История Первого Болгарского царства

Глава 1. Череп императора

Императрица — регентша Ирина, оставшаяся в памяти людей благословенной, — провела весну 784 г., объезжая северные границы своего государства. Это было удачное время. В прошлом году ее генерал, Ставракий, покорил славян греческого полуострова, заставив их подчиниться империи. За границей ситуация оставалась спокойной; Фракия, разоренная войнами прошлого века, вновь постепенно заселялась активным населением, доставленным сюда с Востока, армянами — еретиками, которые не представляли опасности, находясь столь далеко от своей родины. И поэтому императрица отправилась в путь к Веррие с музыкой, восстановила город и переименовала его в Иринуполь, а затем вернулась в Анхиал[88].

Ее разум был успокоен представшим перед ней зрелищем. В данное время Болгария не могла выступать в роли опасного противника. Действительно, два года спустя, в сентябре 786 г., когда ее сын император Константин VI достиг зрелости и оказался очень популярным в армии, она посчитала как мудрым, так и безопасным сократить фракийское народное ополчение под предлогом Восточной кампании, чтобы поставить солдат под руководство своего друга Ставракия и держать их у себя в Константинополе[89].

Но в начале 789 г. ей пришлось пережить неприятные минуты. Филит, стратиг Фракии, производил разведку по реке Струма и, по-видимому, вторгся на территорию, которую булгары считали своей. Он разделял веру правительства в полную безопасность и, не предприняв никаких предосторожностей, беззаботно прошел по чужой территории. Внезапная атака булгар застала его врасплох, поставив в невыгодное положение. Многие из его солдат и он сам были убиты[90].

В то время булгары не были слишком сильны: их можно было успешно атаковать снова. В апреле 791 г. юный император, только что возглавивший армию и жаждавший военной славы, которая бы позволила ему превзойти популярность своей матери, решил вторгнуться на территорию Болгарии. В это время некий Кардам находился на булгарском троне. Имена его предшественников и дата его вступления на престол неизвестны, но он стал вполне компетентным правителем. Однако военная кампания потерпела полное фиаско. Константин продвинулся вплоть до крепости Проват на реке святого Георгия[91]. Там он напал на булгар; а вечером произошла легкая схватка. Но в течение ночи императорские армии были охвачены паникой и бежали, в то время как булгары, также встревоженные, вернулись поспешно на свои стоянки[92].

Константин горел желанием провести более успешную кампанию и снова собрал войско против Кардама в июле следующего года. Астролог Панкрат обещал ему славную победу, но он ошибся. Константин прошел до Маркеллы на границе и отремонтировал укрепления; но когда он расположился вблизи булгарской территории, 20 июля Кардам атаковал его со всеми армиями булгарского царства. Юношеский пыл императора и уверенность заставили его вступить в бой без должных приготовлений, и он потерпел жестокое поражение. Император был вынужден удалиться в Константинополь в позоре, оставив деньги, лошадей и свое оружие в руках врага, в сопровождении посрамленных генералов и ложного пророка Панкрата[93].

После этой катастрофы Константин оставил булгар в покое. Тем временем амбиции Кардама росли, и в 796 г. он потребовал от императора выплаты дани, угрожая в противном случае разорить Фракию вплоть до Золотых Ворот. Константин ответил с насмешкой, что он не причинит неудобств старому человеку, заставляя его идти так далеко; напротив, он лично отравится в путь, чтобы встретиться с ним в Маркеллах, и пусть Бог решит, чему суждено произойти. Но Бог был крайне нерешителен. Константин вышел в полном вооружении, дойдя до Версиникия, находившегося вблизи Адрианополя; Кардам, обеспокоенный численностью императорской армии, спрятался в крепости Абролеба[94]. В течение семнадцати дней Константин напрасно призывал булгар к сражению; и в конце концов каждый монарх вернулся домой ни с чем[95].

Снова установился период мира. Был ли заключен между правителями определенный договор, мы не знаем. Современные историки, которые едины в своем порицании императрицы Ирины, склонны представлять, что она платила дань всем своим соседям[96], однако в отношении булгар нет свидетельств для такого утверждения. Императрица определенно жаждала мира; в 797 г. она наконец избавилась от собственного сына, ослепив его, и столь чуждый для матери поступок привел к тому, что она потеряла популярность в народе. Армия всегда была враждебно настроена к ней, а церковь, хотя и могла канонизировать императрицу, не помогла ей в иностранных кампаниях. Но Кардам также желал мира. Его робость во время войн показала, как неуверенно он себя чувствовал в положении правителя. Болгария все еще была неспокойна и слаба; хан, возможно, был полностью занят осуществлением контроля над своими боярами и реорганизацией царства. И поэтому обе страны благодарно восприняли передышку, хотя ни одна не смогла добиться от другой стороны дани.

Однако вскоре Болгария совершенно восстановилась со времени Константина Копронима. Свободная от нападений, благодаря разладу в семье своих противников императоров, она сама выработала путь собственного спасения. Кардам мог ощущать слабость своего положения, но очевидно, что он так никогда и не был смещен с трона. Если бы Константин VI обладал способностями своего деда и тезки, булгары вновь могли оказаться в ситуации анархии. Но победы Кардама должны были послужить усилению его собственных позиций в стране, а вместе с тем и всей Болгарии. Если бы чиновники Константина обратили свои глаза к северу, вместо того чтобы интересоваться, кто мог наследовать императрице, они могли быть обеспокоены и даже встревожены тем, чему только предстояло произойти.

Некоторое время спустя после 797 г. хан Кардам умер, и мы так же не имеем никаких сведений об этом, как и о том, в каких обстоятельствах он принял трон. Императрица Ирина утратила власть в 802 г.; белые лошади более не возили ее по улицам Константинополя. На императорском троне теперь обосновался ее сердечный друг, лицемерный логофет, ставший императором Никифором I, жаждавшим показать всем силу своего правления. Он не догадывался, к чему это приведет его.

Далеко на севере, в долинах и предгорьях Паннонии, Венгрии и нынешней Трансильвании, Аварская империя все еще продолжала свое существование, и под властью авар все еще находилось большое количество булгар, потомков тех древних булгар, которых авары захватили в плен более двух столетий ранее, и потомки четвертого сына царя Куврата и его спутников. Но в конце VIII в. новая сила распространилась к Центрально-Европейской равнине; империя франков, повелителей Франции и Германии, искала способы защитить свою восточную границу, распространяя свое влияние все дальше и дальше к Дунаю. В 791 и вновь в 795–796 гг. франкский король Карл — вскоре, в 800 г., ему предстояло короноваться как императору в Риме, тем самым бросив вызов византийскому императору, — вторгся на территорию авар, поддерживаемый их своенравными славянскими вассалами. Сопротивление авар было слабым; к концу века франкское доминирование достигло берегов реки Тисы.

Паннонские булгары извлекли выгоду из данной ситуации. На восточном берегу Тисы они завершили разгром авар. Детали этого события нам неизвестны; но приблизительно к 803 г. Аварская империя совершенно исчезла. Вскоре после этого франки и булгары встретились на Тисе. Франкский император даже намеревался двигаться дальше на восток и покорить паннонских булгар, но он воздержался от данного шага, предполагая, что без помощи авар булгары не смогут причинить вред его королевству. Карл мог, возможно, рассчитывать на моравских или хорватских славян, выступавших в качестве буфера для его государства.

Булгарским вождем, завоевавшим авар, стал Крум[97]. Его происхождение нам неизвестно. Исходя из того, что он в течение всего своего правления находился в полной безопасности на троне, в нем соблазнительно видеть отпрыска давно укрепившегося в Болгарии царского рода — так как только монархи несомненно высшего происхождения могли долго удерживать свою власть над булгарскими боярами — из булгар Паннонии. Он мог даже быть потомком четвертого сына царя Куврата, наследником дома Аттилы. Но более важным, чем его рождение, стали амбиции и способности нового правителя. Крум не собирался оставаться паннонским князьком. К 808 г. он утвердился на троне в Плиске как верховный хан балканской Болгарии.

Как это произошло, мы не знаем. Возможно, балканские булгары всегда поддерживали контакт со своими родственниками. Со времени Аспаруха хан в Плиске уже контролировал долины Валахии и Молдавии; а паннонские булгары в Трансильвании располагались близко к ним; их разделяли только Карпатские горы. По смерти Кардама балканские булгары были оставлены без хана. Возможно, для Крума как победителя в аварских войнах оказалось легким делом (либо благодаря демонстрации своего оружия, либо только убеждениями) возвести себя на более великий трон и объединить два булгарских царства в одну великую империю, простиравшуюся от Тисы и Савы до берегов Черного моря[98].

Эффект объединения булгар трудно переоценить. Паннонская Болгария была булгарским государством, а не булгарско-славянским; в объединенном царстве булгарский элемент должен был быть пропорционально усилен. Но Крум был слишком проницательным монархом, чтобы позволить аристократии оставаться излишне могущественной; он возможно противостоял ей, подчиняя Паннонию Балканам и поощряя славянский элемент на Балканах. В целом единственный важный результат объединения заключался в том, что оно увеличило военную силу царства. Балканские булгары слабо проявили себя в войнах VIII в. — славяне, которые сформировали основу их армий, не были агрессивными и оставались неорганизованными в бою, — но в IX в. Болгария стала одной из наиболее заметных военных держав Европы.

Кардам и Ирина оба желали мира. Никифор хотел войны; и Крум, со своими свежими силами и балканскими амбициями, был готов вступить в нее. Она разразилась в 807 г. До этого времени Никифор был занят войнами на восточной границе, но сейчас смог выставить войска против Болгарии. Кампания оказалась обречена на провал; когда император достиг Адрианополя, он открыл заговор против себя в собственных войсках. Он погасил его с жестокостью, но посчитал мудрым не идти дальше и поэтому вернулся в Константинополь[99]. В следующем году булгары перешли в наступление: Никифор, подозревая их в наступлении на Македонию, набрал в армию ополчение из фемы Стримон. Поздней зимой, столь поздней, что атака представлялась нереальной, булгары нагрянули неожиданно, убили стратига фемы и многих других, захватили 1100 фунтов золота, предназначенного солдатам[100].

Весной 809 г. Крум развил свою победу, предприняв опасный для империи шаг. На границах располагалась мощная линия императорских крепостей, задерживающих булгарское наступление на юг и юго-восток, — Девельт, Адрианополь, Филиппополь и Сардика (София). Они, вероятно, были отремонтированы Константином Копронимом, который понимал их стратегическую важность. Булгар они всегда раздражали, особенно Сардика, располагавшаяся на их пути в Сербию и Верхнюю Македонию. В марте Крум внезапно появился перед Сардиной. Укрепления были слишком сильны для него, но благодаря какой-то хитрости он смог войти. Отряд крепости в 600 человек был вырезан вместе с гражданским населением, а крепость срыта. Видимо, Крум не стремился присоединить этот район к своему царству, но хотел просто сделать Сардику непригодной для службы в качестве императорской крепости. В четверг, еще до наступления Пасхи (3 апреля), Никифор получил новости о захвате и покинул столицу, собрав армию. Ускоренным маршем он продвинулся во вражескую территорию и в Пасху достиг незащищенной Плиски. Город заплатил за поражение Сардики: дворец Крума был разграблен, а император написал триумфальное письмо в Константинополь, объявляя о своем прибытии в булгарскую столицу. Поход на Плиску стал триумфальным подвигом императорских армий; набожный хроникер Феофан, который весьма не одобрял Никифора, решил, что в действительности тот лгал, что одержал победу. Из Плиски Никифор прошел к Сардике, чтобы вновь отстроить крепость; нарочно или случайно, он не встретился с возвращавшейся армией Крума на своем пути. В Сардике император столкнулся с определенными трудностями: солдатам не понравилось работать в качестве каменщиков, и они не доверяли его отговоркам. Однако в конце концов солдатский мятеж был подавлен; Сардика была быстро и без больших затрат перестроена, а удовлетворенный император вернулся в Константинополь[101].

Но в это время произошел худший инцидент. Несколько офицеров из гарнизона Сардики избежали резни Крума и пришли к Никифору. Он, однако, не обещал не наказывать их — император, возможно, подозревал, что причиной вторжения в Сардику стало предательство; поэтому офицеры бежали к булгарскому двору (таким образом, определенно намекая на свою виновность), где Крум радушно принял их. Среди этих беженцев был известный инженер Евмафий, ставший хорошим приобретением для булгар, так как он научил их всем изобретениям современного военного дела. Позднее Феофан сообщает нам более полную и совершенно другую историю о Евмафии, который по своему происхождению был арабом: Никифор нанял его в Адрианополе, но вознаградил скупо — Никифор всегда стремился делать все недорого — и, более того, ударил его, когда тот пожаловался на несправедливую оплату своего труда; обидчивый араб тотчас же исчез. Обе истории могут быть верными; Евмафий, который всегда занимался ремонтом крепостей, работал в Сардике во время вторжения Крума, и обида подтолкнула его к предательству. Определенно, что каким-то образом из-за своей бестактности Никифор передал ценного человека хану[102].

Булгарские амбиции в отношении Македонии все еще беспокоили императора, и в течение следующей зимы он осуществил обширные переселения. Македонские славяне не были верны империи; Никифор попытался удержать их под своим контролем, расселяя в колониях верных крестьян из Малой Азии, составлявших хребет его империи. Анатолийские крестьяне не оценили императорскую политику; некоторые даже были готовы скорее пойти на самоубийство, нежели покинуть свои дома и могилы отцов. Но Никифор был неумолим; ситуация, как он ее себе представлял, требовала принятия срочных и бескомпромиссных решений, и он гордился тем, каким образом с ней справился. Перемещение населения, однако, не было, по большому счету, действительно эффективным[103].

Но император уже решил разбить Крума полностью и навсегда. Его подготовка к войне была долгой и осторожной; войска собирались по всей империи. В данный момент времени от сарацин не исходила опасность; поэтому войска малоазийских фем прибыли со своими стратигами, чтобы усилить армию. В мае 811 г. великая экспедиция покинула Константинополь, ведомая самим императором и его сыном Ставракием.

В Маркеллах, на границе, Никифор остановился для того, чтобы пополнение присоединилось к нему. Крум был напуган и отправил посольство в Маркеллы, скромно прося мира. Император прогнал послов; он не доверял булгарским обещаниям и был уверен в своей победе. Но в то время как он все еще находился в Маркеллах, внезапно исчез один прислужник вместе со 100 фунтами золота и частью императорского гардероба; вскоре появились новости, что он ушел к Круму. Предзнаменование было тревожным — покидали ли крысы тонущий корабль?

В июле императорские армии вторглись в Болгарию и двинулись прямо на Плиску. Крум бежал перед ними, и 20 июля[104] они достигли булгарской столицы. Никифор проявил жестокость, разорив целый город, вырезая население и сжигая все на своем пути, уничтожив даже булгарских детей, пропустив их через молотилки. Ханский дворец погиб в огне — он был, возможно, деревянным, — а на булгарскую казну Никифор наложил императорскую печать, намереваясь сохранить ее для себя. И вновь Крум отправил посольство с просьбой о мире, обращаясь к императору: «Смотри, ты победил. Возьми, что желаешь и уходи с миром.» Но император-победитель оказался горд и упрям.

Крум был в отчаянии; но беспечность Никифора предоставила ему шанс. Булгарские армии бежали в горы, и Никифор последовал за ними. В четверг 24 июля императорская армия была поймана в узком горном ущелье, и булгары быстро построили деревянный частокол с каждой стороны ущелья. Слишком поздно Никифор понял, что попал в ловушку и что поражение оказалось неизбежным. «Даже если бы мы были птицами, — сказал он, — у нас не было бы надежды спастись». В четверг и пятницу булгары кропотливо работали над фортификационными сооружениями. В субботу они сделали перерыв; возможно, они решили ждать и уморить голодом великую императорскую армию. Но нетерпение пересилило их; поздней ночью, 26 июля, они напали на врага.

Сражение превратилось в бойню без сопротивления. Императорская армия, которую застигли врасплох, сама позволила себя уничтожить. Император и почти все военачальники и высокие сановники погибли — некоторые были убиты в своих шатрах, другие сожжены при пожаре частокола. Сын императора Ставракий был ранен, смертельно ранен, хотя и протянул в агонии несколько месяцев. Со своим зятем Михаилом Рангаве, одним из немногих спасшихся, вместе с призрачными остатками своей армии, он бежал очертя голову под укрытия Адрианополя. Голова Никифора была выставлена на столбе на несколько дней для удовольствия булгар; затем Крум выдолбил ее и покрыл серебром. Она стала для него прекрасным кубком, из которого он пил со своими боярами, выкрикивая славянский тост «здравицу»[105].

Битва оставила о себе долгую память, сохранив зримые следы жестокой сечи. В 1683 г. сербский патриарх увидел в Эски-Бабе (Фракия) могилу некого Николая, который ушел вместе с армией и видел предупреждающий сон. Турки поместили тюрбан на голове трупа[106].

