История секретных служб

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Борьба Англии против Наполеона

Ведя кампанию в Египте, Наполеон Бонапарт жертвовал жизнями тысяч французов и подвергал опасности уничтожения могучий флот, но это не смущало интриганов и политиканов во Франции, которые боялись его необузданного честолюбия и поэтому услали его подальше от Парижа.

Правда, Египет не Москва, но в том направлении мысль членов Директории устремиться не отваживалась. Они, наверное, вздохнули облегченно, когда в 1798 году Нельсон разгромил под Абукиром близ Александрии французский флот, который прикрывал высадку экспедиционной армии Бонапарта.

. Впрочем, эта жертва не могла им показаться слишком велика, чтобы устранить такого конкурента, как Наполеон.

И все же неудачи вовсе не сказывались на столь опасной популярности молодого генерала, и именно по той почти невероятной причине, что британская морская блокада помешала широкой публике во Франции узнать всю правду об исходе экспедиции в Египет. После битвы при Абукире Наполеон оказался совершенно отрезан от Франции быстроходными британскими крейсерами, носившимися, как голодные ястребы, по просторам Средиземного моря. С другой стороны. Французская республика была отрезана от Бонапарта и лишена каких бы то ни было вестей об его бесплодном и бесславном походе. Поражение под Акрой, чума в войсках, нехватка провианта и, как следствие этого, страшное избиение пленных в Яффе под предлогом "военной необходимости" - все эти обескураживающие сведения находились в числе прочей почты, которую неизменно перехватывали бдительные корабли неприятеля, и в результате легенда о непобедимости корсиканца не понесла ущерба.

Нельсон имел обыкновение использовать свой флот для наблюдения за портами, на которые базировались неприятельские суда. Иногда сообщения о передвижениях вражеских кораблей доставляли фрегаты-разведчики. В других случаях, например при Трафальгаре, где в октябре 1805 года Нельсон наголову разбил соединенный испанно-французскии флот и расстроил план Наполеона высадить французские войска в Англии, фрегаты передавали предостерегающие сигналы своим кораблям. На всем протяжении длительной борьбы с Французской республикой, а затем и с Империей английские военные корабли принимали активнейшее участие в деятельности морской разведки и даже секретной службы. Не удивительно, что некий британский агент использовал морскую блокаду для организации тайного покушения на генерала Бонапарта, в простодушной надежде, что с этим юным военным гением можно легко разделаться.

Тайный агент Джон Барнетт был неумолимым врагом Бонапарта. Решив, что генерал неравнодушен к женщинам, Барнетт направил несколько привлекательных молодых женщин к человеку, в котором Англия видела серьезнейшую угрозу спокойствию мира. Однако таким путем британский агент ничего не добился. Вскоре Бонапарт отплыл из Тулона в свою египетскую экспедицию, а Барнетт двинулся следом на борту корабля "Лев".

Жена молодого гасконского офицера Фуреса пробралась в мужском одеянии на один из французских транспортов и таким образом попала в Египет. Генерал Бонапарт узнал об этой женщине и пожелал её увидеть. Женам офицеров вообще было запрещено сопровождать своих мужей в эту экспедицию; но отважная мадам Фурес - "белокурая и синеглазая Беллитот Фурес", которую французская республиканская армия вскоре иронически прозвала "нашей восточной монархиней", - сумела добиться, что генерал разрешил сделать для неё исключение.

Это обстоятельство заметила изнемогавшая от зноя армия Востока, особенно когда Бонапарт начал открыто разъезжать в сопровождении жены гасконца. За его каретой следовал рысцой лихой адъютант Евгений Богарнэ, пасынок генерала. Мать Евгения одурачила своего корсиканского ухажера, когда он был не столь славен и неизмеримо более пылок, и непрочь была даже порисоваться своей неверностью. Наконец-то настал черед самого генерала! И хотя Францию и Египет разделяло немалое расстояние, а английская блокада была достаточно непроницаема, это не могло помешать крылатой сплетне домчаться до Парижа.

