История Италии. Том III

Мировой экономический кризис и Италия

Экономическое положение Италии в 1929 г. значительно улучшилось по сравнению с предыдущими годами фашистского режима. Увеличилось производство почти всех видов сельскохозяйственных продуктов, в промышленности были достигнуты рекордные показатели по электроэнергии и стали, искусственному шелку и многим видам химических продуктов. Однако в самые последние месяцы года положение резко изменилось. Крах цен на нью-йоркской бирже оказал свое влияние на положение во всех странах Европы, в том числе и в Италии.

В связи со снижением покупательной способности на основных внешнеторговых рынках начал резко снижаться объем экспорта. За три года — с 1929 по 1932 — он упал с 14 до 6 млрд. лир. Стране не хватало средств для того, чтобы оплачивать иностранные товары, в которых нуждались ее промышленность и сельское хозяйство: за те же три года объем импорта сократился с 21 до 8 млрд. лир.

От сокращения объема внешней торговли особенно пострадала текстильная промышленность, производство которой за первые три года кризиса упало почти на одну четверть, и те отрасли сельского хозяйства, которые работали на вывоз.

Кризисные явления довольно быстро распространялись на отрасли хозяйства, менее связанные с внешним рынком: вскоре упадок стал всеобщим. В апреле 1930 г., выступая на совете фашистских корпораций, Муссолини отмечал основные аспекты кризиса в Италии: увеличение числа опротестованных векселей, рост банкротств, увеличение безработицы, сокращение государственных доходов.

Своего апогея в промышленности кризис достиг в 1932 г. По данным итальянской Конфедерации промышленников в этом году общий объем промышленного производства составил 72,2 % от объема 1929 г., а в 1935 г., к началу войны в Эфиопии, достиг лишь 81 %[210]. В 1932 г. из 2939 промышленных компаний с капиталом более миллиона лир 1216 компаний работали в убыток. По официальным данным, число безработных в 1933 г. превысило миллион, увеличившись в три раза по сравнению с 1929 г.[211]

Кризис привел к тяжелым последствиям для трудящихся не только потому, что ухудшение экономического положения сказывалось в первую очередь на доходах менее имущих, но и потому, что фашистский режим защищал промышленников. Фашистское государство видело только один путь для удешевления производства: снижение заработной платы.

Заработная плата по всем категориям лиц наемного труда с 1928 до 1934 г. упала в среднем на одну треть. Муссолини высказывал удовлетворение по этому поводу: это позволило изъять из обращения значительное количество бумажных денег, что, по его словам, оздоровило итальянские финансы. Он утверждал, что трудящиеся при этом якобы не пострадали, и указывал на снижение розничных цен на хлеб, медикаменты и некоторые виды коммунальных услуг. В действительности это снижение составляло лишь небольшой процент по сравнению с потерями населения от сокращения доходов и никак не могло компенсировать общего падения жизненного уровня.

В 1931 г. кризис распространился на сферу финансов. Поспешные изъятия вкладов привели к истощению фондов главных итальянских банков, большая часть которых вложила крупные капиталы в долгосрочное промышленное строительство. Для пополнения своего денежного запаса они не имели возможности прибегнуть к помощи иностранных банков. Возникла реальная угроза краха крупнейших итальянских финансовых объединений — «Банко коммерчиале итальяно», «Кредито итальяно», «Банко ди Рома» и других, что неизбежно привело бы к самым тяжелым последствиям для жизни страны.

На помощь финансовым монополиям пришло фашистское государство. Осенью 1931 г., когда «Банко коммерчиале итальяно» стоял накануне катастрофы, правительство передало специально созданному банку кредиты промышленности, омертвлявшие значительную часть капитала «Банко коммерчиале». В качестве компенсации этот банк уступил государству многие свои акции и превратился в государственное учреждение. Одновременно из государственных средств банк получил миллиард лир для продолжения нормальной кредитной деятельности.

В тот же период был создан особый финансовый орган — Итальянский институт движимого имущества (ИМИ), который взял на себя долгосрочное промышленное кредитование, освободив от этого частные финансовые объединения. Подчеркивая значение, которое придавалось новому учреждению, Муссолини в сопровождении своих министров лично присутствовал на его открытии. Однако вскоре выяснилось, что принятых мер недостаточно.

Расширяя государственное вмешательство в хозяйственную жизнь страны, правительство учредило в начале 1933 г. Институт промышленной реконструкции (ИРИ) с самыми широкими полномочиями. Новый институт принимал на себя все операции по ликвидации дел потерпевших крах банков и с помощью государственных средств предоставлял долгосрочные кредиты крупным промышленным комплексам. В скором времени ему были переданы все акции основных итальянских банков, от которых они по тем или иным соображениям стремились избавиться.

Результаты всех этих мероприятий были весьма значительными для итальянской экономики. Организация новых финансовых организмов помогла, по выражению Муссолини, преодолеть «несварение желудка», которое вызвали у итальянских банков промышленные кредиты. Отныне вся кредитная система приобрела новый характер: частные банки перешли к кредитованию годичных производственных циклов и торговых операций, в то время как долгосрочные кредиты — со сроком до 20 лет — осуществлялись ИМИ и ИРИ. Привлечение государственных средств для помощи банкам имело и более широкое значение. Оно положило начало созданию государственно-монополистических финансовых и промышленных комплексов. Через посредство ИРИ государство, прибегая к займам или участвуя в акционерном капитале, постепенно подчинило своему контролю значительную часть крупнейших итальянских промышленных объединений.

Результаты оздоровления банковской системы, — пишет один из виднейших итальянских экономистов Р. Ромео, — были очень важными для истории экономического и промышленного развития Италии. Они означали разрушение той системы отношений между банком и промышленностью, которые господствовали до того времени в итальянской экономической жизни. Большая часть кредитной системы практически была огосударствлена до такой степени, что. к 1945 г. (но, видимо, эти цифры имеют силу и к годам, предшествовавшим второй мировой войне) вся масса кредитов на 30 % управлялась непосредственно государством, на 49 % — полу-государственными или контролируемыми государством учреждениями, на 8 % —кооперативами и только на 13 % — частными лицами[212].

Экономический кризис намного ускорил концентрацию итальянского финансового и промышленного капитала, В этом процессе фашистское государство играло активную роль. Еще до начала кризиса правительство издало ряд законов, облегчавших слияние коммерческих обществ. Массовое разорение мелких обществ после 1929 г. намного облегчило поглощение монополистическими объединениями более слабых конкурентов. Об этом говорят цифры обанкротившихся обществ: из 12661 потерпевшего в этот период крах предприятия только 121 было акционерным обществом. И это происходило не только потому, что крупным объединениям было легче маневрировать в сложной экономической обстановке. Помощь фашистского государства была планомерно направлена на установление в экономической жизни строгой иерархии.

Способствуя преодолению дробности итальянской промышленности, фашистское государство не ограничивалось экономическими мерами. В некоторых случаях предпринимались и меры внеэкономического принуждения. Так, в 1931 г. фашистский министр промышленности заставил все независимые компании, производившие прокат металла, «добровольно» влиться в консорциум, превратив тем самым это объединение в полностью монополистическое. Образование некоторых трестов производилось непосредственно правительственными декретами. В 1932 г. был принят общий закон, согласно которому компании, представлявшие более 70 % производства в своей отрасли, могли просить вмешательства государства с целью установления производственной дисциплины для данной отрасли в соответствии с собственными интересами. В следующем году появилась целая серия декретов, устанавливавших необходимость получения правительственного разрешения для постройки новых предприятий и расширения старых.

Результатом экономического кризиса 1929–1934 гг. и политики фашистского правительства было появление в стране значительного количества монополистических объединений, что было новым явлением в Италии. Некоторые из них выросли на базе существовавших ранее крупных компаний, которые мало или совсем не пострадали от кризиса. Среди них были электро-энергетические компании, располагавшие постоянным внутренним рынком для сбыта продукции и получившие от государства значительные ссуды для расширения своей деятельности. Также сохранили и расширили свои позиции монополии сахарной промышленности, которые получали большие выгоды от протекционистской политики правительства. В химической промышленности, где кризис вызвал массовые банкротства, трест «Монтекатини», пользуясь поддержкой правительства, вскоре превратился в крупнейшую монополию.

Наиболее сильно пострадали от кризиса предприятия металлургической и механической промышленности. Привлечение государственных средств, производимое через ИРИ, имело здесь решающее значение. Эти отрасли промышленности превратились в центры государственно-монополистических образований. Экономический кризис укрепил взаимное переплетение интересов и солидарность между фашистским государством, крупными промышленниками и представителями финансовых групп.

События, связанные с кризисом, послужили отправной точкой нового этапа в корпоративистской политике. «Фашистское государство может быть только корпоративным государством, иначе оно не является фашистским», — заявил в 1930 г. Муссолини. Речь шла о том, чтобы превратить в реальность корпоративную систему, которая до тех пор существовала больше на бумаге. Фашистскому государству нужна была управляемая экономика, способная служить подготовке к войне.

В марте 1930 г. правительственным декретом был заново создан Национальный совет корпораций. Старый совет и само министерство корпораций фактически бездействовали, поскольку корпораций не существовало. Закон превращал совет корпораций в один из важнейших органов фашистского государства, призванный осуществлять слияние экономики и политики, что было «основным элементом унитарной концепции фашистского государства».

Были созданы семь первых корпораций (промышленности, сельского хозяйства, торговли, банков, свободных профессий и искусства, морского и наземного транспорта), и их председателем стал непосредственно глава совета министров. Министерство корпораций также было реформировано, и ему передавались функции министерства экономики. Новый Национальный совет корпораций состоял из равного числа представителей работодателей и работающих по найму. В него входили также министры и их заместители, представители фашистской партии, экономические и профсоюзные эксперты: из 120 членов совета непосредственные представители производства оказывались в меньшинстве. Более того, все члены совета назначались правительственным декретом по представлению производственных конфедераций, что превращало его в бюрократический орган, без всяких признаков выборной демократии.

Новый совет должен был координировать экономические отношения между различными секторами производства. С этой целью целый ряд законов, изданных с 1930 по 1934 г., намного расширил сеть корпоративных организаций. Количество корпораций выросло до 22. В каждой провинции были созданы экономические советы, копировавшие в своей организации Национальный совет корпораций: их члены назначались полицейским префектом. К 1934 г. все активное население Италии формально было охвачено корпоративной системой: рабочие и крестьяне, промышленники и артисты, люди свободных профессий и ремесленники входили в тот или иной профсоюз, который именовался национальной корпоративной федерацией. Государственные служащие входили в особые ассоциации, которые подчинялись непосредственно секретарю фашистской партии.

Вся эта громоздкая система должна была по замыслу ее творцов привести к гармонии интересов труда и капитала, превратив классовые отношения в «постоянное и гармоническое сотрудничество» и подчинив их «высшим интересам нации». Муссолини любил повторять, что синдикализм неизбежно приводит к политическому социализму. Поэтому было вполне естественным, что фашизм, уничтожив в стране остатки политических свобод, попытается ликвидировать и саму возможность возникновения каких-либо оппозиционных течений в профсоюзах.

Включение профсоюзов в государственную систему было важнейшим этапом фашизации общественной жизни Италии. Перед профсоюзными организациями ставилась задача «перейти к динамической фазе, направленной в первую очередь к росту величия и силы родины». Муссолини считал, что установление корпоративной системы служит укреплению морального единства итальянцев вокруг фашизма. Для того чтобы развеять его иллюзии, понадобились испытания мировой войны. Гораздо ранее выявилась несостоятельность корпоративной системы в области ее повседневной экономической и социальной деятельности.

Корпоративный принцип провозглашал подчинение частных интересов интересам нации. В действительности он свелся к подчинению интересов трудящихся интересам частного капитала. Паритетное начало, принятое в корпоративных органах, было сплошной фикцией: в то время как профсоюзы промышленников представляли собой реальную силу, способную навязывать свою волю, трудящихся в корпорациях представляли чиновники фашистских синдикатов. В начале 30-х годов со стороны некоторых деятелей корпораций, уверенных в том, что отныне невозможно никакое возрождение легальной оппозиции, стали раздаваться голоса о желательности восстановления принципа выборности в профсоюзах. Это послужило предлогом для руководителей фашистского государства энергично подтвердить необходимость того, чтобы профсоюзные руководители не «избирались», а «отбирались» на основе политических соображений. Тем самым всякая видимость демократизма в фашистских профсоюзах была окончательно похоронена.

Что касается непосредственного вмешательства корпоративных органов в экономическую жизнь страны, то его результаты были весьма скромными. Апологеты фашистской экономической политики писали о том, что корпоративная система представляет собой не только преодоление классовых противоречий, но и ликвидацию антитезиса либерализм — социализм в области экономики.

Действительно вмешательство государства в экономические дела в период кризиса приняло довольно широкие размеры. Однако оно имело целью помощь представителям крупного капитала и не выходило за рамки обычных мероприятий государства.

Таможенный протекционизм, ограничение импорта, премии за экспорт — все эти меры в годы кризиса были повсеместным явлением в капиталистических странах. Итальянское правительство могло поставить себе в заслугу более энергичные мероприятия, направленные на спасение банков и создание государственно-монополистического сектора. Однако роль корпоративных органов в этом была довольно скромной. «Корпоративное государство», несмотря на многочисленные структуры, которые появились между 1930 и 1934 гг., не было создано. «Функции корпоративных органов в осуществлении правительственной экономической политики были близки к нулю, — пишет итальянский экономист Дж. Гуалерни. — Заседания корпораций происходили редко и рассматривавшиеся на них вопросы носили теоретический или даже чисто академический характер, так как по ним уже были вынесены решения другими органами. В этом случае корпорации ограничивались тем, что принимали к сведению отчеты других учреждений»[213]. В принимаемых резолюциях 9/10 посвящалось восхвалению корпоративного строя и описанию его общих задач — скромные достижения отдельных корпораций занимали лишь несколько строк в конце.

Некоторые мероприятия были проведены корпоративными органами в области регулирования рабочего законодательства и социального обеспечения. Так, в 1933 г. был установлен 8-часовой рабочий день на предприятиях, что соответствовало аналогичным законам, принятым в то время в других капиталистических странах. В то же время, вводя эти ограничения нормального рабочего дня, фашистские законодатели не ограничили часы сверхурочных работ. Это давало возможность промышленникам легко договариваться с чиновниками из фашистских профсоюзов об установлении действительной продолжительности рабочего дня, соответствующей их интересам. Этот закон, так же как и последовавший в 1934 г. декрет о сокращении рабочей недели до 40 часов, практически остался без последствий.

В годы экономического кризиса фашистское правительство продолжало «битву за хлеб» (начатую в 1926 г.) и «интегральную мелиорацию». «Битва за хлеб» приняла в это время характер всеобщей мобилизации. К ее проведению привлекались чиновники фашистской партии, печать и школьники, профсоюзы и сельские священники. Были введены специальные награды, приравненные к военным орденам, которыми награждались наиболее отличившиеся в увеличении урожайности зерновых. Были организованы соревнования различных провинций между собой, каждый год весной торжественно подводились его итоги. Муссолини принимал во всех этих мероприятиях самое горячее участие. Кинохроника показывала голого до пояса дуче, участвовавшего в полевых работах или танцующего с крестьянками. Муссолини написал даже стихотворение, где воспевал хлеб и оно было немедленно перепечатано всеми итальянскими газетами. «Дуче, — говорилось в официальном комментарии к этому стихотворению, — чистейший гений латинской расы, не только Вождь и Полководец, но и Поэт».