Новости о катастрофе стали ужасным шоком для всего императорского мира. Никогда еще со времен Вален-та на поле Адрианополя император не терпел поражения в битве. Это был громадный удар по престижу самой императорской фигуры — удар по легенде об императорской неприкосновенности, столь тщательно взлелеянной и поражавшей варваров. Более того, вестготы, которые разбили армию при императоре Валенте, были только кочевниками, переходившими все время на другие земли; булгары же являлись варварами, поселившимися в горных проходах, и решительно настроенными — сейчас еще более, чем прежде, — остаться на своей земле. Теперь империя никогда бы не загладила свой позор и не забыла бы о нем, в то время как булгары всегда могли получить моральное удовлетворение, обратившись к воспоминаниям о своем триумфе.

У Крума была весомая причина для ликования. Все достижения долгих кампаний Константина Копронима были уничтожены одним сражением. Крум мог теперь смотреть на империю с позиции победителя императора, встав с ним на одну высоту, которой прежде не достигали ни Аспарух, ни Тервель. С этого времени ему уже не нужно было бороться за независимость своей страны, но он мог сражаться за завоевания и аннексию. Более того, в самой Болгарии позиции хана были укреплены; никто не осмеливался теперь подвергнуть сомнению авторитет победоносного правителя. Усиление булгарской короны стало самым важным следствием военной кампании Крума[107].

Пресыщенные своей победой, булгары не сразу начали развивать свое вторжение. Константинополю была предоставлена передышка, в то время как умирающий император Ставракий освободил путь к трону своему зятю Михаилу Рангаве[108]. Но следующей поздней весной (812 г.) Крум атаковал императорскую крепость Девельт, суетливый город у залива Бургас, контролирующий прибрежную дорогу к югу. Город не мог долго продержаться против булгар. Крум снес крепость, так же, как он поступил с Сардикой, и перевез его население с епископом в сердце своего царства. В июне новый император Михаил намеревался встретиться с булгарами, но новости о том, что он опоздал и город спасти уже невозможно, вместе со слабым мятежом в его армии заставили императора вернуться обратно, пока он еще находился во Фракии[109].

Бездействие Михаила и победы булгар испугали жителей пограничных городов. Они видели врага, разоряющего окрестные территории, и решили спастись своими силами, как могли. Более маленькие пограничные крепости, Проват и фракийская Никея, были оставлены населением; даже жители Анхиала и фракийской Веррии, чьи защитные сооружения императрица Ирина недавно отремонтировала, бежали в районы, располагавшиеся вне досягаемости языческих орд. Паника распространилась вплоть до большой крепости-метрополии в Западной Фракии, Филиппополя, который был оставлен в полузапустении, а затем до Македонских городов Филиппы и Стримон. В данных городах проживало в основном азиатское население, которое в свое время было переселено туда Никифором. Однако оно бежало, воспользовавшись возможностью вернуться на родину[110].

Но Крум не предпринял полного наступления. Проявив осторожность и терпимость, редкую для варварского завоевателя, он отправил посольство для заключения мира; он желал, по-видимому, закрепить каждый свой шаг. В сентябре 812 г. его посол Даргомир — первый славянин, который появляется в официальных булгарских кругах, — прибыл к императору, требуя обновления договора 716 г., договора, составленного между Тервелем и Феодосием III. Болгария должна была восстановить границу в районе Милеоны и получить на 30 фунтов дань из кожи и платья; заключенные и перебежчики должны были быть возвращены, а торговые связи возобновлены[111]. Крум, однако, знал, что обладал превосходством; он пугал императора, что если мир не будет заключен, он нападет на Месемврию. После некоторых консультаций император отверг мир: он не мог допустить передачу булгарских перебежчиков. Для византийской дипломатии всегда было важным собирать вокруг себя и поддерживать иностранных претендентов на трон и государственных деятелей-беженцев; и Михаил, возможно, надеялся изъять из договора эту статью. Но Крум был настроен получить либо все, либо ничего. Верный своей угрозе, он появился в полном вооружении перед Месемврией в середине октября.

Месемврия была одним из богатейших и наиболее важных городов во всей Юго-Восточной Европе. Она не служила лишь оздоровительным курортом, но являлась также большим коммерческим центром и портом для отправки продукции из Восточной Болгарии и также для остановки всех судов, приходящих из Константинополя к Дунаю и северным берегам Черного моря. В дополнение к этому природа и искусство, приложив равные усилия, превратили ее в чудесную крепость. Она занимала небольшой полуостров на северном входе в залив Бургас, соединяясь с континентом только через перешеек приблизительно в четверть мили в длину, таким низким и узким, что во время шторма он скрывался в море[112]. Эта естественная цитадель в дальнейшем была укреплена огромными крепостными сооружениями.

Сильные укрепления могли спасти город. У Крума не было кораблей; он мог только атаковать город вдоль перешейка, в то время как императорский флот получал возможность беспрепятственно доставлять защитникам крепости пищу на глазах булгар. Но императоры Исаврийской династии экономили на морских вооружениях; в данное время едва ли уже существовал императорский морской флот. Гарнизон, застигнутый врасплох, был вынужден обходиться своими силами; император даже не пытался оказать помощь городу. С другой стороны, Круму помогли инженерные навыки перебежчика Евмафия.

Скорое выполнение Крумом своей угрозы встревожило правительство в Константинополе. 1 ноября Михаил созвал совет. Сам он сейчас благоволил миру, но не был силен достаточно, чтобы утвердить свою волю среди советников: они резко разделились на две партии, ведомые, как было характерно для этих времен, церковниками — Феодором Студитом, благоволящим войне, и патриархом Никифором, историком, стоящим за мир. Военная партия победила благодаря той самой статье о перебежчиках, обращая внимание на фундаментальные принципы христианского гостеприимства и насмехаясь над готовностью мирной партии платить дань. Четыре дня спустя их победа стала окончательной, так как пришли новости о падении Месемврии.

Круму досталась богатая добыча. В Месемврии находились не только предметы роскоши и большое количество золота и серебра, но также там булгары обнаружили некоторые из наиболее драгоценных и секретных византийских изобретений: жидкость «греческий огонь» и тридцать шесть сифонов с ней. Крум унес трофеи, а затем, следуя своей политике, снес укрепления и вернулся домой[113].

Император теперь был обязан планировать экспедицию, чтобы отомстить за позорное бедствие. Следующим февралем двое христиан, которые бежали из Болгарии, рассказали ему, что Крум готовился к нападению на Фракию. Михаил поспешно собрал войска со всей империи; в мае он выступил с огромной армией, в основном азиатской по своему составу. Императрица Прокопия проводила армию с ободряющими призывами с акведука рядом с Ираклией. Но добрые пожелания императрицы принесли мало пользы. В течение месяца Михаил болтался без дела во Фракии, даже не пытаясь восстановить и отремонтировать крепость Месемврию, в то время как азиатские войска приходили в волнение. Ранним июнем Крум пересек границу, и две армии сошлись лицом к лицу у Версиникия. В этом местечке Кардам в свое время прятался в лесах от Константина VI; но Крум был самоуверен и приготовился для жестокого сражения. В течение пятнадцати жарких летних дней каждая армия ожидала, когда двинется другая; наконец генерал, ответственный за фракийские и македонские войска на левом крыле императорской армии, Иоанн Аплакис, просил дозволить ему атаковать. Императорская армия превосходила числом булгарскую десять к одному; и императорские войска могли победоносно сражаться с варварами, когда доходило до открытого столкновения.

Михаил дал свое разрешение, и 22 июня Иоанн Аплакис начал сражение. Булгары отступили в смущении перед его атакой, но тогда он внезапно обнаружил, что сражался один: остальная армия бежала в необъяснимой панике во главе с анатолийскими войсками на правом фланге. Крум, насколько нам известно, был слишком изумлен и подозрителен, чтобы преследовать тотчас же; но он вскоре обнаружил, что бегство императорских войск было подлинным. После уничтожения храбрых из состава дезертировавших войск Аплакиса, он последовал за беглецами, которые бежали весь путь вплоть до самой столицы. Это была удивительная битва: единственным объяснением ее исхода может служить предательство в императорских войсках — в анатолийских подразделениях. Военачальником анатолийских отрядов был Лев Армянин, и именно он выиграл больше всех в результате сражения: Михаил отказался от короны, и она перешла ко Льву. В результате этих обстоятельств именно Льва подозревали в предательстве, хотя это нельзя доказать с определенностью — он разыграл свою карту слишком ловко. Но Крум был также посвящен в заговор. Он предпринял рискованный шаг, вступив в жестокую битву против превосходящих сил противника на открытой территории — риск, который не предпринимал никто из булгар ни до, ни после него; невероятно, что в такой уникальной ситуации Крум мог быть столь опрометчив и глуп — и готов поставить себя в положение, когда только чудо могло спасти его, если бы он не был уверен, что оно непременно произойдет. И скорее всего по договоренности, а не случайно, он не стал сразу преследовать беглецов[114].

Победа могла стать предметом договоренности; но Крум не терзался угрызениями совести, следуя своему плану. Фракия была лишена войск, и успех оказался легко достижим. Оставив своего брата осаждать Адрианополь, он продвинулся вперед со своей армией, нацеливаясь ни на что иное, как на саму императорскую столицу. 17 июля его армия прибыла к стенам города.

Мощные защитные сооружения обескуражили его; вместо того чтобы приказать начинать штурм, он прибег к зрелищным демонстрациям своей силы. Любопытные и испуганные жители со стен могли наблюдать, как люди и животные приносились в жертву на языческих алтарях, они могли видеть верховного хана, омывающего ноги в волнах моря и церемониально окроплявшего своих солдат или шествующего торжественно через ряды поклоняющихся ему наложниц, сопровождаемый хриплым одобрением своих орд. Доставив себе удовольствие варварскими пышными зрелищами, он послал своих людей к императору, требуя, чтобы ему позволили прикрепить свое копье на Золотых Воротах в знак его триумфа. Император, амбициозный изменник Лев Армянин, отказал в оскорбительном требовании, поэтому Крум приготовился действовать более практично. Укрепив свой лагерь валом, он приступил к грабежам окружающих земель в течение нескольких дней. Затем он послал снова к императору, предлагая мир, возможно, на основе знаменитого мира Тервеля, но настаивая особо на большой дани золотом и платьем и юными девами для себя. Тогда Лев увидел возможность решения всех своих проблем.

Эпизод, последовавший за этим решением, подлый с современной точки зрения, долгое время представлял пример вероломства и деградации Византии для патриотических балканских писателей. Но мы живем в безбожный век, а в IX в. каждый истинный и преданный христианин относился к язычникам как к животным или как орудию дьявола в зависимости от их способности навлекать зло на истинно верующих. В соответствии с этими стандартами Крум, «новый Сенахериб»[115], был самым главным демоном, любые средства освободить христианский мир от такого чудовищного гонителя были справедливы и оправданы. Нам следует помнить также, что Крум сам не прочь был использовать хитрость, и при этом неоднократно; однако мы лишены точных деталей развернувшихся событий.

Лев ответил на действия Крума, предложив встречу между двумя монархами на берегу Золотого Рога; как раз за стенами Константинополя. Крум должен был прибыть на лошади, а Лев — на лодке, каждый мог взять с собой несколько невооруженных спутников. Крум согласился и следующим утром поехал к месту встречи в сопровождении казначея, зятя, греческого перебежчика по имени Константин Пацик, и своего племянника, сына Константина. Лев и его друзья прибыли в императорской барке. Разговор начал Константин, который выступал в роли переводчика. Внезапно один из императорских представителей, Гексабулий, закрыл лицо руками. Крум был обижен и встревожен и тотчас же вскочил на свою лошадь. В этот же момент трое вооруженных людей выскочили из ближайшего дома и напали на маленькую группу булгар. Спутники Крума встали, образовав небольшой круг, чтобы защитить своего господина и спастись самим, однако не могли оказать сопротивления. Казначей был убит и двое Пацикиев захвачены в плен. Но Крум, против которого и была направлена хитрость, сбежал. В него стреляли из лука, когда он скакал прочь, но лишь слегка ранили его. Он достиг лагеря, не пострадав, и дал обет уничтожить своих врагов. Набожные жители Константинополя были жестоко разочарованы. Неудача стала наказанием за их грехи, говорили они.

Следующие несколько дней Крум провел в горячем мщении. Все окрестности города, не только вблизи к стенам, но также богатые города и деревни на дальней стороне Золотого Рога и на европейском берегу Босфора, славившиеся церквями, монастырями и великолепными виллами, были отданы на растерзание огню. Дворец святой Мамы, одна из прекраснейших пригородных резиденций императора, был совершенно уничтожен; его декорированные капители и скульптуры с изображением животных были уложены в повозки, чтобы украсить дворец хана в Плиске. Каждое живое существо, которое булгары встречали на своем пути, они убивали. Разрушение распространилось дальше, когда хан начал свое движение домой. По дороге в Силимврию каждый город и деревня подверглись разрушению; сама Силимврия была сровнена с землей. Булгарский разрушитель продолжал идти, неся ужас. Ираклея спаслась благодаря своим мощным укреплениям, но все живое за их пределами было уничтожено. Булгары сравняли с землей крепость Даонин; они двинулись к крепостям Редесто и Априй, чтобы подвергнуть их той же участи. Там они остановились на несколько дней, затем пошли на юг к холмам Гания. Несчастные жители окрестностей бежали туда, чтобы укрыться; хан приказал отыскать их, мужчин убить, а женщин, детей и животных захватить и отправить в Болгарию. Затем, после короткой разрушительной поездки в Геллеспонт, Крум повернул на север, к Адрианополю. Великая крепость все еще оказывала сопротивление брату хана. Но Крум привез с собой машины, чтобы с их помощью разрушить стены. Гарнизон находился в состоянии голодного истощения и знал, что сейчас уже нельзя было рассчитывать на помощь. Последовала капитуляция. Город был разрушен и приведен в запустение. Все жители, как нам известно, до 10 000, были перевезены на северный берег Дуная. Там их продали в рабство, а Мануил, архиепископ, и самый непоколебимый среди своей паствы, принял мученический венец. Императорское правительство сожалело теперь о своем упрямстве и обмане. Оно просило хана о мире; но Крум был неумолим. Он не мог простить то, как с ним обошлись[116].

В эти мрачные дни жители Константинополя молились и надеялись на то, что Константин Копроним восстанет из гроба, чтобы разгромить булгар, поскольку он всегда побеждал их. Воскрешение, однако, было невозможно, и император Лев поклялся стать достойной ему заменой. Он выступил из Константинополя со своей армией вскоре после того, как Крум ушел, но не пытался преследовать его, а вместо этого отправился вдоль побережья Черного моря; его цель состояла в восстановлении Месемврии. Недалеко от Месемврии он встретил булгарские войска — вероятно, только часть армии Крума. Крум не находился, очевидно, в то время там. Этот район часто терпел опустошение за недавние годы, и булгарская армия испытывала нужду в запасах. Лев, с другой стороны, находясь в контакте с морем и судами, получал достаточное обеспечение. Выяснив, в чем состояли трудности булгар, император разработал план. Он удалился тайно с некоторыми отборными отрядами на холм. Однако остальная часть армии, заметив исчезновение императора, ударилась в панику. Новости об этом достигли булгар, которые сразу же решили напасть. Но Лев предупредил свою армию о задуманном маневре вовремя; так что она объединилась и была готова встретить булгар. В это время Лев напал на них с холма и с тыла. Это сражение стало триумфом для императорской армии; ни один булгар не спасся. Лев мог продвинуться в Болгарию и опустошить сельскую местность. При этом он щадил взрослых, но со зловещей предусмотрительностью убивал детей, бросая их на камни. Булгары глубоко стыдились своего поражения. Холм, на котором Лев сидел в засаде, долгое время назывался холмом Льва, и булгары, проходя мимо, указывали на это место и печально покачивали головами[117].

Но успех Льва в этом сражении не стал очень важным событием. В течение следующей зимы, которая выдалась необычно умеренной и сухой, булгарская армия в 30 000 солдат пересекла неглубокие реки и разграбила Аркадиуполь (Люле-Бургаз). На обратном пути они обнаружили, что дождь за неделю переполнил реку Эргенц, поэтому они вынуждены были ждать, пока спадет река и затем построить мост. Но во время этой задержки Лев ничего не предпринял, как сообщали его критики, чтобы напасть на булгар. Они благополучно возвратились в Болгарию с 50 000 пленниками и грузом золота, одеяний и армянских ковров[118].

Вскоре после этого еще более печальные новости пришли в Константинополь. Крум запланировал осуществить угрозу мести в отношении города, который обошелся с ним так предательски. Он был настроен решительно уничтожить его, начав свое нападение на квартал Влахерны, откуда был обстрелян стрелками, ранившими его. Рассказы о приготовлениях хана встревожили людей — об ордах, собранных им, включавших славян со «всего славянского мира», и авар с Паннонской равнины; об огромных машинах, которые строил хан, в том числе катапультах всех размеров, которые заправлялись камнями и огнем, помимо «черепах», и таранов, и лестниц, которые участвуют в каждой большой осаде; о тысяче волов, которых откармливали в больших конюшнях хана, и о пяти тысячах окованных железом повозок. Лев поспешил укрепить свою столицу и приступил к строительству новой стены за пределами Влахерн — квартала, где ожидалось нападение булгар, а укрепления были слабыми[119]. Он даже искал дипломатическую поддержку. Возможно, именно новости, что Крум собирал отряды даже в Паннонии, напомнили императорским государственным деятелям, что Болгария могла быть атакована в тылу из Германии. В 814 г. послы из Константинополя отправились ко двору западного императора Людовика, чтобы просить о помощи против варваров-булгар. Они прибыли к нему в августе; но, видимо, не получили ответа. Людовику досаждали другие варвары, с которыми он был вынужден бороться[120].

