось одними разрушениями. За гибелью дворцов и поселков последовало выпадение толстого слоя вулканического пепла (по минимальным расчетам его толщина должна была составлять на Крите от 10 до 20 см), что на долгое время (может быть, на несколько лет) могло сделать почву острова непригодной для обработки и выращивания культурных растений. Этим может быть объяснено обезлюдение важнейших сельскохозяйственных районов Крита, длительная заброшенность поселений, общий упадок минойской культуры.

Лишь один факт не укладывается в рамки этой, в общем, довольно стройной и убедительной концепции. И этим фактом остается ситуация в Кноссе. Расположенный так же, как и Фест, на удалении около 5–6 км от побережья, к тому же защищенный с севера цепью невысоких холмов Кносский дворец едва ли мог серьезно пострадать от волн цунами. Но толчки землетрясения, пожар, ураган и, наконец, дождь вулканического пепла, вероятно, не обошли бы стороной и его. Тем не менее, как было уже сказано, никаких следов сколько-нибудь серьезных разрушений, которые можно было бы датировать первой половиной XV в., в Кноссе обнаружить пока еще не удалось. Быть может, в дальнейшем, когда будет пересмотрена и уточнена разработанная Эвансом хронология истории Кносса и всего минойского Крита (о необходимости такого пересмотра говорят сейчас многие), удастся каким-то образом сблизить гибель этого дворца с гибелью других поселений острова и, следовательно, с извержением санторинского вулкана. Пока это не сделано, гипотеза Маринатоса при всей своей соблазнительности будет оставаться уязвимой для критики.

Совершенно ясно, что такое грандиозное природное явление, как санторинское извержение, не могло пройти незамеченным. Его должны были наблюдать и так или иначе испытать на себе его воздействие или по крайней мере что-то слышать о нем тысячи, а, может быть, и миллионы людей не только в ближайших окрестностях Санторина — на островах Эгеиды, на побережьях Греции и Малой Азии, но и далеко за пределами этого региона, вероятно, по всему Восточному Средиземноморью. Такое событие не могло не запечатлеться надолго в памяти потомства. Тем более что происходило все это в густонаселенной местности, а не где-нибудь в глухой тайге. А между тем прямых свидетельств о катастрофе как будто совсем не сохранилось.

В ответ на это сам Маринатос и его многочисленные теперь последователи ссылаются на всевозможные косвенные свидетельства, которые, по их мнению, могут считаться отголосками этого события[34].

Так, например, используются мифы о борьбе богов и гигантов, о борьбе Зевса с Тифоном. Как отголоски санторинской катастрофы нередко интерпретируются различные варианты мифа о потопе (в Греции чуть ли не в каждой местности существовала своя особая версия этого мифа, причем эти локальные катастрофы иногда отождествляются с великим, или Девкалионовым, потопом, иногда же, напротив, отделяются от него). В принципе нет ничего невероятного в том, что все эти предания или хотя бы некоторые из них как-то связаны с интересующим нас событием. Но еще более вероятно, что все это, как говорят фольклористы, — «бродячие сюжеты», в которых спластовались бесчисленные реальные и воображаемые потопы, происходившие в разное время и в разных местах (вы, конечно, знаете, что сказания о потопе распространены по всему земному шару, и, конечно, нет никакой необходимости пытаться в каждом из них во что бы то ни стало выявить какое-то реальное историческое зерно). Примерно то же самое можно сказать и о «блуждающих островах» (в греческих мифах фигурируют по крайней мере два таких острова: Астерия — Делос, место рождения Аполлона, и упоминающийся в «Одиссее» плавучий остров Эола). Приверженцы гипотезы Маринатоса полагают, что на формирование этих мифов повлияло зрелище плавающих по морю гигантских скоплений пемзы, которые во многих местах могли затруднять движение кораблей.

Точно так же объясняют они гомеровский рассказ в «Одиссее» о печальной судьбе народа феаков. Феаки, как вы, наверное, помните, гостеприимно встретили на своем острове скитальца Одиссея и даже позаботились о том, чтобы благополучно доставить его на родину, чем вызвали против себя страшный гнев Посейдона. Чтобы наказать феаков, он обратил в камень у самого входа в гавань их корабль, на котором спящий Одиссей был доставлен на Итаку, а саму гавань задвинул высокой горой, так что и гавань, и город на берегу исчезли из глаз людских. В понимании последователей Маринатоса, феаки — это то же самое, что и критяне-минойцы, гибель их города — прямое следствие вулканической катастрофы, гора, загородившая вход в гавань, — опять-таки скопления плавучей пемзы. Интересное истолкование получают в работах тех же авторов некоторые эпизоды мифа об аргонавтах. На обратном пути в Грецию Арго вместе с его экипажем пристает к берегам Крита, но здесь путников встречает ужасный страж острова — поставленный Миносом бронзовый великан Талое. Он забрасывает аргонавтов каменными глыбами и заставляет их как можно скорее покинуть негостеприимный остров. Лишь хитрость Медеи помогла им преодолеть эту неожиданную преграду. Колдунья усыпила Талоса и, пока он спал, вытащила у него из пятки бронзовый гвоздь, затыкавший вену гиганта. Кровь вытекла из тела Талоса, и он погиб. Приверженцы гипотезы Маринатоса видят в этом эпизоде чуть ли не буквальное описание извержения санторинского вулкана. Сам Талое — это, конечно, вулканическая гора, забрасывающая проплывающие корабли каменными раскаленными «бомбами». Отверстие в его пятке — дополнительный кратер, образовавшийся во время извержения. Вытекающая из этого отверстия кровь — постепенно застывающая лава. Когда вся лава вытекла наружу, вулкан, осев под собственной тяжестью, рухнул, подобно погибшему исполину.

Все в этих объяснениях вроде бы правдоподобно, и вместе с тем все вызывает протест, потому что высокая поэзия мифа безжалостно рационализируется, превращается в набор унылых аллегорий, с помощью которых древние люди будто бы пытались передать потомству зашифрованную информацию о наблюдаемых ими явлениях природы. Для чего они это делали, никто, конечно, объяснить не может. Но даже если оставить без применения обвинения в эстетической, да и в исторической глухоте, и принять ту логику, которой следуют в своих рассуждениях приверженцы гипотезы Маринатоса, то не может не вызвать удивления одно обстоятельство: почему ни в одном из используемых ими мифов, если предположить, что они все действительно ориентированы на одно и то же событие — извержение санторинского вулкана, сам этот вулкан не назван прямо по имени (мы, конечно, не знаем, как назывались во II тыс. до н. э. остров Фера — теперешний Санторин — и гора на нем, но какое-то название они должны были иметь уже тогда)? События, происходящие в мифах, могут быть локализованы где угодно: в Балканской Греции (миф о Девкалионовом потопе), на Крите (миф о Талосе), просто в тридевятом царстве (миф о феаках), но только почему-то не на Санторине. Все это, конечно, достаточно странно. Можно, разумеется, сослаться на то, что население Греции и островов Эгеиды в то время, когда происходила катастрофа, только еще начало выходить из состояния первобытной дикости, еще не научилось фиксировать важнейшие исторические события иначе, как в форме фантастических сказаний и мифов, не имело ни настоящей письменности, ни разработанной системы летоисчисления и вообще не отдавало себе ясного отчета даже в том, что происходило у него на глазах.

Но, может быть, что-то более вразумительное, чем тот же миф о великане Талосе, могли бы поведать нам более цивилизованные соседи греков, например египтяне или хетты, или сирийцы, которые, несомненно, должны были что-то знать о таком событии, как грандиозный вулканический взрыв, опустошивший окрестности на сотни километров. Как ни странно, но и в восточных документах, синхронных предполагаемой катастрофе, а их сохранилось довольно много, нет никаких упоминаний о ней. Судя по некоторым данным, египтяне в XV в. поддерживали довольно оживленные контакты с Критом, который они называли страной Кефтиу. На египетских фресках эпохи Тутмоса III и царицы Хатшепсут мы видим изображения посланцев народа Кефтиу, несущих дары фараону. Тем не менее в египетских источниках, как эпиграфических, так и литературных, ни словом не упоминается о несчастье, постигшем жителей Крита. Немецкий историк Г. Кеншерпер (один из самых рьяных приверженцев гипотезы Маринатоса) пытался истолковать под этим углом зрения библейское предание об исходе евреев из Египта и даже картину Страшного суда в «Апокалипсисе». Но его доводы вряд ли можно принять всерьез.