Усилия, прилагаемые для увеличения производства зерновых, давали определенные результаты. Начиная с 1929 г. — со значительными колебаниями, вызванными климатическими условиями, — кривая производства хлеба начала расти. В 1933 г. производство зерновых достигло цифры в 82 млн. тонн. Этот год был объявлен «годом победы в битве за хлеб»: средний урожай с одного гектара превысил 15 центнеров.

В печати была поднята большая шумиха по этому поводу, было роздано много наград и произнесено много речей. Правда, неурожай следующего года снизил производство зерновых до 63 млн. тонн, опровергая утверждения официальной пропаганды «об окончательной ликвидации» зависимости Италии от привозного хлеба. Тем не менее, ежегодный средний сбор зерновых в начале 30-х годов достиг 75 млн. тонн, и это дало возможность итальянскому правительству значительно сократить закупки хлеба за рубежом[214].

Шум, поднятый вокруг «битвы за хлеб», был призван прикрыть отрицательные стороны этой кампании. Вопреки выдвинутой задаче — поднять производство пшеницы без увеличения посевных площадей, зерновые потеснили ряд других, в том числе более ценных культур. В стране сократилось производство садовых культур, оливкового масла, винограда и вина, некоторый ущерб понесло животноводство. Под пшеницу были распаханы целинные земли очень плохого качества и себестоимость получаемого на них зерна была непомерно высока, значительно выше покупаемого за границей.

Второе мероприятие фашистского режима в области сельского хозяйства — интегральная мелиорация — регулировалось двумя законами (1928 и 1933 гг.), направленными на ускорение работ по расширению площадей, пригодных для сельского хозяйства. Названием «интегральные» мелиоративные работы были обязаны тем, что осушение болот, насаждение лесных полос и развитие дорожной сети, осуществляемые на государственные средства, дополнялись работами по постройке ирригационных сооружений, жилых домов и т. д., проводимыми за счет частных лиц. В целом предусматривалось освоить более 4 млн. гектаров малопригодных для сельского хозяйства земель.

Наиболее широкие работы проводились по осушению Понтийских болот, расположенных между Римом и Террачиной. Речь шла о том, чтобы освоить обширные территории, служившие источником малярийных эпидемий. Сделать это было поручено Национальной ассоциации ветеранов, основанной после первой мировой войны. Работы эти заняли четыре года — с 1931 по 1934 г. По случаю их окончания Муссолини произнес одну из своих «исторических» фраз, которая была затем написана на стенах домов новой провинции, основанной на месте Понтийских болот: «Плуг пашет землю, но ее защищает меч». Фашистское правительство не жалело средств для освоения новых земель: были проведены дороги и каналы, широкое применение нашли различные гидротехнические сооружения. Основание образцового сельскохозяйственного района в непосредственной близости от столицы имело не столько хозяйственное, сколько политическое значение, и должно было символизировать успехи фашистского режима.

Большое внимание в этот период уделялось сооружению шоссейных дорог. Министр общественных работ объяснял это тем, что по воле дуче фашистская Италия хотела также и в этой области продолжить традиции имперского Рима.

В действительности по масштабам дорожного строительства Италия ненамного превосходила другие страны Европы. Новостью в Италии было сооружение автострад, однако за первые 10 лет фашистского режима их общая протяженность составляла менее 500 километров. Средства для дорожного строительства фашистское правительство получало, не только увеличивая налоги на автосредства, но и сокращая ассигнования по другим статьям общественных работ. Так, совершенно недостаточно средств отпускалось на сооружение школ (в 1938 г. — вдвое меньше, чем на дорожное строительство).

Наиболее заметной и в то же время наименее удачной частью плана общественных работ было монументальное городское строительство. Тяготение к грандиозному, культ имперского Рима и отсутствие художественного вкуса у фашистских заправил привели к тому, что итальянские города были обезображены многими сооружениями, совершенно не гармонирующими с их исторически сложившимся обликом. Повсюду возникали «дворцы фашизма», помещения молодежных, женских и других фашистских организаций, строились монументы, которые должны были увековечить славу «фашистской эры».

Среди многочисленных «кампаний» и «битв», которые проводил фашизм, важное место занимает «битва за высокую рождаемость». Увеличение численности населения страны было возведено в принцип государственной политики и стимулировалось всеми средствами. С 1928 г. газеты начали печатать бюллетени рождаемости, сообщавшие о ходе соревнования между городами. Правительство не ограничивалось пропагандой — фашистскому режиму нужны были солдаты для войн и колонизаторы для будущей империи. Была введена специальная награда за наивысший процент прироста населения: ко всеобщему конфузу ее выиграла одна из самых бедных деревень, затерянная в болотах Фучино. На холостяков был введен высокий налог, многодетные матери получали специальные награды и финансовую помощь от государства. Характерной манифестацией были массовые фашистские свадьбы: в один и тот же день в Риме праздновалось несколько тысяч свадеб молодых людей, приехавших со всей Италии, — посаженым отцом был сам дуче. Молодые люди присылали Муссолини стандартные телеграммы, в которых обязывались через год подарить «юного солдата дорогой фашистской родине».

Несмотря на все усилия, демографическая политика фашизма не увенчалась успехом. Проведенная в 1931 г. перепись показала, что население Италии в то время составляло немногим более 41 млн. жителей (около 38 млн. в 1921 г.). Выяснилось, что темпы прироста населения за 10 лет явно снизились. Это понижение продолжалось и в последующие годы — если в 1931 г. на тысячу человек населения в Италии приходилось 27,5 новорожденных, то в 1934 г. — 23,4. Неутешительные итоги дали повод Муссолини заявить, что таким путем «Италия не станет империей, а сама превратится в колонию».

В 1934 г. Италия начала выходить из экономических затруднений, связанных с мировым кризисом. По данным официальной статистики, все шло наилучшим образом: деловая активность повысилась во всех областях, корпоративная система начинала функционировать, государственные финансы были приведены в порядок. Однако тон выступления Муссолини перед новой палатой депутатов в мае 1934 г. отличался от предыдущих. Исчезли характерные триумфальные ноты, Муссолини воздерживался от комментариев к приводимым цифровым данным; сами цифры были столь явно фальсифицированы, что вызывали глубокое недоверие. Так, говоря о стоимости жизни, он заявил, что она понизилась по сравнению с 1927 г. на 25 %. По сравнению с понижением заработной платы это должно было обозначать некоторое увеличение покупательной способности населения.

Несостоятельность подобных утверждений была совершенно очевидной уже в то время. Находившийся в эмиграции историк Г. Сальвемини, используя сообщения фашистской прессы, показал, что снижение заработной платы трудящихся в Милане далеко превосходило официальные 12 %, о которых говорила государственная статистика. Сальвемини отметил, что данные о снижении цен на продукты питания исчислялись на основе цен в полугосударственных магазинах, которые имелись лишь в больших городах. Но даже в таком крупном центре, как Милан, покупаемые в этих магазинах продукты не превышали 4 % всех закупок. Что касается частных торговцев, у которых население продолжало делать основную часть покупок, то их цены были значительно выше официальных[215].

Еще более показательными были официальные статистические данные о потреблении итальянцами основных продуктов питания. Все они говорили о значительном снижении уровня жизни. Ежегодное потребление мяса на одного жителя снизилось с 28 кг в 1928 г. до 18 кг в 1932. Потребление сахара на душу населения понизилось с 9,2 кг в 1930 г. до 6,7 кг в 1932 г. Потребление в стране кофе, являющегося обязательной составной частью меню итальянца, упало с 472 тыс. центнеров в 1922 г. до 407 тыс. в 1932[216].

Многие данные свидетельствовали о неблагополучном положении экономики страны. Значительно уменьшился итальянский золотой запас, продолжалось сокращение внешней торговли, которая c 1934 г. была монополизирована специально созданной государственной организацией. Начиная с 1930 г. государственный бюджет Италии стал пассивным, и его дефицит быстро нарастал: в 1933/34 финансовом году он составлял около 4 млрд. лир. Для покрытия дефицита фашистское правительство все шире прибегало к распространению займов среди населения. Распространение займов сопровождалось обычной пропагандистской кампанией и проходило довольно успешно, чему способствовали различные методы принуждения по отношению к массе трудящихся, а также наличие свободных капиталов у имущей части населения в годы экономического кризиса.

В 1934 г. истекал 5-летний срок полномочий фашистского парламента первого созыва. Выдвижение новых кандидатов в депутаты производилось партийными и профсоюзными органами, и их список подлежал утверждению Большого фашистского совета. В марте 1934 г. состоялись выборы — они проходили по формуле «Одобряете ли вы список депутатов, назначенных Большим фашистским советом?» Бюллетень с ответом «да» был трехцветным, что лишало выборы даже видимости секретности[217].

Председателем новой палаты депутатов был выбран Костанцо Чиано, сын которого женился на дочери Муссолини. Возвышение семьи Чиано служило характерным симптомом новых отношений, которые складывались в это время в фашистской верхушке. Муссолини постепенно удалил с видных постов многих старых сподвижников, отказывавшихся видеть в нем непогрешимого вождя, и выдвинул на первый план новые фигуры, среди которых был молодой зять диктатора граф Галеаццо Чиано. Проведя некоторое время на дипломатической работе в Китае, этот мало кому известный до тех пор журналист сразу был назначен начальником отдела печати председателя совета министров; вскоре этот отдел превратился в управление по печати и пропаганде, а затем в «министерство народной культуры».

В эти годы окончательно сложился культ Муссолини — «ниспосланного провидением», «всезнающего» и «всепредвидящего вождя», ведущего Италию к «великому будущему». Помимо поста премьер-министра Муссолини взял в свои руки военное министерство, министерства военно-морского флота и военно-воздушных сил. В новом уставе фашистской партии, принятом в 1932 г., отношения «вождя» и партии определялись следующим образом: «Национальная фашистская партия является гражданской боевой организацией, действующей по приказу дуче и находящейся на службе фашистского государства»[218].

Неумеренное восхваление дуче стало обязательным атрибутом всех официальных речей, а цитаты из его высказываний начали украшать стены общественных учреждений и частных зданий, выставляться на щитах вдоль автомобильных и железных дорог, появляться в самых неожиданных местах. Множились живописные и скульптурные изображения дуче. Выступая с торжественной речью по случаю 10-летия фашистского режима, генеральный прокурор Италии закончил ее следующим образом: «Будет правильно, если изображение дуче, который также и своей внешностью напоминает о величии римской империи, будет украшать наш храм правосудия наряду со статуями всех великих законодателей древнего Рима».

Муссолини активно участвовал в возвеличивании собственной персоны. В 1932 г., в беседах с немецким писателем Э. Людвигом, он находил общие черты между собой и Юлием Цезарем, подчеркивал свою духовную близость к Данте. В этом же интервью он следующим образом излагал свои мысли о взаимоотношениях «вождя» и «массы»: «С массой надо говорить повелительно: она, как женщина, любит только сильных, которые внушают ей не только любовь, но и страх… Масса для меня — не что иное, как стадо овец, пока она не организована. Я вовсе не против нее. Я только отрицаю, что она может собою управлять»[219].

В том же году Муссолини выступил с попыткой изложить идеологические взгляды итальянского фашизма, написав с помощью философа Дж. Джентиле статью «Доктрина фашизма» для итальянской Энциклопедии[220]. «Доктрина фашизма» затем многократно переиздавалась массовым тиражом и превратилась в основной официальный документ для идеологической подготовки фашистов. Главной идеей, которая развивалась в «доктрине», была идея об абсолютном примате государства в общественной жизни.

Основой фашистской доктрины является концепция государства, его сущности, его задач и целей. Для фашизма государство является абсолютом, по отношению к которому индивидуумы и группы индивидуумов выступают как относительное. Индивидуумы и группы индивидуумов являются реальностью только внутри государства. «Не нации создают государства, а государства — нации» — таковы были основные тезисы сочинения Муссолини.

В чем же заключалась функция государства, примат которого утверждался с такой категоричностью? Муссолини отвечал на это вполне определенно. Он критиковал как марксистское толкование роли государства в преобразовании национального общества, так и либеральные теории «ленивого», беспомощного государства. «Фашистское государство — это воля к могуществу и империи. Традиции древнего Рима являются в этом смысле идеей — силой. Империя это не только территориальное, военное или торговое понятие, но и духовное, и моральное… Для фашизма тенденция к империи, т. е. к экспансии нации, — это выражение жизненной силы; ее противоположность, домоседство, является признаком вырождения: развивающиеся народы являются империалистическими, вымирающие — капитулянтскими».

Таким образом воля к внешней экспансии провозглашалась основной характеристикой фашистского государства. При этом Муссолини открывал в итальянском народе империалистические тенденции, отождествляя их с мотивами национального возрождения. «Фашизм, — писал он, — это наиболее подходящая доктрина для того, чтобы представлять тенденции и настроения итальянского народа, который возрождается после многих веков прозябания и пресмыкательства перед иностранцами. Империя требует дисциплины, координации усилий, чувства долга и жертв: это объясняет многие аспекты практической деятельности фашистского режима».

Взгляды, изложенные Муссолини, весьма важны для понимания сущности итальянского фашизма начала 30-х годов: еще не обретя достаточно сил для осуществления своих планов, он заявлял о претензиях на внешнюю экспансию и требовал подчинения этим целям внутренней жизни.

Мероприятия для усиления позиций фашизма в стране множились с каждым годом, хотя они часто продолжали носить поверхностный характер.

Наиболее заметным признаком новых отношений между фашизмом и королем, между партией и монархией было уравнение в правах фашистской песни «Джовинецца» с «Королевским маршем», являвшимся национальным гимном. На церемониях гражданского характера это вошло в обычай уже давно. В 1933 г. приказом по армии было предписано также и на военных церемониях каждый раз после «Королевского марша» исполнять «Джовинеццу». Тем самым фашистская Италия стала единственной страной, которая имела сразу два официальных гимна. В том же году предписанием секретаря фашистской партии депутаты и сенаторы обязывались являться на торжественные заседания в черной фашистской форме. Работа обеих палат начиналась с возгласа: «Да здравствует дуче». Фашизации подвергся также календарь. Официальное обозначение года «фашистской эры» наряду с общепринятым было введено еще в 1927 г. Теперь «фашистская эра» становилась единственно официально утвержденной для партии.

В годы экономического кризиса, когда безработица достигла особенно больших размеров, принадлежность к фашистской партии стала условием получения места. Принадлежности к фашистскому синдикату было уже недостаточно, официальным распоряжением секретаря фашистской партии с 1934 г. ее члены при поступлении на работу пользовались преимуществом перед беспартийными. Естественным следствием этого было резкое увеличение числа людей, записавшихся в фашистскую партию: в 1934 г. она достигла 1,5 млн. членов, увеличившись за четыре года почти в два раза. Особое внимание было обращено на фашизацию молодого поколения: в университетах создавались фашистские группы, множилось число сборов, походов и других манифестаций подобного рода, проходивших под руководством фашистской партии. В начальной школе учителя в служебное время были обязаны носить черную рубашку.

1934 год закончился для Италии очередным выступлением Муссолини, в котором он объявил «Италии и всему миру», что период либерально-капиталистической экономики окончился и мир стоит перед дилеммой: коммунизм или корпоративизм. Он патетически воскликнул: «Чернорубашечники всей Италии, кому принадлежит XX век? — и сам себе ответил, — нам». Крик «нам, нам» вошел в арсенал лозунгов, которые скандировались во время массовых фашистских манифестаций. Он способствовал их шумному характеру, но никак не повлиял на судьбу фашизма в XX в.