Но к тому времени опасность уже миновала. Воля Божья вмешалась в конфликт. В Страстной четверг, 13 апреля 814 г., у Крума оказался поврежден кровеносный сосуд в голове, и он умер[121].

Крум изменил Болгарию. Кардам показал, что булгары только потерпели поражение, но не были побеждены войнами с Копронимом; но Крум, прежде всего, изменил статус своей страны. Его первое достижение, объединение паннонских и балканских булгар, дало обоим племенам новую жизнь. И затем он наслаждался триумфом, убив двух императоров в сражении и вызвав падение третьего. Из всех больших императорских крепостей на границе он захватил и разрушил четыре и заставил жителей из двух других в ужасе бежать[122]. Крум даже серьезно угрожал императорской столице и неоднократно побеждал лучшие императорские армии. Болгария, умирающее государство, каким она была еще полстолетия прежде, являла теперь собой самую большую военную мощь в Восточной Европе.

Но Крум не только утвердил независимость Болгарии силой оружия; он был также, по-видимому, прекрасным организатором. Нам не известно все о его деятельности, но некоторая информация о ней дошла до нас в сочинении энциклопедиста X века Суды. Крум, как он сообщает, после победы над аварами спросил своих аварских пленников о причинах падения их империи. Они ответили, что потеряли лучших из своих людей по различным причинам: из-за ревности и обвинений друг друга, сговора между ворами и судьями, пьянства, взяточничества, непорядочности в коммерческих деловых отношениях и страсти к судебным искам. Крум был глубоко впечатлен данным ответом и быстро издал соответствующие законы, чтобы предотвратить подобные преступления в Болгарии: прежде всего, когда один человек обвинял другого в каком-то преступлении, обвинитель должен был быть подвергнут допросу прежде, чем состоится суд, и, если он был уличен в том, что придумал обвинение, он должен был быть наказан; во-вторых, гостеприимство ворам было наказуемо конфискацией всех товаров хозяина, в то время как ворам должно было сломать кости; в-третьих, уничтожались все виноградные лозы; и наконец, люди должны были делиться с нуждающимся под штрафом конфискации их товаров[123]. Весьма сомнительно, что законодательная деятельность Крума была столь же простой, как ее описывает Суда, но очевидно, что он ввел некоторые новшества в этих направлениях. Все изданные им законы явились упрощенным вариантом патерналистского законодательства, которое утверждал император для своего народа, и были совершенно иными в своей концепции, в отличие от законов, которые принимались в аристократическом государстве, каким являлась также и Болгария. Крум, взяв за образец, как все прогрессивные булгары, империю, ставил целью создать почти теократическое превосходство правителя, такое, каким обладал император над своими подданными. Крум, очевидно, продолжил свою политику поощрения славянских подданных, в противоположность булгарам, составлявшим аристократию. Диктаторы всегда стремились оттеснить аристократию с политической сферы деятельности на военную; византийские императоры, когда в империи появилась аристократия, следовали этой политике; в Западной Европе в более близкое к нам время ее проводили такие государственные деятели, как Ришелье. Так что булгары вынуждены были ограничиться службой в армии или получением должностей военных наместников на границах царства[124]; они были лучшими бойцами, чем славяне, и поэтому более полезны в данной сфере деятельности. Но для проведения своей политики и назначения на высокие должности при дворе Крум приглашал славян. Например, Даргамир, ханский посол, без сомнения, был славянином, как и бояре, с которыми хан пил, провозглашая славянский тост «Здравицу»[125].

Действительно, именно проводя внутреннюю реорганизацию своего государства, Крум сослужил ему весьма большую службу. Современники хана и современные историки были так ослеплены его потрясающими военными триумфами, что не сумели понять истинное значение его мирной деятельности. Войны Крума были прежде всего оборонительными. Он не являлся честолюбивым завоевателем; несмотря на свои победы, он никогда не требовал большего, чем установить границу у Милеона, которая была признана при Тервеле. У нас есть свидетельства, сообщающие об амбициях хана в отношении Македонии, но они никогда реально не были осуществлены. Когда Крум захватил большие императорские крепости, он не пытался оставить их за собой, а просто разрушал их и удалялся. Он знал, что империя всегда будет недовольна существованием независимого государства на Балканах, поэтому хан надеялся сохранить свою независимость, нанося превентивные удары по императорской территории. Но вплоть до последнего года жизни, когда он жаждал мести, Крум все-таки мог приветствовать заключение такого мира, который признавал его свободу, предусматривал выплату небольшой дани (чтобы помочь как своему финансовому положению, так и престижу) и предоставлял ему время для организации своей страны. Но в соглашении Крум должен был настоять на возвращении дезертировавших подданных, так как желал уничтожить любое неповиновение. Хотя он был варваром, описывая которого, можно упомянуть о показной роскоши, хитрости, жестокости, наложницах, человеческих жертвах и кубке, сделанном из черепа императора, верховный хан Крум являлся, тем не менее, действительно крупным государственным деятелем; и его величие заключается не в победах над императорами, а в том, что он заложил основы булгарской автократии. Однако войны отвлекали его от государственного управления; у него не было достаточно времени для выполнения всех своих замыслов. Не случайно каганат встревожился, когда великий хан умер.

Глава 2. Поездка на Запад

Внезапная смерть ужасного правителя застала булгар врасплох. Крум оставил сына по имени Омуртаг; но Омуртаг был молод и неопытен[126]. Видимо, булгарская аристократия воспользовалась смертью Крума, чтобы восстать против его династии. У нас есть свидетельства о трех боярах, которым теперь досталась корона: Дукуме, умершем почти сразу, как он стал правителем, Диценге и Цоке, жестоких ханах, преследовавших христианских заключенных из Адрианополя. Но более ничего о них нам неизвестно. Вероятно, они являлись лишь лидерами групп мятежников и партий, которые в течение краткого времени управляли правительством в Плиске[127].

В любом случае их правление было недолгим. Задолго до конца 515 г., Омуртаг взошел на трон своего отца. Его первым шагом должно было стать заключение мира с империей. Новый хан не имел военного опыта; в его ситуации более мудрым явилось решение отдохнуть на лаврах своего отца и использовать его репутацию для обеспечения себе выгодных условий при заключении мира. Он, видимо, провел предварительные переговоры, которые оказались безрезультатными[128]; император Лев обдумывал кампанию против ослабевших булгар — монах Савватий, побужденный, без сомнения, дьяволом, обещал ему победу над ними, если тот вновь начнет иконоборчество[129]. Однако блестящая кампания не была осуществлена. Вместо этого через некоторое время, зимой 815/816 гг. хан и император заключили Тридцатилетний мир.

Императорские историки лишь отмечают, что такое соглашение существовало, но хан был доволен своей дипломатией и повелел высечь условия мира на колонне в своем дворце в Плиске. Сейчас эта колонна опрокинута и расколота, но она все еще сообщает о том, что верховный хан Омуртаг, желая мира с греками, отправил посольство к императору (τόν βασιλέα), и что мир был заключен на тридцать лет. Булгарско-императорская граница начиналась от Девельта, расположенного между двумя реками, и протянулась между Бальценом и Агатоникой к Констанции и Макроливаде и горам (название горного хребта не сохранилось). Во-вторых, император должен был удерживать под своей властью славянские племена, которые принадлежали ему до войны; другие племена, даже если дезертировали, принадлежали хану и должны были быть отправлены назад. Императорские офицеры выкупались по специальной цене согласно своему разряду, обычные люди обменивались в порядке человек на человека. Кроме того, существовала особая договоренность относительно императорских солдат, захваченных в покинутых цитаделях[130].

Последние пункты договора были ожидаемыми: булгары обеспечили себе выгодные условия в отношении оставленных населенных пунктов, утвердив за собой те из них, которые были разрушены Крумом. Вопрос же о линии границы нуждается в разъяснении. Две реки, между которыми пролегала граница, были, вероятно, Тунджей и Чобан-Азмаком; Бальцен нам неизвестен; но Агатонику можно идентифицировать как деревню Саранти, в то время как Констанцию — как деревню Костужу (они обе находятся вблизи хребтов Кавалки и Сакар). Макроливада — это существующая в настоящее время деревня Узунджова, расположенная у слияния западной реки Азмак с Марицей[131]. Неизвестной горной цепью почти наверняка является Гем; таким образом, в районе Макроливады граница, направленная резко на север, в сторону Гема и Дуная, оставляла Филиппополь и Сардику за своими пределами. Это была, как заявлял Омуртаг, старая граница[132], которая установилась столетие назад благодаря Тервелю; действительно, новое соглашение стало в основных своих чертах повторением известного соглашения 716 г. Однако между ними были и отличия. Омуртаг сумел продвинуть границу своего государства, насколько желал, в сторону Фракии. При этом главные интересы хана были направлены только на сохранение этой границы. Соответственно, булгары вырыли большой ров и на его северной стороне построили огромный вал на пути от окрестностей Девельта к Макроливаде. На всем протяжении этой глиняной стены, называемой греками Большим Заграждением, и теперь известной как Эркесия, булгарские солдаты несли постоянную службу.

Но столь обширная работа не могла быть выполнена из-за враждебных сил, находившихся по ту сторону границы. Наверняка какой-то пункт в соглашении предусматривал возведение подобного заграждения без создания препятствий со стороны императорских сил. Значимым является то, что из больших императорских крепостей, которые охраняли границу до войны, только Месемврия и Адрианополь, обе из которых были как коммерческими, так и военными метрополиями, оказались вновь заселены и восстановлены императором. Другие крепости — Анхиал, Девельт, Филиппополь и Сардина — хотя и не передавались булгарам[133], были оставлены пустынными и стали легкой добычей для хана несколькими десятилетиями позже. Уже Большое Заграждение контролировало главную дорогу от Адрианополя до Филиппополя; а изоляция и дезертирство из двух западных крепостей позволили Омуртагу обходиться без «заграждения» по западной границе Балканского царства. Представляется даже вероятным, что теперь булгарские государственные деятели предусматривали расширение своего государства на этой стороне; «заграждение», построенное сегодня, завтра было бы бесполезно[134].

Чтобы отметить торжественность мирного договора, и хан, и император согласились заверить свои слова согласно обрядам веры каждого. К возмущению набожных христиан Константинополя, император, наместник Бога, вылил воду на землю, клялся на мече и на внутренностях лошадей и принес в жертву собак фальшивым идолам булгар. Еще хуже жители христианского города восприняли языческих послов, обратившихся к Святому Евангелию и Богу. Неудивительно поэтому, что чума и землетрясения последовали за столь чудовищной непочтительностью[135].

Омуртаг, однако, был искренне настроен на воцарение мира на Балканах. Существование Болгарии гарантировалось оружием Крума; сейчас наступило время наслаждаться дарами цивилизации, которую предлагала близость с Византией. Во время его правления Тридцатилетний мир искренне сохранялся ханом. Только однажды булгарские армии прошли на юг от Большого Заграждения; и то только для того, чтобы помочь императору.

В 823 г. император Михаил II был осажден в Константинополе армией и флотом главного мятежника Фомы и находился в столь отчаянном положении, что даже вооружил сарацинских пленников в городе. В своих проливах он приветствовал бы любого, кто был готов помочь ему. Именно тогда в данную ситуацию вмешался хан. Некоторые говорили, что Михаил послал в Плиску с просьбой о помощи, которую ему и предоставили. Другие сообщали более длинную историю; именно Омуртаг начал переговоры, спрашивая позволения вмешаться. Михаил отказался; он не мог нанимать язычников для пролития христианской крови. Но, по некоторым слухам, он отказался из-за вопроса экономии: булгары желали за свою помощь «оплаты» и, в любом случае, вмешательство явилось бы нарушением Тридцатилетнего мира. Но Омуртаг думал о возможности для вмешательства и для грабежа, а ситуация складывалась столь хорошо, что нельзя было ею не воспользоваться; поэтому он все равно пересек границу — и Михаил, конечно, был посвящен в это, простив нарушение соглашения в обмен на помощь и предоставив хану право забрать ту добычу, которую он мог завоевать во время похода. Булгарская армия пересекла Заграждение, прошла мимо Адрианополя и Аркадиуполя к столице. Мятежник Фома узнал об их прибытии; с неохотой он снял свои отряды с осады города и отправился встречать нового противника. Булгары ждали его у Кедукта, акведука, в том месте, где императрица Прокопия махнула на прощание своему несчастному мужу перед вступлением императорских войск на поле Версиникия. При сражении у Кедукта мятежники были разбиты; большая часть армии Фомы была уничтожена. Булгары отправились назад на север, обремененные добычей, а Михаил был спасен[136].

Омуртаг использовал наступивший редкий мир на Балканах, чтобы заняться строительством за пределами Большого Заграждения. Вероятно, именно в последние годы жизни отца Омуртага и в начале его правления дворец в Плиске, чьи руины мы можем увидеть сегодня, и был построен. Большой лагерь в форме четырехугольника приблизительно две мили на четыре, окруженный грубым валом и одиннадцатью воротами, вероятно, датируется ранними годами булгарской оккупации. Но город дважды разрушался императором во время войн с Крумом; внутренняя цитадель, вероятно, относится к послевоенному времени. Она состояла из укреплений в форме трапеции с круглыми бастионами в четырех углах, двойными прямоугольными бастионами над четырьмя воротами и восемью другими бастионами. Внутри располагались жилые помещения, которые занимал хан, большой зал; почти квадратный, но разделенный на три равные части колоннами, и с апсидой для трона, поднятого над землей на высоком фундаменте. Без сомнения, именно в этом зале Крум разместил колонны и скульптуры, которые он привез из дворца Святой Мамы. Недалеко от дворца находился языческий храм ханов, который позже искупил свое прошлое, став христианской церковью[137].

Но одного дворца было мало для прославления верховного хана. В Трансмарице, на Дунае, где современный Туртукан все еще охраняет один из самых легких переходов через реку, Омуртаг построил дом великой славы[138], мощную и великолепную крепость, контролирующую северные подходы к столице. Хан все еще жил в своем старом дворце в Плиске[139]; и, с удивительной симметрией, ровно на половине пути между двумя своими земными залами, он построил себе третий дом, где должен был покоиться в вечности: роскошную могилу, возведение которой он увековечил надписью на колонне, использованной позднее другими строителями; и теперь о чувствах языческого правителя можно прочитать в одной из церквей в Тырново[140]. Осенью 821 г. хан построил другую крепость-дворец, дальше на юг от Плиски, охранявшую подходы к столице от Большого Заграждения. Снова он сделал запись о ее создании на колонне, которая была найдена в деревне Чаталар[141]. «Великий хан Омуртаг», как гласит надпись, является «богом поставленным владетелем земли[142], где он родился. Пребывая в стане своем Плиске[143], воздвиг он дворец на реке Тича[144] и двинул войска[145] против греков и славян. И построил искусно мост через Тичу[146]… и постановил в этом дворце четыре колонны, а на колоннах — двух бронзовых львов. Пусть Бог удостоит богом поставленного владетеля чести попирать ногами императора, пока течет Тича… и владея многими болгарами и покоряя врагов своих[147]; пусть проживет он в радости и веселье сотни лет». Основание крепости по-булгарски датируется словами «shegor alem», а по-гречески — пятнадцатым индиктом. Имя, которое Омуртаг дал этому дворцу, основав его в сентябре 821 г., не дошло до нас; вероятно, оно представляло некоторый булгарский эквивалент словосочетания «великая слава». Но вскоре его стали называть по-славянски, и крепость вошла в балканскую историю под именем Преслав, Великий Преслав, что значит «славный город»[148]. Слова надписи ясно показывают, что Преслав был построен специально, чтобы внушать трепет славянам, жившим на южной границе, а также грекам, императору и всем его подданным. Кроме того, слова надписи свидетельствуют, что император, несмотря на Тридцатилетний мир, являлся все еще традиционным противником хана, противником, которого более всего хан опасался и более всего стремился подавить.