Вскоре пришлось подумать и о Фуресе. Почему бы, в самом деле, внезапно не обнаружить, что "воинскй долг" призывает его немедленно домой во Францию? Храбрый воин, влюбленный в жену, но не слишком склонный к нарушению сурового кодекса личной чести, разумеется, мог только временно быть ослеплен быстрым возвышением своей прелестной молодой супруги, последовавшим после первого же её свидания с генералом Бонапартом. Когда Бертье объявил Фуресу, что тот намечен - в знак особого доверия начальства - в курьеры для доставки важных депеш из штаба экспедиционной армии в Париж, офицер с достоинством отдал честь, а затем предался мучительным размышлениям: как бы уехать вместе с женой?

Бертье, как правило исполнявший почти все обязанности, сопряженные с положением начальника штаба, напомнил Фуресу, что миссия его сопряжена с опасностями. Шлюп, который повезет его во Францию, должен обогнать британские фрегаты; не исключено морское сражение. Нельзя подвергать мадам Фурес таким опасностям; кроме того, у её мужа будет достаточно хлопот по сохранению официальных депеш и обеспечению себе шансов добраться с ними к месту назначения живым и невредимым.

Фурес вынужден был подчиниться. На время его оставив, обратимся к Джону Барнетту, плывущему на борту корабля его величества "Лев". Тот метался по палубе, как царь зверей в клетке. Барнетт отнюдь не был заключенным на быстроходном фрегате: он просто сделал его своей штаб-квартирой, откуда вел тайные операции под прямым командованием сэра Вильяма Сидни Смита Этот английский агент часто отправлялся на берег на крохотном, но быстроходном паруснике, находившемся в распоряжении морской разведки, и умудрялся шпионить за французской оккупационной армией. Барнетт пробирался даже в Каир, где собирал донесения своих многочисленных и хорошо оплачиваемых осведомителей - домашней прислуги в десятках именитых семейств, туземных рассыльных и конторщиков, получавших на службе у французов не столь щедрую плату.

Благодаря тайной сети шпионов Барнетт узнавал очень много о кумире армии, спасителе престижа Франции Наполеоне Бонапарте; агенты же, служившие во дворце, давали ему полное представление об интимной жизни корсиканца. Но завербовать мадам Фурес Барнетту никак не удавалось; между тем, она всерьез вошла в свою роль "нашей восточной монархини", и без неё невозможно было заключить ни одной сделки в защиту английских интересов. Это заставило тайного агента подумать о возможности использовать самого Фуреса. Именно в тот момент не в меру услужливый Бертье как раз и удалил со сцены супруга вышеназванной дамы.

Промчать Фуреса и его депеши под носом у эскадры дозорных английских фрегатов поручено было быстроходному французскому шлюпу "Охотник". Барнетт пронюхал об этом, и юркое рыбачье суденышко, поставив паруса, доставило его на борт "Льва" ещё до того, как французский шлюп вышел в море. Затем начались неравные состязания в скорости. "Лев" был достаточно быстроходен, чтобы нагнать "Охотника", и вдобавок настолько хорошо вооружен, что французский корабль не смог ни скрыться, ни сопротивляться. Фуреса взяли в плен. Однако обращались с ним совсем не как с пленным - он стал личным гостем коварного Барнетта. Супругу любовницы Бонапарта дипломатично дали понять, что его депеши едва ли стоят тех хлопот, какие готов был потратить на них начальник штаба. При содействии писцов французского штаба, которым Барнетт платил золотом, он добыл копии этих депеш. Прочтя их, Фурес растерялся. Барнетт пустил в ход ещё несколько ядовитых намеков - и получил в руки необходимое оружие.

Теперь Фурес желал лишь одного: чтобы ему поверили на слово, отпустили обратно в Египет и позволили отомстить за поруганную честь. Барнетт обещал ему и отпуск, и доставку на место. Фуреса отвезли в Каир, после чего там возник заговор.

Детали быстро развивавшихся событий затемнены их мелодраматическим характером. Вероятно, гасконцу удалось прокрасться мимо французских и арабских часовых, и он застал свою жену почивающей в комнате дворца по соседству с покоями Бонапарта. Возможно, он схватил арапник и хлестал нагую прелюбодейку, когда в ответ на её вопли в дверях показался герой Маренго и Аустерлица в ночной сорочке.