Атлантида Платона Источники философского мифа

Единственный источник внегреческого происхождения, который как будто бы заключает в себе или по крайней мере может заключать какую-то информацию о санторинской катастрофе, это платоновский миф об Атлантиде, к которому мы можем теперь наконец снова вернуться. Разумеется, этот источник можно считать свидетельством сторонних негреческих наблюдателей события лишь в том случае, если мы примем всерьез уверения самого Платона в том, что переданный им рассказ был некогда записан Солоном со слов египетских жрецов. Верить в это мы, конечно, не обязаны, но давайте выслушаем доводы тех людей, которые полагают, что так оно и было на самом деле, что Солон действительно побывал в Египте, беседовал там с жрецами богини Нейт в городе Саисе, узнал от них удивительную историю о войне афинян с атлантами и о гибели Атлантиды. Платон же хотя и знал это предание и добросовестно, как он сам думал, изложил его в своих диалогах, в действительности неправильно его понял и перенес Атлантиду туда, где ей быть не положено — за столбы Геракла, во Внешнее море, или Атлантический океан, так как на самом деле под этим псевдонимом скрывался хорошо известный каждому греку остров Крит. Наиболее обстоятельно и, надо признать, не без остроумия эту идею развивает ирландский историк Дж. Люс в своей небольшой, но очень интересно написанной и уже неоднократно переизданной (впервые она вышла в Лондоне в 1969 г.) книге «Конец Атлантиды. Новые аспекты древности»[35], к которой я и хотел бы теперь обратиться. В понимании Люса, миф об Атлантиде в его окончательном платоновском варианте является завершающим звеном в длинной цепи исторических и географических недоразумений. Жрецы богини Нейт, с которыми Солон беседовал в Саисе во время своего визита в Египет, а Люс вполне убежден в реальности такой беседы, могли рассказать ему со ссылками на древние хроники и другие документы о чудесном острове Кефтиу, лежащем далеко на западе где-то среди вод «великой зеленой равнины», как египетские тексты III–II тыс. обычно именуют Средиземное море. По их словам, народ, населявший этот остров, славился своим могуществом и богатством. Его корабли бороздили «великую зеленую равнину» по всем направлениям. Его владычество простиралось далеко на север — на другие лежащие за ним острова, а также побережье противолежащего материка. Это описание, как полагает Люс, вполне соответствует тому, что нам известно теперь о могуществе Критской морской державы до середины XV в., пока минойцы не уступили свою талассократию микенским грекам. С другой стороны, такое предположение хорошо объясняет загадочные слова в тексте платоновского «Тимея» (Тимей 24е—25): «и с него (с острова Атлантиды) тогдашним путешественникам легко было перебраться на другие острова, а с островов — на весь противолежащий материк, который охватывал то море...» (по-видимому, египтяне во времена Тутмоса III и царицы Хатшепсут именно так и должны были представлять себе географию Эгейского бассейна). Саисские жрецы, беседовавшие с Солоном, однако, уже не знали толком, какой остров их предки называли именем Кефтиу и где он расположен, хотя местоположение Крита и других греческих островов, конечно, было им известно очень хорошо, так как в конце VII — начале VI в. (время, когда Солон мог посетить Египет) между обеими сторонами существовали весьма оживленные торговые и всякие иные сношения. Поэтому, когда Солон спросил их, что означает само название Кефтиу, жрецы могли ответить ему лишь то, что оно образовано от египетского слова «кефт», что буквально означает «столб» или «колонна», и что остров получил такое название потому, что древние считали, что на нем находится один из четырех столбов, поддерживающих небо, а это, как думает Люс, очень удачно характеризует именно Крит, известный своими высокими и крутыми горами, которые издалека видны каждому мореплавателю, откуда бы он к нему ни приближался (замечу в скобках, что, хотя я и не считаю себя знатоком древнеегипетского языка, такое объяснение слова Кефтиу представляется мне сомнительным уже потому, что, исходя из представлений египетских географов о четырех столбах, подпирающих небо в четырех разных точках, следовало бы ожидать появления сходных названий также и в других местах, но Кефтиу в египетских источниках как будто твердо связывается с одним только Критом). Услышав ответ жрецов на свой вопрос, Солон, как полагает Люс, тут же вспомнил греческий миф об Атласе и, так как он старался переводить все египетские названия и имена на греческий язык (об этом специально упоминает Платон), у него легко получилось название острова — Атлантида, что должно было, по его мнению, буквально соответствовать египетскому Кефтиу.

Египетские собеседники Солона могли сообщить ему что-то и о трагической судьбе страны и народа Кефтиу, хотя, как думает Люс, они и сами уже толком не знали, что же там, собственно, произошло. Современники санторинской катастрофы, жившие в Египте, особенно в районе дельты Нила, вероятно, слышали от беженцев, а также от мореплавателей, бывших в тех местах, о стихийном бедствии, постигшем население Крита. Возможно, до них доходили и какие-то слухи об исчезновении в морской пучине значительной части острова Фера после взрыва вулкана. Наконец, египтяне или по крайней мере египетские власти были осведомлены также и о произошедшей на Крите смене политического режима после того, как Кносский дворец был захвачен пришедшими с материка ахейцами (Люс усматривает признаки такой осведомленности в изменении фасона одежды послов народа Кефтиу, изображенных на стенах гробниц египетских вельмож эпохи Тутмоса III). Все эти факты как-то смешались в сознании египтян, так что они и сами уже не могли разобраться, что чему предшествовало: стихийная катастрофа завоеванию Крита ахейцами или же наоборот. Результат же этого сложного переплетения событий состоял в том, что из поля зрения жителей Египта исчез богатый и процветающий остров Кефтиу, каким был в их представлении минойский Крит до постигшей его катастрофы, и этот факт каким-то образом породил мысль о том, что остров этот и в самом деле исчез не в переносном, а в буквальном смысле слова, т. е. скрылся в морской пучине. Следует заметить, что этот пункт в рассуждениях Люса отличается некоторой неясностью. С одной стороны, в самом конце своей книги он прямо говорит, что склонен понимать «исчезновение» Атлантиды не буквально, а иносказательно как конец минойского владычества над Эгейским миром. В этой связи он отвергает предположение греческого вулканолога Галонопулоса, который готов был отождествить Атлантиду с самим островом Фера, буквально, а не переносно исчезнувшим под водой. «Я не ищу пропавшую Атлантиду, — пишет Люс, — под поверхностью бухты острова Фера. Фера ни в каком смысле не была метрополией Крита и поэтому не может быть отожествлена с метрополией Атлантиды... Для меня “исчезнувшая Атлантида” — представление скорее исторического, нежели географического порядка». Однако, с другой стороны, рассказ Платона о гибели Атлантиды никак не может быть понят иносказательно. Люс это признает и указывает, что Платон воспринял эту идею от своих предшественников в уже готовом виде. Но кто же в этом случае первым сказал, что Атлантида, или страна Кефтиу, погрузилась в море: Солон или же саисские жрецы, или же безымянные египетские хронисты II тыс., от которых сами жрецы переняли ту информацию, которой они поделились с Солоном? Этого Люс почему-то прямо не говорит, хотя сам по себе этот вопрос, конечно, весьма важен.

Но Люс еще больше запутывает существо дела, нагромождая одну гипотезу на другую. На каком-то этапе в египетскую традицию о стране Кефтиу были привнесены, как он говорит дальше, новые исторические события, первоначально никак не связанные ни с санторинской катастрофой, ни с упадком критского морского владычества. Люс думает, что это могло быть знаменитое нашествие «народов моря» на Египет при фараонах Мернепте и Рамзесе III (конец XIII — начало XII в. до н. э. — ил. 60). В этом нашествии, как считают сейчас многие историки, могли участвовать отдельные дружины или даже целые племена греков-ахейцев (данауна, как их называют египетские тексты этого времени). Люс полагает, что эти события каким-то образом смешались в сознании жрецов, просвещавших Солона, с более ранними событиями на острове Кефтиу. Солону было сказано, что его предки некогда сломили могущество народа Кефтиу (Люс высказывает предположение, что саисские жрецы должны были каким-то образом отличать афинян от других греков, поскольку их богиня Нейт считалась египетским аналогом греческой Афины), и к этому сообщению присоединился еще рассказ о нашествии «народов моря» на Египет. Как все это было между собой увязано, понять трудно (Люс то ли сам в этом до конца не разобрался, то ли нарочно запутывает дело.) В итоге всей этой путаницы Солон пришел к мысли о создании большой эпической поэмы на сюжет предания об Атлантиде (об этом упоминает Плутарх в своей биографии афинского законодателя). Главной темой этой поэмы должна была стать, как думает Люс, тема агрессии островной империи дальнего Запада против Египта и Греции и отражение этой агрессии. Как известно, Солон не сумел осуществить свой замысел. От него остались лишь какие-то черновики или наброски, которые наряду с устным преданием, передававшимся из поколения в поколение среди потомков Солона, мог использовать Платон при работе над новым вариантом мифа об Атлантиде. Само собой разумеется, что Платон отнесся с величайшим пиететом и к записям Солона, и к устному преданию уже по одному тому, что и на том, и на другом стояло имя великого законодателя и его (Платона) отдаленного предка. Вместе с тем он счел необходимым внести в свой рассказ некоторые разъяснения, которых, по-видимому, не было в дошедшем до него предании. Прежде всего нужно было уточнить местоположение загадочного острова, о котором со слов египетских жрецов поведал своим потомкам Солон. В самом его названии «Атлантида» ясно звучало имя гиганта Атласа. В греческой географии V–IV вв. это имя четко ассоциировалось с крайними западными пределами обитаемого, т. е. средиземноморского мира (уже Геродот поставил Атласа где-то на дальнем краю великой ливийской пустыни — Сахары — там, где она выходит к Атлантическому морю или океану). Рассуждая логически, Платон должен был заключить, что такая огромная и могучая морская держава, какой он представлял себе Атлантиду, не могла разместиться в тесных пределах западной части Средиземного моря. Следовательно, остров с таким названием должен был находиться по ту сторону пролива, соединяющего внутреннее море с внешним. Только здесь в просторах океана можно было разместить уже не остров, а целый материк, превышающий своими размерами Ливию и Азию вместе взятые.

Кроме того, Платон должен был учитывать, что в греческой исторической традиции не сохранилось никаких сведений о вторжении атлантов в пределы Средиземноморья и о войне, которую вели с ними афиняне. Объяснить это можно было лишь тем, что война эта была так давно, что о ней все успели забыть. Даты, содержавшиеся в записках Солона, где это событие было отнесено ко времени, отделенному на 900 лет от момента беседы Солона с саисскими жрецами, эти даты показались Платону слишком незначительными (очевидно, он полагал, что о событиях столь недавнего времени, как XV в. до н. э., у греков тоже должна была бы сохраниться какая-то информация). Поэтому он решил для большей верности округлить цифру 900 до 9000, а заодно удесятерить и все другие цифры в рассказе Солона об Атлантиде, дабы они соответствовали размерам и могуществу этого государства. Все это, как полагает Люс, Платон сделал, руководствуясь самыми благими намерениями и при этом добросовестно заблуждаясь относительно подлинного смысла предания. Правда, Люс допускает, что автор «Тимея» и «Крития» ввел в свое описание Атлантиды много и всяких других подробностей, которых не было в первоначальном варианте мифа, заимствуя их из самых разнообразных источников. Так, он разукрасил с необыкновенной роскошью город и храмы атлантов, ориентируясь на описания городов Востока в сочинениях Геродота и Ктесия, заполнил пастбища острова стадами африканских слонов, которых первоначально там быть не могло, провел через всю территорию страны огромные судоходные каналы, подражая ирригационным системам Египта и Месопотамии, соорудил великолепные гавани и арсеналы, помня о сходных сооружениях в Сиракузах и Карфагене.

Но, несмотря на все эти прикрасы, Атлантида и в описании Платона сохранила, как считает Люс, немало характерных примет, сближающих ее с минойским Критом, который и был подлинным ее прототипом. (Люс насчитывает всего пять главных признаков такого сходства и еще семь второстепенных.)