В данный период времени, однако, хан находился в мире с империей — и даже заимствовал у нее некоторые атрибуты культуры. Надписи, в которых он прославлял свои достижения, были составлены по-гречески, не на том изящном греческом, на котором говорили граждане Константинополя, но на грубом, с нарушением грамматики языке, который, без сомнения, использовали пленники, оставшиеся, насильно или по собственному желанию, во владениях хана. Греческий все еще оставался единственным языком в Восточной Европе, который обладал собственным алфавитом; поэтому для записи событий нанимали, как правило, греков или жителей империи, говорящих по-гречески. Писцы хана в середине булгарской надписи добавляют к титулу верховный хан, «κάννας ύβιγη», императорскую формулировку «ό έκ θεού αρχών», божественный правитель, хотя хан никак не мог рассчитывать на одобрение христианского Бога[149]. Архитекторы новых ханских дворцов также по происхождению являлись, вероятно, греками. На месте строительства дунайского дворца еще не были произведены раскопки, а первые здания Преслава потеряны под более поздними руинами; но Плиска свидетельствует об очень заметном влиянии византийской архитектуры, предполагая и Триконхий, и Магнавру в большом императорском дворце[150].

Но хотя Омуртаг и поощрял греческих ремесленников, он твердо препятствовал их религии. Христианство, проникавшее в Болгарию, сильно тревожило его; он рассматривал его как искусное средство пропаганды, применявшееся императором, вице-королем христианского Бога. Только позднее ханы осознали благодаря своим деловым отношениям с Западом, что можно было оставаться христианином и при этом не повиноваться василевсу. В то время в Италии проживал еще один правитель, провозгласивший себя наместником Божьим; а на севере жили христиане, которые иногда сомневались относительно подобных прав кого бы то ни было в отношении себя. Соответственно, Омуртаг преследовал христиан так, как если бы он преследовал императорских шпионов. Императорские пленники, должно быть, распространили христианство довольно широко, и среди славян (хотя христианство не затронуло воинственных булгар), вероятно, было много обращенных. Уже во время правления Крума и в течение краткого правления мятежных бояр христиане много вынесли гонений и страданий. Крум выслал христианское население Адрианополя, испытав многие затруднения, за Дунай; хотя, в целом, он был довольно терпим. Диценг изувечил руки архиепископа Мануила. Цок был гораздо более бескомпромиссен: он, как нам известно, приказывал христианским пленникам, светским людям, так же как духовникам, отказываться от своей веры, и если они сопротивлялись, убивал их. Омуртаг, хотя и был менее жесток в отношении христиан, действовал так же. Во время его правления искалеченный архиепископ Мануил наконец встретил свою смерть[151]; и также вероятно, что именно хан, согласно Феодору Студиту, приказал, чтобы все христиане ели мясо в Великий пост. Четырнадцать из них отказались; тогда Омуртаг убил одного для острастки и продал его жену и детей в рабство. Но остальные остались стойкими, так что все приняли смерть[152]. Даже пленник по имени Кинам, которого Крум отдал Омуртагу и к которому Омуртаг был глубоко привязан, оказался в тюрьме, проявив упорство в сохранении христианской веры, и оставался там до смерти Омуртага[153].

И архитектурная, и антихристианская деятельность были частью одной политики и служили росту власти и престижа хана. Таким образом, Омуртаг продолжил работу своего отца, и, подобно Круму, вероятно, пошел бы еще дальше, поощряя славянский элемент в противовес булгарской аристократии. У нас нет свидетельств о внутреннем состоянии дел в Болгарии под властью Омуртага; но представляется вероятным, что на Балканах к настоящему времени два племени активно смешивались. Низшие социальные группы славян могли легко ассимилировать немногочисленных булгар; только среди аристократии все еще сохранялось различие. Булгарская знать, являясь почти феодальной военной кастой, оказалась не затронута этим процессом, в то время как славянская знать, выдвинутая Крумом на высокие посты, становилась дворянской знатью без наследственных прав, созданная по прихоти самого хана. О делах государств за пределами Дуная мы знаем даже еще меньше. Там не существовало такого крепкого славянского населения. На равнинах Валахии и Бессарабии, в горах Трансильвании жил конгломерат племен — славяне, авары и валахи — сохранявший в некоторых местах латинскую речь и культуру, оставленную дакийскими колонистами Траяна, но дикий и дезорганизованный. Этими народами хан управлял, по-видимому, через систему военных застав, которые контролировали данные территории, и где, возможно, как в Бессарабии, Большое Заграждение охраняло границу[154].

Именно на северные границы Омуртаг направил внимание своей дипломатии и оружия. Мемориальная таблетка, установленная ханом, сообщает о его служащем, жупане Окорсисе из семейства Цанагарес, который нашел смерть в водах Днепра при переходе к булгарскому лагерю[155]. Ситуация в степях совершенно изменилась спустя два столетия после того, как сыновья Куврата распространили булгарское влияние от Дуная до Волги и Камы. Хазарская власть слабела, в то время как жестокие новые племена приходили с востока. Около 820 г. мадьяры продвинулись за Дон, навсегда вбив клин между двумя большими ветвями булгарского племени. Именно против этой опасности армия, которую Окорсис не смог догнать, вышла за Днепр. Она выполнила свои цели. В течение еще нескольких лет мадьяры оставались за пределами границы Болгарского государства.

Но главная сцена внешней политики Омуртага располагалась дальше на запад, где булгарская граница установилась от крепости Белграда до реки Тисы. На этой границе лежали сражавшееся королевство Хорватия, и ее противник, великое государство Запада, Франкская империя. Правление верховного хана было тяжким бременем для племен, которые жили в столь отдаленной части его владений, и они решили искать помощи.

В 818 г. император Людовик Святой держал свой двор в Геристале; и среди посольств, отправленных к нему, было одно, составленное из славян Тимока (как раз к югу от Белграда) и ободритов, славянского племени, проживавшего на севере Дуная. Эти племена восстали против хана и просили помощи. Людовик не был уверен в том, какой политики ему следует придерживаться на Востоке; поэтому тимокийцы, в отчаянии, связали свою судьбу с Людовитом, князем паннонской Хорватии, который также был представлен при дворе в Геристале и казался способным основать царство, независимое от франков и булгар[156]. Но триумфы Людовита оказались эфемерными; в 823 г. он умер в изгнании, а его страна попала в руки франков. Омуртаг был встревожен ростом франкской мощи. Он, по-видимому, вновь победил тимокийцев; но ободриты и преденеценты (браничевцы, жившие как раз напротив ободритов на другой стороне Дуная) выставляли напоказ свою независимость и интриговали с франками[157]. Хан решил освободить себе путь, достигнув договоренности с западным императором. В 824 г., впервые в истории, булгарское посольство направилось к Германии с письмом от хана, чтобы предложить свой план границы между государствами[158].

Людовик, проявляя свою обычную предосторожность, отправил посольство назад в сопровождении собственных легатов, включая баварца Махельма, чтобы побольше узнать о Болгарии. Тем временем он принял другое посольство от мятежных славянских племен. Позднее в том же году булгарские послы возвратились — с Махельмом, который, без сомнения, к настоящему времени уже мог многое рассказать о Болгарии. Но Людовик теперь склонялся к мятежникам; он держал булгар в ожидании почти шесть месяцев, прежде чем принял их в Аахене в мае. Аудиенция закончилась неудовлетворительно для булгар; посольство было отклонено, получив очень неоднозначное письмо к хану. Омуртаг терпеливо попробовал еще раз добиться необходимого ответа. В 826 г. третье посольство из Болгарии прибыло к императору и потребовало от него или согласиться урегулировать вопрос о границе сразу, или, во всяком случае, согласиться с тем, что каждое государство останется в пределах собственных границ — хан был решительно настроен препятствовать заигрыванию с франками своих мятежных славян. Но и тогда Людовик проявил уклончивость. Он утверждал, что до него дошел слух, что хан умер, и послал своих людей к восточной границе, чтобы выяснить правдивость данного сообщения. Но новости об этом так и не дошли до императора; так что Людовик оставил булгарского посла без ответа[159].

Терпение Омуртага истощилось. В 827 г. он вторгся во франкскую Хорватию. Его суда отплыли из Дуная к Драве, распространяя повсюду разрушение. Славяне и другие племена, проживавшие на берегах реки, были напуганы и предпочли подчиниться, согласившись принять булгарское управление[160]. Нападение булгар застало франков врасплох. В 828 г. маркграф Балдрик из Фриуля был смещен за то, что позволил булгарам вторгнуться через границу[161], в том же самом году юный король Людовик Немецкий повел экспедицию против булгар[162]. Но он ничего не добился; в 829 г., как и в предыдущие два года, булгары опустошили Паннонию еще раз[163]. Хан твердо заявил о своей власти в данном регионе; германский двор теперь был информирован об этом. Война продлилась до смерти Омуртага; франко-булгарский мир был заключен в 832 г., к удовлетворению булгар[164], они получили гарантии неприкосновенности своей границы, а их положение и престиж среди славян был укреплен.

Нам известна только кампания булгар на Драве; но булгарские армии также проводили операции на суше. После нее Омуртаг установил памятник своему таркану Онегавону из семейства Кубиарес, который на пути к булгарскому лагерю утонул в водах Тисы[165].

Омуртаг не надолго пережил своего таркана. Когда он построил для себя захоронение, то приказал высечь слова; «Человек умирает, даже если он живет благородно, взамен ему рождается другой; пусть же самый последний из рожденных, видя эту надпись, помнит того, кто ее сделал. Имя захороненного здесь князя — Омуртаг. Он — верховный хан. Бог дарует ему сотню лет»[166]. Но Бог не подарил хану столь длительную жизнь. Он умер в 831 г.[167], после правления в пятнадцать лет — краткого правления для булгарского правителя; но своими действиями он показал всему миру, как Западу, так и Востоку, что Болгария должна была теперь быть принята в число великих государств Европы.

Три сына пережили Омуртага — Энравота, Звиница и Маламир. Но именно самый молодой, Маламир, унаследовал трон; его мать, должно быть, была любимой женой хана[168]. Завеса тайны висит над правлением Маламира; о всех свершениях его и их датах можно лишь предполагать. Возможно даже, что его правление в действительности состояло из двух правлений и что Маламир, находясь на престоле пять лет, затем уступил трон хану Пресиаму[169]. Но это маловероятно. Представляется возможным, с другой стороны, что Маламир правил в течение двадцати одного года, которые стали наиболее важными в истории Болгарии.

Правление Маламира началось в период мира. Тридцатилетнее перемирие с империей еще должно было продолжаться приблизительно пятнадцать лет; в то время как в Паннонии франки были напуганы вторжением Омуртага. О болгарской истории в течение этих мирных лет мы не знаем ничего. Даже надписи встречаются очень редко. Из них нам известно только, что от болезни умер боярин по имени Цепа и что кавкан Исбул, который появляется везде как главный военачальник хана, построил для Маламира акведук за собственный счет, после чего хан провел торжества для своей аристократии. Вероятно Маламир был занят дополнительным строительством в новой крепости своего отца в Преславе, и акведук был необходим, чтобы снабдить водой растущий город[170].

Мир продолжался в течение пяти лет; но в 835–836 гг. отношения между Болгарией и империей вступили в дипломатический кризис. Тридцатилетний мир требовал, видимо, подтверждения обеих сторон в каждом десятилетии. В 825–826 гг. его достигали легко; Омуртаг тогда был занят Дунайской кампанией, в то время как император Михаил II — религиозными проблемами дома. Но к концу второго десятилетия некоторые трудности сами обратили на себя внимание хана и императора. Когда Крум захватил Адрианополь в 813 г., он перевез десять тысяч его жителей на территорию за Дунаем, которая вскоре получила название Македония — так как Адрианополь являлся столицей Македонской фемы[171]. Там они по-прежнему жили, увеличившись в численности до двенадцати тысяч, получив некоторую степень самоуправления и право избрания главного судьи. Но они не смогли обосноваться на новых землях; неудобство и периодические преследования заставили их скучать по своей родине. Хан, однако, желал удержать их на новом месте. Без сомнения, среди них было много квалифицированных ремесленников, которые представляли для него большую ценность, так как участвовали в производстве предметов роскоши для ханского двора. С огромными трудностями Кордил, правитель новых македонцев, добрался до Константинополя, чтобы убедить императора Феофила послать суда на Дунай ради их спасения. Они уже однажды пробовали бежать через Болгарию, но без императорской помощи были обречены на неудачу. Феофил, однако, ожидал появления такой возможности во время перемирия до того, как начать действовать, но в 836 г. он все-таки послал несколько судов на Дунай. Македонцы переместились вниз по реке, чтобы встретить суда и пересечь один из ее северных притоков — вероятно, Прут[172]. Местный булгарский наместник решил остановить их и перешел реку, но был отбит, понеся большие потери; и македонцы торжествующе перешли реку. Булгары тогда призвали к себе на помощь мадьяр, чья власть теперь простиралась до булгарской границы[173]. Мадьяры прибыли с большой охотой; они расположились перед лагерем македонцев, требуя от них уступить все им принадлежащее. Требования были отклонены, и в сражении, которое последовало за этим, македонцы вновь с помощью святого Адриана победили. Итак, они благополучно взошли на корабли и прибыли в Константинополь после изгнания, длившегося более чем двадцать лет[174].

Булгары сыграли незначительную роль в этих событиях. Они были слишком заняты в другом месте. Мала-мир, подобно Феофилу, намеревался добиться своего прежде, чем возобновить соглашение; и был решительно настроен на это. Соглашение 815–816 гг. предусматривало, что большие императорские крепости — Филиппополь и Сардика — должны были оставаться изолированными и покинутыми. Маламир теперь перешел к аннексии последний территории, стоявшей на пути к Фессалоникам.

Славяне Македонии и Греческого полуострова проявляли непокорность императору в течение этих лет, поэтому он был вынужден согласиться с вмешательством булгар, не заявив протеста. Продвижение к Фессалоникам не было направлено исключительно против богатого города, но стало частью общего движения на запад. Булгары начали расселяться теперь и укреплять свою власть на холмистой территории Верхней Македонии, земле, которая должна была стать их второй родиной, о которой они так печально вздыхают сегодня[175].

Несмотря на сомнительные сделки булгар с императором, перемирие было возобновлено и продолжалось еще десятилетие. В течение этих лет Маламир продолжал заниматься западной границей. На северо-западе, в Паннонии, он, видимо, жил в мире с хорватами и со своим самым мощным соседом, франками. Но в 845 г., когда Тридцатилетнее перемирие шло к своему завершению, он посчитал разумным отправить послов ко двору Людовика Немецкого в Падерборн, чтобы составить постоянный мир и союз, который предоставил бы ему свободу действий, когда придет время, в отношении греков[176]. Рассматривая дела земель, лежавших на юге, он был менее мирно настроен. С аннексией Сардики власть хана распространилась на Моравскую долину.

На холмах за Моравией вождь по имени Властимир объединил племена вокруг себя и сформировал сербскую нацию. В выполнении этой задачи его, конечно, подталкивала булгарская угроза. Сербы были встревожены распространением влияния столь большого государства к своим границам, грозившим отрезать их собственное расширение на юг; поэтому сербы с удовольствием приняли покровительство и власть Властимира. Кроме того, Властимир получил поощрение и поддержку со стороны своего номинального сюзерена, императора, который находился достаточно далеко, чтобы представлять кому бы то ни было какую-то угрозу, но который радовался появлению нового соперника Болгарии. Потеря последних императорских застав за Родопскими горами компенсировалась ростом соперничающего государства вблизи Болгарии.

Кто начал войну, которая стала неизбежной, Власти-мир или Маламир, нам неизвестно: но в 839 г. булгары вторглись в Сербию под руководством Пресиама, вероятно, отпрыска королевского дома. Но сербы знали, как сражаться на холмистой местности. В течение трех лет Пресиам не смог ничего достичь, лишь потерял большое количество своих людей. В 842 г. булгары возвратились домой побежденными[177].

Но Маламир не позволил, чтобы это препятствие помешало его македонской политике. Вскоре после 846 г., когда Тридцатилетнее перемирие было завершено, хан послал своего военачальника, кавкана Исбула, в области Струмы и Нестоса снова, вероятно, для того, чтобы продолжить булгарское проникновение дальше на запад. Императорские отряды из этих фем были, вероятно, заняты в сражениях против мятежных славян на Пелопоннесе и не могли выступать против него. Но чтобы создать отвлекающий маневр, императрица — регентша Феодора усилила свои гарнизоны во Фракии и начала систематически опустошать Фракийскую Болгарию. Это оттянуло силы Исбула назад, но прежде булгары аннексировали Филиппополь и продвинулись к Филиппам. За кампанией, видимо, последовало перемирие. О его условиях нам ничего не известно; вероятно, булгары желали продолжить свое продвижение во внутренние части Македонии, которое империя была бессильна предотвратить[178].