Антифашистское движение в начале 30-х годов

Открывая заседания новой палаты депутатов в 1934 г., Муссолини между прочим заявил: «С антифашизмом у нас покончено». Действительно, в начале 30-х годов установлением жесткого контроля над жизнью нации и расправами с оппозицией фашистский режим добился той стабилизации, которую он считал окончательной победой. Однако это было лишь внешней стороной дела. «Именно в момент кажущегося триумфа, — пишет итальянский историк Ф. Вентури, — в момент, когда фашизм держал все в своих руках, в итальянской культуре, экономике и общественной жизни начались все те процессы критики, обновления и разложения, которые привели к движению Сопротивления и национально-освободительной войне»[221]. В начале 30-х годов в стране неуклонно начали развиваться процессы, которые привели к тому, что итальянский фашизм потерпел политический крах еще до того, как он был разбит в ходе второй мировой войны.

Наиболее последовательным и непримиримым противником фашистского режима была Коммунистическая партия Италии. Начало 30-х годов было сложным и трудным периодом в жизни итальянских коммунистов. Укрепление фашистского режима вызвало накануне экономического кризиса разногласия по вопросам стратегии и тактики. Один из главных руководителей партии А. Таска выступил против тезиса VI конгресса Коминтерна о конце временной стабилизации капитализма. Он считал, что нельзя продолжать активную и организованную борьбу в Италии, где для этого не было условий, и сочувственно относился к действиям социалистов, которые ограничивались деятельностью в эмиграции с целью сохранить кадры в ожидании более благоприятной ситуации. Таска переоценивал потенциальные возможности мелкой буржуазии и оппозиционно настроенной буржуазии и выступал за союз с социал-демократией.

Позиция Таски шла вразрез с установками Коминтерна и была направлена против его руководства; она подверглась критике со стороны Тольятти и других членов Центрального комитета. Руководство коммунистической партии утверждало, что необходимо продолжать борьбу всеми средствами в самой Италии. Что касается отношения к социал-демократии, то, в соответствии с позицией руководства Коминтерна, Центральный комитет подтвердил непримиримое отношение к ней. В сентябре 1929 г. Центральный комитет исключил Таску из рядов коммунистической партии, определив его позицию как правооппортунистический уклон.

В 1929 г. появляются признаки некоторой активизации борьбы против фашизма в Италии. В связи со снижением заработной платы произошли столкновения на заводах ФИАТ в Турине, на предприятиях «Миани» и «Сильвестри» в Милане, отмечались демонстрации безработных в Эмилии, волнения в других городах. В ряде случаев рабочие, записавшиеся в фашистскую партию, принимали участие в этих выступлениях, во время которых происходили стычки с полицией.

Коммунистическая партия старалась использовать каждую возможность для борьбы с фашизмом. Во время плебисцита, проведенного Муссолини в марте 1929 г. по вопросу о Латеранских соглашениях, коммунисты призвали голосовать против соглашений с Ватиканом. Это была активная позиция, которая отличалась от призыва «Антифашистской концентрации» (социал-демократы, республиканцы и др.) бойкотировать плебисцит, порождавшего настроения апатии и пессимизма.

В последующие месяцы коммунисты готовились отметить день защиты мира 1 августа. В тот период в Италии далеко не все понимали, что фашизм неизбежно ведет к развязыванию войны. Цель коммунистов заключалась в том, чтобы привлечь внимание к реальности этой угрозы.

Полиция была осведомлена о готовящихся выступлениях. 1 августа по всей стране были проведены повальные обыски, войска приведены в боевую готовность. Тем не менее компартии удалось распространить в этот день множество листовок и антивоенной литературы. В ряде городов рабочие не выходили на работу, происходили стычки с полицией.

Вопрос о дальнейшей активизации антифашистской деятельности в стране обсуждался в руководящих органах партии в начале 1930 г. С одобрения П. Тольятти, работавшего в то время в Коминтерне, Л. Лонго представил проект резолюции, которая предлагала направить в Италию большую часть тех кадров, которыми партия располагала за границей. Предлагалось создать в стране центр во главе с одним из членов Политбюро. После оживленной дискуссии выяснилось, что мнения в Политбюро разделились поровну: за «поворот» в политической и практической деятельности партии выступали П. Тольятти, Л. Лонго, К. Равера и Р. Гриеко, против — А. Леонетти, П. Трессо, П. Раваццоли и И. Силоне.

Противники «поворота» обосновывали свою позицию ссылкой на мощь огромного репрессивного аппарата фашизма, они говорили о том, что следует выждать время, пока фашизм исчерпает свои наступательные возможности, произойдет некоторая «демократизация» режима, а массы займут более революционные позиции. В целом их взгляды перекликались с той оценкой перспектив, которую в теоретическом плане дал Таска, хотя противники «поворота» и осудили в свое время его позиции.

Сторонники резолюции, предложенной Л. Лонго, безусловно, в общих оценках слишком оптимистично смотрели на возможности развертывания борьбы: впечатление, что мировой кризис должен вызвать глубочайшее потрясение капиталистического мира, было в то время очень распространено в рядах международного рабочего класса. Однако их динамичная, смелая позиция отбрасывала всякого рода настроения выжидания.

Это была линия максимальной активности, которую с 1927 г. предлагала молодежная организация компартии и которую теперь разделял Тольятти. «Мы вовсе не преувеличивали, — пишет один из старых деятелей Итальянской коммунистической партии Дж. Берти, — когда сравнивали дух этих молодых коммунистов с духом, который владел крайним левым крылом итальянских демократов в самые трудные годы нашего Рисорджименто, после поражения 1848–1849 гг… Экспедиции Мадзини могли казаться тогда абсурдными и неразумными, не имевшими никакой реальной связи с политической обстановкой в Италии, ненужным кровопролитием. Однако они имели решающее значение в борьбе за объединение Италии, даже если «моральная революция», как ее называл Мадзини, вовсе не была на пороге и не была готова — как ему казалось — вспыхнуть с минуты на минуту. Молодые коммунисты 30-х годов… конечно ошибались в политическом плане, когда полагали, что фашистская Италия в 1927–1930 гг. стоит накануне открытого восстания… но они не ошибались в главном, считая, что в основу деятельности компартии в Италии следует положить героический дух самопожертвования и борьбы, даже если, развертывая подпольную работу, придется поплатиться арестом сотен и тысяч активистов»[222].

В резолюции, предложенной Лонго, высказывалось убеждение, что внутреннее разложение режима выразится в первую очередь в решительном отрыве от фашизма той массовой базы, которой он располагал в некоторых слоях трудящихся и средней буржуазии. «Фашистский режим, — говорилось в резолюции, — может и должен быть расшатан до основания и обречен на гибель только широкой борьбой трудящихся, рабочих и крестьянских масс против этого режима, борьбой, которая в существующей обстановке должна стать доминирующим и решающим фактором». В связи с этим предлагалось начать кампанию за широкое привлечение новых членов в партию, создать комитеты борьбы на заводах, среди безработных, в деревне, начать подготовку всеобщей массовой забастовки[223].

Принятие резолюции в Политбюро проходило в острой борьбе и было обеспечено голосом представителя Молодежной федерации П. Секкья. Большинство Центрального комитета одобрило резолюцию, предложенную Политбюро. Позиция противников «поворота» была осуждена также Коммунистическим Интернационалом, и в июне 1930 г. они были исключены из коммунистической партии. Незадолго до этого из партии был также исключен А. Бордига. Это исключение произошло с задержкой на три года, так как в течение этого периода Бордига находился в ссылке и под надзором полиции.

Новое направление в работе партии внутри страны проявилось прежде всего в попытках восстановить связи с нелегальными группами и возглавить выступления трудящихся. Этой цели служило воссоздание внутреннего центра, предпринятое в соответствии с решением о «повороте».

Летом 1930 г. из Франции в Италию прибыла К. Равера, однако вскоре она была арестована и ее заменил П. Секкья. В начале 1931 г. его постигла та же участь. В этот период в руки фашистов попали многие мужественные связные, которые нелегально пересекали границу.

Полиция выслеживала коммунистические организации, затем следовали массовые аресты и процессы в особом трибунале. В начале мая 1930 г. состоялся процесс сицилийских коммунистов, которые пытались восстановить партийную организацию. В июне того же года были осуждены 15 миланских коммунистов, за ними последовали процессы еще четырех групп в Ломбардии. Во второй половине 1930 г. особый трибунал рассмотрел дела коммунистических групп Турина, Флоренции, Рима. Во всех случаях приговоры были суровыми; особенно тяжелыми они были в тех случаях, когда в руки полиции попадали люди, занимавшие в партии руководящие посты. Так, К. Равера, П. Секкья, Э. Серени и некоторые другие итальянские коммунисты были осуждены в этот период на сроки более 15 лет и вышли на волю только после падения фашизма. В 1931–1932 гг. последовали новые групповые процессы особого трибунала — в этот период особенно сильно пострадали организации Эмилии-Романьи, где произошло более десятка крупных арестов.

Было ясно, что обстановка в стране не позволяет начать открытые массовые выступления против фашизма. «В 1931–1932 гг., — пишет Дж. Берти, — дело дошло до того, что партийному деятелю, находившемуся в Италии для руководства и активизации движения, удавалось в среднем пробыть на свободе 20–30 дней — затем он попадал в руки полиции»[224]. Тем не менее коммунистическая партия мужественно боролась против опасности замкнуться в узком кругу антифашистской эмиграции.

Речь шла о том, чтобы правильно определить формы связи с массами для наиболее эффективной антифашистской борьбы в новых условиях. С этой точки зрения большое значение имели решения IV съезда Коммунистической партии Италии, состоявшегося в апреле 1931 г. в Германии. Это был последний съезд итальянских коммунистов в фашистский период. Несмотря на трудные условия, на нем присутствовало около 60 делегатов, представлявших почти все области Италии. В документах, одобренных съездом, чувствовался несколько преувеличенный оптимизм в определении сроков грядущих революционных битв, не всегда перспективы борьбы были правильно оценены. Однако директивы съезда свидетельствовали о том, что партия намерена твердо идти по пути, который был намечен в решениях о «повороте».

Особый интерес представляли указания съезда о работе внутри фашистских профсоюзов и других массовых организаций. В своих решениях съезд констатировал, что разгул реакции, аресты тысяч товарищей вызвали известное отступление партии. Одним из важнейших его признаков был отрыв партии от предприятий, сокращение числа ячеек и масштабов деятельности вообще. Важнейшим средством предотвращения угрозы ослабления связи с трудящимися партия считала смелое развертывание работы в массовых организациях, созданных фашистским режимом, прежде всего в профсоюзах[225]. Этот лозунг уже выдвигался коммунистами в 1929 г., во время II нелегальной конференции Всеобщей конфедерации труда. Теперь он ставился на первый план решением наиболее авторитетного органа компартии, и это имело большое значение для изживания сектантских настроений. Решения съезда призывали использовать все возможности для установления связей с молодым поколением, интеллигенцией, чиновниками и другими социальными слоями и группами, среди которых партия могла найти союзников.

Коммунистическая партия была единственной партией, которая считала основой своей деятельности массовую работу в Италии. Активность различных групп социалистов проявлялась в основном в эмигрантских кругах. Эта деятельность в начале 30-х годов была направлена на реализацию тех тенденций к объединению, которые проявлялись в предшествующий период. Наиболее убежденным сторонником единства социалистов был руководитель реформистов Ф. Турати, сторонниками этого были также У. Коччиа и П. Ненни, возглавлявшие Итальянскую социалистическую партию.

Объединительный съезд социалистов произошел в июле 1930 г. в Париже на основе Хартии единства. Хартия провозглашала, что новая Итальянская социалистическая партия, «основываясь на марксистском учении», ставит своей задачей «освобождение человечества от политического и экономического рабства капитализма».

Хартия признавала восстание одним из законных средств борьбы пролетариата[226]. В то же время хартия содержала много формулировок, которые были характерны для старых социал-демократических вождей и в весьма расплывчатой форме рисовали будущее устройство Италии. В основном докладе о политической деятельности в Италии, сделанном Дж. Сарагатом, не было даже упоминания о возможности нелегальной работы в стране, очень скромные наметки содержались и в резолюции о профсоюзной работе. Во всем этом сказывалось преобладание социал-реформизма, который соединял подчас революционную фразеологию с неспособностью к конкретной деятельности.

Весьма энергичной была позиция новой антифашистской группировки «Справедливость и свобода», возникшей в 1929 г. в Париже. Руководители нового движения, происходившие из среды молодых интеллигентов-антифашистов, принадлежали ранее к социалистической, республиканской и либеральной партиям. Их объединяло стремление к непосредственным и немедленным действиям против фашистского режима. Виднейшими представителями этого движения были К. Россели, Э. Луссу и А. Таркьяни. Относительно социально-политического устройства будущей Италии у них не было единства взглядов, наряду с элементами социалистической идеологии среди них широко распространены были идеи либерально-демократического порядка.

Основным пунктом программы нового движения было установление в Италии республиканского строя. Деятели нового движения исходили из убеждения, что конституционная монархия не смогла выполнить задач, поставленных перед страной эпохой Рисорджименто, и считали, что установление республики должно служить обязательным условием дальнейших успехов демократии.

Характер нового движения отражало обращение, которое было помещено в первом номере журнала «Джустициа э Либерта» («Справедливость и свобода»); оно было скорее призывом к действию, чем программным заявлением. «Происходя из различных партий, — говорилось в нем, — мы на время сдаем в архив свои партийные билеты ради единства действий. Революционное движение «Справедливость и свобода», не знающее партийных различий, своим названием определяет программу действий. Республиканцы, социалисты и демократы, мы боремся за свободу, за республику, за социальную справедливость».

Главной ошибкой старых оппозиционных партий, подчеркивали авторы манифеста, было то, что они вели борьбу с фашизмом в конституционно-моральном плане, в то время как фашизм можно разбить только силой оружия.

Движение «Справедливость и свобода» на первом этапе своей деятельности весьма напоминало попытки Мадзини создать союз патриотических сил для освобождения страны путем всеобщего восстания. Методы подготовки такого восстания также напоминали действия заговорщиков прошлого века. Значительное место отводилось действиям героев одиночек, которые должны были поднять волю масс к борьбе. В начале 30-х годов в Италии участились случаи актов индивидуального террора, причем фашистские власти приписывали их движению «Справедливость и свобода». В действительности, если руководители движения и не проповедовали индивидуальный террор, то значительная часть молодых людей, которые были осуждены фашистским трибуналом за покушения в этот период, была так или иначе связана с движением.

Важной задачей эмигрантской группы «Справедливость и свобода» ее руководители считали перенесение антифашистской пропаганды в Италию. С этой целью они практиковали массовую посылку антифашистской литературы по адресам учреждений и частных лиц. Наибольший резонанс получил организованный этой группой полет молодого итальянского эмигранта Д. Бассанези над Миланом. Поднявшись на самолете на территории Швейцарии 11 июля 1930 г., он в течение получаса кружил над столицей Ломбардии, разбрасывая листовки с антифашистскими призывами.