Итак, к чему же приводит нас автор этой любопытной книги, заставляя следовать за собой в своих рассуждениях? Очевидно, к тому, что легенда об Атлантиде в ее платоновском варианте возникла в результате нанизывания ошибок на ошибки. Саисские жрецы, сами добросовестно заблуждаясь в отношении острова Кефтиу, ввели в заблуждение Солона, который, в свою очередь, ввел в заблуждение своих потомков и в том числе Платона, а уже тот также из самых лучших побуждений направил на ложный путь в поисках настоящей Атлантиды и всех бесчисленных читателей своих диалогов. Насколько правдоподобна такая многоэтажная конструкция? Если исходить из того, что в истории человечества и в частности в истории мировой литературы случаются и куда более фантастические совпадения, то в концепции Люса вполне может заключаться известная, может быть, даже большая доля исторической вероятности. Но для того, чтобы гипотеза была принята всерьез, будь она хоть трижды фантастична, она должна быть внутренне гармоничной или логически в полной мере сбалансированной. О гипотезе Люса именно этого как раз и нельзя сказать. Я уже обращал ваше внимание на некоторые неувязки и неясности в его рассуждениях. Непонятно, кто и когда отправил остров Кефтиу или Атлантиду на дно моря (ведь рано или поздно это, несомненно, должно было случиться). Неясно, какую роль сыграли в развитии фабулы предания пресловутые «народы моря». Люса можно понять в том смысле, что они-то и превратились в конце концов в грозных атлантов, стремившихся утвердить свое владычество над Ливией и Европой в одно и то же время. Но как же тогда быть с другой версией гипотезы Люса, согласно которой враждебной силой, противостоявшей и Египту, и Греции одновременно, была морская держава народа Кефтиу, или Крит, ставший потом Атлантидой, а греки сначала сокрушили могущество Крита, а потом принимали участие в нашествии «народов моря» на Египет? Но главное внутреннее противоречие концепции Люса, а вместе с тем и ее неправдоподобность состоит даже не в этом. Очень трудно поверить, что саисские жрецы, сохранив весьма обстоятельную информацию о минойском Крите и передав ее чужеземцу Солону, сами тем не менее не подозревали, что загадочный остров, который их источники называли Кефтиу, это, конечно же, хорошо известный им Крит, в сущности, ближайшая к Египту часть греческого мира. Это тем более странно, что если следовать за Люсом в его доказательствах, то получается, что те же самые жрецы, которые уже не догадывались о том, что Кефтиу и Крит это одна и та же земля, вместе с тем были прекрасно осведомлены о греческих племенах той же легендарной эпохи, живших дальше к северу на островах и материке, и даже могли выделить среди них как особое племя афинян — отдаленных предков Солона (замечу в скобках, что мне представляется в высшей степени маловероятным, чтобы египтяне времен Тутмоса III были способны провести сколько-нибудь четкое разграничение между критянами, или Кефтиу, и другими северными народами, населявшими архипелаги и побережья Эгейского моря; скорее всего все эти северные варвары были для них на одно лицо, как европейцы для китайцев или японцев, когда они только еще начали появляться в странах Дальнего Востока).

Итак, возведенная Люсом хитроумная логическая конструкция при ближайшем рассмотрении оказывается слишком шаткой и неустойчивой. Она явно не годится для того, чтобы служить опорой главного тезиса ирландского историка: Атлантида — это минойский Крит, а ее гибель — это искаженный и приглушенный временем отголосок вулканической катастрофы, погубившей минойскую цивилизацию. Очень большую роль в рассуждениях Люса играет его почти ничем не подтвержденная вера в реальное существование египетских источников платоновского мифа. Собственно говоря, почему мы должны верить на слово Платону, которого уже хорошо знавшие его современники почитали за человека совершенно необузданной фантазии или, попросту говоря, за отъявленного лжеца и мистификатора? Сохранилось любопытное сообщение о том, что уже Сократ выражал неудовольствие тем, что его ученик слишком часто дает волю своему воображению. Знаменитый софист Горгий говорил, что его изумляет способность Платона до неузнаваемости переиначивать чужие слова и мысли. Да и сам Платон уже зрелым мужем откровенно рассуждал в «Государстве» о том, что «благородная ложь» часто бывает полезна и даже необходима, когда она оправдывается высшими политическими соображениями.

Отсюда же вытекает и другая важная мысль Платона о необходимости вмешательства властей в стихийный и неуправляемый процесс мифотворчества и о целесообразности сочинения новых мифов, которые могут принести пользу в воспитании юношества. Сам Платон, очевидно, вполне сознавал, что его репутация как человека правдивого очень сильно подорвана его предшествующими сочинениями. Видимо, поэтому свой рассказ об Атлантиде в «Тимее» он начинает с заверений в том, что его история будет «хотя и странной, но, безусловно, правдивой». Напомню, что именно с таких заверений начинают свои повествования авторы неисчислимого множества фантастических романов, начиная уже с Лукиана из Самосаты, который прямо так и назвал свой рассказ о полете на Луну и иных невероятных путешествиях «Правдивой историей». Следует также иметь в виду, что ссылка на мнимые восточные источники (египетские, персидские или какие-нибудь еще) была в греческой литературе довольно обычным приемом, с помощью которого писатели пытались заручиться доверием читателя и привлечь его внимание к своему рассказу. Авторитет восточной мудрости в Греции V–IV вв. стоял очень высоко. Культура, обычаи, история народов Востока живо интересовали греческого читателя. Поэтому историки и философы классического периода нередко подкрепляли свои собственные измышления ссылками на авторитет каких-нибудь чаще всего анонимных восточных информаторов. Так поступает, например, Геродот уже в самом начале своей «Истории», где он предлагает читателю две любопытные версии известного греческого мифа об Ио, выдавая их за рассказы персов и финикийцев. Этот же прием он неоднократно использует и в дальнейшем. В IV в. мистификации такого рода стали уже настолько распространенным явлением, что разоблачение их не составляло особенно большого труда, и сам Платон в некоторых ранних своих диалогах прибегает к такой маскировке, уже почти не скрывая иронии и, видимо, не особенно рассчитывая на то, что ему удастся обмануть доверчивого читателя. Так, в «Федре» Сократ рассказывает своему другу якобы египетскую притчу о происхождении письма, но тотчас же разоблачает подделку: «Ты, Сократ, легко сочиняешь египетские и какие тебе угодно сказания».

В «Тимее» и «Критии» Платон до конца сохраняет серьезную мину, стараясь вести игру по придуманным им самим правилам так, чтобы у читателя не было повода для каких-либо кривотолков. Это, безусловно, означает, что легенда о войне афинян с атлантами значила для него самого гораздо больше, чем нехитрая притча о Тамусе и Тевте, которую он рассказал в «Федре». Но отсюда, разумеется, вовсе не следует, что на этот раз он решил поведать своим читателям чистую правду или же сам был введен в заблуждение какими-то недобросовестными информаторами.

Если вдуматься, в предании об Атлантиде нет абсолютно ничего такого, что могло бы указывать на его египетское и вообще негреческое происхождение. Разве что беглое упоминание о богине Нейт, но о ней Платон легко мог узнать, никуда не выезжая из Афин. Все остальные имена, фигурирующие в рассказе Платона, чисто греческие и к тому же в большинстве своем хорошо известные каждому эллину из его отечественных мифов и сказаний. Ничего особенно экзотического в них нет. Это в равной мере относится и к именам греческих богов и героев, фигурирующих в той части предания, которая посвящена древнейшим Афинам, и к именам первых царей Атлантиды. Правда, в отношении этих последних Платон, очевидно, предвидя возможные возражения читателя, предупреждает, что они представляют собой результат двойного перевода: сначала египтяне перевели атлантские имена на свой язык, а потом Солон, справившись у саисских жрецов о значении каждого из них, еще раз перевел эти имена на греческий язык. Но это — всего лишь уловка, рассчитанная на то, чтобы сбить с толку слишком уж дотошного читателя. Правда, античные писатели, начиная с Гекатея и Геродота и кончая Плутархом и Тацитом, действительно нередко заменяли в своих сочинениях имена варварских богов на более благозвучные имена греческих или римских божеств, но, поступая таким образом, они, конечно, давали не прямой перевод имени чужеземного божества (в большинстве случаев это было практически просто невозможно), а лишь подбирали для него более или менее подходящий аналог среди имен своих собственных богов, руководствуясь не сходством значения имен, которого они, как правило, не могли знать, а сходством самих образов богов. Солон, даже если бы ему и очень этого хотелось, конечно, не мог бы подобрать среди египетско-атлантских имен ничего похожего по смыслу на имена Посейдона или Атланта по той простой причине, что значение этих двух вроде бы греческих имен ему самому наверняка было неизвестно так же, как и теперь мы его не знаем, и, значит, эти два имени не могут быть переводом ни с какого другого языка. Не приходится особенно ломать голову над тем, откуда эти имена взялись в рассказе Платона. Уж, конечно, не из вымышленных египетских источников. Посейдон, как об этом сказано в «Критии», получил в удел Атлантиду при разделе мира между богами, потому что он — владыка моря, а Атлантида — остров, лежащий среди бескрайних морских просторов. Только здесь и пристало иметь главную резиденцию такому божеству, как Посейдон.

Атлант — старший сын Посейдона и первый из царей Атлантиды — это, конечно же, несколько трансформированный титан Атлант (Атлас), подпиравший небесный свод в греческих мифах. Уже в древнейших из них, например у Гомера, он возвышается где-то посреди моря и вместе с тем на краю земного круга, возможно, уже на острове, который позднее (может быть, это произошло еще до Платона) получил его имя.

Если малоправдоподобным кажется египетское происхождение истории Атлантиды, то с еще большей уверенностью это же можно сказать о другой части платоновского мифа, посвященной древнейшему прошлому родного города самого философа — Афин. Конечно же, никакие египетские хронисты не могли так обстоятельно передать родословную древних афинских царей, правивших до Тесея, дать такое подробное описание первоначальной Аттики и Афин, обнаружив при этом удивительное знание местной топографии, как это сделано в платоновском «Критии». Совершенно ясно, что для столь красочного изображения своего собственного отечества, пусть даже и очень сильно приукрашенного, у Платона не было никакой надобности обращаться к свидетельствам чужеземцев. Он и без них мог это отлично сделать. К тому же, если предположить, что египетские авторы предания переводили на свой язык все афинские имена и географические названия так же, как они это сделали с именами атлантов (а по логике Платона, они именно так и должны были бы поступить, хотя он об этом осторожно умалчивает), то тогда на долю Солона выпала бы поистине мученическая работа: переводить все эти имена и названия обратно на греческий. Интересно, как бы мог он это сделать и при этом ни разу не ошибиться?