Более прозаическая версия утверждает, что здравый смысл остановил офицера ещё до того, как он приблизился к часовым. Фурес убедился по крайней мере в том, что Барнетт не преувеличивал. Его жена открыто жила с главнокомандующим. Достоверно известно, что он встречал их вдвоем. Но Фурес сознавал свой долг французского солдата, понимал, в каком бедственном положении находится армия и как ей нужен талантливый вождь. Он, вероятно, учитывал роль в этом деле Англии и понимал побудительные мотивы милосердия и жалостливости, проявленных к нему англичанами. Барнетт хотел, чтобы он убил Бонапарта, и у Фуреса были все основания это сделать. И все же Фурес возмутился навязанной ему ролью слепого орудия военной интриги. Махинация Барнетта разбилась о стойкое сопротивление гасконского темперамента. Фурес вышел в отставку и в одиночку вернулся во Францию.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Континентальная блокада

Финансируемые Лондоном тайные агенты непрерывно шпионили за Наполеоном, ободряли его врагов и терпеливо дожидались своего часа.

21 декабря 1806 года французский император бросил свой вызов "нации торгашей" в знаменитой прокламации о блокаде, которая одиннадцатью месяцами позже была уточнена декретом, изданным в Милане и ставившим Англию под "запрет" на континенте Европы. Все виды связи были прерваны, запрещена была даже переписка между Европой и Британскими островами. Товары, заподозренные в английском происхождении, сжигали; пассажиров, подозреваемых в том, что они прибыли из Англии или останавливались в каком-нибудь британском порту, немедленно арестовывали. Сообщение между Англией и континентом полностью все же не прекратилось. Контрабанда, процветавшая в течение столетий, теперь, при попытке изолировать Англию, расцвела пышным цветом. Потомственные контрабандисты развили усилили свою деятельность;

Они же явились и опорой секретной службы, платными союзниками английского правительства. За солидное вознаграждение они тайно перевозили людей на континент через Гельголанд, Данию или Голландию, либо прямо через Ламанш. На отправку письма кружным путем из Лондона в Париж уходило по меньшей мере две недели. Маршруты и оплата такой корреспонденции каждый раз менялись.

Блокада, провозглашенная с целью уничтожить британскую торговлю, была объявлена в 1806 году. В это время уже действовала тайная система транспорта и связи, объем, сложность и рискованность которой превосходили все известное в истории нашего времени. Поддерживать сообщение с Англией было невероятно трудно уже с самого начала Французской революции. Такое положение, если исключить краткий период действия Амьенского мира, заключенного ы 1802 году между Англией, Францией, Испанией и Голландией, сохранялось вплоть до ссылки Бонапарта на Эльбу. Сообщение с Англией врагом революции, врагом Директории, Консульства, Империи - вплоть до 1814 года считалось преступлением, подсудным военным трибуналам, выносившим беспощадные приговоры. Применяясь к обстоятельствам с присущей им гибкостью, французы давно увиливали от драконовских законов о контроле над портами и границами. Это помогло им с выгодой для себя обходить законы и в период континентальной блокады.

Некий предприимчивый житель Шамбоны (департамент Арденн), получив письмо для доставки братьям Людовика XVI, находившимся к Кобленце, переоделся пастухом, взял посох и погнал в Савойю стадо овец. Никто и не подумал обыскать этого пастуха или хотя бы спросить у него паспорт. В Шамбери он сбыл своих овец, бросил пастушеский наряд и посох и без труда пробрался в Кобленц.

В годы террора общение с чужими странами или эмигрантами считалось уголовным преступлением; может быть именно поэтому как всякий выгодный промысел оно стало процветать,. В Сен-Клод крестьяне сами вызывались проводить преследуемых аристократов или секретных агентов иностранных держав через горы или через швейцарскую границу. То же было и в Вогезах. Женщина, жившая близ Сен-Дье, передавала секретные сообщения, помогала эмигрантам тайно покидать Францию и со щепетильной честностью передавала драгоценности или деньги. Мари Барб, молодая девушка из Брюйера, во всякую погоду доставляла сообщения из Франции в роялистскую армию Конде.