Маламир прожил еще пять лет; но последние дни его жизни были омрачены. Вероятно, здоровье хана окончательно расстроилось — он никогда лично не выступал во главе армии, — а внутренние проблемы государства все более тревожили его; христианство проникло даже в его собственное семейство. Это случилось благодаря греку по имени Кинам. Будучи еще молодым человеком, Кинам был захвачен в Адрианополе Крумом и стал рабом Омуртага. Он оказался весьма способным рабом, но не желал отказываться от христианской веры, чем так разозлил Омуртага, что в конечном счете тот поместил его в тюрьму. После смерти Омуртага Энравота, жаждавший стать господином человека, могущего служить образцом упрямства, попросил своего брата Маламира освободить раба и отдать его ему. Кинам приобрел большое влияние на своего нового владельца, и постепенно Энравота обратился к христианской вере, что грозило большим несчастьем. Энравота, кроме того, что являлся княжичем, находился на высокой позиции в армии — греческий мартиролог называет его также «Boinos» (греческая транслитерация славянского обозначения воина). Но распространение христианства оказалось неизбежно связанным с греческой пропагандой; империя являлась единственным христианским государством, с которым Болгария имела близкие деловые отношения, и императоры любили использовать миссионеров в политических целях. Обращение Энравота весьма напоминало предательство. Кроме того, христианство, вероятно, распространялось среди более низких классов, а иметь на своей стороне князя правящей династии еще больше поощряло булгар переходить в христианство; тем самым их преданность правительству неизбежно становилась сомнительной. Однако число последователей христианской веры оставалось незначительным, пока они не были объединены. Маламир просил своего брата вернуться к поклонению солнцу и луне, как поступали все булгары. Но слава стать первым булгарским мучеником казалась привлекательной для Энравота; он остался непоколебим. Хан был обязан приговорить его к смерти[179].

Тремя годами позже, в 852 г., Маламир умер сам. Ему наследовал его племянник, сын Звиницы, Борис[180].

Новый хан Борис был молод и полон безрассудной смелости юнца. Он стремился восстановить военный престиж Болгарии и ее хана, о котором не вспоминали во время правления его дяди. Первым шагом Бориса стал сбор сил на южной границе, что одновременно означало нарушение соглашения, заключенного Маламиром. Но императрица — регентша Феодора оказалась, как нам известно, достойным соперником. Она послала к хану своих представителей, предупреждая, что, если бы тот вторгся в империю, она лично повела бы войска против него: так что, если бы он победил, он не приобрел бы славу, выиграв сражение у женщины, а если бы проиграл, то выглядел бы нелепо. Молодой хан был смущен; но императрица не ограничилась женской дипломатией, предложив пересмотреть границу, переместив ее на юг приблизительно на двадцать пять миль от окрестности Девельта к Железным Воротам в Стара Планина, и затем на запад до Большого Заграждения у Сакар Планины. Данное предложение не стало большой жертвой со стороны императрицы; уступленная территория включала Анхиал и Девельт, но, подобно другим крепостям, которые разрушил Крум, они оставались демонтированными и практически заброшенными с тех пор, в результате чего весь район остался покинутым со времени войны. Но эта уступка помогла Феодоре достичь своих целей; она не могла позволить себе начать войну в это время. Преследование павликианов на восточной границе империи причиняло ей большее беспокойство, нежели вообще заслуживала религиозная политика[181].

Борис тогда обратил свое внимание на северо-запад. В 852 г. он отправил посольство в Майнц к Людовику Немецкому, чтобы объявить о своем вступлении на престол и возобновить соглашение, подписанное его дядей. Однако в следующем году, поощряемый, без сомнения своими бескровными победами на юге и подстрекаемый соперником Людовика, Карлом Лысым из Западного Франкского королевства, он вторгся на франкскую территорию. Но, несмотря на поддержку местных славян, был побежден и вынужден уйти, а мирное соглашение вскоре претерпело изменения. Вероятно, целью хана являлась аннексия Паннонской Хорватии, которая в то время была вассальным государством по отношению к франкам; действительно, победа, о которой франкские летописцы объявили, возможно, в действительности стала заслугой хорватов. Мы знаем, что хан вторгся в Хорватию, не добившись своих целей, и в конце концов должен был удалиться и пойти на заключение мира, благодаря которому он получил много прекрасных подарков. Но хорваты так и не стали его вассалами и не платили ему дань[182].

На западной границе у Болгарии существовали И другие враги. Борис стремился отомстить за поражение Пресиама, нанесенное ему сербами; и он понял, что сильная Сербия будет создавать трудности для расширения его государства и в Хорватии, и в Верхней Македонии. Это, вероятно, и заставило его объявить войну. Видимо, в течение первых десяти лет своего правления Борис тщательно следовал политике Маламира и продвигал свою власть к горам Албании, и даже к самым северным пикам Пинда. В 860 г. он отправил посольство в Константинополь. Нам не известны ни причины, ни итоги этого посольства, кроме того, что из-за них арабский посол был вынужден ожидать встречи с императором[183]. Вероятно, Борис просил о признании своих македонских завоеваний и о нейтралитете императорского правительства, прежде чем напасть на сербов. Но его попытки вторгнуться на территории сербов были не более успешными, чем Пресиама. После смерти Властимира его сыновья Мунтимир, Строимир и Гойник разделили сербский трон между собой. Они объединились, чтобы встретить захватчика, и заманили его в предательские долины, нанеся сокрушительное поражение булгарам и захватив сына хана Владимира и двенадцать знатных бояр. Чтобы их выкупить, Борис был вынужден пойти на подписание мира. Он согласился эвакуировать войска из страны, и во время отступления два сына Мунтимира сопровождали хана в качестве эскорта до Раша на границе (Рачка, около Нови-Базара), где они обменялись подарками: сербские князья подарили хану двух рабов, двух соколов, две собаки и девяносто кож. Дружба с семейством Мунтимира позже принесла свои плоды, когда сербские князья поссорились друг с другом. Мунтимир, победивший в споре, отправил своих братьев и их семьи в тюрьму в Болгарию, и таким образом, предоставил булгарам веское оправдание для вмешательства в дела сербов. Так, наконец, Борис оправился от последствий своего поражения[184].

Сербская война стала последним эпизодом в истории языческой империи. В этот период времени развивалась новая драма, которая изменила судьбу Болгарии и половины Европы. О внутренних делах данного государства в последние его дни нам известно немного больше, чем о его ранней истории. Славянский элемент в стране к настоящему времени являлся уже господствующим. Славянский язык стал языком всеобщего пользования. Греческий язык все еще оставался необходимым для составления общественных надписей, в которых не использовался славянский алфавит; но старый булгарский язык полностью или почти полностью исчез[185]. Ханы, начиная с Крума, проводили политику поощрения славян, приглашая их ко двору; сыновья Омуртага уже получили славянские имена, как и сыновья Бориса[186]. На обширных булгарских землях за Дунаем пропорция славянских и булгарских племен оставалась, вероятно, практически одинаковой, хотя и славяне, и булгары подвергались здесь воздействию остатков огромного количества племен, оставшихся в Восточных Карпатских горах, мигрируя на Балканы. Но на юге от Дуная, там, где сложился центр империи, славяне далеко превзошли по численности булгар, особенно в новых Македонских областях, которым ханы уделяли столь большое внимание. Только военная аристократия осталась булгарской по крови. В течение еще нескольких поколений на их имена не влиял славянский язык, и старые булгарские титулы сохранялись вплоть до падения империи, принимая во внимание то, что титул «хан» был заменен, как только люди научились писать по-славянски, на славянский титул «князь». Власть булгарской аристократии была уменьшена Крумом, но из-за более слабого контроля со стороны Маламира она восстановилась. Кавкан Исбул, который мог подарить хану акведук, показал своей щедростью, каким значительным и влиятельным подданным он являлся. Видимо, хан был занят бесконечной борьбой с булгарской знатью, желая управлять, подобно императору, деспотично, через ненаследственную бюрократию, а они, вероятно, оправдывая свои взгляды традициями, стремились к сокращению ханского влияния, полагая, что хан должен лишь быть главным в совете бояр. Благоволение ханов славянам, средним и более низшим классам, было, очевидно, направлено против булгарской аристократии — они даже создали соперничающую с ней славянскую аристократию. Вероятно, Крум и Омуртаг скорее были готовы столкнуться с «конституционной» проблемой, назначая славян на совете бояр, которые неизбежно становились их креатурами, желая разрушить наследственный принцип, в то время как Маламир, не следовавший жестко этому курсу, допустил булгар снова к власти и, таким образом, должен был попасть под влияние магнатов вроде Исбула; молодой Борис унаследовал эти трудности. Вероятно, из числа данных бояр избирались провинциальные губернаторы, которые управляли десятью областями из укрепленных лагерей[187].

Обширная часть населения страны была занята сельским хозяйством, жила в свободных крестьянских общинах и выращивала скот так, как и сегодня на Балканах. Но сейчас среди них постепенно вырос небольшой торговый средний класс. Аннексия таких городов, как Девельт и Анхиал, приводила под булгарское управление некоторое число греков и армян, которые остались в разрушенных городах и которые, без сомнения, желали воспользоваться новыми торговыми условиями, в то время как вокруг внутренних крепостей, вроде Сардики, осталось население, требовавшее падения императорской власти. Более того, сама Болгария получала прибыль от торговых отношений; булгарская соль из областей Трансильвании экспортировалась в страны, в которых ее не было, например в Моравию, в то время как византийский экспорт в Центральную Европу проходил в большинстве случаев через булгарскую территорию, либо по великой дороге Константинополь — Адрианополь — Филиппополь — Сардика — Белград, либо по дороге от Фессалоники, которая присоединялась к этому пути в Наисусе (Ниш). В основном торговлей занимались, вероятно, греки и армяне; но местные жители, должно быть, также иногда принимали в ней участие. Маловероятно, чтобы булгары все еще разрабатывали шахты, которые так обогатили более поздних балканских правителей; а многие ремесла, как, например, строительство зданий, находились в руках греков, являвшихся пленниками или новыми подданными.

Действительно, культура Болгарии оставалась все еще в руках иностранцев. Отсутствие алфавита не способствовало развитию какой-либо собственной литературы; немногие официальные надписи составлялись на греческом. Искусствами также занимались только греки; именно греческие художники, нанятые ханом, создали фрески в его дворцах, которые ему построили греческие архитекторы. Таким образом, национальные искусства совершенно не получили развития, кроме, возможно, примитивного народного искусства крестьян. Даже архитектура вряд ли была востребована булгарским населением. Крестьяне жили в хижинах и лачугах, немногочисленный средний класс проживал в старых греческих городах; и только аристократы и ханы требовали постройки роскошных зданий. Булгары имели большой опыт в земляных строительных работах и укреплениях; но, вероятно, знать следовала примеру ханов и желала жить в палатах, выстроенных внутри прямоугольных стен замка и смело оформленных на примере прекрасных дворцов Константинополя[188].

О привычках обитателей этих залов мы знаем немногое. Они являлись многоженцами, носили тюрбаны и брюки и, вопреки ожиданию, любили часто мыться[189]. Домашнее рабство было обычным явлением у них, как и везде на Ближнем Востоке. Булгарская религия представляла собой поклонение солнцу, луне, звездам и другим естественным явлениям, которым они молились, принося в жертву людей, а также лошадей и собак. Хвост лошади был их знаменем, и они клялись на мечах[190]. Но ни один из старых храмов и алтарей не сохранился до наших дней, осталось лишь прямоугольное здание в Плиске, которое в более поздние века было преобразовано в церковь[191]. Булгарская религия не имела значительного этического основания; булгары остались жестокими в своих действиях, применяя пытки и смертную казнь, являвшиеся частью всех юридических процессов, с некоторыми изменениями, воспринимавшимися как новомодная гуманность[192].

Подобное состояние дел едва было достойно великой империи. Поэтому Борис задался вопросом, нельзя ли произвести некоторое изменение. Но прежде, чем он смог действовать, он вооружился.

Далеко к северо-западу, в долинах между Богемией и Западными Карпатами, обитали несколько славянских племен, известных под именем моравы. Примерно во втором десятилетии столетия моравы были объединены под властью князя по имени Моимир, который в 833–836 гг. победил князя Прибину из Нитры и расширил свою власть на восток к северному берегу Дуная, до его острой излучины на юге у Эстергома. Данное расширение встревожило франков. Маркграф Восточной Марки и епископ Пассау рассматривали Моравию как законное поле для своих действий, политических и религиозных, и испытывали неприязнь к проявлению местной активности. Они ждали смерти Моимира (845 г.); затем Людовик Немецкий вмешался во внутренние дела государства и принудил моравов присягнуть племяннику Моимира, Ростиславу, не предполагая, что Ростислав мог проявить не только свои способности, но и неблагодарность. Людовик скоро осознал свое заблуждение. Ростислав вначале утвердился в Моравии, а затем начал расширять свое влияние на соседние племена. Чехи стали его надежными союзниками и, вероятно, вассалами; он аннексировал земли авар, которые проживали в среднем течении Дуная, и таким образом стал соседом булгар на Тисе; более того, Ростислав начал угрожать славянским княжествам, которые группировались под франкским сюзеренитетом в бассейне реки Драва и озера Балатон. Людовик Немецкий был бессилен сдержать Ростислава. Его большая экспедиция 855 г. окончилась безрезультатно; даже кампании против чехов оказались неэффективными. Ростислав вмешался в дела франков, поощряя выступление Карломана против Людовика, хотя мудро воздержался от оказания слишком большой помощи сыну мятежника. К 862 г. Ростислав уже являлся правителем империи, простиравшейся от Тисы и озера Балатон до окрестностей Вены и от верховий Одера, Вислы и Центральных Карпат до Богемии, стоящей на страже границ государства. Германские анналисты выказывали свой страх, называя его королем, титулом, который служил только для представления больших независимых правителей[193].

В Европе того времени существовали четыре большие державы, две христианские империи на востоке и на западе[194] и два варварских государства между ними. Ситуация оказалась слишком простой и сбалансированной, чтобы продолжаться длительное время. Первым сделал ход Ростислав. Он долго кокетничал с христианством, но перед ним стояла почти такая же проблема, как перед Болгарией. У моравов распространение христианства оказалось связано с франкским влиянием: миссионеры, которые наводнили страну, являлись слугами епископа Пассау и Людовика Немецкого. И все же христианство стало желанным явлением: оно могло поднять престиж моравского государства и его культуру, и обеспечить большее единство племен на основе империи Ростислава. Но христианство должно было стать национальной религией, а не немецкой или латинской. Беспокойный ум Ростислава искал новое решение этого вопроса.

В начале 862 г. из Моравии в Константинополь отправилось посольство, просившее императора прислать учителя, способного преподать истинную веру на славянском языке[195].

Глава 3. Торговля душами

В это время в христианском мире бушевала война, духовная борьба, которая формировала судьбы всей Европы. Каприз Провидения допустил, чтобы в мире одновременно появились два крупных деятеля духовной истории, чьи амбиции и идеи неизбежно вели к конфликту. В апреле 858 г., благодаря помощи доверчивого западного императора Людовика II, некий Николай поднялся на папский трон в Риме. Восемь месяцев спустя, на Рождество, кесарь Варда, регент Востока, грубо отстранивший прежнего патриарха Константинополя Игнатия, назначил на его место своего друга, первого секретаря Фотия.

Римский папа Николай I был полон безграничной энергии и готов к принятию решений смелых и дальновидных, за что последователи называли папу человеком дела, а не слов, все таланты которого были направлены на достижение одной великой цели — установлению мирового господства католического престола. В это время христианский мир все еще оставался единым, за исключением отдаленного юга и востока, где копты, армяне или несториане потворствовали различным ересям; духовные вершины христианства составляли пять патриарших престола — Рим, Антиохия, Александрия, Иерусалим и Константинополь. Из всех патриаршеств римская епархия, престол святого Петра, всегда по праву считалась первой. Ее юрисдикция простиралась по всей христианской Европе к северу и к западу от Адриатики (если бы не Сицилия и Калаврия), т. е. она подчиняла себе обширную область, значительно увеличившуюся за недавние столетия благодаря распространению христианской цивилизации в странах Балтийского и Северного морей. В сравнении со своим римским соперником патриарх Константинополя казался парвеню, так как данное патриаршество было создано последним; но он всегда обладал большой властью благодаря своей связи с Восточной империей, во всех провинциях которой являлся духовным владыкой. Другие патриаршества не представляли теперь большой важности; их престолы располагались на территориях, находившихся под властью неверных. Хотя патриаршества имели свой порядок старшинства, кроме Рима, ни одна из них не рассматривалась как обладающая наивысшей юрисдикцией над другими; единственным высшим органом церкви являлся Вселенский Собор, на который каждый патриарх посылал своих представителей; такие же представители приглашались на менее важные синоды и советы в любом патриаршестве, но, за исключением Константинополя, их проводили крайне редко; те патриархи, которые чувствовали себя свободно по отношению к светской власти, рассматривали свою власть как вызов авторитету правителей государства[196].

Николай желал изменить сложившуюся ситуацию. Он являлся первым епископом мира и намеревался стать единственным высшим епископом. Однако папе пришлось столкнуться с непониманием даже среди собственных подданных. Германская церковь всегда находилась под влиянием светских властей и потворствовала прихотям германских монархов. Николай решил бросить вызов светскому государю. Кульминационный момент борьбы наступил в 863 г., когда по матримониальному желанию Лотаря из Лотарингии папа торжествующе утвердил его на престоле и бросил вызов всему большому клану Каролингов. В то же самое время он обратил внимание на Восток, на соперничающую с Римом империю, где нарушение на выборах Фотия на патриарший престол предоставило ему роскошную возможность для вмешательства.