В источниковедческом введении Платона к преданию об Атлантиде есть и еще одно уязвимое место. Остается неясным, в каком именно виде дошла до него самого или до Крития, на которого он ссылается как на главный свой источник в последней инстанции, основная часть использованной им информации — в виде устного предания или же в виде каких-то записей, сделанных Солоном. В том, что говорит по этому поводу сам Критий, есть какая-то двусмысленность и неопределенность. В первой краткой версии своей истории, которую он произносит в «Тимее», он ссылается только на устный рассказ, который он слышал еще ребенком от своего деда — Крития Старшего. Тот же, в свою очередь, услышал ее когда-то, видимо, также еще в молодости из уст самого Солона. Нам приходится верить на слово рассказчику в том, что он по прошествии достаточно долгого времени уже взрослым человеком смог чуть ли не дословно повторить довольно трудную для детского восприятия историю, которую он десятилетним мальчиком слышал от своего девяностолетнего деда. Заверения Крития, которыми он заканчивает свое повествование, звучат не слишком-то убедительно (см. «Тимей», 25d—26а-с): «Как уже заметил Гермократ, я начал в беседе с ними припоминать суть дела, едва только успел вчера покинуть эти места, а потом, оставшись один, восстанавливал в памяти подробности всю ночь подряд и вспомнил почти все».

Получается удивительная вещь: то, что Критий плохо помнил еще накануне, он сумел восстановить в памяти за одну только ночь, как будто не пользуясь при этом никакими вспомогательными средствами вроде хотя бы краткой (конспективной) записи рассказа Солона. Далее, однако, выясняется, что такая запись или нечто подобное ей все же существовала. Излагая вторую (пространную) версию предания в диалоге, носящем его имя, Критий внезапно вспоминает, что имена атлантских царей были записаны Солоном, как только он узнал о их значении у египетских жрецов и перевел их на греческий язык, и эти записи потом хранились у Крития Старшего, а от него достались его внуку («они и до сей поры находятся у меня, и я прилежно прочитал их еще ребенком», — говорит Критий — «Критий», 11ЗЬ). У каждого внимательного читателя это заявление неизбежно вызывает вопрос: но почему же Критий ни словом не упомянул об этих записях, начиная свой рассказ в «Тимее», а лишь морочил голову своим собеседникам, объясняя им, какая у него прекрасная память, с одной стороны, и как ему пришлось эту память напрягать, чтобы припомнить диковинную историю, услышанную в детстве? Ответ здесь может быть только один: работая над «Тимеем», Платон, очевидно, еще не думал о том, что кроме устной версии предания об Атлантиде ему может понадобиться еще и письменная. Эта последняя была придумана им, так сказать, на ходу, когда, приступив к подробному описанию своего чудесного острова, он сообразил, что никакая человеческая память не способна запомнить на слух странные имена атлантов, а в добавлении к ним множество точных цифровых данных и всяких иных подробностей, которыми он решил украсить свое повествование. У каждого опытного историка небрежности такого рода не могут не вызвать очень сильных подозрений в правдивости рассказчика. А, может быть, не было не только письменной, но и устной традиции об Атлантиде, и Солон никогда не беседовал с жрецами в святилище богини Нейт об этой загадочной стране, и всю эту свою источниковую базу Платон придумал, как говорится, ad hoc, т. е. к случаю, просто потому, что ему очень уж хотелось убедить читателя в достоверности своей истории?

Скорее всего так оно и было на самом деле. При всем своем наукообразном историческом облачении рассказ Платона так же далек от подлинной истории, как описания Лилипутии или Бробдингнега в «Путешествиях Гулливера» далеки от подлинных географических и этнографических описаний дальних стран, хотя создавший их Свифт, несомненно, сознательно подражал таким описаниям и на свой лад был не менее точен, чем иные путешественники того времени. Но если Свифт в душе лишь злорадно издевался над слишком доверчивым читателем, гипнотизируя его этой мнимой точностью своего повествования, то Платон, несомненно, искренне хотел, чтобы ему поверили. Как хорошо известно, идейно и «Тимей», и «Критий» тесно связаны с большим утопическим трактатом Платона «Государство» (не исключено, что вместе они должны были составлять единое философское и художественное целое). Об этом свидетельствует уже самое начало беседы в «Тимее», где Сократ призывает своих друзей попробовать представить в действии вымышленное им идеальное государство. Конечно, Сократ мог бы это сделать и сам, сочинив какой-нибудь подходящий к случаю миф (а он ведь был большим мастером этого дела — я, разумеется, имею в виду не реального Сократа, сына Софрониска, о котором мы знаем не так уж много, а придуманного Платоном идеального мудреца), но в этой ситуации Платону было нужно более внушительное и полновесное подтверждение справедливости его теории, а такое подтверждение — он хорошо это понимал — ему могла дать только история, никак не мифология. Очевидно, именно поэтому на роль рассказчика на этот раз выбирается Критий, который, если, конечно, предположить, что это был Критий-тиран, а не его дед, о котором мы почти ничего не знаем, и сам был в некотором роде исторической личностью и уж, во всяком случае, обладал большим политическим опытом, необходимым для историка (Платон особо это подчеркивает). Кроме того, Критий Младший, насколько нам известно, вполне мог бы сойти за историка, а не только за философа, так как им был написан специальный трактат о государственном устройстве Спарты («Лакедемонская политая») — едва ли не первое из сочинений на эту тему. Важные преимущества давало Критию также и его родство с Солоном, самым популярным из семи мудрецов, законодателем и к тому же великим путешественником и знатоком чужих стран, следовательно, тоже потенциальным историком, которому можно было приписать все что угодно. Весь рассказ Крития в обеих его версиях (краткой и пространной) построен как искусная имитация исторического или, скорее, историко-географического повествования. Обширное источниковедческое введение должно сразу же расположить читателя к доверию, показав ему, что история Атлантиды не выдумана и не взята с потолка, а основана на весьма солидных и авторитетных свидетельствах, на непрерывной традиции, восходящей к самым отдаленным «допотопным» временам. Подобно великим основоположникам исторического метода (Геродоту и Фукидиду), Платон широко использует приемы обращения к пережиткам прошлого и сравнения: 1) о погружении Атлантиды свидетельствуют огромные массы ила, которые до сих пор еще делают море в этих местах непроходимым для кораблей; 2) общественный строй Египта такой, каким застал его Солон, в сущности, лишь повторяет сословную систему древнейших Афин и т. д. Помня, что он пишет не миф, а историю, Платон старается избегать в своем повествовании явной фантастики. Там же, где ему приходится говорить о вещах, которые с трудом укладываются в человеческом сознании, он всегда подчеркивает, снисходя к слабости воображения своих читателей, что речь пойдет о чем-то невероятном, что, если бы не неопровержимое свидетельство его источника, он и сам бы не мог поверить, что такое бывает на самом деле. Так, описывая канал, окружающий центральную равнину Атлантиды, он замечает: «Если сказать, каковы были глубина, ширина и длина этого канала, никто не поверит, что возможно было такое творение рук человеческих... но мы обязаны передать то, что слышали». Ср. у Геродота: «Я обязан передавать то, что слышал, верить же всему не обязан». Насыщенность платоновского рассказа множеством точных дат, геометрических обмеров различных сооружений и пространств, вообще фактическим материалом также сближает его с повествовательной манерой современных ему греческих историков. Очевидно, Платон был весьма начитан в литературе такого рода и при желании сам легко мог бы писать настоящие, а не фиктивные исторические труды (попытка такого рода была предпринята им в его последнем большом трактате — «Законах», где мы находим весьма любопытный обзор древнейшей истории Греции после Девкалионова потопа). Однако в «Тимее» и «Критии» историческая или, скорее, квазиисторическая оболочка лишь маскирует заключающийся в ней, как косточка в мякоти плода, философский миф (иногда употребляют выражение «научный миф», что, вообще говоря, не очень-то удачно, так как наука и миф — взаимоисключающие понятия, философия же не обязательно является наукой).

Смысл платоновского мифа не до конца нам ясен. Его пониманию препятствует прежде всего незавершенность самой дилогии об Атлантиде. Тем не менее внимательный анализ текста обоих диалогов позволяет хотя бы приблизительно догадываться, куда клонил Платон, рассказывая свою «странную, но абсолютно правдивую историю». Описание древнейших Афин и Атлантиды, составляющее основное содержание пространной версии мифа в «Критии», построено по закону контраста или антитезы. Два государства абсолютно во всем противоположны друг другу. Это очень хорошо показал немецкий исследователь Карл Рейнхардт в своей книге «Платоновские мифы»[36]. Резко различается даже природная среда, в которой развивалась цивилизация древних Афин, с одной стороны, и цивилизация атлантов, с другой (в понимании Платона, страна и народ, который ее населяет, составляют как бы единое нераздельное целое; поэтому он и уделяет так много внимания описанию природы обоих государств). «Допотопная» Аттика была богатой и процветающей страной. Боги в достатке снабдили ее всем необходимым для спокойной и счастливой жизни: землей, водой, лесами и пастбищами.