Двенадцатилетний мальчуган из семьи де Гонневилей регулярно пересекал всю Нормандию с депешами самого компрометирующего свойства, посылавшимися штабом роялиста Фротте и определенные пункты побережья. Ночевал он обычно в лесу, спрятав депеши под камнем. Десять лет подряд молодая и хорошенькая кастелянша мадам д'Анжу из Валу на берегу Ла-Манша сбивала с толку самых хитрых сыщиков революционной полиции. В конце концов они оставили попытки поймать эту неуловимую доставщицу секретных депеш роялистских или иноземных эмиссаров.

Неудивительно, что на объявление континентальной блокады немедленно и по своему откликнулась группа опытных контрабандистов, готовых наплевать на какие бы то ни было запреты и установить связь с британскими крейсерами, днем и ночью маневрировавшими в виду французского берега. Еще в 1805 году неизвестный осведомитель сообщил полицейскому префекту Ла-Манша, что сообщение с островом Джерси поддерживается постоянно, причем корреспонденцию передают в железном ящике, который формой и окраской схож с обыкновенными валунами острова Шоссэ. "Четыре человека обыскивали остров с одиннадцати утра до пяти вечера, - жаловался префект, - перевернули все камни, осмотрели все щели и не нашли ничего". Дело в том, что название "Шоссэ" прилагается к 52 крохотным островкам в этом районе, так что работа контрразведчиков потребовала "весьма продолжительных и трудных поисков", которые в конце концов ни к чему не привели.

Между тем железный ящик, спрятанный в камнях или в песке побережья и таивший в себе письма или мелкие посылки, неоднократно упоминается в донесениях английской разведки того времени. С наступлением темноты от британского корабля отваливала лодка, направлявшаяся к берегу. Чтобы отряду не приходилось долго искать железный ящик, роялистский агент располагался на скале и руководил поисками, куря трубку и высекая огнивом искры по условному коду. Самые лодки были специально оборудованы. Тайные гнезда для помещения писем и пакетов были сделаны с таким расчетом, что лодку нужно было разнять на части, чтобы что-то обнаружить. Иногда документы прятали в специально приспособленных веслах.

Несмотря на блокаду, контрабандная торговля между Англией и Францией непрерывно поддерживалась и даже росла. Наличные деньги регулярно обращались между Лондоном и Парижем, английские банкиры выписывали чеки на Париж, как будто Наполеона не существовало, а его жесткие декреты были глупой мистификацией. Англичане со временнм завели даже "экспресс-курьеров", которые умудрялись переправляться из Дувра прямым, хотя и тайным путем, провозя доверенные им документы в двойных подошвах тяжелых сапог, зашивая их в воротники или попросту держа в карманах. Это были решительные, умные и бесстрашные люди, обычно не считавшиеся ни с какими условностями и предрассудками, но абсолютно надежные. Все поручения они исполняли во имя наживы, и доход их, несомненно, был неплох, ибо правительственные чиновники, дворяне и банкиры щедро платили за быстроту, с которой ассы этой любопытной компании контрабандистов исполняли поручения.

Бретонец Эрмели с первых дней Директории регулярно, как паром, курсировал между Парижем и Лондоном. Полиция, сыщики, таможенные чиновники и береговая стража - все было ему нипочем. Континентальная блокада отозвалась на нем лишь тем, что удвоила его доходы. Одно время удалось "уговорить" муниципалитет Булони выдавать фальшивые паспорта; это было огромным удобством для ведения операций секретной службы, но длилось оно недолго. Наполеоновский министр полиции Фуше узнал об этой сделке и направил в Булонь грозного агента Манго, которого он называл своим "громаднейшим бульдогом", так что над этой брешью в плотном кольце блокады вскоре появилась надпись: "закрыта".