В листовках, которые разбрасывал Бассанези над Миланом, говорилось: «Уже в 30 городах комитеты «Справедливости и свободы» организуются и вооружаются для выступления». Это, видимо, было преувеличением. Тем не менее группы нового движения действительно возникли во многих городах. Особенно активной была миланская организация, члены которой горели нетерпением покончить с фашизмом и считали, что эта задача может быть выполнена в ближайшее время. Их действия были зачастую весьма наивными: так, в своих листовках наряду с призывами к восстанию они вели активную пропаганду против курения, надеясь тем самым сократить доходы фашистского государства от налога на табак. Не ограничиваясь пропагандой, миланская группа начала готовить серию взрывов правительственных учреждений. Неопытные конспираторы быстро обратили на себя внимание фашистской полиции. Уже в сентябре 1929 г. ОВРА располагала провокатором Дель Ре, который находился в самом центре деятельности руководящей группы «Справедливость и свобода». Последовали аресты, в руки полиции попали почти все руководители движения, находившиеся в Италии. Внутренняя организация движения не смогла выдержать нанесенного ей удара. Местные группы «Справедливость и свобода» восстановились и продолжали свою деятельность в Турине, Риме и некоторых других городах. Однако наладить движение в национальном масштабе парижскому центру движения больше не удалось.

Одновременно с движением «Справедливость и свобода» в Италии возникла еще одна оппозиционная группа, немногочисленная по своему составу, но весьма симптоматичная по целям, которые она ставила перед собой. Это была либерально-консервативная группа во главе с М. Винчигуерра и Л. Де Бозисом. Эти люди стремились к ликвидации фашизма путем отрыва от него монархии и католической церкви. Идея эта была в тот период абсолютно нереальной: условия для раскола правящего класса, как это показали дальнейшие события, назрели лишь под влиянием военных поражений в период второй мировой войны. Но руководители Национального союза — как называла себя вновь созданная группа — вдохновлялись не только враждебностью к фашизму, но и определенными соображениями политической стратегии. Об этом свидетельствовал циркуляр № 1, который распространили создатели союза в июле 1930 г.: «Беда, если мы предоставим другим монополию борьбы с фашизмом! Мы рискуем не только тем, что в момент неизбежного кризиса готовыми окажутся только они, но и тем, что в конце концов антифашистское общественное мнение индентифицируется с коммунизмом… Задача сторонников порядка заключается в том, чтобы вызвать кризис фашизма и тем самым предотвратить подобную опасность»[227].

Методом своей деятельности Национальный союз избрал рассылку по почте «циркуляров», которые каждые две недели направлялись видным деятелям церкви, королевского двора, армейской верхушки и т. д. Полиция быстро напала на след новой организации, которая действовала крайне неумело, и в конце 1930 г. ее организаторы предстали перед судом особого трибунала.

Провал обеих организаций в Италии прервал их деятельность в стране. Однако движение «Справедливость и свобода» продолжало активно действовать за рубежом. В 1931 г. наметилось сближение между его руководителями и Итальянской социалистической партией, игравшей ведущую роль в парижской «Антифашистской концентрации». Следствием этого было вступление движения «Справедливость и свобода» в эту организацию эмигрантов-антифашистов. В конце 1931 г. было подписано соглашение, по которому «Концентрация» поручала движению «Справедливость и свобода» всю работу в Италии, в то время как движение обязывалось отказаться от своей особой организации за границей. Практически это соглашение в значительной мере осталось на бумаге: связи с Италией к тому времени ослабли, а журнал «Квадерни джустициа э либерта», начавший выходить в 1932 г., стал центром, с помощью которого новое движение пыталось завоевать ведущее положение в «Концентрации».

Программа «демократической революции», которую стал разрабатывать журнал, шла значительно дальше стерильного антифашизма «Концентрации». Считая основным методом борьбы с фашизмом восстание, ее авторы выдвигали требования установления республиканского строя, восстановления демократических свобод, проведения аграрной реформы по принципу «земля тем, кто ее обрабатывает», социализацию определенных категорий промышленных предприятий, введение рабочего контроля на предприятиях, отделение церкви от государства. Эта программа была явно рассчитана на конкуренцию с социалистической партией, которая продолжала играть ведущую роль в «Концентрации». Перепалка между двумя партиями нанесла решающий удар той непрочной структуре, которой являлась «Антифашистская концентрация». В апреле 1934 г. было объявлено о ее ликвидации.

Распад «Концентрации» облегчил сближение между двумя партиями итальянского рабочего класса. В июле 1934 г. компартия обратилась к социалистам с официальным предложением о создании единого фронта. 17 августа в Париже было подписано соглашение о единстве действий между двумя партиями.

В Пакте о единстве действий констатировалось, что в отношении основных принципов, а также в оценке международной обстановки между двумя партиями имеются существенные разногласия по вопросам теории, методов и тактики, которые препятствуют созданию общего политического фронта. Однако единство взглядов по ряду актуальных вопросов борьбы пролетариата против фашизма и войны дает возможность заключить пакт для достижения таких целей, как прекращение вмешательства в дела Австрии, вызволение из тюрем жертв репрессий фашизма, улучшение жизни трудящихся и борьба против корпоративной системы. Сохраняя полную самостоятельность и обязуясь не вмешиваться во внутренние дела другой партии, коммунисты и социалисты обязывались дать инструкции своим низовым организациям за границей и в Италии об установлении тесного сотрудничества[228].

В период, когда партии буржуазной оппозиции переживали кризис, наиболее активная часть итальянского пролетариата сделала решительные шаги к объединению своих сил. Наряду с пунктами, имевшими преходящее значение и отражавшими требования момента, в пакте содержались положения, направленные на установление долговременного и все более тесного сотрудничества.

Внешняя политика фашизма после Латеранских соглашений. Агрессия против Эфиопии

Внешнюю политику Муссолини отличал вульгарный прагматизм, сводившийся к перенесению на отношения между государствами законов джунглей. У него не было определенной идеи, ему не хватало понимания общей картины событий, пишет итальянский историк Ф. Вентури, поэтому в решительные моменты он полагался на инстинкт, который движет животными в борьбе за существование. Этот инстинкт подсказывал Муссолини, что Европа переживает кризис и поэтому тот, кто больше будет рисковать, может больше получить. Главное — это хватать все, что находится в пределах досягаемости, важно не упустить момента для того, чтобы расширить территорию метрополии и колоний[229].

Действительно, трудно говорить о каком-либо законченном плане территориальных захватов итальянского империализма на рубеже 30-х годов. Это был период, когда итальянский фашизм еще переживал период внутренней стабилизации и сознавал свои ограниченные возможности. Однако основная черта фашистской внешней политики — стремление к экспансии любыми средствами — достаточно хорошо вырисовывалась уже в то время. 1930 год был рекордным для Муссолини по количеству произнесенных им речей, посвященных внешней политике. В различных вариантах в этих речах Муссолини варьировал два мотива. Первый из них — рассуждения об Италии, «побежденной среди победителей», обделенной после первой мировой войны. Этот тезис на протяжении 20-х годов повторялся всеми националистами и не был новым, однако в устах Муссолини он приобретал угрожающий оттенок. Еще более решительно Муссолини развивал мотив о том, что Италия готова выступить для осуществления своих претензий «против всех».

Вызывающий тон, в котором делались эти декларации, говорил о намерении Муссолини запугать правительства западных государств и сделать их более податливыми. «Воля фашизма — это железная воля, — говорил он во Флоренции. — Это — математически рассчитанная воля. Наша воля не избегает препятствий, а преодолевает их. Я уверен, что итальянский народ не останется пленником моря, которое некогда принадлежало Риму, и готов к любым жертвам…» В другом выступлении он говорил, что Италия превращена в огромный военный лагерь, в котором «миллионы людей готовятся к решающей битве. Слышится глухой шум, напоминающий шаги колоссального легиона на марше. Этот бесчисленный легион — фашистская Италия… Никто не в силах ее остановить. Никто ее не остановит»[230].

Никогда до тех пор глава какого-либо правительства не говорил в мирное время подобных слов.

В сентябре 1929 г. министром иностранных дел Италии был назначен старый сподвижник Муссолини Д. Гранди. Он быстро освоился с новой должностью, понимая, что на его долю возлагается ограниченная задача облекать в вежливые дипломатические формы претензии к внешнему миру, которые начал формулировать итальянский фашизм.

Воинственные речи Муссолини нередко ставили в затруднительное положение министра иностранных дел. Создавалось впечатление, что фашистская Италия имеет две внешние политики — для внутреннего и для внешнего пользования. Это подтверждает в своих мемуарах Гранди, который спросил как-то, в каком тоне ему следует выдержать свой доклад после всех высказываний дуче. «Какое тебе дело до того, что я говорю моей толпе, — ответил Муссолини, — для чего я тебя сделал министром иностранных дел, если не для того, чтобы говорить, что мне вздумается». Умиротворяющие декларации Гранди служили удобным прикрытием, которое до известных пор считал нужным сохранять глава итальянского фашизма.

Наиболее насущные интересы итальянской политики концентрировались в тот период вокруг Лондонской морской конференции. Задачи итальянской дипломатии заключались в том, чтобы добиться равенства в морских вооружениях с Францией. Переговоры по этому вопросу были длительными и трудными; в марте 1931 г. через посредничество английского министра иностранных дел была достигнута принципиальная договоренность. Но когда дело дошло до разработки конкретного соглашения, вновь произошло столкновение. В конечном счете Италия заявила, что она будет закладывать каждый год военные корабли, равные по тоннажу тем, что будет закладывать Франция.

Прилив агрессивных настроений у итальянского фашизма вызывал успех гитлеровской партии в Германии на выборах 1930 г. Фашистская печать присоединилась к немецким нацистам, громко требуя пересмотра Версальской системы. Наибольшего накала страсти достигли в дни празднования 10-летнего юбилея прихода фашистов к власти. «Со спокойной совестью я вам говорю, о несметные толпы людей! — пророчествовал Муссолини, выступая в Милане, — что XX век будет веком фашизма. Он будет веком итальянской мощи; это будет век, когда Италия в третий раз станет руководителем цивилизованного мира…»[231]

Празднование 10-летия «фашистской эры» в Италии происходило накануне прихода к власти Гитлера. Муссолини и итальянские фашисты с двойным чувством отнеслись к назначению Гитлера канцлером в январе 1933 г. С одной стороны, итальянская печать приветствовала это событие как доказательство «торжества фашистской идеи» в Европе, так как в своих первых заявлениях Гитлер не только говорил о необходимости установления дружеских отношений между двумя странами, но и выражал восхищение Муссолини. С другой стороны, Муссолини и его приближенные сразу отметили опасность конкуренции в захватнической политике, которая таилась в рассуждениях Гитлера о превосходстве немецкой расы и о необходимости жизненного пространства для Германии. Журнал фашистской партии «Джераркия» писал даже, что «приход к власти Гитлера нельзя назвать революцией, поскольку это представляет собой возврат к старому пангерманскому и антиримскому духу»[232].

Что касается удовлетворения Муссолини в связи с «распространением фашистской идеи», то вряд ли оно было достаточно обоснованным. На политическом горизонте появился строй, который с самого начала трудно было считать производным от итальянского фашизма. Точно так же нацистская идеология развивалась самостоятельно и имела ряд существенных отличий.

Вместе с тем оба режима и обе идеологии возникли на почве антикоммунизма, и это играло решающую роль в определении отношений между фашизмом и нацизмом. Антикоммунизм не только обусловил союз этих двух империалистических хищников, но и привлекал к ним симпатии всех реакционных сил капиталистического мира. В начале 30-х годов голоса восхищения Муссолини, а затем и Гитлером раздавались во многих капиталистических странах Европы. Широко известны высказывания руководителя английских консерваторов У. Черчилля. Выступая в 1933 г. на юбилее антисоциалистической лиги, он говорил: «Римский гений, олицетворяемый Муссолини, величайшим из живущих ныне законодателей, показал многим нациям, как нужно сопротивляться наступлению социализма, и показал путь, по которому может идти нация, во главе которой находятся мужественные люди»[233].

Эти надежды, казалось, начали оправдываться, когда Муссолини в начале 1933 г. выступил инициатором заключения пакта четырех крупнейших европейских держав — Англии, Франции, Германии и Италии — о тесном сотрудничестве. Одной из целей подобного союза была консолидация сил капиталистической Европы против Советского Союза. Идея соглашения нашла поддержку в консервативных кругах европейских стран. По замыслу Муссолини подобный договор должен был облегчить Италии и Германии пересмотр мирных соглашений, заключенных после первой мировой войны. В проекте договора видное место занимал пункт, утверждавший принцип ревизии договоров (право ревизии предоставлялось четырем державам). Муссолини рассчитывал, что, играя роль посредника в франко-германских противоречиях, он сможет повысить роль Италии в европейских делах. «Пакт четырех» был ратифицирован только Италией и Германией и не вступил в силу.

В то время уровень вооружений Италии был совершенно недостаточен для большой войны, и состояние бюджета в годы экономического кризиса не давало возможности значительных ассигнований. Этим объяснялось стремление Муссолини, несмотря на все воинственные речи, удовлетворить претензии Италии мирным путем. Кроме того, в 1933 г. Муссолини серьезно надеялся на мирное распространение фашизма в Европе. Перед лицом гитлеровского нацизма, который сразу же показал себя как режим кровавой диктатуры и внешней экспансии, Муссолини, безусловно обладавший политическим чутьем, как бы говорил сильным капиталистического мира: мой рецепт борьбы с социализмом лучше, он соединяет необходимую энергию с более гибкой политикой, с уважением к европейской цивилизации.

Муссолини давал многочисленные интервью представителям иностранной печати, рисуя итальянский фашизм в виде всеобщего умиротворителя, «лозунга и надежды всей Европы». Для внешней политики Италии в тот период характерно стремление Муссолини заслужить благоволение правящих кругов США. Италия в отличие от Франции и некоторых других стран продолжала выплачивать взносы по военной задолженности. Во время серии дипломатических визитов итальянские представители подчеркивали стремление своей страны к сближению с США. Муссолини лично написал статью для американского экономического журнала, в котором благожелательно анализировал рузвельтовский «новый курс», не преминув, правда, при этом отметить, что фашистская Италия пошла дальше американского президента в области социальных прав.

Период мирного наступления итальянского фашизма был кратковременным и обусловливался преходящими соображениями. Столбовая дорога решения территориальных претензий итальянского фашизма лежала в стороне от мирных переговоров. Еще до провала конференции о разоружении в ноябре 1934 г. Муссолини взял в свои руки руководство тремя военными министерствами. «Начинается эпоха вооружений», — заявил он, поясняя значение своего шага. Непосредственно вслед за этим была начата серия реформ в военной подготовке Италии. Программа предусматривала усиление всех видов пехотного вооружения, увеличение количества артиллерии, создание первых бронетанковых дивизий. Сохранив фашистскую милицию в качестве одного из видов вооруженных сил, Муссолини предпринял ряд мер для фашизации армии. В сентябре 1934 г. совет министров принял закон о военной подготовке нации, который вводил двухлетнее допризывное обучение и устанавливал, что в течение десяти лет после срочной службы все военнообязанные проходят периодические военные сборы. При этом срок пребывания в запасе был доведен до 55 лет, а начало военной подготовки вводилось в средних школах. Это был настоящий закон о военизации страны. Началась эпоха «больших маневров» и других демонстраций военной силы Италии, которые проводились с большой помпой и неминуемо сопровождались речами Муссолини.