В этом смысле древнейшая Аттика предстает перед нами как идеальный прообраз реальной современной Платону Аттики, которая из-за множества пережитых ею катастроф почти утратила сходство со своим оригиналом, стала безлесной, безводной и поэтому малоплодородной и малопригодной для жизни землей. Но и в те счастливые времена, о которых рассказывает Платон, природа Аттики не была чересчур щедрой к человеку. Она снабжала его самым необходимым, тем, без чего нельзя существовать, но не более того. В ней не было никакой роскоши, никакой чрезмерности. Совсем по-иному описывается природа Атлантиды. Она напоминает великолепный банкетный стол, буквально ломящийся от всевозможных яств. Неслыханное обилие драгоценных металлов, среди которых Платон упоминает загадочный, нигде более не встречающийся орихалк, обилие различных пород строительного камня. Богатейшая растительность, в избытке снабжающая обитателей страны и строительным лесом, и пищей, и ароматическими смолами для изготовления благовоний. Тучные поля, приносящие каждый год двойной урожай. Разнообразный животный мир, включающий даже слонов (Платон особо отмечает, что этих животных, отличающихся невероятной прожорливостью, на острове водилось великое множество — так обильны были его естественные кладовые). Наконец, огромные пространства, во много раз превосходящие территорию Аттики и способные прокормить колоссальное количество людей и животных. Все эти сказочные богатства были легкодоступны. От жителей Атлантиды не требовалось никаких особых усилий, чтобы овладеть ими: стоило, как говорится, лишь протянуть руку и взять. Среди всего этого изобилия атланты могли бы жить беспечно и праздно, ни в чем не нуждаясь, подобно людям золотого века в царстве Крона или же Адаму и Еве в садах библейского Эдема. Но мы этого не видим. Напротив, атланты одержимы лихорадочной жаждой деятельности. Подобно участникам знаменитого Вавилонского столпотворения, они непрерывно что-то сооружают: прорывают огромные каналы, оросительные и судоходные, перебрасывают через них мосты, возводят стены вокруг своего города, с необыкновенным искусством украшают золотом, серебром, орихалком, слоновой костью святилища своих богов и царские дворцы, строят гавани, верфи и арсеналы. Все эти сооружения грандиозны так же, как и сама природа Атлантиды. В них есть что-то исполинское, сверхчеловеческое. Очень хорошо писал об этом в своей книге об Атлантиде Д. С. Мережковский[37]: «Сеть исполинских оросительных и судоходных каналов, пересекающих вдоль и поперек великую равнину за Городом, напоминает “систему каналов” на планете Марс... Столь же неимоверны циклопические стены городских валов и Акрополя — одна, обитая медью, другая — оловом, третья — орихалком... Неимоверны мосты с крепостными воротами и башнями, перекинутые через каналы на такой высоте, что самые большие триремы проходят под ними, не опуская мачт. Неимоверны прорытые сквозь земляные насыпи окружных валов подземные каналы и вырубленные в толще скал, в бывших каменоломнях, подземные, для целых флотов, гавани — светом каких искусственных солнц освещенные? Неимоверны титанические верфи, орудийные заводы, арсеналы, казармы, ристалища, водопроводы, бани, школы, дворцы, сады, священные рощи с деревьями красоты и высоты божественной..., и царственная тишина Акрополя, где живет царь Атлантиды, сын Атласа, “человек-бог”, и в торговой части города, с домами из белого, черного и красного камня, в тесных улицах над главной гаванью, переполненной кораблями со всех концов мира, от Гипербореи до Африки, — оглушительный грохот, скрежет, лязг медных машин... и в многоязычной толпе несмолкаемый ни днем, ни ночью гул голосов». На мой взгляд, воображение нашего великого мистика удачно восполняет здесь то, чего не досказал сам автор «Крития».

На фоне роскоши и великолепия цивилизации атлантов жизнь первоначальных Афин производит впечатление патриархальной простоты и скромности. Здесь нет ничего, даже отдаленно напоминающего грандиозные сооружения атлантов. Описывая афинский акрополь тех времен, Платон бегло перечисляет общие жилища сословия воинов, помещения для их совместных трапез, гимнасии, очевидно, устроенные прямо под открытым небом, святилища, опять-таки, судя по всему, самого простого типа. Ничего яркого, запоминающегося, останавливающего внимание. Никаких излишеств и роскоши в быту даже среди представителей господствующего сословия. Платон особо отмечает, что воинам было строжайше запрещено употреблять изделия из драгоценных металлов, и вся их жизнь была подчинена принципу умеренности, являя собой наглядное воплощение знаменитого дельфийского изречения, приписываемого, кстати, Солону: «ничего слишком» (μηδέν άγαν). «Блюдя середину между пышностью и убожеством, они (т. е. воины) скромно обставляли свои жилища, в которых доживали до старости они сами и потомки их потомков, вечно передавая дом в неизменном виде подобным себе преемникам».

Если, устраивая жизнь своих атлантов, Платон продумывает до мелочей все, что касается комфорта и гигиены («купальни, из которых одни были под открытым небом, другие же, с теплой водой, были устроены как зимние, причем отдельно для царей, отдельно для простых людей, отдельно для женщин и отдельно для коней и прочих подъяремных животных»), то для обитателей древних Афин философ ничего такого не предусматривает, очевидно, полагая, что с них довольно и того, что им дала сама природа, а именно проточной воды, которой их снабжает единственный источник на акрополе. В то же время, описывая город атлантов, Платон — и это весьма показательно — ни словом не упоминает о специальных помещениях для коллективных обедов — сисситий, хотя в Афинах такие помещения были устроены.

Отсюда можно сделать вывод, что и само атлантское общество Платон представлял себе, по-видимому, весьма далеким от идеального общественного строя ранних Афин. Во всяком случае, никаких признаков того потребительского коммунизма, который был установлен как непреложный закон и для древнеафинского государства, и для идеального полиса, описанного в «Политии», в Атлантиде мы не находим. Видимо, экономика Атлантиды мыслилась Платоном как экономика большого торгового города типа Афин V–IV вв. или Карфагена с высоко развитыми товарно-денежными отношениями. Ригористическая на спартанский лад уравнительность в повседневной жизни даже среди правящего сословия была бы здесь не уместна.

Еще одна важная черта цивилизации атлантов, как мы бы сказали теперь, это высокий уровень ее научного оснащения. Платон, правда, нигде не говорит специально о научных знаниях атлантов. Но уже из того беглого, как бы с высоты птичьего полета, описания страны атлантов и их главного города, которое автор «Крития» предлагает нашему вниманию, можно понять, как много значила наука в жизни этого народа. Атлантида в изображении Платона это — настоящее царство математики, которой сам философ, заметим это попутно, отводил первое место среди всех других наук. Здесь всюду, как сказал поэт, дышит «жар холодных чисел», все подчинено точному расчету. Ландшафт Атлантиды — это прежде всего комбинация различных геометрических фигур. Главная равнина острова имеет очертания вытянутого в длину прямоугольника, широкой стороной обращенного к морю. Ее природные очертания искусственно подчеркнуты окаймляющим всю равнину гигантским каналом, от которого расходится целая сеть малых каналов. В прямоугольник равнины вписаны три концентрических водяных круга, разделенных двумя земляными кольцами. В центре круга на островке в пять стадиев в диаметре — акрополь столицы атлантов. С морем его соединяет идущий строго по радиусу из центра круга канал. Ширина водяных и земляных колец, опоясывающих акрополь, соотносится как 3 к 2 и к 1. Все это рассчитал и устроил сам владыка Атлантиды Посейдон, как полагает Платон, с единственной целью, чтобы без помех соединиться с прекрасной девой Клейто, от которой пошел царский род атлантов. Грандиозные архитектурные и инженерные сооружения атлантов предполагают, что их создатели владели обширными познаниями в механике, физике, геологии, химии и других науках. Однако знания научные тесно переплетаются в культуре Атлантиды со знаниями совсем иного свойства, а именно с магией и колдовством. Точные математические расчеты, положенные в основу атлантских сооружений, при внимательном изучении оборачиваются пифагорейской мистикой чисел, дань которой Платон отдал во многих своих произведениях. Об этом хорошо сказал все тот же Д. С. Мережковский: «Математической точностью он, может быть, хочет уверить нас в действительности того, что описывает; но это плохо ему удается: мифом пахнет его математика... Так в ледяных кристаллах геометрии закипает у Платона огненное вино мистерии; проступает сквозь математику страшно-огромный сон самого титана, небодержца Атласа». Магическая подоплека цивилизации атлантов особенно ясно проступает в той части «Крития», где Платон очень подробно и с видимым удовольствием описывает загадочные и довольно мрачные обряды, которыми сопровождались происходившие через каждые пять или шесть лет встречи десяти царей Атлантиды, во время которых, как здесь сказано, «они творили суд и подвергались суду».

В отличие от атлантов граждане первоначального афинского государства не знают ни магии, ни науки. Судя по тому, что рассказывает о них Платон, они живут в почти первобытной чистоте и невинности, еще не вкусив плодов от древа познания. Во всем полагаются они на богов и не пытаются подчинить себе силы природы с помощью тайных знаний, как это делают атланты, а лишь приспосабливаются к ним. Их жизнь более естественна и поэтому более гармонична.

И, наконец, еще одно важное различие существует между двумя государствами. Атлантида такая, какой описывает ее Платон, — прежде всего военная держава, жадно стремящаяся к захвату чужих земель и покорению других народов. Среди невероятного обилия даров природы, обладая несметными богатствами, атланты с завистью взирают на своих соседей и стремятся завладеть их достоянием. Это вынуждает их непрерывно наращивать свои воинские силы. Военная мощь атлантов не знает себе равных. По исчислениям Платона, их пешее войско составляло 1200 тыс. человек, конница насчитывала 240 тыс. коней и 10 тыс. боевых колесниц, флот — 1200 военных судов. С этими силами атланты не только утвердили свое владычество по сю сторону столбов Геракла на океанских побережьях Европы и Ливии, но и вторглись в пределы Средиземноморья, завоевав весь северный его берег вплоть до Тиррении и весь южный вплоть до Египта. Лишь вмешательство афинян смогло остановить их дальнейшее продвижение. Вместе с тем, как и всякие агрессоры, атланты живут в непрерывном страхе и ожидании вражеского вторжения на свою территорию. Видимо, поэтому они превратили свой город в неприступную крепость с тщательно продуманной системой оборонительных сооружений.

Древнейшие Афины, судя по описанию Платона, также были могущественным государством, хотя во внешнем исчислении их военное могущество не идет в сравнение с силами атлантов (Платон сообщает, что сословие воинов, или стражей, из которого комплектовалась основная часть афинского войска, насчитывало 20 тыс. человек). Власть афинян простиралась в те времена на всю Элладу, хотя основывалась эта власть не на насилии, как владычество атлантов, а на добровольном подчинении худших лучшим. «Во всей Европе и Азии, — замечает Платон, — не было людей более знаменитых и прославленных (чем афиняне. — Ю. А.) за красоту тела и за многостороннюю добродетель души». В описании древних Афин мы не найдем тех, видимо, сознательно подчеркнутых признаков милитаристского империалистического государства, которыми Платон наделил свою Атлантиду.