Неугомонный и предприимчивый роялистский агент Ид де-Невиль, высадившись в Нормандии, поздравил себя с "довольно легким" переездом, ибо ему пришлось выбраться на берег лишь по грудь в воде. Нередко агенты и курьеры, видя, что им грозит арест, избавлялись от компрометирующих документов, их глотая. Для секретных депеш применяли очень тонкую, но все же плотную бумагу, и некая мадам Шаламе умудрилась, говорят, проглотить целую пачку писем, когда неожиданно нарвалась на ищеек Фуше.

Агенты часто попадали в трудные, даже катастрофические положения, но каждый решавшийся бороться с блокадой готов был идти на смертельный риск. Скольких смелых эмиссаров разоблачили и расстреляли! Вероятно, десятки и сотни их были убиты при сопротивлении в момент ареста или казнены после суда. В материалах французских архивов не сохранилось даже имен этих смельчаков.

На маршрутах между Францией и Англией работало немало священников. Двое из них прославились, хотя и по разным причинам. Аббат Ратель в дни Консульства поселился в замке некоей мадам де Комбремон близ Булони-сюр-Мер. Он вел себя необычайно развязно, не думал скрываться и держал себя как богатый вертопрах. Он даже уговорил свою любезную хозяйку принять мадемуазель Жюльенну Спер, о которой было известно, что её имя Полина, что она роялистка и, "как полагают, женщина легкого поведения", проведшая, судя по записям министерства полиции, несколько месяцев под арестом в Тампле. Считалось, что эта молодая женщина, которую окрестные крестьяне звали "Бель-по" ("Прелестная кожа") - любовница Рателя. Из своей роскошной обители аббат отправлял изумительную по содержанию корреспонденцию. Англичане постарались, чтобы аббату стоило заниматься этим делом. Он получал в год 600 фунтов стерлингов жалованья, из которых 240 фунтов - для мадемуазель Спер. Всего он успел получить 18000 фунтов стерлингов прежде, чем британские чиновники осмелились потребовать отчета. Тогда обнаружилось, что отправка секретной корреспонденции, которой ведал Ратель, обошлась за три года почти в 300 000 франков. Значительная часть этой суммы прилипла к рукам аббата, которому пришлось многое вернуть.

Совсем иначе проявился усердный роялизм аббата Леклерка, он же Буавалон. Один из биографов называет его совершенным образцом конспиратора, упрямого, деятельного, ловкого, предприимчивого, скромного и - что всего замечательнее - бескорыстного. В период террора он даже не пытался покинуть Париж, и другие роялистские агенты, служившие англичанам, встречали его в роли адвоката. Это служило аббату удобнейшей маской. Он так хорошо был осведомлен обо всем, что делалось во Франции, что это даже возбудило подозрения. Из своего укрытия на улице По де Фер Леклерк вел постоянную и обширную переписку, умудряясь собирать все донесения роялистских агентов во Франции и препровождать их царственным особам, пребывавшим в изгнании. В награду в 1803 голу Ратель его вызвал в Булонь и сообщил, что Наполеон недавно задумал грандиозный план вторжения и завоевания Англии с помощью огромной армии и с этой целью уже организует специальной лагерь. Британские власти соедовало непрерывно держать в курсе. Сам Ратель должен был находиться в Лондоне, на Леклерка же падает крайне опасная и трудная задача - руководить всей секретной службой на французском побережье.

Аббат Леклерк приготовился достойно противостоять замыслам Бонапарта. У него не было ни замка, ни любовницы, он не желал никакого вознаграждения и ничего не тратил на себя. Приют он находил в домах своих друзей-роялистов, причем редко проводил больше ночи в одном и том же месте. Он постоянно разъезжал в маленьком рыдване, которым правил его верный секретарь Пьер-Мари Пуа, пользовавшийся несколькими живописными псевдонимами: Лароз, Вьей-Фам, Ла-Безас, Вьей-Перрюк (Роза, Старуха, Котомка, Старый парик). При столь скудных аксессуарах Леклерк (иногда выступавший под именами Байн, Годфруа, Лепаж и под своим любимым старым псевдонимом Буавалон) умудрялся отправлять в Лондон сведения, столь же ценные, как те, какие содержались в "Полицейском бюллетене", который Фуше в бытность свою министром ежедневно посылал Наполеону.