Но Николай практически не знал своего соперника. Фотий прославился как необыкновенный ученый — слишком ученый, как сказали бы некоторые, обвиняя его в колдовстве; он был столь же решителен и храбр, как папа, но гораздо более тонок, гораздо более одарен богатым воображением и обладал гораздо большим знанием своей аудитории. Битва началась в 860 г. Николай сначала попытался заключить сделку, чтобы признать Фотия в обмен на духовные области Калаврии и Иллирии, которые принадлежали Риму до правления императора Льва III; но Фотий перехитрил папских легатов и написал письма Николаю в очень любезном тоне, но продемонстрировал, что относится к нему как к равному. Ситуация постепенно ухудшалась. Николай чувствовал себя оскорбленным и негодовал, а патриарх, уверенный в поддержке императора, проявлял все большую независимость. Наконец в апреле 863 г. папа торжественно отлучил от церкви Фотия, а тот, в свою очередь, парировал отлучением папы.

Именно во время этой бури страстей послы Ростислава достигли Константинополя. Ростислав был хорошо осведомлен о набирающем силу конфликте и вынес из него ценный урок для себя. Он, подобно василевсу, должен был сохранить церковь под светской властью. Ни Германия, ни Рим не предоставили бы ему на это право; но Константинополь, провозглашавший теории духовной независимости и находившийся столь далеко, чтобы контролировать такую церковь, мог оказаться ему сейчас полезным. Кроме того, доброжелательность империи становилась полезной и в том случае, если он вступал в противоречие со своим новым мощным соседом, булгарским ханом.

Император Михаил с радостью принял посольство. Его дядя, кесарь Варда, управлявший от имени императора, и патриарх, вспомнили о своем общем друге Константине Философе, греке из Фессалоники, более известном под именем Кирилла, которое он принял на смертном одре. Он зарекомендовал себя опытным миссионером и приобрел славу как лингвист и филолог. Соответственно, Кирилл со своим старшим братом Мефодием отправились в Моравию, вооружившись алфавитом, посредством которого они могли перевести Святые Писания на славянский язык[197].

Новости о посольстве и миссии переполошили европейские дворы. Борис Болгарский сразу начал подозревать миссию в политических целях. Он предпринял серьезные меры для охраны границ своего государства и вступил в переговоры с Людовиком Немецким. Позже (в 862 г.), когда сын Людовика, Карломан, наместник Восточной Марки, восстал, призвав на помощь моравов, против своего отца, булгары оказались близкими союзниками германского короля[198]. Нам не известны условия данного соглашения, но, очевидно, среди них было одно, которое побудило правительство в Константинополе перейти к активным действиям. Борис, так же как и Ростислав, заигрывал с идеей принятия христианства; но теперь он был готов принять его от германского двора[199].

О причинах обращениях хана в христианскую веру существуют различные истории. Некоторые рассказывали о греческом рабе, монахе по имени Феодор Куфара, который долго и много трудился, чтобы обратить в свою веру булгарского господина. Через некоторое время Куфара был выкуплен императрицей Феодорой в обмен на сестру хана, которая жила почетной пленницей в Константинополе. Но княжна приняла христианство, и она также использовала свое влияние на хана. Однако Борис проявлял упрямство, пока, наконец, ужасный голод не посетил его страну, а старые языческие божества не оказали булгарам никакой помощи. В отчаянии хан обратился к Богу своей сестры и раба, и тот ниспослал ему помощь. В благодарность Борис стал христианином[200]. Вторая история более простая. Греческий живописец по имени Мефодий получил поручение изобразить сцены охоты на стенах ханского дворца; но Борис, движимый внезапной прихотью, велел ему вместо этого нарисовать нечто ужасное, но неважно, что именно. Мефодий, являвшийся монахом, набожно полагал, что не существует ничего более страшного, чем Последний Суд, и поэтому он изобразил с удивительным реализмом наказание, назначенное в соответствии со злом, и справедливое вознаграждение. Хана глубоко потрясли сцены Страшного Суда, и в ужасе он присоединился к праведникам[201]. Другие просто рассказывали об истинной вере, насильно навязанной Болгарии императорским оружием и дипломатией[202].

История о Мефодии, вероятно, недостоверна, несмотря на свою привлекательность. Она кажется слишком подозрительной, если ее рассматривать с точки зрения наивного монаха. Но история о Куфаре может оказаться вполне истинной. Влияние, которое образованные рабы оказывали на своих господ, было очевидно доказано примером принца Энравоты, в то время как также вероятно, что некая булгарская княжна могла стать заложницей и обратиться в христианскую веру в Константинополе, а затем использовать свое влияние по возвращении домой. Но именно армии императора оказались решающим фактором в вопросе принятия христианской веры.

Каролингское влияние, распространявшееся к Балканам посредством религии, серьезно тревожило Константинополь, так как оно предполагало установление там духовного контроля Рима. В то время действительно германские епископы противостояли строгим правилам папского правления, но это было жалкое сопротивление, в котором едва ли можно было преуспеть. В иное время император сожалел бы о римском вмешательстве в дела государства, столь близко расположенного к его столице; теперь, когда Николай и Фотий находились на пике своего соперничества, такая ситуация представлялась невероятной. Существовал только один выход — обратить ситуацию на пользу империи. Для этого император Михаил привел армию к границе и послал флот вдоль побережья Черного моря.

Наступил удачный момент для нанесения удара. Булгарские армии находились далеко на севере в кампании против Карломана и моравов. Кроме того, в то время, что казалось прямым вмешательством небес, Болгарию посетил особенно жестокий голод. Борис был бессилен и мудро решил не оказывать никакого сопротивления. При первых же новостях о вторжении он послал к императору, чтобы договориться об условиях мира[203].

Михаил и его советники также стремились к примирению. В качестве подарка хану они согласились признать его юрисдикцию над Верхней Македонией до рек Черный Дрин, Девол, Озум и Воюса, и вокруг горы Грамм к озеру Остров, таким образом отдавая под его власть всю землю вокруг озер Охрида и Преспа[204]. Но по возвращении домой Борис должен был отказаться от оскорбительного союза с германцами и не заключать с ними никаких соглашений, кроме обычного мирного договора. И, что стало самым важным условием, Борис и его народ должны были принять христианство от Константинополя. Борис согласился на все предложения и даже удивил греков своей готовностью обратиться в новую веру. Его послы в Константинополе крестились, предоставляя таким образом гарантии выполнения данного условия своим господином. Наконец, в начале сентября 865 г.[205] крестился сам хан, а император стал его крестным отцом. При крещении Борис получил имя своего крестного отца Михаила[206].

Проводя столь грандиозные изменения, Борис руководствовался не только духовным импульсом и дипломатическими потребностями, но на него также оказало свое влияние мудрое предвидение благоприятных политических последствий в своем государстве. До настоящего времени государственной религией являлось древнее булгарское идолопоклонство, поклонение небесным телам и силам природы; и славяне также должны были присоединиться к этой религии, чтобы наилучшим образом выразить свою преданность булгарским господам. Христианство могло стать объединяющей религией для всех, религией, которая была благожелательна как для булгар, так и славян. Кроме того, старое язычество было, вероятно, связано со старыми булгарскими учреждениями, с системой кланов, которую ханы столь долго пытались сокрушить; возможно, многие из кланов заявляли о своем божественном происхождении и поэтому никогда не признавали хана правителем, обладающим всей полнотой власти. Но в Константинополе христианство наделяло личность императора божественностью, возвышавшей его над всеми подданными. Борис стремился приобрести такое положение, при котором он также являлся бы наместником Бога и поднимался на ту высоту, которой его самые благородные подданные никогда не могли бы достичь.

Борис начал процесс христианизации во всем государстве; все его подданные должны были пройти обряд крещения. Но целую страну невозможно просто и в одночасье обратить в другую веру. Булгарская аристократия также оценила свое положение. Некоторые из бояр, возможно, были привязаны к своей старой религии; и все радели за соблюдение своих прав. В гневе они подстрекали народ всех десяти областей царства против хана, и Борис скоро оказался окруженным в своем дворце в Плиске огромной бурлящей толпой. Удивительно, что помогло хану избежать опасности в столь критической ситуации, так как рядом с ним находились лишь некоторые преданные последователи; люди начали говорить о божественном вмешательстве, и ко времени, когда эта история достигла Западной Европы, божественное вмешательство представлялось всем весьма внушительным. Рядом с Борисом, как говорили во Франции, находилось только сорок восемь христианских товарищей[207]. С отчаянной храбростью они вышли перед толпой, призывая имя Христа и одевая крест на свою грудь; но когда ворота открылись, семь священников, каждый с зажженной тонкой свечой в руке, встали перед ними. И тогда бушующая толпа увидела странные знаки. Им показалось, что дворец охватил огонь, и он падал на их головы; а впереди лошади сподвижников хана поднялись на дыбы и передними копытами били по мятежникам. Ужас охватил людей: неспособные сопротивляться или бежать, они пали на землю и лежали в бессилии.

Как бы то ни было, восстание было сокрушено, и Борис мог отомстить, что совсем не соответствовало человеку, ставшему приверженцем христианской смиренности, но оказалось благотворным для его страны. Пятьдесят два аристократа, возглавивших восстание, были казнены, а вместе с ними и их дети. Лидеры семей, соперничавшие с монархом, были, таким образом, навсегда вычеркнуты из жизни страны. Мятежники, принадлежавшие к средним и низшим слоям, были разделены и получили прощение; их оппозиция основывалась на искренних религиозных чувствах, а не на политических доводах; они не имели никаких социальных предубеждений, могущих противодействовать их окончательному обращению в христианскую веру.

Но даже при том, что боярская оппозиция была разгромлена, обращение народа в христианство не привело немедленно к тому результату, на который рассчитывал Борис. Император твердо предписал в соглашении с булгарским ханом, что новая церковь должна находиться в духовном подчинении престолу в Константинополе. Соответственно, в Болгарию прибыли многие греческие священники, чтобы организовать ее структуру и преподавать истинное вероучение, в то время как сам патриарх написал письмо булгарскому монарху, «моему любимому сыну Михаилу, правителю Булгарии… достойной награде моих трудов». Он написал чрезвычайно длинное письмо. В самом его начале помещался полный отчет о символе веры, как он был установлен на всех семи Вселенских соборах. Затем, упомянув об общих принципах этики и показав, как они проистекают из двух заповедей Нового Завета, патриарх продолжил рассуждать о круге обязанностей хорошего князя, используя при этом примерно сотню изысканных афоризмов и проницательных комментариев, проистекающих из всей мудрости евреев и греческих философов[208]. Историки с тех пор изумлялись письму, свидетельствующему о покровительстве и метафизической чувствительности патриарха, обращавшегося к простому варвару, который желал решать лишь простые проблемы, прилично ли ношение брюк и расценивать ли тюрбаны как шляпы. Но Фотий знал свое дело. Высокие церковные власти не должны были беспокоиться относительно деталей: их цель состояла в том, чтобы впечатлить варваров, а не примирять их. Тайнами истинной веры обладал только патриарх. Это лучше всего демонстрировало хану примерный статус его страны и государства императора, так как он не понимал ни одного слова о тех предметах, которые, очевидно, являлись темой обычных разговоров в Константинополе. Фотий оказался дальновидным политиком: он всегда сохранял свое достоинство, даже за счет дипломатических потребностей момента.

Борис, любимый сын Михаил, был впечатлен, но не удовлетворен. Быть христианином оказалось более трудным делом, чем он думал. Хлынувшее в Болгарию греческое духовенство стремилось преподавать веру на греческом языке, что хорошо зарекомендовало себя среди славянского населения империи, но булгарское правительство было несколько обижено. Кроме того, многие из приехавших греков не занимали высокого положения; некоторые из них, не имея возможности получить хорошее назначение в церкви в самой империи, вынуждены были устремиться в поисках своего благосостояния за границу. Миссионеры других верований также участвовали в этом процессе. Вместе с греками в Болгарию прибыли армяне; некоторые из них, возможно, являлись обычными еретиками — монофизитами, но другие проповедовали гораздо более зловещие и чреватые последствиями взгляды — павликиане, чтобы посеять семя привлекательной веры в дуализм[209]. Тем временем на севере Каролинги, успокоенные новым союзом с Константинополем, послали немецких миссионеров, чтобы приобрести то влияние, какое могли в сложившихся условиях; и все это время папа Николай ожидал момента для вмешательства. Столь многие народы со своими убеждениями стремились помочь в становлении булгарской церкви, но ни один не был готов предоставить хану необходимое руководство, чтобы создать такую церковь, которая не слишком бы противоречила булгарским традициям и находилась под светским контролем.

Год христианства дал Борису новые знания. Он занимал теперь более сильную позицию — на северной границе установился мир, а мятежные бояре и голод в стране были побеждены. Однако хан сердился на греков. Власти в Константинополе обращались с ним как с обычным варваром и пытались держать булгарскую церковь под своим контролем, не позволяя передать ее под его власть — не позволяя даже назначить епископа. Так что Борис решил обратить свой взгляд на другую сторону. Борьба между папой и Фотием достигла своего кульминационного момента: Фотий, к своему ликованию, обнаружил, что папа согласился с чудовищной и непростительной ересью о двойном сошествии Святого Духа, и подготовил обвинение папы, чтобы пробудить негодование во всех истинных христианах[210]. Борис не имел четких взглядов о мистической сущности Троицы. С другой стороны, он понимал, что данный фактор может оказаться полезным в борьбе. В августе 866 г. булгарские послы, кузен хана Петр, Иоанн и Мартин, прибыли в Рим с богатыми и святыми подарками и просили папу от имени Бориса прислать епископа и священников. Они также представили ему список из 106 вопросов, ответ на которые желал получить их правитель[211]. Борис также, чтобы Рим не обманул его, направил подобную просьбу прислать епископа и священников в Ратисбон Людовику Немецкому. Людовик выполнил ее, но когда его духовенство прибыло, они обнаружили, что предлагаемые им места были уже заняты, и быстро вернулись в Германию[212].

Николай был в восторге, получив столь неожиданную поддержку. Он сразу же послал свое духовенство в Болгарию, снабдив его книгами, сосудами, одеждами и всеми атрибутами веры и назначив во главе двух своих самых способных легатов — Павла, епископа Популонии, и Формозия, епископа Порто. В то же время он отправил детальные, но тривиальные ответы на все вопросы, которые задал ему хан.

Ответы Николая представляют собой документ, значительно отличавшийся от изысканной, тонкой, теологической проповеди, посланной хану Фотием. Письмо папы было написано простым языком, дружелюбным и очень примирительным. Борис спрашивал о религиозной практике, как поститься и что носить в церкви, и являются ли более строгие формы воздержания, требуемые греческими священниками, действительно обязательными. Также хан спрашивал, как поступать с греком, который притворился священником и крестил огромное число невинных булгар, и нужно ли повторно крестить их? Борис даже спрашивал совета в делах гражданского права, например о штрафе за убийство, и в делах исключительно социальных: должен ли он продолжать вкушать свою пищу в одиночестве и что папа в действительности думает о его одеянии? Николай был весьма заинтересован в том, чтобы не накладывать слишком тяжкое бремя на новообращенный народ. Что касается воздержания, папа осудил многие из порядков, введенных греками. Он писал хану, что нет необходимости поститься каждую среду и пятницу, воздерживаться от купания в эти дни и отказываться от дичи, убитой евнухами, хотя он признавал, что нельзя есть животное, преследовавшееся христианином, но убитое язычником, или наоборот[213]. Брюки являются допустимой одеждой, но греки были правы, настаивая на том, что тюрбаны, подобно другим формам головного убора, должно снимать в церквях, а женщины должны, конечно, входить в церковь, закрытыми накидкой[214]. Он осудил греческую привычку к sortes biblicae (гадание по Библии), так же как и многие другие языческие суеверия[215]. Отказ хана есть в компании папа расценил как плохие манеры, но не нечестивое поведение[216]. За наказанием за убийство должно следить гражданское право, но право святого покровительства церкви необходимо поддерживать[217]. Многобрачие, как и прелюбодеяние, объявлялось наихудшим преступлением: лишние жены должны быть отвергнуты, а священник накладывал соответствующую эпитимию[218]. Николай также желал, чтобы хан смягчил наказания[219]: он настаивал на бесполезности и варварстве метода применения пыток для извлечения признаний; он осудил обращение Бориса с мятежниками. Папа даже полагал, что хан был слишком жесток, отрезав нос у грека, который притворился священником[220]. Даже упорствующих язычников необходимо обращать в истинную веру путем убеждения, хотя в общении верующие должны избегать их. Одних преступников следует наказывать без милосердия — тех, кто поклялся в преданности христианской вере и обратился в язычество, что папа считал единственным непростительным грехом[221].

Борис также спрашивал, могла ли его страна через некоторое время назначать своего патриарха самостоятельно. Николай отвечал с осторожностью. Западная церковь, которой он управлял, была подозрительно настроена по отношению к патриархам. Подоплека этого вопроса Бориса была простой — он желал поравняться с восточным императором. Папа ответил уклончиво. У Бориса должны быть епископы, а позже, когда булгарская церковь увеличится, — архиепископ; и только потом они смогут рассмотреть вопрос о патриархе. Константинополь неохотно предоставлял ему даже собственных епископов; так что хан вынужден был довольствоваться обещанием получить архиепископа из Рима[222].