Итак, цели, которые великий философ ставил перед собой, приступая к созданию мифа об Атлантиде, как будто ясны. Судя по всему, Платон хотел столкнуть между собой два прямо противоположных и потому по своей природе враждебных друг другу типа государства и посмотреть, что из этого получится. Впрочем, исход этого столкновения был, по-видимому, с самого начала для него ясен. Если учесть, что свое праафинское государство Платон, несомненно, сознательно сделал точной копией того идеального утопического полиса, или аристократии, который он во всех деталях обрисовал в своем большом трактате «Государство», а Атлантиде столь же сознательно придал черты во всем противоположного аристократии ненормального или, как выражается сам философ, «лихорадящего» государственного устройства, то становится совершенно очевидным, что победу в этой титанической борьбе двух миров должны были одержать, конечно же, афиняне. Платон и сам не скрывает своих намерений, заявляя уже в самом начале «Тимея», что ему хотелось испытать свою схему идеального полиса, представив его в действии, а лучшим способом такого испытания была бы, конечно, война. Что касается государства атлантов, то его поражение в борьбе с афинянами должно было стать, по мысли философа, достойной расплатой за непомерную титаническую гордыню этого народа. Гордыня эта проявляет себя абсолютно во всем: и в невероятной роскоши, которой обставлена повседневная жизнь атлантов, и в грандиозности и великолепии их построек, в которых они явно стремятся соперничать с самой природой, и в их тайных магических знаниях, которые ставят их чуть ли не вровень с богами, и, наконец, в их претензиях на мировое господство. За все это атланты должны были рано или поздно жестоко поплатиться, и, конечно, далеко не случайно то, что орудием божественного возмездия за их прегрешения стало государство во всех отношениях противоположное их собственному: не знающее того обилия земных плодов, которым боги так коварно наградили Атлантиду, живущее в добром согласии с природой, не ведающее роскоши и тайных знаний, не стремящееся к захватам. Разительное неравенство сил обеих противоборствующих сторон (20 тыс. афинян, которым к тому же изменили их союзники, против несметных полчищ атлантов), очевидно, должно было еще сильнее и резче подчеркнуть главную мысль Платона: поражение и гибель Атлантиды были неизбежны, можно даже сказать, что она сама несла в себе свою гибель.

У многих, кто читал «Тимея», эта концовка истории вызывает недоумение. Атланты несут наказание за свое нечестие — это в общем логично и понятно. Но зачем было отправлять в преисподнюю доблестных и благородных афинян, покрывших себя неувядаемой славой и как будто ни в чем не провинившихся перед богами? На первый взгляд, здесь явное попрание законов жанра: ведь во всякой порядочной драме под занавес проваливается в тартарары, к вящему удовольствию публики, закоренелый злодей, но никак не добродетельный герой. Д. С. Мережковский по этому поводу замечает: «Здесь у Платона концы с концами не сходятся: начал за здравие, кончил за упокой Сократовой и своей Республики. Град Божий — плод всей своей мудрости — хотел вознести до неба и низверг в преисподнюю; только что попробовал сдвинуть его неподвижную схему, как все обрушилось, словно песочная башенка, игрушка детей...» И немного позже такой вывод: «Люди перед смертью иногда сходят немного с ума: “Атлантида” — такое безумие Платона».

Мне кажется, что ни о каком сумасшествии здесь не может быть и речи. Просто Мережковский, видимо, не очень внимательно прочел все, что говорилось в «Тимее» до этого. Как вы помните, Платон постоянно возвращается к одной и той же мысли — как обидно коротка историческая память человечества. Объяснение этого факта Платон находит в периодически повторяющихся глобальных катастрофах, уничтожающих в первую очередь всю мыслящую образованную часть рода человеческого. Трагическая гибель граждан праафинского государства логически вытекает из этого общего положения. Она нужна Платону как ответ на вопрос: почему навсегда исчезла из памяти людей вся эта потрясающая история о борьбе афинян с атлантами? О ней забыли просто потому, что уже некому было передать ее потомкам. Вот для этого Платону и пришлось погубить весь цвет афинского гражданства.

Острота изображенного Платоном конфликта еще более усугубляется тем, что своих праафинян он делает чистокровными эллинами и вождями всех других эллинов, их же противников, без всяких околичностей, называет «варварами» (варварство атлантов парадоксальным образом — для нас, конечно, а не для Платона — уживается с их необыкновенно высокими достижениями во всевозможных науках и искусствах, с поразительной организованностью и упорядоченностью всего их общества). Этот акцент на этнической (не только культурной и социальной) противоположности, можно даже сказать, несовместимости враждующих государств должен был живо напомнить читателям «Тимея» и «Крития» другие более поздние столкновения эллинского и варварского миров: греко-персидские войны, борьбу западных греков с карфагенской агрессией.

Вместе с тем нельзя не заметить, что в отношении самого Платона к созданному его воображением государству атлантов есть известная двойственность и непоследовательность. Вероятно, следовало ожидать, что, поставив своей главной целью изображение извращенного и потому обреченного на гибель государства (Атлантида должна была стать своеобразной антиутопией в противовес подлинной утопии, воплощенной в праафинском государстве), философ постарается сразу же вызвать у читателя неприязнь и даже отвращение к цивилизации атлантов. Но с этой задачей, если он действительно стремился ее решить, Платон не сумел до конца справиться. Как это нередко бывает в истории литературы, писателя захватило и подчинило себе создание его же собственного воображения, и дальше уже трудно было понять, кто кем управляет: автор своей фантазией или же она им. Живописуя порочную в своей основе жизнь чудесного острова, Платон сам поддался ее соблазнам. Он с видимым наслаждением любовно и старательно изображает роскошь и богатство этой жизни, невероятную щедрость природы, великолепие и мощь архитектурных сооружений. Ему доставляет неизъяснимое удовольствие бесконечное нанизывание цифр и геометрических фигур в описании страны и города атлантов. Он явно увлечен идеей широкого применения научных и одновременно магических познаний в устройстве всей жизни огромного государства. Вспомним, что Платон и сам был великим ученым и одновременно гениальным мистиком, и, следовательно, в строго расчисленный, подчиненный математической гармонии и вместе с тем таинственный мир Атлантиды он должен был вложить самые сокровенные свои помыслы. Недаром именно Атлантида с ее роскошью, варварской экзотикой, ее магией, причудливо смешанной с рационализмом, оказала такое огромное влияние на всех позднейших утопистов от Т. Мора до Г. Уэллса. Видимо, понимая, что он повел свой рассказ не совсем в том направлении, в котором следовало бы его вести, Платон уже в самом конце «Крития», как бы спохватившись и возвращаясь к первоначальному своему замыслу, быстро и как-то сбивчиво объясняет читателю, что вначале атланты были добродетельны и не поддавались развращающему влиянию окружающего их богатства, но мало-помалу заложенное в них их прародителем Посейдоном божественное начало смешалось с человеческим и утратило, таким образом, свою силу, что привело к их нравственной деградации, а затем и к гибели. Вполне возможно, что философ сам почувствовал определенную нелогичность и противоречивость созданной им картины, и именно это заставило его отложить в сторону столь блестяще начатый диалог, к которому он потом так и не сумел вернуться.

Как бы то ни было, изначальная художественная и идейная заданность платоновского мифа не вызывает никаких сомнений. Несмотря на некоторые логические неувязки, все в нем подчинено единой, с самого начала четко сформулированной самим философом цели. Миф об Атлантиде для того и придуман Платоном, чтобы служить наглядной иллюстрацией к его же общетеоретическим построениям в трактате «Государство». А так как эти построения не имеют ничего общего с реальной историей, то бесполезно было бы искать эту историю также и в «Тимее» и «Критии», поскольку оба эти диалога (в той их части, где рассказывается об Атлантиде) представляют собой не более чем художественное воплощение и развитие идей «Государства». Отсюда следует, что мы не имеем никакого права рассекать платоновский миф на части, отделяя в нем историю (описание Атлантиды) от вымысла (описание праафинского государства), как это делает, например, Η. Ф. Жиров. Как мы только что видели, обе эти части мифа неразрывно связаны между собой как две диалектические противоположности, и пытаться разделить их так же бессмысленно, как и пытаться разделить аверс и реверс одной и той же монеты. Отсюда следует также, что любые поиски единственного реального прототипа Атлантиды, в каком бы направлении они ни шли, никогда и ни к чему нас привести не могут. Образ государства атлантов был создан, прежде всего, силой могучего воображения Платона, которое переплавило в единое художественное целое множество реально существовавших и никогда не существовавших наделе прототипов этого государства. Пытаться выделить среди этого множества какой-то один главный прообраз — дело, судя по всему, совершенно безнадежное, хотя за него брались и все еще берутся сотни людей, воображением которых завладела гипнотическая сила платоновского рассказа.

Такое решение проблемы не снимает, однако, вопроса о источниках мифа об Атлантиде. Я подчеркиваю, что речь может идти лишь о многих разных источниках, так как версия единого египетского источника, которую упорно навязывает нам сам Платон, должна быть решительно отвергнута. Конечно, сейчас невозможно уже представить всю ту массу разнообразной устной и письменной информации, из которой Платон черпал необходимые ему сведения, а вместе с ними и пищу для своего воображения.

Бо́льшая часть этой информации безвозвратно утрачена. Поэтому нам придется ограничиться лишь некоторыми более или менее правдоподобными догадками и предположениями. Центральное место среди источников Платона, вероятно, занимала греческая фольклорная традиция, в то время частью уже отлившаяся в форму канонических сказаний и мифов, частью же еще не устоявшаяся и не перебродившая, возможно, даже нигде не записанная и существовавшая лишь в виде устных новелл или сказок. Платон, несомненно, хорошо знал древний миф о титане Атласе, держащем на своих плечах небесный свод. Как я уже говорил, в древнейшем гомеровском варианте мифа Атлас помещен где-то на отдаленной окраине земли (западной или восточной — это не совсем ясно). Поэт характеризует его как «кознодея» — волшебника, которому «ведомы все глубины моря» (не совсем понятно, конечно, когда он мог их изучить, если он ни на минуту не мог оставить свою чудовищную ношу, но самого поэта это, видимо, не смущает).