Шпионский штат у Леклерка был небольшой, но отборный. Агент, внедренный в Бресте, высокопоставленный чиновник военного министерства, его вполне удовлетворял; второй его платный союзник был лицом ещё более высокопоставленным - служил в административном отделе императорского флота. Ценнейшие сведения военно-разведывательного характера Леклерк имел возможности сопровождать исключительно интересной и обширной политической перепиской. Чтобы поддерживать непрерывное сообщение с Англией через кишащее военными постами побережье, где была сосредоточена вся мощь колоссальной военной машины Наполеона, Леклерк выезжал в маленьком рыдване со своим секретарем. Он проезжал Этапль, Ла-Канш, Л'0йти и Сомму, а затем Ла-Брель, пока не достигал округа Э, который тогда ещё не был занят императорскими войсками. Здесь он входил в контакт с нуждающимися рыбаками, заказывал в трактире хороший обед и сорил деньгами, платя за все золотом. Попивая коньяк и непрерывно доливая рюмки гостей, "Лароз" объяснял, что он коммерсант, которому необходимо известить живущего в Лондоне эмигранта о невостребованном наследстве. Ничего политического, сугубо частное дело! Он даже зачитывал вслух места из письма, которое возил с собой и в котором как будто не могло быть ничего компрометирующего - если только слушателям не приходило в голову, что между широкими строчками письма можно много написать невидимыми чернилами.

Всегда находился какой-нибудь рыбак, готовый передать деловое письмо на английский крейсер, с которым французские суда часто встречались в Ламанше. За эту случайную услугу "коммерсант Лароз" (Леклерк оставался в тени) предлагал 20 луидоров, почти 500 франков, целое состояние. Часто им помогал Филипп - рыбак, державший в Трепоре бакалейную лавку. Этот человек завербовал нескольких своих приятелей, в том числе местного школьного учителя Дюпоншеля, и свою жену, прославленная дородность которой отвечала основному условию маскировки не умаляя её рвения и ловкости. Она часто отправлялась в путь, доставляя мужу важные пакеты, и за каждое такое путешествие получала двенадцать франков. Леклерк объяснил ей, что если в дороге её станут допрашивать или арестуют, нужно твердить, что она "только что нашла письмо на берегу и несет их в полицию" в Э или в Булонь.

Леклерк, внешне весьма непривлекательный мужчина лет за сорок, оказывал на женщин какое-то непостижимое влияние. Поскольку он был священнослужителем, не приходится удивляться, что набожные женщины, глубоко преданные делу роялистов, рисковали давать ему приют. Но поскольку он был человеком безупречной нравственности, остается предположить, что его фанатическая ненависть к Бонапарту и революции оказывала заразительное действие в аристократических кругах, куда он имел доступ. Уже одно это объясняет авантюрный дебют его пленительной соучастницы, известной под именем "Нимфы".

Одной из сторонниц Бурбонов, у которой Леклерк время от времени находил приют, была мадам де Руссель де Превиль, вдова капитана королевского флота и видная представительница булонского света. У мадам де Превиль было несколько детей, в том числе дочь, миниатюрная хорошенькая девушка, которой в 1804 году исполнилось восемнадцать лет. Ее прозвали Нимфой за красоту и грацию движений; она привыкла к обожанию, была полна веселости, исключительно фривольна, непостоянна и простодушна до глупости. Единственными её интересами были балы, приемы и уход за собственной персоной.

По возрасту, внешности и характеру мадемуазель де Превиль была, видимо, полной противоположностью совершенному образцу конспирации Леклерку. Но требования секретной службы настолько разнообразны, что эта поразительно фривольная молодая девушка осталась бессмертной фигурой в истории французской политической интриги. Заинтересовавшись делом, которому изобретательный аббат посвятил свою жизнь, она предложила ему свои услуги. Леклерк предложение принял. Во имя успеха своего предприятия он готов был пожертвовать чем угодно, почему же не включить эту прелестную простушку в число конспираторов? "Нимфа" де Руссель-де Превиль (под таким именем она и осталась в архивах французской полиции) переоделась юношей, приняла фамилию Дюбюиссон и отправилась странствовать в качестве роялистского курьера и шпиона.