Выступая в связи с выборами в «парламент» в марте 1934 г., Муссолини не ограничился ставшими уже привычными высказываниями о новой эпохе величия в жизни итальянской нации, а конкретно указал направления, где ее ждали великие свершения — Азия и Африка. Он, правда, пояснил, что речь идет не о территориальных захватах, а об установлении сотрудничества с народами Африки и нациями Ближнего Востока. Это мало кого смогло успокоить, и выступление руководителя итальянского фашизма вызвало не только тревогу в таких странах, как Турция, ни и недовольство в европейских кругах. Однако до начала реализации планов на далеких континентах Муссолини пришлось столкнуться с неприятными событиями, происходившими в непосредствен ной близи от итальянской границы.

Отношения между Италией и Германией в первый год пребывания Гитлера у власти продолжали оставаться двойственными. С одной стороны, продолжались усиленный обмен делегациями по партийной и государственной линиям и взаимные уверения в симпатиях. С другой — итальянская печать открыто критиковала гитлеровские расовые теории, а папа Пий XI осудил насильственную стерилизацию, которую начали практиковать в Германии. Гораздо более существенным источником трений послужила политика подготовки аншлюсса, которую начал настойчиво проводить Гитлер по отношению к Австрии.

Муссолини всегда считал Австрию зоной непосредственных интересов Италии. Установленный канцлером Дольфусом клерикально-фашистский режим в значительной степени являлся копией с того, что делалось в Италии.

Не удивительно, что, как только в Риме стало известно об июльском путче в Вене и убийстве Дольфуса, Муссолини отдал приказ о концентрации войск на австрийской границе. Он послал австрийскому вице-канцлеру телеграмму, выражая твердое намерение Италии всеми средствами сохранить независимость Австрии. Столь энергичная реакция Италии была одной из причин, заставивших Гитлера временно отказаться от аннексионистских намерений и публично отмежеваться от организаторов путча. Гордясь одержанной победой, Муссолини разразился высокомерной речью, в которой, между прочим, сказал: «Тридцать веков истории позволяют нам с сожалением смотреть на некоторые доктрины, возникшие за Альпами и разделяемые людьми, предки которых еще не умели писать в то время, как в Риме были Цезарь, Виргилий и Август». Это была открытая отповедь германскому национализму, и ее тон хорошо характеризовал позу наставника, которую в то время Муссолини стремился сохранять по отношению к Гитлеру.

Обострение отношений с Германией привело к сближению Италии с Францией: оно было подготовлено общей позицией двух стран в делах Малой Антанты. В январе 1935 г. франко-итальянские переговоры закончились подписанием соглашения Лаваля — Муссолини. Центральное место в этих соглашениях занимал раздел сфер влияния в Африке: в специальном заявлении, которое держалось в строгом секрете, Лаваль официально обещал, что французское правительство оставляет Италии свободу рук по отношению к Эфиопии.

Политические переговоры сопровождались совершенно секретными соглашениями между генеральными штабами, в которых были намечены общие мероприятия в случае действий Германии, направленных против Австрии или в Рейнской области.

Через некоторое время Англия присоединилась к Римским соглашениям в той части, которая касалась Европы. Наметившееся сближение между тремя державами было закреплено во время трехсторонней конференции в Стрезе (апрель 1935 г.). В заключительном коммюнике говорилось, что правительства этих стран высказываются за скорейшую стабилизацию в Центральной Европе, подтверждались гарантии Австрии, осуждались действия Германии, в одностороннем порядке отказавшейся от политики разоружения. Казалось, что соглашения в Стрезе намечают создание блока трех держав против Германии. Однако очень скоро стало ясно, что Муссолини рассматривает эти соглашения как простую маскировку своих истинных намерений. Не вооружение Германии и другие европейские проблемы занимали его ум: он рассматривал их с точки зрения тех возможностей, которые они открывали для создания колониальной империи.

Рассчитывая, что отвлечение внимания его партнеров в сторону Германии позволяет более свободно действовать в этом направлении, он обратил свой взор на Эфиопию. Из всех заключенных соглашений самым важным для него было согласие Лаваля на военную авантюру против этой страны. Буквально через несколько дней после соглашения с Лавалем Муссолини, который был уже министром внутренних дел и руководителем трех военных министерств, стал также министром колоний. Этим подчеркивалось стремление к более активной и решительной политике в Северной Африке.

Весной 1935 г. Муссолини решил, что наступило время «радикального решения» проблемы Эфиопии. Выбор жертвы обусловливался тем, что он думал встретить здесь слабое вооруженное сопротивление и наименьшие дипломатические трудности. В этом же направлении его толкали интересы крупных монополистических объединений, которые давно видели в Африке один из главных источников сырья и рынков сбыта для итальянской промышленности.

В итальянской печати началась систематическая антиэфиопская кампания, имевшая целью подготовить общественное мнение. Совершенно не заботясь о правдоподобии, фашистская печать называла слабую Эфиопию «пистолетом, направленным в сердце Италии», изображала ее вооруженным до зубов государством, готовым броситься на своих соседей. В передовой статье газеты «Пополо д’Италиа» за 31 августа откровенно говорилось, что «основная причина, заставившая Италию приготовиться к действию», это не столько существование в Абиссинии рабства и отсутствие цивилизации. «Основных аргументов, — писал фашистский официоз, — абсолютно неоспоримых, имеется два: жизненные потребности итальянского народа и его безопасность в Восточной Африке»[234]. Руководители итальянского правительства выступали с заявлениями, в которых протестовали против участия Эфиопии в Лиге Наций. Всей психологической подготовкой непосредственно руководило вновь созданное министерство печати и пропаганды, во главе которого встал Галеаццо Чиано.

Военные приготовления Италии совершались открыто, на глазах всего мира. С февраля 1935 г. началась мобилизация ряда призывных возрастов, сообщения министерства печати и пропаганды говорили о том, что Италия способна вооружить армию в 7–8 млн. штыков. Каждый месяц новые дивизии приводились в состояние боевой готовности и отправлялись в Восточную Африку. Газеты печатали сообщения о десятках тысяч фашистов добровольцев, изъявивших желание отправиться с войсками.

Особенно знаменательным было участие короля в торжественных проводах кораблей с войсками — монархия наглядно демонстрировала свою солидарность с империалистическими авантюрами фашизма.

Экономика Италии также начала перестраиваться на военный лад: правительство приняло постановление о накоплении запасов стратегического сырья. Военные заказы привели к оживлению промышленного производства. Как признавалось в одном из отчетов «Банко итальяна», этот рост был обеспечен за счет тех отраслей, которые «выполняли заказы, связанные с чрезвычайными нуждами национальной безопасности». В том же отчете указывалось на большой рост доходов в этих отраслях — он достигал более 8 % от вкладываемого капитала[235].

На границе между итальянским Сомали и Эфиопией начались инциденты. Наиболее крупный из них произошел между эфиопскими вооруженными силами и войсками, находившимися на службе у Италии в местечке Уал-Уала в декабре 1934 г. Вооруженное столкновение произошло на территории Эфиопии, и правительство негуса предложило обсудить вопрос на сессии Совета Лиги Наций. Совет Лиги рекомендовал урегулировать дело путем прямых переговоров между заинтересованными странами или прибегнуть к арбитражу. В расчеты итальянских фашистов никак не входило вмешательство третьих лиц, и итальянское правительство в резкой форме отвергло право кого бы то ни было выносить суждения о событиях на границе. Было ясно, что итальянский фашизм прямым путем идет к вооруженной агрессии.

Переговоры, которые велись итальянскими и эфиопскими представителями относительно пограничных столкновений, не давали результатов. Иначе не могло и быть, потому что итальянский делегат имел четкие указания Муссолини на этот счет. «Я не хочу никаких соглашений, пока мне не дадут всего, включая голову негуса»[236], — говорил Муссолини. 4 сентября Италия представила Лиге Наций меморандум, в котором лицемерно обвиняла Эфиопию в агрессии. Итальянский делегат заявил, что он не будет присутствовать на заседаниях вместе с представителем Эфиопии. Он также объявил незаконным создание комитета пяти стран, которому Совет Лиги поручил выработку рекомендаций для разрешения конфликта. 18 сентября этот комитет представил свои выводы, сводившиеся по сути дела к предложению установить протекторат Италии над Эфиопией. Однако Муссолини ответил решительным нет, которое было представлено Совету Лиги Наций как решение совета министров Италии. Для того чтобы подчеркнуть свое пренебрежение, делегат Италии ограничился устным заявлением, что проект пяти «не отвечает жизненным интересам Италии».

На 2 октября 1935 г. была назначена «всеобщая мобилизация сил фашистского режима», всех партийных и массовых организаций. В этот день главные площади городов Италии под звуки военных маршей, звон колоколов и барабанный бой заполнили толпы людей. Они были собраны, чтобы прослушать передаваемую по радио речь Муссолини с балкона Венецианского дворца в Риме. Дуче заявил, что по отношению к Италии хотят совершить черную несправедливость, лишив ее места под солнцем, и провозгласил, что никакие угрозы не остановят фашистов. На следующий день начались военные действия против Эфиопии.

План военных операций был разработан итальянским генеральным штабом в начале 1935 г. и предусматривал захват всей территории Эфиопии в течение восьми месяцев. Для того чтобы обеспечить эти сроки, итальянское командование послало в Африку крупные силы, которые как в численном отношении, так и особенно по оснащению военной техникой имели полное превосходство над эфиопской армией. К 1 августа в Эритрее были готовы вступить в действие три армейских корпуса, состоявшие из семи дивизий, в Сомали — одна итальянская дивизия и туземные части. Всего армия вторжения насчитывала более 200 тыс. человек и имела на своем вооружении 6 тыс. пулеметов, 600 орудий и 150 танков. В составе экспедиционных сил имелась авиация, огнеметы и химическое оружие[237].

Наступление итальянской армии началось одновременно с двух сторон: с севера действовали основные силы под командованием Е. Де Боно, из Сомали наступали войска под командованием Р. Грациани, имевшие более ограниченные задачи. В первой половине октября итальянские войска продвинулись вперед, заняв города Адуа и Аксум. Однако темпы наступления, которые и до этого в правящих кругах Рима считались недостаточно быстрыми, вскоре еще более замедлились, а затем последовала остановка. Это вызвало вспышку гнева Муссолини, который распорядился отстранить Де Боно и заменить его Бадольо. Бадольо нашел, что положение на фронте является весьма серьезным, и срочно затребовал подкреплений. Для продолжения наступления из Италии ему были посланы дополнительно три дивизии, еще три свежие дивизии получил генерал Грациани. Численность итальянских сил в Африке достигла почти полмиллиона человек. Несмотря на это, в течение декабря и января инициатива находилась в руках эфиопских войск. Только в феврале 1936 г., затратив три месяца на реорганизацию, итальянские войска начали новое наступление.

Итальянская агрессия поставила государства, входившие в Лигу Наций, перед свершившимся фактом. На заседании ассамблеи 10–11 октября 50 делегаций высказались за применение против Италии экономических санкций. Три государства — Австрия, Венгрия и Албания — отказались примкнуть к этому решению. Решение о санкциях, вступившее в силу 18 ноября, предусматривало запрет импорта любых товаров из Италии и экспорта товаров стратегического значения, запрещалось также предоставление Италии кредитов.

Проведение решения о санкциях имело в значительной степени фиктивный характер. Кроме государств, не примкнувших к решению большинства, Италия продолжала свободную торговлю с Германией и Соединенными Штатами, поскольку правительство Рузвельта заявило, что оно не намерено предпринимать никаких дискриминационных мер по отношению к Италии. Кроме того, правительства капиталистических стран, голосовавшие за применение санкций, не намерены были всерьез выполнять свои обязательства. Руководители внешней политики ряда стран доверительно сообщали итальянским представителям, что они будут смотреть на нарушение санкций сквозь пальцы.

Все говорило о том, что западные державы стремились ограничиться формальной демонстрацией. Наиболее активным сторонником применения санкций среди капиталистических держав была Англия. Однако итальянские товары продолжали поступать на британский рынок, а в разгар войны в Италию из Англии прибывали моторы для итальянской военной авиации. На протяжении всей войны Италия продолжала беспрепятственно получать сталь, железо, цинк, олово, нефть и другое стратегическое сырье. Тем не менее фашистская пропаганда использовала решение о санкциях для разжигания националистических и шовинистических настроений в стране. Большой фашистский совет принял решение объявить 18 ноября 1935 г. днем «позора сторонников санкций» и предложил всем муниципалитетам установить мемориальные доски в память «вопиющей несправедливости, совершенной по отношению к Италии».

По всей стране проходили многочисленные манифестации, организованные фашистами. Газеты писали о новых тысячах добровольцев, которые «просили чести» сражаться в Африке. Со сдержанным торжеством сообщалось, что некоторые представители оппозиции, такие, как В. Орландо и Артуро Лабриола, в специальных посланиях выразили свою «горячую солидарность» с действиями правительства[238].

Во всех шовинистических демонстрациях самое непосредственное участие принимал король и представители двора. Не менее горячим было участие католической церкви. Во всех приходах священники призывали молиться за победу итальянского оружия. Наибольший запал проявил миланский кардинал Шустер, который в проповедях представлял агрессию итальянского фашизма в виде крестового похода за католическую веру. Что касается Пия XI, то в речах он придерживался более сдержанных тонов: однако его высказывания толковались в Италии как одобрение войны. Во всяком случае со стороны римской курии не делалось никаких попыток пресечь профашистскую пропаганду клира.

Фашистская партия объявила кампанию по «обороне и репрессиям против санкций». «Репрессии» свелись к запрещению некоторых иностранных газет и театральных постановок. Что касается обороны, то центральное место в ней занял сбор золота, цветных металлов и металлолома. Особо торжественно была обставлена церемония пожертвования золотых обручальных колец. Был установлен специальный день, когда на главных площадях городов супруги сдавали свои золотые кольца в знак «верности родине». В Риме в вазу, установленную около могилы неизвестного солдата, первыми бросили свои кольца королева Елена и жена Муссолини. Депутаты и сенаторы сдавали золотые медали. Было также объявлено, что, подавая пример другим, Муссолини сдал все металлические предметы, находившиеся в его доме, в том числе собственные бюсты, общим весом более двух тонн.

Поступления от пожертвований населения не могли компенсировать уменьшения золотого запаса Италии в связи с войной против Эфиопии. Всего за год — с конца декабря 1934 по декабрь 1935 г. — он сократился с 5 млрд. 441 млн. до 3 млрд. 390 млн.[239] Это сильно подорвало устойчивость лиры на международном рынке, тем более что правительство широко прибегало к политике инфляции. В этот период начали проводиться мероприятия по сокращению импорта и достижению экономической независимости Италии, которые в дальнейшем получили названия политики автаркии. Сам термин «автаркия» появился в середине 30-х годов, однако первые мероприятия фашистского правительства в этом направлении относятся к 1926 г. («битва за хлеб»). Печать ополчилась против «роскоши» в личных нуждах, призывала к воздержанию от покупки импортных товаров. Были введены ограничения на потребление мяса, и населению рекомендовали разводить кур и кроликов. Для увеличения производства целлюлозы школьники собирали по домам бумагу. Автомашины были переведены на эрзац-бензин, содержавший различного рода примеси. Итальянская экономика начала испытывать трудности даже в результате столь ограниченной войны, какой была война в Эфиопии.