Конечно, римское духовенство начало свою работу в Болгарии с понятным рвением. Борис предоставил им монопольное право в пределах своих владений отклонять всех других священников и миссионеров. Латинский язык заменил греческий в качестве священного языка. Католики построили церкви и организовывали конгрегации, принося свет христианской доктрины в самые отдаленные части государства и говоря в то же самое время о необходимости повиновения гражданской власти. Борис был в восторге. Схватившись за волосы, по старой булгарской привычке, он поклялся, что будет всегда предан престолу святого Петра[223]. Папский двор также был восхищен и хвалил хана повсюду в западном мире. За исключением Константинополя, все были счастливы.

Этот триумф стал возможным в основном благодаря такту и любезности одного человека, Формозия, епископа Порто. Он снискал совершенное доверие и привязанность хана; и Борис предназначал его на патриарший престол, который он все еще надеялся получить из Рима. Спустя некоторое время, в 867 г., он послал в Рим требование, чтобы Формозий, по крайней мере, получил назначение архиепископа[224]. Но Николай не привык к диктату: Борису теперь предстояло понять, какой в действительности являлась римская церковь. Возможно, попроси Борис за любого, кроме Формозия, его требование могло быть удовлетворено. Но к Формозию при папском дворе начали относиться с подозрением. Когда его отправляли в Болгарию, он был подходящей кандидатурой прежде всего из-за своей известной ненависти к грекам. Но он также был крайне честолюбив и, возможно, поощрял мечты Бориса об автономной булгарской церкви, надеясь стать ее независимым патриархом. Несомненно, что Борис взял на себя обязательство добиваться выполнения требований Формозия[225]. Николай стал подозрителен: Формозий, как он напомнил хану, являлся епископом Порто, и его епархия нуждалась в нем после столь длительного отсутствия. Он отозвал предыдущих посланников и вместо них прислал в Болгарию двух новых епископов, Гримоальда из Полимарти и Доминика из Тревизо[226].

Булгары не были довольны решением папы, но тот полагал, что теперь может позволить себе это. Ситуация в Европе изменилась, так как в сентябре 867 г. император Михаил был убит помощником конюшего, которому он оказывал поддержку, а на его троне обосновался Василий Македонянин. Василий жаждал популярности: он также строил проекты в отношении Италии и Иллирии, осуществлению которых могло помочь понимание Рима. У Фотия были враги даже в самом Константинополе, которые не простили его за обиду, нанесенную им Игнатию. Василий быстро низложил Фотия и восстановил Игнатия. Затем он написал папе, высказав просьбу направить легатов на собор, на котором было бы забыто прошлое, в том числе установленное римское первенство и намеки на его превосходство, также никто не должен был упоминать слово «filioque»[227]. Николай расценил просьбу как полную победу Рима, и его движение к примирению ослабло. Он практически не знал монархов, с которыми должен был иметь дело, выскочку Василия и бывшего варвара Бориса.

И он так никогда и не узнал их. 13 ноября 867 г., все еще празднуя свою победу, он умер[228].

Его преемник, Адриан II, считался личным врагом Формозия. Более чем когда-либо папство заняло жесткую позицию, отказав булгарам. Гримоальд и Доминик продолжили свое путешествие в Болгарию; а Формозий и Павел Популонский должны были возвратиться к своей пастве. Но Борис не желал терять надежду обрести собственного архиепископа, и если Формозию не суждено было стать им, то, по крайней мере, булгарский хан желал назначения на данный пост лично приемлемого для него человека. При дворе в то время находился дьякон Марин, которого Николай однажды послал с миссией в Константинополь в разгар войны с Фотием. Впоследствии император отказал ему в просьбе вернуться в империю, и тот нашел убежище в Болгарии, где сумел снискать дружбу хана. У Марина не было епархии, которая могла бы потребовать его к себе, почему бы ему в таком случае не стать булгарским архиепископом? Второе посольство, снова возглавленное Петром, отправилось в Рим вместе с возвращающимися епископами.

Но Адриан II был непреклонен. Теперь он полагал, что Борису необходимо преподать урок раз и навсегда о том, что папа обладает правом всегда назначать любого по своему личному усмотрению во всех духовных владениях Рима[229].

К концу 869 г. собор, известный как Восьмой Вселенский собор, на котором присутствовали легаты, присланные всеми патриархами, собрался в Константинополе. Папские легаты — Стефан, епископ Непи, Донат, епископ Остии, и Марин, друг Бориса, — присутствовали на нем, довольные победой. Однако события не развивались гладко; в отличие от приехавших епископов, император Василий придерживался другого взгляда на процедуру суда над Фотием. Но они твердо следовали своим инструкциям, и наконец, торжествовали. 28 февраля 870 г. собор был распущен, вызвав лишь еще большее чувство враждебности всех его участников друг к другу, но папские легаты оказались удовлетворены своими достижениями. Тремя днями позже неутомимый Петр, посол своего двоюродного брата хана[230], прибыл в Константинополь, чтобы спросить Вселенский собор, к какому патриаршеству относилась Болгария. Василий снова созвал ассамблею. Легаты восточных патриархов, хорошо принятые Василием и, так же как и греки, с неприязнью относившиеся к претензиям Рима, с удовольствием согласились с греческими епископами и с исторической правдой, ответив, что Болгария принадлежит патриаршеству Константинополя. Представители папы оказались в меньшинстве; они могли только заявить свой протест. После, удрученные, они возвратились к своему господину; мнимое провидение задержало их в пути на девять месяцев, которые они провели в плену у далматских пиратов. Едва папские легаты уехали, Игнатий в марте начал процедуру посвящения в сан архиепископа и епископов для Болгарии, возможно, из числа тех, кого избрал Борис[231].

Ситуация изменилась кардинально. Границы Болгарии теперь были закрыты для римских священников; римские епископы были отосланы в позоре назад в Рим[232]. Вместо латинского в церковную службу ввели греческий язык. Борис был вполне удовлетворен. Он научил высоких иерархов относиться к нему с уважением, а греки, быстрее приспосабливавшиеся к изменяющейся ситуации, чем латиняне, выучили сей урок. Болгарская церковь находилась все еще под Константинопольским патриаршеством, но это бремя легко было нести. Архиепископ Болгарии занимал второе место после патриарха, а булгарскому монарху молчаливо позволяли иметь подобные императору полномочия по отношению к высоким духовным должностным лицам. Таким образом, мечта Бориса об автономной церкви была фактически реализована, но Константинополь сохранял номинальное управление, что в отдаленном будущем необходимо было изменить.

Новости о соборе стали ужасным ударом для Рима; папа никак не допускал ни проявления такого неповиновения, такой неблагодарности от варвара, ни такой коварности и самонадеянности от мягкосердечного старого патриарха, к которому, как к жертве Фотия, он снизошел, чтобы продемонстрировать свое доверие. Папа написал письмо Василию, свидетельствующее о нанесенном ему оскорблении и своем удивлении, спрашивая императора, что, с его точки зрения, означал такой поворот событий[233]. Но Василий, хотя и был очень дружелюбен, проявил упорство. Когда Адриан умер в декабре 872 г., препятствие не было устранено.

Рим, однако, все еще надеялся на изменение ситуации. Он не мог полагать, что этот триумф, расширение римского господства почти до самых ворот города ненавистного патриарха, оказывался столь эфемерным. Вся энергия Рима направлялась на то, чтобы отвоевать превозносимую землю. Даже на севере Европы чувствовались отзвуки борьбы. Десятилетие прошло с тех пор, как македонские братья намеревались обратить в христианство Моравию. С помощью славянской литургии и доброжелательности моравских монархов — великого короля Ростислава и Косела, князя страны, расположенной вокруг озера Балатон, — их работа увенчалась успехом; но, чтобы гарантировать постоянство достигнутых позиций, Кирилл решил, проявив замечательную терпимость для друга Фотия, что они должны быть подтверждены Римом. Константинополь находился слишком далеко, а между двумя государствами располагалась большая часть Болгарии, поэтому империя не могла всегда наблюдать за развитием ситуации и защищать христианство в Моравии. Инициатива Кирилла, однако, несколько смутила папский двор. Папы не могли искренне одобрить предприятие миссионера, который не проводил службу на латинском языке. Но в отчаянной борьбе против Фотия папа Николай горел желанием принять столь большой подарок, даже за счет признания славянской литургии. Чтобы удостовериться в развитии будущего, он вызвал братьев в Рим. Однако папа умер прежде, чем они прибыли, а его преемник Адриан оказался более бескомпромиссным государственным деятелем. Но, ввиду поддержки, оказанной им моравскими светскими властями, и зная позицию Константинополя, Адриан не мог поступить иначе, нежели встретить с почестями[234] Кирилла и Мефодия и одобрить все, что они сделали. Чтобы заставить замолчать оппозицию, он посвятил своих учеников в сан с помощью печально известного антигречески настроенного епископа Формозия. В то время как братья находились в Риме, Кирилл, более молодой, но и более блестящий из двух братьев, умер, а Мефодий остался, чтобы продолжить работу в одиночестве.

Затем Мефодия отослали назад в Моравию с полномочиями использовать славянскую литургию, где бы он ни посчитал это необходимым. Адриан решил основать для него епархию, но все еще не был уверен, как лучше всего поступить, когда пришли новости об ужасном отступничестве булгар. Для Адриана моравская политика сразу стала второстепенной по отношению к булгарской политике. Надеясь использовать оружие славянской литургии, чтобы захватить булгар, он восстановил для Мефодия старую епархию в Сирмии, которая находилась на самом краю их владений, а юрисдикция распространялась по всей северо-западной границе. Но столь соблазнительный план так никогда и не был реализован; Мефодий по возвращении обнаружил, что его покровителя Ростислава свергли, а его племянник и наследник Святополк хотя и добился независимости и даже расширил владения своего дяди, был глубоко очарован германской культурой и презирал славянскую литургию, считая ее плебейской и неяркой. Пользуясь его покровительством, германские епископы смогли заключить в тюрьму отважного миссионера, назвав его дерзким самозванцем. Прежде, чем протесты Мефодия достигли Рима, папа Адриан умер, а Иоанн VIII стал его преемником[235].

Иоанн VIII не подпал под влияние булгарского разочарования. Традиция Николая была забыта; Рим возвратился к позиции непримиримости. Иоанн думал, что он мог принудить булгар к повиновению. Он сразу написал письмо Борису, в котором угрожал булгарам и всему греческому духовенству отлучением, «так что, таким образом, они могли присоединяться к Дьяволу, которому подражали»[236]. Тем временем, не внимая убедительному влиянию Мефодия, но доверяя любви Святополка к латинскому языку, он освободил Мефодия из германской тюрьмы, но запретил ему использовать славянскую литургию. Мефодий был в отчаянии; чтобы спасти христианство, он проигнорировал приказ, но ситуация не благоприятствовала тому, чтобы он мог завоевать своих соседей для Рима.

Бориса не тронули нападки папы, особенно тогда, когда в Хорватии и по побережью Далмации латинское влияние постепенно умирало, а местные государства заявляли о своей независимости или подпадали под сюзеренитет восточного императора. Опыт научил Иоанна, что он должен сохранять умеренность. В феврале 875 г. он снова написал булгарскому двору, все еще строго запрещая булгарам получать причастие от греческих священников под страхом наказания, что к ним будут относиться как к схизматикам[237]. Борис в ответ отправил посольство в Рим, чтобы выразить свое уважение, но продолжал поощрять греческое духовенство. Одновременно папа написал к императору с просьбой, чтобы Игнатий предстал перед судом в Риме, что произвело меньший эффект[238].

Но Иоанн был неутомим. В апреле 878 г. его легаты — Евгений, епископ Остии, и Павел, епископ Анконы, — отправились в Константинополь с инструкциями, чтобы заехать по пути ко двору хана. Иоанн теперь решил испытать новый метод. Легаты привезли с собой четыре письма. Первое было адресовано греческим епископам в Болгарии, категорически приказывавшее им оставить в пределах тридцати дней епархию, которая принадлежала Иллирии, так же как и Риму[239]. Второе письмо было для Бориса. Здесь Иоанн использовал тон Николая. Он приветствовал Бориса с большой сердечностью; папа только желал предупредить его относительно опасностей быть привязанным к Константинополю, месту рождения схизмы и ереси. Он напомнил хану о судьбе готов, крещенных греками и вскоре ставших жертвами ужасного арианства[240]. Третье письмо предназначалось Петру из Болгарии, родственнику Бориса, который дважды участвовал в посольствах в Рим. Иоанн обращается к нему как к близкому другу и просит его использовать свое влияние на хана, чтобы возвратить его к престолу святого Петра[241]. Четвертое письмо было адресовано другому булгарскому аристократу, очевидно, брату Бориса, вероятно, монаху Дуксу, убеждая его сделать все возможное, чтобы помочь делу Рима[242]. Доставив булгарские письма, епископы двинулись в Константинополь с письмом к Игнатию, приказывая ему в том же резком тоне, который был использован и в письмах к греческим епископам в Болгарии, отозвать свое духовенство из Болгарии в пределах тридцати дней под угрозой отлучения[243]. Письмо императору Василию требовало от него, чтобы он помог папским легатам в их работе[244]. Но все письма были написаны слишком поздно. 23 октября 877 г. престарелый патриарх Игнатий умер. Тотчас как он умер, Василий заставил весь мир вздрогнуть, назначив на престоле его соперника, бывшего патриарха Фотия[245].

В Риме и в Константинополе ситуация полностью изменилась. Но в Болгарии все оставалось по-прежнему. Ни хан, ни его знать не ответили на папские письма, и при этом греческое духовенство не оставило Болгарию. И все же папа не мог отказаться от своих надежд. Он должен был принять новую политику в отношении Константинополя. Возвращение Болгарии под римское покровительство очень помогло бы ему. Еще раз в 879 г. папа написал Борису и его боярам, Петру, Цергобулу и Сондоку. На сей раз письма были отправлены через Иоанна Пресвитера, папского легата в Далмации и Хорватии. Там, в то время, как он писал, небо прояснялось; Здеслав, князь Хорватии, ставленник Византии, только что был смещен Бранимиром, сторонником Рима. Бранимир проследил, чтобы Иоанн Пресвитер благополучно достиг Болгарии. Тон папы в обращении к Борису оказался весьма просительным и примирительным; он принес извинения, как если бы хан был рассержен его прежним посольством[246].

Тем временем он был значительно ободрен своими деловыми отношениями с патриархом. Фотий с некоторым вызовом и даже нелогично, только чтобы доставить удовольствие императору, искал папского одобрения своему назначению. Иоанн, проявляя несчастную страсть к успешным сделкам, известную как проявление реализма, предложил свое согласие при одном условии, демонстрирующем самую большую тоску его сердца, — чтобы Константинополь оставил церковь Болгарии. К удивлению папы, патриарх быстро согласился. Еще раз папские легаты совершили путешествие в Константинополь, чтобы принять участие в соборе и договориться о мире.

Собор открылся в ноябре 879 г. и работал без помех. Император Василий, нося траур по старшему сыну, не присутствовал; Фотий управлял деятельностью собора, как желал. Римские легаты, не знавшие греческого языка, не сознавали, что самооправдание Фотия, с энтузиазмом принятое 383 присутствующими епископами, было облегчено неправильным переводом папского письма; они также не сумели понять, что подписывали решение, которое отказывало папе в праве запрещать назначение светских лиц на епископские должности, и за анафему против всех, кто добавлял к Никейскому символу веры, то есть против всей Западной Церкви, виновной во вставке «filioque». Вопрос о булгарской церкви был отдан на решение императора, который снизошел до того, чтобы решить его в пользу Рима. Удовлетворенный Рим, как рассчитывал Фотий, не бросил бы вызов императору, тогда как, устанавливая право императора принимать решения, Константинополь получал свои гарантии[247].

Легаты вернулись в счастливом неведении в Рим, и Рим радовался своей победе. Но папа проявил неосторожность, забыв, что те, кто проявлял наибольшую озабоченность сделкой, были сами булгары. В начале 880 г. от Бориса прибыло посольство к папскому двору. Иоанн был полон надежд, но булгарский посол, боярин по имени Фрунтиций, просто выразил уважение своего господина и объявил, что все в Болгарии обстояло очень благоприятно; и это все. Однако Иоанн не мог не расценивать данные слова как благоприятный признак; он отправил письмо назад, исполненный нетерпеливого ожидания[248], и написал также императору Василию, чтобы выразить свое удовлетворение[249]. Но Болгария не дала ответа, и Иоанн был озадачен и обеспокоен. Он снова написал в конце 880 г., чтобы спросить, почему булгарский хан не отправил в Рим другое посольство; хорватский епископ Феодосий Нона дал ему понять, что при дворе формировалось еще одно посольство. Но вновь наступила тишина; так же тишина приветствовала следующее письмо папы, написанное в 881 г.[250] Иоанн не мог понять, что произошло. В конце года епископ Марин, прежний друг Бориса, вернулся из посольства в Константинополь и открыл глаза папе на то, что действительно произошло на соборе 879 г. В ярости Иоанн сместил двух легатов, которые посещали собор, и отлучил от церкви Фотия[251]. Но когда он писал, правда открылась ему; он начал понимать, почему Фотий легко отказался от своих прав на Болгарию. Фотий не забыл булгар. Фотий понял, что Борис не желал возвращаться к римской зависимости; путь навстречу Восточной церкви удовлетворял его гораздо больше. И Борис вполне мог сам позаботиться о себе.