В других сказаниях, например в мифе о подвигах Геракла, Атлас ассоциируется с садами Гесперид (буквально «вечерниц»), что уже более определенно указывает на дальний запад, хотя установить точное местоположение титана на основании отрывочных и неясных указаний в мифах, конечно, невозможно. Уже в этом первоначальном ядре предания можно уловить некоторые намеки на будущую платоновскую Атлантиду. Чрезвычайная удаленность Атласа от мест, населенных людьми, могла подсказать Платону, что его сказочный остров должен лежать где-то вне досягаемости тогдашних мореплавателей, а, стало быть, наиболее подходящим для него местоположением будут бескрайние просторы океана за столбами Геракла, тем более что греческие географы V–IV вв., видимо, уже связывали с Атласом и сам океан, который стал называться «Атлантическим морем» задолго до Платона (уже у Геродота), и расположенные на нем острова. Сады Гесперид с их знаменитыми золотыми яблоками со временем легко могли трансформироваться в ту картину настоящего земного рая, с которой Платон начинает свое описание Атлантиды. Наконец, магическая окрашенность цивилизации атлантов, о которой я говорил прежде, может рассматриваться как отдаленное эхо магических способностей самого Атласа и его дочери, нимфы Калипсо. Разумеется, мы должны считаться с тем, что прежде чем дойти до Платона, миф об Атласе многократно подвергался переработкам, в него вносились все новые и новые подробности, которых не было, скажем, у Гомера или в первоначальном варианте Гераклова додекатлона. Платон, несомненно, был знаком с сочинениями таких греческих историков V в., как Гекатей из Милета и Гелланик Лесбосский. Оба они очень много сделали для систематизации греческой мифологии, разбив ее на циклы, связанные с именами главных богов и героев. Особенно много работал в этом направлении Гелланик. Среди его сочинений на мифологические темы был загадочный труд, носивший название «Атлантида» или «Атлантиада». Судя по сохранившимся отрывкам, это сочинение представляло собой развернутую генеалогию рода Атласа. Гелланик подробно рассказывал о дочерях титана — Плеядах, его внуках и более отдаленном потомстве. Возможно, в этой книге уже содержались и какие-то упоминания о стране, носившей имя Атлантида, и о народе атлантов (этот народ известен уже Геродоту, хотя помещает он его не там, где Платон). А. И. Немировский высказал предположение о том, что весь цикл мифов об Атласе и его потомках был тесно связан с Критом[38], из чего следует, что первоначальная доплатоновская Атлантида — это и есть Крит. С этим мнением трудно, однако, согласиться. Ни в одном из дошедших до нас вариантов мифа об Атласе нет никаких указаний на его связь с Критом. Лишь некоторые из потомков титана имели отношение к этому острову, но этого еще недостаточно, чтобы доказать тождество Крита и Атлантиды. Тем не менее влияние книги Гелланика на Платона представляется весьма вероятным.

Если вернуться теперь снова к Гомеру, то в его «Одиссее» мы обнаружим еще один возможный источник платоновского мифа. Таким источником можно считать VI, VII, VHI, а отчасти также XIII песни поэмы, в которых рассказывается о пребывании Одиссея на сказочном острове феаков и о его возвращении на родину. В гомеровском описании страны и города феаков есть черты, живо напоминающие платоновскую Атлантиду. Удаленное местоположение на острове среди необъятного моря, как говорит поэт, «далеко от людей промышленных», плодородная тучная земля и пышная растительность (вспомним известное описание великолепного сада царя Алкиноя, где круглый год плодоносят разнообразные деревья и виноградные лозы, где постоянно веет теплый зефир и бьют два ключа так же, как на акрополе атлантов), неисчислимые богатства царской семьи, на которые Одиссей, как бедный провинциал, смотрит, как говорится, «раскрыв рот», роскошный дворец того же Алкиноя, в изобилии отделанный бронзой, золотом и серебром, так что внутри него все сияет (вспомним стены атлантской цитадели, оббитые медью, оловом и сверкающие орихалком), наполненный редкостными произведениями искусства (две собаки работы самого Гефеста, одна из золота, другая из серебра; золотые статуи юношей, выполняющие функции канделябров; множество дорогих искусно вышитых тканей), наконец, сам город феаков, многолюдный и богатый, окруженный могучими стенами, с прекрасно устроенной гаванью, с храмом Посейдона на главной площади (также и в городе атлантов мы видим храм того же божества в самом его центре), привольная жизнь его обитателей, заполненная танцами, музыкой. Все эти детали, складываясь вместе, создают впечатление волшебной страны, близко напоминающей те картины земного рая, которые Платон включил в свое описание Атлантиды. Правда, ничего особенно фантастического с Одиссеем в городе феаков не происходит (можно предположить, что Гомер сознательно приглушил те сказочные мотивы, которые, несомненно, наличествовали в первоначальном фольклорном варианте мифа, например, не получила должного развития тема романа героя с дочерью царя феаков прекрасной Навзикайей; в «Одиссее» остались лишь некоторые намеки на такую возможность). Подлинно чудесные события совершаются уже под занавес, в самом конце этого эпизода поэмы. Объятого глубоким волшебным сном Одиссея феакийские мореходы доставляют на своем корабле на его родной остров, так что сам герой даже не замечает, как это произошло. На обратном пути разгневанный этим их поступком Посейдон обращает корабль феаков в камень на глазах у собравшегося в гавани народа. Злобный бог собирается осуществить и другую еще более страшную свою угрозу — задвинуть высокой горой сам город феаков, чтобы он навсегда исчез из глаз людских (здесь у Гомера действует обычная логика волшебной сказки: таинственная страна после того, как тайну ее раскрыл кто-то из смертных людей, должна навсегда исчезнуть). Этот последний мотив уже очень близко напоминает трагическую судьбу Атлантиды.

У Гомера же (также в «Одиссее») мы находим и первое в греческой литературе описание Элизиума, или «островов блаженных». В IV песни (563 слл.) поэмы морской старец Протей говорит, обращаясь к Менелаю:

У более поздних поэтов (уже у Гесиода) Елисейские поля отождествляются с царством Кроноса и описываются как место посмертного отдыха и блаженства усопших героев (простые смертные туда попасть ни под каким видом не могли). И Элизиум, и Атлас с садами Гесперид, и остров феаков, по всей видимости, воспринимались древнейшими греческими поэтами как места, расположенные в близком соседстве друг с другом. Их местоположение так или иначе связывалось с отдаленной, чаще всего западной окраиной земного диска и с океаном. Правда, сам океан еще рисовался воображению этих поэтов как нечто весьма туманное и расплывчатое. География его берегов явно была им неизвестна. Для Гомера океан — всего лишь широкая река, опоясывающая всю землю. Одиссей пересекает океан в течение одного дня и также быстро возвращается обратно. Гомер, по-видимому, еще ничего не знает о проливе, соединяющем это «Внешнее море» с «Внутренним», или Средиземным. Во всяком случае, он нигде о нем не упоминает. То же самое можно сказать и о Гесиоде. Лишь в VI в., когда греческие колонисты достигли берегов Галлии и Испании, вступив там в тесные контакты с западными финикийцами и карфагенянами, которые в то время, несомненно, уже хорошо знали дорогу в океан, эта западная окраина древнего мира стала постепенно приобретать более четкие географические очертания. Все Западное Средиземноморье к тому времени было достаточно хорошо изучено греками, и здесь уже не осталось места для сказочных островов, населенных персонажами древних мифов. Их пришлось перенести за столбы Геракла в океан или на обращенное к океану западное побережье Африки. Вполне возможно, что в VI–V вв. до греков уже доходили какие-то неясные слухи об открытых финикийскими или карфагенскими мореплавателями островах в океане. Это могли быть острова Мадейра, Канарские и, возможно, даже Азорские. Греческие географы, очевидно, решили, что это и есть острова Блаженных, острова Гесперид и другие им подобные. Сами греки, однако, в океан выходили очень редко (плавания Евтимена и Пифея). Этому препятствовали и естественные трудности, сопутствовавшие предприятиям такого рода, и ревнивый надзор карфагенян, упорно стремившихся не допускать чужеземные суда в район Гибралтарского пролива. Впрочем, и еще позднее, когда карфагенский барьер, преграждавший путь в океан, давно уже был сломан и когда, в результате римских завоеваний в Западной Европе и Африке, побережье океана стало естественной границей античного мира, изучение западной его части не продвинулось особенно далеко вперед. Неудивительно, что вплоть до конца античной эпохи в географической литературе продолжали жить легенды о труднопроходимости или даже непроходимости значительной части океана то ли по причине мелководья и безветрия, то ли из-за необыкновенно густых зарослей водорослей и сильной загрязненности воды плавающим илом. Какие-то слухи этого рода, видимо, доходили и до Платона, и они пригодились ему как подтверждение его теории о погрузившемся в воды океана материке. В целом античная цивилизация всегда была ориентирована скорее вовнутрь занимаемой ею географической зоны — на давно обжитые, ставшие привычными берега Средиземноморья, отнюдь не на казавшиеся безграничными просторы Атлантики. Все это обширное пространство в те времена не находило никакого практического применения, и это неизбежно должно было превратить его в заповедник сказочной фантастики, в «тридевятое царство, тридесятое государство», где могли происходить всевозможные чудеса, немыслимые в пределах самой античной ойкумены.

Очевидно, и в V–IV вв., и еще позднее в эпоху эллинизма семейство сказочных островов, лежащих в океане, не только не сократилось, но, напротив, продолжало разрастаться. И, таким образом, образовалась обширная фольклорная традиция, из которой Платон мог выбирать казавшиеся ему подходящими сказочные мотивы и образы. К сожалению, от этой традиции до нас дошли лишь незначительные чудом уцелевшие фрагменты. Но среди этих обрывков есть такие, которые обнаруживают любопытные признаки родства с платоновским мифом об Атлантиде. Такова, например, занимательная история, которую передает со ссылкой на Феопомпа, известного историка IV в., Элиан, автор так называемых Пестрых рассказов (сборник всевозможных анекдотов и небылиц, составленный во II–III вв. н. э.)[39]. При всем различии стилистики и общего смысла истории Феопомпа и платоновского мифа между ними немало общего. Феопомповский материк, в сравнении с которым Европа, Азия и Ливия — лишь острова, живо напоминает платоновское определение Атлантиды — «остров, превосходящий Ливию и Азию, вместе взятые». Материк Феопомпа населен крупными животными так же, как Атлантида слонами. Два города с противоположным укладом жизни: воинственный Махим и миролюбивый Евсебес противостоят друг другу так же, как у Платона Атлантида и Афины. Подобно атлантам, обитатели Махима неуемны в своей агрессивности и, не довольствуясь своим господством над ближайшими соседями, замышляют завоевание также и островов, лежащих за океаном, но останавливаются, достигнув страны праведных гипербореев. Подобно атлантам, обитатели феопомповского материка так богаты драгоценными металлами, что ценят их меньше, чем прочие люди железо. Наконец, то обстоятельство, что жители сказочного материка неуязвимы для железного оружия, но зато легко могут быть убиты камнями или дубинами, находит некоторый отзвук в платоновском рассказе об охоте царей Атлантиды на диких быков, во время которой они не могли пользоваться никакими предметами, сделанными из железа, а только палками и веревками, хотя у Платона этот мотив получает иное осмысление, нежели у Феопомпа.