Шовинистическая кампания, поднятая фашистской пропагандой и построенная на тезисе о «пролетарской нации», притесняемой «богатой и эгоистичной Англией», оказала известное влияние на некоторые слои населения. Довольно широкое распространение получила иллюзия, что эксплуатация Эфиопии ликвидирует безработицу и улучшит положение населения. Большинство итальянских историков сходится в том, что война в Эфиопии, поддержанная католической церковью и королем, в известной мере способствовала укреплению позиций фашизма внутри страны[240]. В Италии не было сколько-нибудь широких выступлений против фашистской агрессии в Эфиопии.

Единственными, кто поднимал свой голос против авантюры Муссолини, были антифашистские партии. Империалистическая политика итальянского фашизма способствовала расширению контактов между партиями и политическими группами. Коммунистическая и социалистическая партии выступили инициаторами созыва конгресса итальянцев, проживающих за границей, состоявшегося 12–13 октября 1935 г. в Брюсселе. В нем приняли участие все итальянские эмигрантские объединения, за исключением движения «Справедливость и свобода». Руководитель этого движения К. Росселли считал, что в связи с войной в Италии созреет революционная ситуация и выступление в пользу санкций может повредить подготовке восстания.

В воззвании конгресса говорилось, что «война, начавшаяся в Африке, это не война Италии, а война фашизма». Авторы воззвания указывали, что нападение на Эфиопию является логическим следствием той империалистической политики, которой фашизм следовал на протяжении 13 лет. В этих условиях, говорилось в воззвании, борьба за прекращение войны в Африке является борьбой за спасение итальянского народа, за спасение человечества от ужасной катастрофы. Конгресс обращался к солдатам, трудящимся и всем свободолюбивым людям Италии, а также к членам фашистской партии с призывом добиться прекращения военных действий и вывода итальянских войск из Эфиопии. В заключение воззвания провозглашалось: «Немедленный мир с Абиссинией! Долой Муссолини!»[241]

Решение конгресса в Брюсселе, а также кратковременная деятельность образованного им комитета не могли вызвать существенного отклика в Италии. Тем не менее они демонстрировали всему миру, что фашизм не вправе говорить и действовать от имени всей Италии, как он на это претендовал. Не менее важным результатом конгресса были первые связи между партиями рабочего класса и представителями других антифашистских групп.

Решительный перелом в ходе военных действий в Эфиопии произошел в марте 1936 г. Применяя авиацию и газы, итальянские моторизованные колонны начали продвижение к Аддис-Абебе. Несмотря на подавляющее преимущество, командующий главными силами Бадольо действовал весьма осторожно, не стремясь к быстрым успехам. Его войска вошли в столицу Эфиопии лишь 5 мая. Через некоторое время организованное сопротивление эфиопских войск прекратилось по всей стране. По случаю взятия столицы Муссолини приказал устроить второй слет итальянского народа. Опять площади заполнили толпы, мобилизованные фашистской партией. Выйдя на балкон, Муссолини торжественно объявил о полной победе и установлении «римского мира», который заключается «в простом, необратимом и окончательном факте: Эфиопия принадлежит Италии». Через день итальянский король удостоил Муссолини высшего ордена — большого военного ордена Савои — за то, что в качестве военного министра он «подготовил, руководил и выиграл самую крупную колониальную войну, которую знает история, во имя величия фашистской родины»[242]. Помимо явного преувеличения, в этой мотивировке обращало на себя внимание отождествление Италии с фашизмом, которого до недавних пор представители королевского двора избегали.

9 мая состоялось заседание Большого фашистского совета. После его окончания Муссолини опять вышел на балкон Палаццо Венеция. Он объявил, что Италия стала империей, а к титулу итальянского короля добавлен титул императора Эфиопии. В заключение речи он призвал всех возрадоваться «возрождению через 15 веков империи на вечных холмах Рима». Абсурдность подобного сравнения была очевидна: римская империя включала в себя почти все Средиземноморье кроме Эфиопии, империя же Муссолини состояла из одной Эфиопии.

Фашизация национальной жизни

Окончание войны в Эфиопии знаменовало собой начало нового этапа фашизации жизни в Италии. В июне 1936 г. специальное постановление руководства фашистской партии говорило о том, что «возросшая историческая ответственность фашизма» требует строгого соблюдения всей страной «фашистского стиля». Выступая на ту же тему, Муссолини выдвигал требование «поднять на имперский уровень всю национальную жизнь страны». «Триумфальные победы Муссолини, — писал один из основных идеологов империалистической политики итальянского фашизма П. Орано, — показали, что итальянцы — истинные колонизаторы и по своим методам и средствам они имеют более чем кто-либо право на колонии… Италия родилась для роли мировой державы и для выполнения миссии животворного господства… У нее есть плуги для того, чтобы вспахать весь земной шар, рабочие руки для того, чтобы возделать все континенты, корабли и самолеты для того, чтобы бороздить все моря и реять в небе всей земли!… Италия Муссолини сродни древнему Риму эпохи цезарей, и она способна быть его наследницей в Европе и во всем мире»[243]. Все эти напыщенные формулировки скрывали за собой стремление увеличить роль фашизма в национальной жизни, милитаризовать население, облегчив подготовку и осуществление новых, более широких захватнических авантюр.

Проводником этой политики был секретарь фашистской партии А. Стараче, с именем которого связаны настойчивые попытки итальянского фашизма превратить итальянцев в толпу безропотных исполнителей воли Муссолини. Один из основных методов его действий — запись в фашистскую партию максимального числа итальянцев, что должно было «дисциплинировать нацию». Для государственных служащих обязательная запись в фашистские организации устанавливалась специальным постановлением, подобные же меры принимались и в отношении других категорий населения. Результатом этого было новое увеличение численности фашистской партии, которая в марте 1937 г. насчитывала в своих рядах более 2 млн. человек.

Чтобы привить итальянцам «фашистский стиль», «быстроту, решительность и динамизм», проводились различные мероприятия, среди которых особое место занимали «фашистские субботы». В соответствии со специальным решением совета министров все итальянцы должны были посвящать субботу военной, политической и спортивной подготовке. Газеты печатали фотографии Муссолини и его приближенных, совершавших заплывы через Неаполитанский залив или соревновавшихся в беге с барьерами. Это должно было служить примером для итальянцев всех возрастов, побуждая их следовать примеру руководителей.

Особое внимание обращалось на подрастающее поколение, из которого стремились формировать «нового человека эры Муссолини». Существовавшие до этого массовые молодежные и детские организации, носившие названия «Дети волчицы», «Балилла», «Авангардисты», «Молодые фашисты» и т. д., в 1937 г. были объединены в единую организацию «Итальянская ликторская молодежь» (ДЖИЛ), главнокомандующим которой был назначен секретарь фашистской партии Стараче. Это была организация военного типа, в задачи которой входило обучать молодежь «жизни в фашистском коллективе» и давать ей военную подготовку. Лозунг ДЖИЛ, так же как и фашистской партии, гласил: «Верить, повиноваться, сражаться». В шесть лет маленькие итальянцы давали клятву служить фашизму, «не жалея собственной крови», и становились «детьми волчицы»; с восьми до одиннадцати они принадлежали к организации «Баллила», с одиннадцати до пятнадцати они были «Балилла-мушкетерами», вооруженными деревянными карабинами и т. д.

Вне ДЖИЛ остались только фашистские университетские группы (ГУФ). Начиная с 1934 г. этим организациям было поручено проведение ежегодных «дикторских чтений по культуре и искусству». Это были конференции, на которые все высшие учебные заведения присылали победителей отборочных конкурсов для участия в обсуждении предложенных тем. Победители национального конкурса получали звания «ликторов», т. е. лауреатов по данной специальности сроком на один год. Дикторские чтения имели успех в студенческой среде, — задуманные фашистами как мероприятия для формирования фашистской интеллектуальной элиты, они с успехом использовались группами молодых антифашистов для распространения оппозиционных идей.

Школа, ДЖИЛ и ГУФ должны были воспитывать молодое поколение. Забота о душах взрослого населения была поручена министерству народной культуры, созданному в 1937 г. на базе министерства печати и пропаганды. Возглавляли этот важнейший идеологический орган фашистского государства сначала Д. Альфьери, а затем А. Паволини. Новому министерству были подчинены все виды культурной деятельности. Оно проводило контроль над издательствами, кино, радио и театрами, подвергая их предварительной цензуре.

Предметом особой заботы министерства было внедрение «фашистской веры» в среду творческой интеллигенции. Фашистские заправилы проводили по отношению к ней политику кнута и пряника, возвышая бездарных людей, известных лишь своим покорным конформизмом, и строго одергивая тех, кого можно было подозревать в недостаточной преданности фашистскому режиму. Так, фашистский руководитель Болоньи, собрав в 1935 г. университетских профессоров и преподавателей, предупреждал их о том, что тот, кто слишком много думает, иногда начинает даже толковать слова Муссолини, «претендуя на то, чтобы стать с ним на равную ногу, в то время как между дуче и остальными смертными дистанция поистине астрономическая»[244].

Превозношение дуче достигло в эти годы своего апогея. Цитаты из высказываний Муссолини все гуще покрывали стены домов, лозунги вроде: «Муссолини всегда прав» — настойчиво повторялись фишистской пропагандой. Министерство культуры в одной из инструкций органам печати в 1935 г. указывало: «Упоминая о Муссолини, называть его не главой, а дуче», т. е. вождем. С течением времени указания для печати становились все более подробными и всеохватывающими. Они касались, например, таких деталей: «Отметить, что дуче десять раз выходил на балкон, отвечая на приветствия толпы»; «Отметить, что дуче четыре часа подряд работал на веялке и совершенно не утомился». В 1938 г. министерство народной культуры подчеркивало: «Всегда иметь в виду, что все, что происходит в нынешней Италии: производительные усилия страны, военная подготовка, духовная жизнь и т. д. — все это исходит от дуче и несет его неповторимую печать». Стремление фашистских журналистов как можно полнее выполнить веления министерства, отмечать воздействие «всемогущей» личности Муссолини на жизнь страны приводило к многочисленным анекдотическим случаям. Так, римская газета «Мессаджеро» 17 июля 1938 г. сообщала: «Дуче посетил институт психических больных… В школе рисования учитель подарил дуче его портрет, сделанный одним из учеников. Дуче похвалил художника, который покраснел от удовольствия, в то время как в его глазах мелькнул отблеск нового света. Больные эпилептики приветствовали дуче искренними, трогательными выражениями своей любви». Муссолини, которому эта заметка попалась на глаза, пришел в ярость[245].

Параллельно процессу обожествления Муссолини и в связи с ним происходила концентрация власти в руках небольшой группы людей, его окружавших. Некоторое время наиболее близко к Муссолини стоял начальник полиции А. Боккини, а затем — его заместитель Г. Буффарини. Вскоре их прочно оттеснил на второй план молодой зять диктатора Чиано, ставший в 1936 г. в возрасте 33 лет министром иностранных дел. Чиано распространил свое влияние далеко за пределы министерства и превратился в посредника между могущественным тестем и остальным миром. Любые крупные перемещения и изменения не проходили без того, чтобы Чиано заранее не высказал свое мнение. Бывший ранее всемогущим, министр полиции Боккини теперь раз в неделю являлся к Чиано с неофициальным докладом. Его примеру следовали другие министры и фашистские иерархи.

Картину «домашнего кабинета Муссолини» дополнял «клан Петаччи» — семья любовницы Муссолини Кларетты Петаччи, конкурировавший с другими приближенными дуче. В семейных склоках вокруг Муссолини участвовали видные иерархи и ответственные органы государственного аппарата. «Полицейские осведомители, — сетует в мемуарах бывший начальник политической полиции Г. Лето, — забывая про антифашистов, с головой ушли в лабиринт сплетен, скандалов и скандальчиков»[246].

В экономической жизни страны процесс тотальной фашизации выразился в развертывании «битвы за автаркию», толчком к которой послужило применение экономических санкций.

В период войны с Эфиопией сокращение импорта из Англии и Франции способствовало выравниванию внешнеторгового баланса Италии. В 1936 г. баланс впервые закрыли без дефицита, а в следующем году, по официальным данным, даже было достигнуто превышение доходов над расходами. После 1937 г. дефицит итальянского внешнеторгового баланса стал расти в геометрической прогрессии, сопровождаясь истощением золотого запаса. Однако опыт этих лет вдохновляющим образом подействовал на Муссолини. Выступая в 1936 г. на генеральной ассамблее корпораций, он заявил, что «экономическая осада Италии» означает наступление нового этапа в жизни страны, во время которого «будет доминировать постулат: добиться в самые короткие сроки экономической независимости нации»[247].

Введение автаркической политики было связано с подготовкой. большой войны», и фашисты этого не скрывали. Итальянский экономист Фантини в 1938 г. писал, что автаркия представляет собой общий принцип усиления государства и достижения его автономии в условиях войны[248]. В широких масштабах автаркия начала осуществляться в 1937 г. Координацией всей деятельности в этой области были призваны руководить корпорации, которые Муссолини назвал генеральным штабом автаркической битвы. В системе корпораций была создана под председательством Муссолини верховная комиссия по автаркии, решения и рекомендации которой представлялись в государственные органы. Газета фашистских профсоюзов «Проблеми ди лаворо» следующим образом определяла главные направления автаркической политики: «Государственный контроль над производством; использование всех ресурсов для достижения экономической независимости; максимальное развитие производства заменителей; контроль и ограничение потребления»[249].

Расширение государственного контроля над производством, о котором много говорилось в тот период, осуществлялось в форме создания новых полугосударственных акционерных объединений. Половина акций этих компаний принадлежала государству, а другая — крупнейшим частным объединениям. Реорганизация всей железоделательной промышленности была возложена на Институт промышленной реконструкции (ИРИ). С этой целью ИРИ создал дочернее финансовое объединение «Финсидер», которое регулировало капиталовложения крупнейших металлургических предприятий, таких, как «Ильва», «Корнельяно», «Терни» и др. По отношению к судостроительной промышленности аналогичную роль играло общество «Финмаре», также образованное ИРИ. С помощью Института промышленной реконструкции государство контролировало важнейшие отрасли итальянской промышленности. Накануне войны ИРИ руководил предприятиями, производившими 77 % чугуна, 45 % стали, 67 % железной руды, 80 % морских судов, 22 % самолетов, 75 % металлических труб[250].

Наряду с ИРИ и его филиалами начали возникать другие полугосударственные монополистические объединения — к началу войны их насчитывалось около 30. Разведкой и эксплуатацией угля на территории Италии ведало общество АКАИ. Результатом деятельности этой организации было некоторое увеличение добычи бурого угля. Монополистом в области жидкого топлива стала компания АДЖИП. Разведочное бурение, проводимое на территории Италии, стоило колоссальных средств, но не дало положительных результатов. Поэтому АДЖИП концентрировала свою деятельность на эксплуатации нефтескважин в Албании и расширении участия в румынских нефтяных компаниях. Несмотря на все усилия по производству заменителей жидкого топлива, Италия продолжала полностью зависеть от поставок из-за границы.

Тяжелое положение с топливом фашистское правительство пыталось выправить форсированным строительством гидроэлектростанций. Развитие сети электростанций шло в Италии довольно быстрыми темпами — ежегодная выработка электроэнергии с 1935 по 1939 г. выросла с 13 млрд, до 19 млрд, киловатт часов[251]. И все же, энергетическая база продолжала оставаться уязвимые местом экономики Италии. Весьма незначительные результаты были достигнуты в добыче и производстве черных и цветных металлов. Так, в 1938 г. в стране выплавлялось не более 1600 тыс. тонн стали, что равнялось половине ее потребности в мирное время и далеко не соответствовало цифре в 9 млн. тонн, предусмотренной планами комиссии по автаркии.