Рим потерпел поражение. Иоанн был обманут в своей победе, обхитренный патриархом. Болгария, земля, за которую преемники святого Петра боролись столь упорно, навсегда отказалась от покровительства Рима. Но папе Иоанну не дали долго раздумывать о нанесенных ему оскорблениях. 15 декабря 882 г. он был отравлен, как говорили, своими врагами. Епископ Марин заступил на его место — но во всей этой ситуации было что-то таинственное, зловещее[252].

Борис скорее склонялся к Востоку, нежели к Западу; и его выбор был почти неизбежен. На первый взгляд, он мог отдать некоторое предпочтение патронажу отдаленного Рима по сравнению с близко расположенным Константинополем; но Рим действительно не мог дать хану то, что он хотел, и не представлял для него большого значения. В Константинополе император воспринимался как высшая персона, а его превосходство было санкционировано церковью. Он не являлся только цезарем, но был также наместником Бога, и поэтому все, что принадлежало цезарю и Богу, могло быть справедливо предоставлено ему. На Западе, с другой стороны, всегда существовала двойная преданность. Римская церковь отказалась признать свою зависимость от светской власти. Ее амбиции носили международный характер, а единственным правителем был папа; и он не только запретил вмешательство в свои дела со стороны светского правителя, но и указывал на необходимость сохранения контроля церковью даже над светскими решениями монархов. Независимо от того, какими доводами руководствовался Борис при обращении в христианство, он, конечно, намеревался использовать новую религию в собственной стране для ее объединения и совершенствования автократии. Моделью здесь для него являлся император; цезарепапизм империи должен был быть скопирован в Болгарии. Именно потому, что Константинополь не желал предоставить хану независимость, о которой тот мечтал, он обратился к Риму; но вскоре понял, что Рим всегда стремился к гораздо более строгому контролю над своими подданными. Он был полезен булгарскому монарху только в качестве угрозы сохранению главенства Константинополя.

Кроме того, помимо практических соображений, Константинополь, несомненно, впечатлял булгар бесконечно больше, нежели Рим. Их воспоминания не простирались столь далеко до тех дней, когда Рим являлся хозяином мира, а Константинополь был только все еще Византией, отдаленной провинцией. Они представляли Рим таким, каким он предстал перед ними в эти дни, грязным городом, стоящим на желтой реке, богатым только своими церквями, прелатами и обширными обваливающимися руинами. Как он мог сравниться с богатейшим городом во всей вселенной, Константинополем, пристанищем искусства и наук, с башнями и сверкающими куполами и бесконечными стенами, торговыми судами, собиравшимися в огромных количествах в гаванях, дворцами, изобилующими мозаикой и гобеленами, и императором на золотом троне? Слава Византии уже гремела, когда булгары впервые пересекли Дунай. Почему же они должны были теперь перейти через суровые Албанские горы и ветреное море, чтобы отдать дань почтения умирающему городу, когда столь роскошная жизнь кипела за порогом их государства? Рим не мог конкурировать с Константинополем по силе и совершенству своей цивилизации; и булгары попали под влияние греков. Греки построили им дворцы в Плиске и Преславе, дали им письменный язык, который булгары использовали, чтобы записывать и хранить информацию, рисовали картины и ткали. Католики ничего не сделали для булгар, они только вели с ними переговоры, проходившие на неразборчивом латинском языке, и отдавали безоговорочные приказания. Таким образом, и естественным, и мудрым решением для Бориса стало принять сторону Константинополя.

Если бы Рим позволил Борису оставить у себя Формозия или Марина, история могла сложиться иначе, хотя, вероятно, они, подобно самому Борису, противостояли папскому вмешательству. Но судьба запретила этим честолюбивым прелатам делать карьеру в Болгарии. Оба добрались до высот папского престола, Марин — через отравление, а Формозий — среди бури и суматохи, которая оторвала его от смерти.

Тем временем все греческое считалось модным в Болгарии; греческие ремесленники пришли вместе с греческими священниками, чтобы строить церкви и дома, необходимые христианским господам. Булгары даже стремились изучать греческую науку. Знать спешила послать своих сынов в Константинополь, чтобы совершенствовать их образование[253]. Туда также прибыл и князь Симеон, младший сын самого хана. Борис был хорошо информирован относительно событий, происходивших в императорском дворце. Он знал, что там рос принц, младший сын императора Василия, которого отец прочил на патриарший трон. Борис считал эту идею превосходной; она была в духе истинного цезарепапизма. Его младший сын должен был ехать в Константинополь и возвратиться, получив должное образование, чтобы стать архиепископом и примасом Болгарии[254].

Мода, однако, изменчива. Болгария не могла стать обычной провинцией Византии. Во многом благодаря великому хану булгарские подданные обладали развитой национальной гордостью и не допустили бы полного поглощения своих традиций греческими; а императорские государственные деятели, дальновидные в своей умеренности и терпении и часто преследуемые призраком Рима, решили не давить на Болгарию слишком сильно.

Их единственной целью теперь стало продвижение христианства в Болгарии так, чтобы оказывать содействие в первую очередь именно самой религии, а не империи. Это была альтруистическая политика, возникшая в значительной степени благодаря подлинному миссионерскому рвению; но так же как за самую альтруистическую политику, за нее, вероятно, пришлось бы в конце концов платить.

К концу 881 г., в то время как римский папа и патриарх все еще официально оставались друзьями, выдающийся человек прибыл в Константинополь — Мефодий, живой апостол славян[255]. Он долгое время желал вновь посетить свою родину; и император Василий и Фотий, его старый друг, многое желали обсудить с ним. Мефодий возвратился в Моравию следующей весной[256], но Василий не хотел отпускать славянского священника и дьякона со своими литургическими книгами, которые братья написали на славянском языке. Императорское правительство узнало многое из самих уст опытного и великого миссионера; методы Мефодия были взяты на вооружение. Рим долгое время извлекал пользу для себя благодаря деятельности македонских братьев; но Константинополь теперь отправлял их еще дальше и сейчас находился в выигрышном положении. Византия имела одно большое преимущество по сравнению с Римом. Католики едва ли могли допустить проведение литургии на каком-либо другом языке, кроме латинского, в то время как греки не имели таких предубеждений; они видели, как грузины поклонялись Богу на грузинском, авасги (абхазы) на абхазском; и обе, грузинская и абхазская, церкви были признаны и находились под властью константинопольского патриарха. Василий и Фотий решили использовать литургию святого Кирилла. Славянская школа была основана в Константинополе, возможно, с идеей использовать ее как тренировочную площадку для обращения в христианство русов и, конечно, чтобы помогать установлению религии в Болгарии[257].

885 г. стал поворотным пунктом в истории славянского христианства. В этом году в Моравии умер Мефодий, и вся его работа могла погибнуть. Иоанн VIII в конце поддержал миссионера, но Марин оставил его, а Адриан III и Стефан V продолжали выступать против Мефодия, убежденные ложными наветами Вихинга, католического епископа Нитры, и отказом Мефодия присоединиться к Риму в ереси, заключавшейся в искажении Никейского символа веры. Смерть Мефодия означала конец славянской литургии в Центральной Европе. Он назвал самого способного ученика, Горазда, своим преемником; но Горазд был бессилен против латинской и немецкой интриги, поддерживаемой светскими властями, например королем Святополком. Лидеры славянской церкви — Горазд, Климент, Наум, Ангеларий, Лаврентий и Савва — были захвачены и заключены в тюрьму вместе со своими последователями. Пока они находились в тюрьме, приговор был вынесен. Многие из младшего духовенства оставались в пленении; более видные были осуждены на бесконечное изгнание. Однажды этой зимой небольшая группа верующих, возглавляемых Климентом, Наумом и Ангеларием, была привезена под охраной к Дунаю, и там оставлена на попечение собственной судьбы[258].

Этой же зимой посольство от императора Василия посетило Венецию. Когда оно проезжало мимо палаток еврейских торговцев, внимание посла привлекли некоторые рабы. Он обнаружил, что они представляли славянское духовенство, проданное моравскими светскими властями за ересь. Он знал, что его господин интересовался такими людьми, поэтому он купил их и привез с собой в Константинополь. Василий был очень рад, принял их с честью и даже предоставил им приходы[259]. Некоторые отправились вскоре, вероятно, по воле императора, в Болгарию, снаряженные книгами по славянской литургии[260].

Но они не были единственными священниками, устремившимися в Болгарию. Климент и его последователи, спустившиеся к Дунаю, желали достичь этой страны, которая казалась им Обетованной землей истинной ортодоксальной веры. Вовремя они прибыли в Белград, большую приграничную крепость, где наместник, таркан Борис[261], радостно приветствовал их и отправил ко двору в Плиске. Прием хана был даже еще более теплым, чем таркана; Борис был рад видеть при своем дворе опытных и выдающихся славянских миссионеров, которые могли сделать его менее зависимым от греческого духовенства, в то время как императорское правительство, проводя свою альтруистическую политику, не могло возражать против этого. Аристократия двора последовала примеру своего монарха; чиновники государства поспешили предложить гостеприимство святым посетителям. Эсхач, сампсес, занялся Климентом и Наумом, в то время как Ангеларий гостил у некоего Чеслава[262].

Греческое духовенство в Болгарии было менее довольно сложившейся ситуацией. Его позиции не были очень сильны; Василий и Фотий ободряли славян. Но всегда существовала вероятность, что Василий и Фотий возразят и предпримут радикальные меры, если ситуация станет для византийцев слишком ненадежной. Греческое духовенство, однако, лишалось и этой потенциальной поддержки. 29 августа 886 г. император умер. Его преемник, Лев V, не выносил Фотия и сразу же сместил его; юнец восемнадцати лет, брат императора Стефан, занял патриарший престол. Лев, юность которого была горька из-за сомнительного происхождения и несчастливого брака, был равнодушным и ленивым государственным деятелем; он никогда не отбросил бы свои привычки, чтобы вмешаться в дела за границей. И патриарх, по своей неопытности, был таким же «сломанным тростником». Но у греческого духовенства была поддержка; сам Борис не желал возбуждать их неудовольствие. Ситуация представлялась ему несколько трудной. Низшие социальные группы Болгарии, славянские крестьяне, по-видимому, приняли христианство охотно, если даже не с энтузиазмом; но булгарская аристократия, хотя и ослабленная Борисом после восстания, снова выросла. Булгарскую знать, естественно презирающую новую религию, вряд ли могло поразить славянское духовенство. Ее могли удержать в благоговейном страхе греческие священнослужители, несшие на себе отпечаток величественной культуры и уверенности, иерархи, чей образ жизни был изыскан, а умы тонки, в отличие от грубого булгарского интеллекта. Он избрал единственный выход из данной ситуации: греческое духовенство осталось при дворе, а славянское было послано в качестве миссионеров в области государства. Вскоре, вероятно, в 886 г., Климент отправился принимать службу в Македонии.

Македонские славяне совсем недавно приняли покровительство хана; но, очевидно, с удовольствием. Ими было, однако, трудно управлять: македонские славяне присоединились к Болгарии, являясь великим славянским государством, и поэтому возмущались правлению губернаторов, представителей старой булгарской аристократии. Борис решил связать их со своим государством посредством славянского христианства. Христианство еще только-только начало проникать в их одинокие долины, но желание принять новую религию воодушевляло целый славянский мир. Борис набавлял цену за их души, чтобы они не достались империи, политическому конкуренту Болгарии на юго-западе, который только подарил им греческое христианство, желая навсегда возвысить греческие группы населения. Тогда славянское христианство, окончательно укрепившееся в Македонии, могло быть введено во всех булгарских владениях; греческое духовенство, в настоящее время оказавшееся булгарам столь полезным, должно было быть впоследствии заменено славянским, пока, наконец, старая мечта хана не будет реализована. Булгарские аристократы тогда были бы поглощены славянами, а хан смог бы конкурировать с императором Византии и управлять большой империей, скрепленной, подобно Византии, двумя сильными узами — общей верой и общим языком.

Таким образом, решения хана ознаменовали собой прелюдию к новой политике, для выполнения идей которой был отослан Климент. Чтобы достичь своих целей, Борис изменил правление в Македонии. До настоящего времени она представляла одну область, известную как «Колония»[263]; Борис отделил от нее земли, расположенные дальше к юго-западу (где националистическая пропаганда и работа миссионера приносили наибольшую пользу), известные как Кутмичевица и Девол[264], и, отозвав местного булгарского наместника[265], послал вместо него управлять данной территорией светское должностное лицо по имени Домета[266] — вероятно, славянина, — в то же самое время он отправил Климента с Дометой как духовного советника и, очевидно, как старшего над Дометой[267]. Клименту предоставили три резиденции в Деволе и дома в Охриде и в Главенице[268]. Климент энергично принялся за работу, исполняя свою цивилизаторскую миссию, и Борис был удовлетворен, наблюдая, как его план начал успешно воплощаться в жизнь уже на первой важной стадии.

Год или два спустя Борис более открыто продемонстрировал свою власть. Никифор I во время переселений племен, которые он провел, чтобы подкрепить греческий или анатолийский элемент в Македонии, переселил на новые места многих граждан Тибериуполя в Вифинии, а они привезли с собой в свой новый Тибериуполь, город, располагающийся рядом с современной Струмицей, приблизительно шестьдесят миль к северу от Фессалоники[269], самые священные реликвии, например Святого Германа и других святых, замученных Юлианом Апостатом. Теперь Тибериуполь стал частью владений хана. Приблизительно в это время многие сообщали о чудесах, например о видениях святого Германа и его последователей на улицах Тибериуполя, а их кости начали творить чудеса. Борис лично прибыл в город, чтобы удостовериться в этом и сразу приказал местному губернатору, булгарскому «графу» Таридину, построить церковь для священных реликвий в епархии Брегалницы и переместить их туда. Вероятно, церковь должна была украсить город Брегалницу, разраставшуюся славянскую деревню, которая являлась местом булгарской епархии. Граждане Тибериуполя оказались весьма недовольны тем, что их лишили священных реликвий, столь почитаемых и столь полезных; они бунтовали и не позволяли унести их. Таридину пришлось использовать все свое усердие и такт, чтобы предотвратить распространение возмущения. Наконец, компромисс был достигнут. Святому Герману было позволено остаться в мире в Тибериуполе; только мощи троих его святых товарищей были доставлены на новое место — Тимофея, Комасия и Евсевия. Их реликвии с почтением были переданы Брегалнице, и они являли чудеса во время путешествия. Затем их доставили в новую церковь, и для проведения литургии на славянском языке было назначено духовенство[270]. Новое христианство быстро распространялось по Болгарии.

Борис был вполне доволен. Он видел, как его страна переживала самую значительную революцию в своей истории; он вступил на трон великого государства и превратил его в великое цивилизованное государство. Теперь он мог соперничать на равных с франкскими монархами и даже с самим императором. И церковь Болгарии находилась под его контролем; он заставил весь мир понять это. Гибкость в умении заключать сделки и упорное постоянство в конце концов помогли ему одержать победу. И теперь планы хана распространялись еще дальше и успешно воплощались в жизнь. В Болгарии появилась одна национальная церковь, связывающая всю страну и увеличивающая славу хана. Теперь Борис мог отдохнуть. Его обращение в христианство было искренним; именно потому что оно проистекало от подлинного благочестия в большей степени, нежели диктовалось условиями политики, он построил так много церквей и монастырей, а чистотой и строгостью его жизни долго восхищались во всем христианском мире. Теперь, больной и утомленный, он решил удалиться от мира и посвятить себя молитвам. В 889 г. он отрекся от престола в пользу старшего сына, Владимира, и ушел в монастырь, вероятно, в тот, что был основан Наумом, монастырь святого Пантелеймона у Преславы[271]. Весь христианский мир увидел в этом отречении урок для себя; люди говорили о хорошем царе Борисе даже в Германии и Италии[272].

Но Борис добился большего, нежели просто обратил свою страну в христианство; он навсегда предопределил ее судьбу. Со времен Крума Болгария находилась между двумя фронтами. Предстояло ли ей двигаться на Запад к середине Дуная, куда проникала германская культура и где никто не мог выступить против нее, кроме эфемерных славянских княжеств? Или должна ли она оставаться на Балканах и обратиться к Востоку, чтобы бороться против вечных стен Нового Рима? Омуртаг полагался на Запад, и Борис, заигрывая с Римской церковью, почти стад центральным европейским властелином. Но в конце он выбрал христианство Византии, христианство, которое лучше всего подходило для его страны. И, таким образом, он навсегда поставил Болгарию на якорь на Балканах.