Эта девушка, как и многие другие, пленилась тайнами английской "корреспонденции". Похоже, она была довольно опрометчива, но без ущерба для безопасности своих товарищей по ремеслу. Она начала принимать письма, доставленные слоноподобной, но пылкой госпожой Филипп, и передавать их своему шефу аббату. В дальнейшем он уполномочил её оплачивать труд кое-каких мелких, но полезных работников Она часто отлучалась из Булони на несколько дней, забираясь даже в Дьепп или Амьен, одна или в компании с Пуа.

Широкой публике незадолго до этого сообщили, что в результате штормов французский флот потерял несколько линейных кораблей. Только в такой версии во Франции стал известен факт разгрома наполеоновского флота при Трафальгаре. Эта неудача 21 октября 1805 года довершила крушение императорского плана высадки десанта на английском побережье, но Наполеон уже носился с новыми планами завоеваний. Победа адмирала Колдера в Бискайском заливе за три месяца до Трафальгара побудила Наполеона перебросить свои войска из Булони в центр Европы и начать кампанию, которой суждено было с блеском увенчаться Аустерлицем. Англия, однако, продолжала сохранять к нему непримиримую вражду; она оставалась недостижимой и неуязвимой, но сама могла нанести удар в любом пункте европейского побережья. А тайные общества недовольных, романтические авантюристы и платные агенты, руководимые Леклерком и - с более безопасного рассгояния Рателем, продолжали действовать во всех департаментах между Парижем и Ла-Маншем.

Нужно сказать, что секретная полиция, руководимая Фуше и Демаре, никогда не была склонна получать пощечины и хранить при этом невозмутимую улыбку. Оперативность и настойчивость таких агентов, как Манго, закрывала щели блокады одну за другой, окно в Трепоре также в конце концов обнаружили и с треском захлопнули. Полицейскому осведомителю удалось проникнуть в круг заговорщиков, и ищейки Демаре вскоре горячо взялись за преследование аббата, "Нимфы" и верного "Лароза". Леклерк укрылся в Аббевиле, в доме некоей Дени, там же приютили и "Нимфу" де Превиль На допросе трепорский рыбак и бакалейщик Филипп расскказал все, что знал, и этого было достаточно, чтобы полицейские агенты и жандармы поскакали в Аббевиль. Жилище мадам Дени на улице Птит-Рю-Нотр-Дам строилось, как видно, иезуитами, ибо ни Леклерка, ни "мальчика Дюбюиссона" обнаружить не удалось. Но мадам Дени так успешно запугали, что она отвела агентов к тайнику с документами, имевшими отношение к секретной службе.

Рассказывают, что аббат Леклерк бежал глухой ночью в сторону Сент-Омера. Девушка, расставшись с ним, преспокойно вернулась домой в Булонь, сказав матери, что она объявлена вне закона, но ни в чем неповинна и готова отдать себя в руки полиции. Можно себе представить изумление и ужас мадам де Превиль, ибо она до той минуты и не подозревала о безрассудном поведении дочери. Действовала она, однако, с поразительным хладнокровием и решительностью: отослала девушку обратно в Аббевиль к тамошним родственникам и просила дочь как следует укрыться.

Для былой союзницы Лекжрка это было слишком тяжело. В городе, кишевшем опытными полицейскими чинами, прибывшими из Парижа на поиски сообщников Леклерка, она целые дни просиживала у окна, а как-то раз позволила себе даже появиться на публичном балу. В один прекрасный день, вероятно, в случайном припадке благоразумия, она исчезла.