Осуществление политики автаркии придавало итальянской экономике однобокий характер, приспосабливая ее к нуждам военного производства. Не давая заметных результатов, эта кампания в то же время поглощала колоссальные средства. Разработка бедных месторождений, создание ряда новых отраслей промышленности, производство заменителей требовали больших материальных затрат. Достаточно сказать, что горючее, вырабатываемое на итальянских нефтеперерабатывающих заводах, стоило в пять раз дороже привозного, синтетический каучук был в четыре раза дороже натурального.

В результате автаркических мероприятий ввоз сырья в Италию в 1938 г. сократился до 88 % от уровня 1928 г., полуфабрикатов и готовой продукции соответственно — до 60 и 52 %. Руководители фашистской экономики подчеркивали, что внешнеторговый баланс Италии достиг почти полного равновесия. «В действительности, — пишет Р. Ромео, — сокращение экспорта было достигнуто не только сознательным уменьшением ввоза, оно вызывалось и крайним недостатком валюты… результатом этого было жесткое ограничение военных программ, что стало очевидным уже через несколько месяцев после начала войны». Автаркическая кампания замедлила темпы промышленного развития Италии. С 1929 г. до начала войны производство в стране выросло только на 15 %. Таким образом, рост производства в Италии, как замечает Ромео, впервые после 1900 г. оказался ниже среднего уровня темпов аграрно-индустриальных стран Западной Европы[252].

Все расходы по проведению автаркической кампании руководители монополистических объединений стремились переложить на плечи трудящихся. Одним из основных источников получения средств для автаркических мероприятий была эмиссия денег, вызывавшая рост цен. Цены на предметы потребления в Италии с 1936 г. непрерывно росли: если в этом году индекс равнялся 76,4, то в следующем 1937 г. он поднялся до 89,1, а в предвоенном 1938 г. достиг 95,5[253]. Несмотря на увеличение занятости в некоторых отраслях промышленности, в стране было много безработных. По официальным данным, в 1935 г. более 800 тыс. человек не могли найти места и начавшееся «освоение» новых владений в Африке не смогло снизить этой цифры до самой войны.

Интервенция в Испании и создание оси Берлин — Рим

18 июня 1936 г. начался мятеж испанских генералов против республиканского правительства в Испании. С первых же дней мятежа стало ясно, что международный фашизм намерен использовать эти события для консолидации и демонстрации своей силы. Застрельщиком в этом выступил Муссолини.

Итальянские военные самолеты помогли мятежникам перебросить из Марокко в Испанию войска. Из итальянских портов начали отправляться корабли с вооружением, боеприпасами и военными инструкторами. За два месяца в Испанию прибыло не менее 66 пароходов, груженных военной техникой и так называемыми добровольцами[254]. 18 ноября итальянское правительство признало Франко главой «национального правительства» Испании и через несколько дней заключило с ним секретный договор о дружбе, который предусматривал не только поддержку усилий Франко «по восстановлению внутреннего порядка», но и обязательство сотрудничать в послевоенный период.

Неудача первого наступления франкистов на Мадрид осенью 1936 г. побудила Муссолини ускорить и расширить помощь Франко. В декабре в Кадисе высадилась крупная партия «добровольцев» (3 тыс. человек), через некоторое время прибыла вторая такая же группа. Из них были образованы две бригады, включенные в иностранный легион. Весной 1937 г. итальянские силы в Испании достигли 40 тыс. человек под командованием генерала М. Роатта, Они были сведены в четыре дивизии и несколько бригад, обильно снабжены военной техникой и располагали значительным количеством самолетов. Это был настоящий экспедиционный корпус с собственным штабом и базами снабжения. Все силы итальянского корпуса сконцентрировались к северу от Мадрида, готовясь начать наступление на испанскую столицу.

Перед началом мятежа его руководители обращались за помощью не только к Италии, но и к Германии. Однако Германия не послала в Испанию крупных пехотных соединений, как это сделал Муссолини. Посланец Гитлера Франк, прибывший в сентябре 1936 г. в Рим, подчеркивал, что фюрер считает Средиземное море «чисто итальянским морем» и Германия не имеет в этом районе никаких особых интересов[255]. Таким образом между двумя диктаторами в период, когда сближение между Италией и Германией только началось, наметился известный раздел сфер влияния. «Незаинтересованность», проявлявшаяся в тот период Германией на Средиземном море, в значительной мере объяснялась стремлением столкнуть Италию с Англией, ревниво следившей за ходом дел в этом районе. Однако риск непосредственного столкновения с Англией в тот момент был незначительным, так как английские консерваторы были на стороне Франко, и Муссолини это знал.

Позиция английского правительства сыграла значительную роль в провале политики «невмешательства», которая была предложена Францией после начала мятежа. Даже если бы итальянские войска в Испании состояли целиком из добровольцев — чего на деле не было, — легко было доказать, что они были набраны, вооружены и содержались на средства итальянского правительства. Однако английское правительство закрывало глаза на наглые действия фашистов. Франция также встала на путь предоставления свободы действий Гитлеру и Муссолини в Испании. Правительства капиталистических стран, идя на уступки агрессорам, добились отклонения в Лиге Наций всех предложений Советского Союза об оказании эффективной помощи законному испанскому правительству и способствовали победе франкистского режима.

Вмешательство фашистских государств в гражданскую войну в Испании вызвало широкую волну солидарности с сражающимся испанским народом со стороны трудящихся всего мира. Итальянские антифашисты считали долгом чести доказать, что лучшая часть итальянского народа непричастна к действиям Муссолини. Они были одними из первых, кто поспешил в Испанию для того, чтобы сражаться на стороне республики. Уже в августе 1936 г. на Арагонском фронте вступила в строй итальянская колонна в несколько сот бойцов, принадлежавших главным образом к движению «Справедливость и свобода». Через несколько недель в строй вступил отряд «Гастоне Соцци», организованный коммунистами. Наконец, в октябре, когда в Испанию начала прибывать основная масса итальянских добровольцев-антифашистов, был создан батальон имени Гарибальди, преобразованный в дальнейшем в бригаду.

Все итальянские антифашистские партии и группы восприняли войну в Испании как первую возможность выступить против фашизма с оружием в руках. Наибольший вклад в создание итальянских формирований внесла коммунистическая партия. Из 3354 итальянских добровольцев, находившихся в Испании, подавляющее большинство–1819 человек — были коммунистами, 310 — социалистами и участниками движения «Справедливость и свобода» и 1096 — беспартийными[256]. Большая часть добровольцев — около 2 тыс. — прибыла из Франции, более 200 человек непосредственно из Италии, остальные из США, Советского Союза и других стран. Итальянские добровольцы не только составляли значительный контингент среди иностранных антифашистов, но и занимали видные командные посты в вооруженных силах Испанской республики. Коммунист Л. Лонго и социалист П. Ненни были генеральными комиссарами интернациональных бригад, В. Видали являлся организатором, а затем политическим комиссаром легендарного 5-го полка, 4 итальянца были подполковниками испанской армии, 13 майорами. П. Тольятти возглавлял делегацию Коминтерна при Коммунистической партии Испании.

В марте 1937 г. мятежники начали очередное наступление на Мадрид. Ударную силу наступавших составлял итальянский экспедиционный корпус, который после длительной подготовки двинулся вдоль автострады, ведущей на Гвадалахару и Мадрид. Имея превосходство в численности и особенно в технике, фашистские дивизии в первые дни значительно продвинулись вперед. Муссолини в специальной телеграмме выразил полную уверенность в том, что «наступательный порыв легионеров сломит сопротивление противника»[257]. Навстречу наступавшим фашистам были спешно переброшены части интернациональных бригад и среди них итальянский батальон имени Гарибальди.

Это был первый случай, когда гарибальдийцы встретились на поле боя со своими соотечественниками. Нельзя сказать, что добровольцы-антифашисты имели хорошую военную подготовку: батальон состоял из людей от 16 до 60 лет, многие из которых впервые держали в руках винтовку. Однако огромное моральное превосходство бойцов, всем сердцем стремившихся сражаться за правое дело, помогло гарибальдийцам не только успешно выдержать натиск поддержанных танками и авиацией колонн фашистов. Гарибальдийский батальон сыграл решающую роль в 10-дневном сражении под Гвадалахарой, в ходе которого итальянский экспедиционный корпус отступил в беспорядке.

Поражение под Гвадалахарой нанесло колоссальный удар по престижу итальянского экспедиционного корпуса, вынужденного просить помощи у Франко, для того чтобы избежать окончательного разгрома. Муссолини был взбешен неожиданным поражением своих войск. Он не хотел и слышать об отзыве экспедиционного корпуса, как это ему советовали итальянский посол в Испании и сам командующий корпусом. Вместо этого он отозвал посла и распорядился послать в Испанию новые контингенты итальянской авиации. Одновременно итальянский флот начал на Средиземном море настоящие пиратские действия, нападая на пароходы, направлявшиеся в порты республиканской Испании. Муссолини так и не дождался реванша за Гвадалахару, столь сильно задевшую его самолюбие. Он был очень недоволен методом ведения военных операций со стороны Франко. Муссолини жаждал решительных и молниеносных ударов, на что франкисты не решались, а на самостоятельные операции крупного масштаба итальянский корпус оказался неспособен.

Интервенция в Испании обошлась фашистскому правительству в 14 млрд, лир, что равнялось почти ⅔ итальянского бюджета 1936/37 финансового года и в 6 раз превосходило сумму, затраченную гитлеровской Германией на помощь Франко[258]. В то же время Муссолини не добился военных и политических выгод, на которые он рассчитывал и которые могли бы оправдать такие затраты: Франко настоял на ликвидации итальянской военной базы на Балеарских островах и выводе всех войск после окончания военных действий.

Соучастие фашистской Италии и гитлеровской Германии в интервенции в Испании послужило толчком для сближения между ними. Во время визита гитлеровского министра Г. Франка в Италию в сентябре 1936 г. наряду с обсуждением вопросов, связанных с интервенцией, были намечены общие контуры агрессивных целей фашистских хищников. Эти предварительные соглашения были конкретизированы во время поездки министра иностранных дел Г. Чиано в Берлин в октябре того же года. Во время этого визита был выработан и подписан строго секретный протокол, устанавливавший общую точку зрения на необходимость нового статуса для Европы, путем пересмотра Локарнских соглашений. Протокол предусматривал выход Италии по примеру Германии из Лиги Наций и подтверждал, что Средиземное море является сферой интересов Италии. Специальный пункт касался совместных мероприятий по «антибольшевистской борьбе». Устанавливалось, что сотрудничество в этой области будут осуществлять не только правительства, но и правящие партии. По окончании переговоров были опубликованы два коммюнике. В первом из них Германия официально признавала захват Италией Эфиопии, а второе подтверждало намерения двух правительств осуществлять согласованную политику в Европе[259].

В речи, произнесенной 1 ноября 1936 г. в Милане, Муссолини подчеркнул значение соглашений, заключенных с Германией, отметив, что «вертикаль Берлин — Рим следует рассматривать как ось», вокруг которой должны группироваться другие европейские государства. Он назвал переговоры о разоружении «пустой иллюзией», заявил, что, по его мнению, «Лига Наций может спокойно скончаться», и подтвердил, что Италия прочно стала под знамя антикоммунизма[260].

Несмотря на уверения со стороны обоих диктаторов о том, что достигнутое соглашение является окончательным и полным, в Риме, так же как и в Берлине, еще не были уверены в прочности только что возникшей оси. Итальянская дипломатия делала попытки оставить открытыми двери для переговоров с английским правительством. Это доказывают соглашение между двумя странами о мореплавании на Средиземном море, заключенное осенью 1936 г., и попытки сближения в марте 1937 г. Лишь осенью 1937 г. стало ясно, что выбор с двух сторон сделан надолго.

В сентябре 1937 г. Муссолини посетил Германию. Вместе с Гитлером он присутствовал на военных маневрах и посещал военные заводы. Во время митинга на олимпийском стадионе в Берлине, на котором присутствовало около миллиона человек, диктаторы обменялись программными речами. Они говорили о близости нацистского и фашистского движения, об общих целях и общих врагах, которые делают «исторически необходимым» их тесный союз. 6 ноября 1937 г. Италия примкнула к антикоминтерновскому пакту, заключенному за год до этого Германией и Японией. Тем самым был окончательно оформлен союз империалистических государств, которые под прикрытием «борьбы с коммунизмом» взяли на себя инициативу подготовки новой мировой войны.

Интервенция в Испании и союз с Германией сопровождались усилением полицейского террора внутри страны. Осенью 1936 г. в городах Северной Италии прошла волна арестов в связи с манифестациями в защиту республиканской Испании. Местом этих выступлений были крупные промышленные предприятия, где организации компартии заметно оживили свою работу. Политические призывы, распространявшиеся в этот период коммунистами, говорили об успешном претворении ими в жизнь лозунга единства в борьбе против войны и фашизма, который вытекал из решений VII конгресса Коминтерна. Новым явлением было распространение совместного призыва коммунистической и республиканской партии против фашистской помощи Франко.

Весной 1937 г. в Милане была арестована большая группа видных антифашистов, принадлежавших к различным политическим партиям. Их обвинили в организации движения солидарности с Испанской республикой. Особенно суровые приговоры вынесли коммунистам, социалистам и республиканцам. Для того чтобы пресечь наметившееся оживление антифашистской деятельности, Муссолини отдал приказ федеральным комитетам партии возобновить карательные экспедиции. В 1937 г. был возрожден сквадризм начала 20-х годов. На этот раз объектом действий стали люди, подозреваемые в антифашистской деятельности, и те, кто тайно слушал иностранные радиопередачи об Испании.

Не ограничиваясь усилением репрессий в стране, Муссолини стремился расправиться с руководителями антифашистских групп, находившимися в эмиграции. В июне 1937 г. во Франции были зверски убиты братья Карло и Нелло Росселли, активные руководители движения «Справедливость и свобода». Возмущение международного общественного мнения было столь велико, что даже печать фашистской Италии выступила с оправданиями, выдвигая нелепые версии убийства. Как доказал уже в послевоенное время историк Г. Сальвемини, это убийство совершили французские кагуляры по заданию итальянской военной разведки; ответственность за него несут Чиано и Муссолини, которые были непосредственными вдохновителями покушения[261]. Лишившись своих организаторов и идейных руководителей, движение «Справедливость и свобода» пережило кризис, закончившийся выходом из него деятелей правого крыла.

27 апреля 1937 г. в Риме, после более чем 10-летнего заключения, скончался Антонио Грамши. Широкая кампания протеста во всем мире заставила Муссолини в начале 1936 г. перевести Грамши сначала в тюремную больницу, а затем в римскую клинику «Квисисана». Здесь его окружала особая команда из 18 карабиньеров и 2 полицейских комиссаров, которые стерегли человека, лежавшего целыми днями без чувств. За время пребывания Грамши в тюрьме было несколько амнистий, срок его заключения сократился на 10 лет и истекал в 1937 г.

Грамши умер через неделю после того, как юридически окончился срок его заключения. Больной, подвергавшийся систематическим притеснениям тюремной администрации, Грамши написал за годы заключения монументальный труд — «Тюремные тетради». «Грамши своей слабой, постоянно болевшей рукой, которой он не мог поднять без судороги даже самую малую тяжесть, исписал за годы тюрьмы убористым, мелким почерком 2800 тетрадочных страниц, — пишут Л. Ломбардо-Радиче и Дж. Карбоне. — В этих тетрадях Антонио Грамши оставил итальянским рабочим, интеллигенции, оставил всей Италии замечательный синтез своего опыта и идей»[262]. «Тюремные тетради», увидевшие свет только после войны, поставили Грамши в ряды выдающихся теоретиков мирового и коммунистического рабочего движения.