Достаточно наивная сказка, записанная Феопомпом, еще очень близка к традициям подлинно народного устного творчества. Едва ли ее источником могла стать платоновская история Атлантиды, хотя такую мысль можно встретить в специальной литературе, она основывается лишь на том, что Феопомп жил позже Платона. Но у обоих писателей мог быть один общий источник или, что еще более вероятно, несколько таких источников, чем и объясняются черты известного сходства в их повествованиях. Феопомп не называет своих гигантов «атлантами», а заселенный ими материк «Атлантидой» (по некоторым сведениям — см. Strabo, VII, 299 — этот материк назывался «Меропией», а живущий там народ соответственно «меропами». Кстати, Меропа — одна из Плеяд, дочерей Атласа). Однако, как я уже говорил, народ атлантов был известен еще Геродоту, который поселил их, правда, не на острове и не на отдельном материке, а в некоем оазисе где-то на западе Ливии, у подножия горы Атлас. Атланты включены историком в длинный перечень полумифических и совершенно мифических племен, населяющих великую ливийскую пустыню, т. е. Сахару, и смежные с ней области. В этот перечень входят также гараманты, пещерные эфиопы, атаранты и другие. От соседних с ними народов атланты отличаются, по словам Геродота, двумя особенностями: они никогда не видят снов и не употребляют в пищу ничего живого, очевидно, обходясь только растительной пищей и молоком. Первая особенность атлантов совершенно уникальна, зато вторая сближает их с известными уже Гомеру галактофагами, т. е. «млекоедами» или же абиями — обитателями дальнего севера и, как замечает поэт, «праведнейшими людьми». Сейчас уже невозможно, конечно, установить, существовал ли в действительности такой народ в ливийской пустыне, а если существовал, то как он назывался на самом деле (имя «атланты», скорее всего, походя придумано самим Геродотом или же каким-то греческим его информатором, может быть, Гекатеем и образовано от названия горы Атлас). Как бы то ни было, кроткие и незлобивые геродотовские атланты еще мало похожи на гордых и воинственных атлантов Платона. Они больше напоминают миролюбивых обитателей города Евсебеса в феопомповской Меропии.

С геродотовской характеристикой атлантов перекликается и то, что много позже писал о них Диодор Сицилийский. Его атланты — также мирный народ, живущий в некоей благословенной стране с необыкновенно плодородными землями (снова, как и у Феопомпа, отголоски древних мифов об «островах Блаженных»). Врагами этих атлантов оказываются, как ни странно, женщины-воительницы — амазонки. Видимо, так же, как и Геродоту, Диодору была известна какая-то независимая от Платона традиция об атлантах, возможно, восходящая ко временам более ранним, чем платоновская Атлантида.

И еще один немаловажный момент. Если предположить, что когда-то титан Атлас, держащий на плечах небесный свод, помещался не где-то на дальнем Западе, а в пределах самого Эгейского мира, что, в общем, вполне вероятно, учитывая эгейское происхождение мифа, то наиболее подходящим местом для него была бы опять-таки Фера, величественный вулканический конус, который вполне мог бы сойти за титана, подпирающего небо (эту иллюзию должен был еще больше усиливать столб дыма, выходящий из кратера). Сам остров в этом случае вполне мог называться Атлантидой, т. е. землей Атласа. Гибель вулкана должна была заставить обитателей окрестных островов и побережий подыскать для титана какое-то другое место уже за пределами Эгеиды, так как небо ни в коем случае не могло остаться без опоры. И последнее. Находка замечательной фрески в так называемом Доме адмирала с изображением эскадры военных кораблей, а также бросающееся в глаза богатство городских домов Акротири, раскопанных Маринатосом, позволяют предполагать, что здесь, на Санторине, во II тыс. находилось одно из самых больших пиратских гнезд Эгейского бассейна. Возможно, слухи о грабительских набегах обитателей Феры на более мирных и не столь искусных в мореплавании жителей материка, хотя бы в той же Аттике, так же, как и слухи о их магическом владении тайнами металлов, как раз и создали тот первоначальный прообраз цивилизации атлантов, который, постепенно меняя свою форму и содержание, через множество промежуточных инстанций дошел в конце концов до Платона. Хотя еще раз должен повторить, что это, по-видимому, лишь один из множества источников платоновского мифа. О многих других мы просто ничего не знаем.

Не вдаваясь в подробное рассматривание этой проблемы, назову лишь один из, на мой взгляд, наиболее вероятных источников Платона. Источник этот важен и интересен тем, что позволяет локализовать первоначальное зерно мифа все же не где-то на просторах Атлантики, а в Эгейском море. Я имею в виду любопытное предание, происходящее с острова Кеоса, расположенного неподалеку от побережья Аттики. Это предание использовал Пиндар при работе над своим 4-м пеаном. К сожалению, от самого пеана остался лишь небольшой фрагмент, смысл которого не вполне ясен. В отрывке мы читаем такие слова (их произносит царь Кеоса Евксантий): «Боюсь Зевса-Воина и боюсь землетрясущего бога (Посейдона), чей гулок удар: молнией и трезубцем землю и люд обрушили они в тартаровы недра и оставили только мою мать в терему за красной оградой» (перевод Μ. Л. Гаспарова)[40]. По некоторым другим сведениям, матерью Евксантия, уцелевшей во время описываемой катастрофы, была прекрасная нимфа Дексифея, дочь Дамона, царя тельхинов — демонического племени колдунов, которым первоначально принадлежал остров Кеос. Зевс, разгневанный на тельхинов за их нечестие, решил разрушить их город, хотя дочерям Дамона была предоставлена возможность спастись. Конец этой истории был счастливый: к Дексифее посватался сам Минос, владыка Крита, и от их союза родился Евксантий.

В связи с этим заслуживают внимания определенные черты сходства, существующие между тельхинами и платоновскими атлантами. Как и атланты, тельхины тесно связаны с Посейдоном (по одному из вариантов мифа, они — водяные демоны, спутники и дети Посейдона). Подобно атлантам, они обладают колдовскими познаниями, причем их магическое искусство особенно ярко проявляется в овладении тайнами металлов (тельхины — народ искусных кузнецов), что опять-таки напоминает о необычно высоком развитии металлургии в Атлантиде. Наконец, как и атланты, тельхины — нечестивое племя, вызвавшее против себя гнев богов и уничтоженное ими, причем их остров, подобно Атлантиде, проваливается в бездну вместе со всем своим населением.

Вполне возможно, что Платон что-то знал об этих событиях, тем более что они происходили в непосредственной близости от его родного города, и каким-то образом использовал миф о кеосских тельхинах в своем рассказе об Атлантиде. С другой стороны, можно предположить (эта мысль была высказана уже Сп. Маринатосом), что сам этот миф представляет собой отдаленный отзвук санторинской катастрофы, происходившей очень близко от Кеоса и, вероятно, сильно подействовавшей на воображение его жителей. Если это действительно так, то высказываемые сейчас догадки о существовании связи между санторинским извержением и платоновским мифом об Атлантиде могут оказаться не вполне беспочвенными, хотя связь эта, конечно, намного сложней, чем думает Люс и другие авторы, все еще убежденные в египетском происхождении предания.

Следует также иметь в виду, что предания о тельхинах не были намертво привязаны к одному-единственному месту, которым был остров Кеос. Судя по всему, они имели самое широкое хождение в пределах Эгейского мира. Известен, например, родосский вариант этого предания. Вполне возможно, что существовал и еще один такой вариант, связанный с островом Фера, хотя античная традиция до нас его не донесла. Между тем Фера — Санторин с ее вулканом — самое подходящее место для кузницы тельхинов, сковавших трезубец для самого Посейдона. Вспомним, что другую такую кузницу, только не тельхинов, а Гефеста, древние помещали в недрах острова Лемноса, являющегося единственным очагом вулканической активности в северной части Эгеиды.

Возможно также, что какое-то влияние оказали на Платона и некоторые древневосточные мифы типа библейских сказаний о Содоме и Гоморре или о гибели войска египетского фараона в волнах Красного моря (этим я не хочу сказать, что Платон, как иногда думают, в подлиннике читал книги Ветхого завета; едва ли он мог это сделать, не зная древнееврейского и вообще семитских языков, но он мог познакомиться с этими мифами в каких-нибудь греческих пересказах и переложениях). Наконец, как мы уже говорили и раньше, Платон, несомненно, был весьма начитан в современной исторической и историко-географической литературе. Из этой литературы он мог почерпнуть многообразные сведения о роскоши и богатстве стран Востока, о великолепии их городов и царских резиденций. Некоторые детали этих описаний он мог перенести в свою Атлантиду. Так, описание главного города атлантов в «Критии» живо напоминает геродотовское описание столицы Мидийского царства Экбатан (1,98). У Геродота мы находим ту же кольцевую планировку, те же кольца стен, выкрашенных в разные цвета и даже украшенных золотом и серебром, что и у Платона. Известное сходство существует также между описанием города атлантов и описанием Вавилона в книге того же историка (I, 178–181). Сеть каналов, которыми Платон расчертил центральную равнину Атлантиды, опять-таки вызывает в памяти ирригационные системы Египта и Двуречья.

Великолепно устроенные гавани атлантов философ мог скопировать с портовых сооружений своего родного города Афин, Сиракуз или Карфагена, который он хотя и не видел своими глазами, но мог о нем немало знать по слухам.

Итак, создавая свой воображаемый остров в Атлантическом океане, Платон мог использовать самый разнородный материал, происходящий из множества различных, чаще всего никак не связанных между собой источников. Внимательный анализ показывает, что в основе мифа об Атлантиде лежит причудливая мозаика, составленная из разрозненных кусочков — фрагментов древней мифологической традиции частью греческого, частью, возможно, восточного происхождения и описаний дальних стран в сочинениях греческих историков и географов. Но все эти пестрые осколки уже не производят впечатления хаотической разнородной массы. Мы, собственно, даже и не подозреваем о их существовании. Нужна, как вы только что могли убедиться, большая аналитическая работа для того, чтобы распознать их в тексте платоновских диалогов. Настолько велика сила художественного убеждения, вложенного Платоном в его рассказ, и настолько сам этот рассказ подчинен одной идее, одному грандиозному замыслу, что мы далеко не сразу начинаем понимать, что перед нами, в сущности, лишь сплав, искусно составленный из множества разнородных компонентов. Подобно зодчему, который берет камень из древних развалин для своей постройки, Платон воздвигает из обломков древних сказаний и мифов свой новый миф, разительно на них непохожий, наполненный совершенно иным содержанием.