Несмотря на новые потери, которые понесло антифашистское движение, 1936 год знаменовал собой активизацию деятельности политических сил и появление новых групп, оппозиционных фашизму. Участие в войне в Испании, оживление подпольных коммунистических групп в стране, политика единства антифашистских сил, последовательно проводимая итальянскими коммунистами, — все это решительно выдвигало их на первый план борьбы против фашизма. На фронтах Испании впервые стал осуществляться пакт единства действий коммунистов с социалистами, и совместная борьба сблизила две партии рабочего класса.

В июле 1937 г. между ними был заключен новый пакт о единстве действий, предусматривавший сотрудничество на значительно более широкой основе. Обе партии подтверждали свою конечную общую цель — свержение фашизма и установление социалистического общества. В то же время они выдвигали в качестве непосредственной задачи борьбу за восстановление в Италии свободы и установление демократической республики, опирающейся на рабочий класс. Для достижения этого коммунистическая и социалистическая партии призывали к единству антифашистов, рассматривая единый фронт между партиями рабочего класса как важнейшее условие консолидации этих сил.

Важный пункт, который отражал опыт, накопленный к тому времени коммунистами, касался необходимости вести работу в массовых организациях фашизма, «используя для этого также все легальные возможности». В новом пакте указывалось на непосредственную угрозу мировой войны, которую несут в себе агрессивные действия международного фашизма, и говорилось о предотвращении войны как об одной из основных задач рабочего класса. Если же такая война все-таки разразится — подчеркивалось в заявлении представителей авангарда итальянского рабочего класса, — то пролетариат превратит ее в могилу фашизма[263].

Стремление коммунистической партии вести работу среди фашистских организаций соответствовало новой обстановке, которая начала складываться в Италии. После 1936 г. во многих городах страны стали появляться антифашистские группы. Часто они состояли из представителей интеллигенции и создавались в студенческой среде, но были группы и рабочей молодежи, а в областях Эмилия-Романья такие группы возникали среди крестьян.

Выросшие при фашистском режиме молодые люди ничего не знали о тысячах итальянцев, которые продолжали борьбу с фашистским режимом в эмиграции или томились в тюрьмах и на каторге. Они не слышали имен А. Грамши и П. Гобетти, а имена Д. Маттеотти и Д. Амендолы казались им принадлежащими к далекому прошлому. Оглушенные фашистской пропагандой, они постепенно начинали прозревать и испытывали острую потребность общения со своими единомышленниками.

Эти маленькие группы «нелояльных» и «бунтарей» или просто «объективно мыслящих» молодых людей становились все более многочисленными.

Эти группы, как правило, не ставили перед собой задач создания собственных партийных организаций. Чаще всего стремление к уяснению политических позиций толкало их к сближению с уже существовавшими партийными течениями. Их мало привлекали призывы к ожиданию и осторожности, раздававшиеся со стороны буржуазных оппозиционных деятелей. Наибольший отклик среди молодежи находили призывы к действию и единству, бескомпромиссное осуждение правящего класса, которое они находили в подпольных обращениях коммунистической партии. Было бы неправильным считать, что все оппозиционные группы, возникшие среди молодого поколения в 1936–1940 гг., полностью влились в коммунистическую партию, однако подавляющее большинство из них пошло именно по этому пути.

Не вся и не сразу итальянская молодежь перешла на антифашистские позиции. Этот процесс охватывал лишь наиболее передовые ее группы, и процесс дефашизации молодого поколения испытывал паузы и отступления. Тем не менее перелом в настроении молодого поколения был очевиден, и он продолжал нарастать под влиянием внешних и внутренних мероприятий фашизма, направленных на подготовку империалистической войны.

Фашистский режим накануне войны

Первым результатом курса итальянской внешней политики на союз с Германией был беспрепятственный захват Австрии Гитлером. Осенью 1937 г. Риббентроп, ставший министром иностранных дел Германии, прибыл в Рим для того, чтобы выяснить отношение Муссолини к политике Гитлера в Австрии. Муссолини заявил Риббентропу, что ему надоело быть часовым на страже независимости этой страны, и выразил лишь надежду, что Гитлер не предпримет решительных шагов без предварительного предупреждения. «Когда какое-либо событие становится фатально неизбежным, — говорил Муссолини через несколько дней в палате депутатов, — то лучше, чтобы оно происходило с вашим участием, чем без вас или против вас». «Предварительное предупреждение» было послано Гитлером 11 марта 1938 г., когда немецкие войска уже пересекли австрийскую границу.

Как отмечают итальянские историки Сальваторелли и Мира, поведение Муссолини в период аннексии Австрии было чем-то отличным и худшим, чем простое соучастие, так как соучастие подразумевает какую-то компенсацию[264]. Муссолини же не только не получил никакой компенсации, но и способствовал усилению партнера за счет собственной страны. Присоединение Австрии к Германии разрушило треугольник Вена — Будапешт — Белград, на союзе с которым итальянская внешняя политика долгое время основывала свое влияние в этой части Европы. Аншлюс серьезно подрывал также двусторонние отношения Италии с Венгрией, так как отныне эта страна начала склоняться в сторону Германии.

Это не помешало фашистской палате депутатов, отмечая «заслуги» Муссолини в области внешней политики, присвоить ему 30 марта специально учрежденное звание маршала империи. Свою речь в этот день Муссолини посвятил воспеванию военной мощи Италии. Он заявил, что страна готова в любой момент выставить 8 млн. солдат, вооруженных самым современным оружием. Итальянский подводный флот Муссолини назвал самым сильным в мире, а авиацию — одной из самых сильных. Заканчивая эту воинственную речь, дуче воскликнул: «В будущей войне будет только один руководитель — им будет тот, кто сейчас обращается к вам»[265].

Союз фашистской Италии с гитлеровской Германией становился все более тесным. В мае 1938 г. Гитлер прибыл с визитом в Италию. В течение этого года обмен делегациями между двумя странами достиг небывалой интенсивности: визитами обменивались национал-социалистская и фашистская партии, все виды вооруженных сил, чернорубашечники и эсэсовцы, молодежные, женские и другие организации. Это должно было символизировать близость двух режимов и нерушимость их единства, Действительно, когда к осени 1938 г. судетский кризис достиг наивысшего накала, выступления Муссолини в поддержку гитлеровских притязаний к Чехословакии стали не менее наглыми, чем речи самого Гитлера. Муссолини заявил даже в частной беседе, что в случае конфликта он немедленно выступит на стороне Германии. На деле он надеялся, что западные державы отступят перед наглым шантажом. 28 сентября Чемберлен обратился к Муссолини с просьбой о «посредничестве», для того чтобы «предотвратить начало мировой войны». Муссолини не заставил себя долго упрашивать.

В дни Мюнхенской конференции экзальтация Муссолини достигла предела: он мнил себя вершителем судеб Европы. Об истинной причине уступчивости правящих кругов Англии и Франции, жертвовавших независимостью Чехословакии, он знал достаточно хорошо. Как писал Д. Гранди, бывший в то время послом, в Лондоне, Чемберлен несколько раз говорил ему: «Германия — это бешеный бык. Дело заключается не в том, чтобы посадить его в клетку — что было бы невозможным, — а в том, чтобы направить его на другую цель». Поясняя свою мысль, Чемберлен добавлял, что единственный способ нейтрализовать Германию, это столкнуть ее с Советским Союзом[266].

Именно антисоветская направленность Мюнхенских соглашений вызывала особое удовлетворение Муссолини. Выступая на закрытом совещании итальянских префектов в конце 1938 г., он говорил: «Слово Мюнхен означает, что впервые после 1861 г. Италия сыграла абсолютно первостепенную и решающую роль в событии мирового значения… То, что произошло в Мюнхене, означает конец большевизма в Европе, конец всякого русского политического влияния на нашем континенте»[267].

Итальянские правящие круги целиком одобряли подобный образ мышления: антибольшевистский поход способствовал бы повышению роли Италии; кроме того, направление гитлеровской агрессии на восток давало возможность Италии выдвинуть претензии на Средиземном море по отношению к тем самым державам, которые проявили столь большую уступчивость в Мюнхене. Не прошло и двух месяцев после того, как правительство Даладье в знак признания заслуг Италии в дни Мюнхена официально признало аннексию Италией Эфиопии, как в итальянской палате депутатов Чиано организовал антифранцузскую демонстрацию, во время которой чернорубашечники впервые выкрикивали: «Тунис, Корсика, Джибути!»

Растущая агрессивность внешней политики Италии сопровождалась дальнейшей милитаризацией жизни страны. Муссолини всерьез принимал собственные слова о том, что Италия должна представлять из себя военный лагерь. В некоторых случаях кампания по поднятию воинственного духа нации принимала поверхностные и смехотворные формы. Так, увидев на военных парадах в Германии «прусский шаг», Муссолини предписал ввести его в Италии под названием «римского шага». Фашистские газеты захлебывались от восторга, описывали эту новую манеру маршировки как «неотвратимый шаг легионов, для которых каждый поход — завоевание». Одновременно специальным указанием партии отменялось рукопожатие, заменявшееся фашистским приветствием. Надолго запомнилась итальянцам яростная кампания, которая велась против употребления третьего лица в качестве вежливого обращения, принятого в итальянском языке. Целая серия декретов, сопровождаемых газетными статьями, объявляла эту привычку «буржуазным пережитком», расслабляющим нацию, и предписывала ограничиваться обращением на «ты» для членов партии и на «вы» для всех остальных.

Гораздо более серьезным было заимствование у гитлеровцев расистской идеологии и антисемитского законодательства. В июле 1938 г. был опубликован манифест, подготовленный «группой фашистских ученых» и официально определявший «отношение фашизма к проблеме расы». Важнейшие положения этого манифеста, состоявшего из 10 пунктов, гласили, что итальянцы относятся «в своем большинстве» к арийской расе, что существует «чистая итальянская раса», к которой не принадлежат евреи и которую следует всячески оберегать. Вслед за опубликованием манифеста расистская и антисемитская волна стала бурно нарастать. При министерстве внутренних дел был создан «высший совет по вопросам народонаселения и расы», стал выходить журнал «В защиту расы», распространение которого вменялось в обязанность секретарям партийных федераций. В сентябре 1938 г. были приняты первые антисемитские законы: людям еврейской национальности запрещалось преподавать в школах, а члены академий, институтов и различных научных и культурных организаций лишались своих званий и постов.

В ноябре совет министров Италии по представлению Большого фашистского совета опубликовал новую серию законов, которые по сути дела исключали евреев из национальной жизни: им запрещалось служить в государственных и в полугосударственных учреждениях, они не подлежали призыву на военную службу и их права на недвижимую собственность существенно ограничивались. Для детей евреев в школах создавались отдельные классы, а браки итальянцев с евреями, так же как и со всеми «неарийцами», запрещались. По официальной статистике, в соответствии с новым законодательством дискриминации подверглись 3500 из 15 тыс. еврейских семей, значившихся в Италии[268].

Осенью 1938 г. секретарь фашистской партии Стараче и министр культуры Альфьери объявили о начале «культурной мелиорации». Наряду с кампанией против таких «буржуазных пережитков», как рукопожатие, светские рауты, пристрастие молодежи к иностранным модам, она включала в себя запрещение ряда литературных изданий и упразднение Академии деи линчеи — самой старинной академии в Европе.

В рамках мероприятий по «фашизации нации» в октябре 1938 г. была проведена также реформа школьного образования. Основная идея этой реформы — формирование «политического гражданина», преданного фашистской идее с самого раннего возраста. Отныне все итальянские граждане, начиная с четырехлетнего возраста, наряду со школой и даже до нее, обязаны были посещать детские и юношеские фашистские организации. Другим нововведением, скопированным с гитлеровского образца, было включение в школьные программы физического труда для «поднятия общественного сознания юных граждан».

Для государственных служащих вводилась единая униформа и им начали присваивать звания наподобие воинских. Мероприятий по «закалке нации» и «формированию нового человека» не избежали даже иерархи фашистской партии. Распоряжением руководства партии с осени 1938 г. секретари федеральных организаций, собиравшиеся на совещания, обязаны были проходить испытания по спортивной гимнастике: прыжок через коня, плавание и верховая езда (последнее, правда, заменялось ездой на велосипеде). Муссолини лично присутствовал на этих испытаниях, воздавая хвалу достойным и порицая нерадивых.

Юридическое строительство фашистского государства завершилось парламентской реформой 1939 г. Еще в 1933 г. Муссолини заявил, что палата депутатов является анахронизмом и ее вполне мог бы заменить национальный совет корпораций. В 1937 г. комиссия, которой была поручена разработка реформы, доложила, что ее работа близится к концу. Однако только в январе 1939 г. был принят закон, который значительно изменял государственное устройство Италии. Место палаты депутатов теперь заняли Национальный совет фашистской партии и Национальный совет корпораций, становившиеся государственными органами. Вместе с сенатом, члены которого назначались королем, новая палата составляла высший законодательный орган государства. По словам Муссолини, таким образом был преодолен предрассудок, что представительство должно обязательно основываться на выборности. Членами высших законодательных органов становились люди, назначаемые на должности королевским декретом или решением дуче; с потерей партийного или государственного поста они лишались также места в парламенте.

Вскоре после торжественного открытия нового законодательного органа Италия совершила нападение на Албанию. На этот раз фашистское правительство совершенно не заботилось об оправдании своих действий: Муссолини твердо встал на путь захватнических действий, опираясь на союз с Германией. Албанскому королю Зогу был предъявлен неприемлемый ультиматум, и почти одновременно на территории страны стали высаживаться итальянские войска. 8 апреля они заняли Тирану, а 12 — марионеточное «учредительное собрание» провозгласило Виктора Эммануила королем Албании. Аннексия Албании не была простым ответом на захват Гитлером Чехословакии: проект присоединения этой страны давно вынашивался руководителями внешней политики фашистской Италии, и его вдохновителем был Чиано.

Во время встречи Чиано с Риббентропом в мае 1939 г. министр иностранных дел Италии неожиданно получил по телефону указания Муссолини предложить Германии заключение военного союза. Риббентроп взял на себя подготовку проекта договора. 22 мая в Берлине был подписан так называемый Стальной пакт, окончательно оформивший военный союз двух фашистских агрессоров. Обе державы обязывались в случае начала военных действий одной из них немедленно выступить на ее стороне. Впервые в истории дипломатической практики XX в. в договоре не было указаний об оборонительном характере военных действий подписавших его сторон. Откровенно наступательный характер договора был сознательно подчеркнут в тексте. Это было сделано по личному пожеланию Муссолини.

В октябре 1938 г. в беседе с приехавшим в Рим Риббентропом Муссолини следующим образом говорил о том, в чем он видел смысл предполагаемого военного союза. «Когда союз между нами и Германией назреет, нужно будет определить цели. Мы не должны заключать чисто оборонительного союза. В этом нет необходимости, ибо никто не думает нападать на тоталитарные государства. Мы должны заключить союз для того, чтобы изменить географическую карту мира. Для этого необходимо наметить цели и объекты завоевания. Что касается нас, то мы уже знаем, куда мы должны двигаться»[269].