Что с ней стало? Вместе с аббатом и Пуа, его секретарем, "Нимфу" де Руссель-де Превиль, известную под фамилией Дюбюиссон, почти год спустя заочно приговорила к смертной казни комиссия, заседавшая в Руане. Филиппа, другого рыбака по фамилии Дьеппуа, а также учителя Дюпоншеля приговорили к смерти, и - на их беду - не заочно. Всех троих казнили. "Нимфа" в одиночку пересекла большую часть Европы, пытаясь пробраться в Россию, но в конце концов села на корабль, шедший в Лондон, где её странствия и окончились. Как несовершеннолетней, приговоренной к смертной казни, британское правительство назначило ей ежегодную пенсию в 600 франков.

Леклерк, находившийся некоторое время в Англии, переехал затем в Мюнстер, где тотчас же начал связывать заново оборванные нити секретной службы. Имперская полиция парализовала его почтовую контрабандную деятельность в округе Булонь; но линии связи можно было перенести в сторону, на Джерси и нормандское побережье. Этого неутомимый аббат добился с помощью своих агентов в Париже, щедро оплачивая их английским золотом.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Могучий натиск фунта стерлингов

Министры короля Георга III были неравнодушны к стратегическим интригам. Они щедро сыпали золотом, питая глубокую веру в действенность секретной службы, и уважительно считались с периодическим безденежьем хорошо осведомленных иностранцев. Между тем их французские противники вечно жаловались на пустоту государственной казны и хроническую нехватку средств для секретной службы. Возможно, потому тайные операции Англии против Наполеона как правило добивались успеха. У высокопоставленных деятелей бонапартистского режима всегда можно было купить жизненно важные сведения; поддержка нейтралов также приобреталась тактично раздаваемыми пособиями.

Значительная часть шпионской программы, нацеленной против Империи, проводилась британскими дипломатическими представителями в Германии: штутгартским посланником, полномочным послом в Касселе и в особенности Дрэйком - полномочным министром, аккредитованным при баварском дворе в Мюнхене. Дрэйк так ловко раздавал взятки, что подкупил директора баварской почты, чем обеспечил себе доступ ко всей французской корреспонденции. И все же этот виртуоз шпионажа сильно скомпрометировал себя, когда вздумал воспользоваться услугами человека, оказавшегося агентом французской контрразведки. Дрэйк хорошо платил ему за информацию, оказавшуюся ложной, тогда как тот выудил у английского дипломата важные конфиденциальные документы, которые Наполеон поспешил опубликовать.

Датский посланник Кунад и американский консул в Гамбурге Форбс облегчали деятельность британской секретной службы, выдавая фальшивые паспорта. Французы утверждали, что и американский консул в Дюнкерке настолько энергично содействует шпионам, что фактически является агентом английской разведки. В письме, адресованном контр-адмиралу Декре, император писал: "Английские крейсеры взяли за правило подходить к нейтральным судам, собирающимся зайти в наш порт; они снимают пару человек из экипажа и заменяют их своими шпионами, которые таким образом получают возможность оставаться во французских портах на все время пребывания там нейтральных судов". Точно так же подданные нейтральных государств, обнаруженные на кораблях, захваченных в море в качестве военной добычи, часто оказывались английскими агентами, снабженными иностранными паспортами.

Кроме того, англичан обслуживала пестрая армия наемных шпионов. Для некоторых поручений щекотливого свойства они оказывались полезнее фанатичных роялистов или сторонников Бурбонов, разыгрывавших из себя бонапартистов лишь для спасения своей шкуры и втайне презиравших корсиканского "узурпатора". Русские, шведы, испанцы, евреи, торговцы, разносчики, бродячие клоуны и женщины - все они заслушивались чарующим звоном золотых гиней. И со всех концов Континента - континента, который в то время большей частью оказался замкнутым в границы императорской Франции, - в Лондон потоком лились сведения.

Агенты Англии прибегали к разнообразнейшим уловкам для передачи своих донесений. Письма, адресованные в адреса датских, голландских, шведских, испанских или американских явок, составляли с применением остроумнейших кодов. В 1809 году французы перехватили и расшифровали письмо, написанное сплошь нотными значками и по виду представлявшее собой невиннейшее музыкальное произведние. Письмо, найденное в бумажнике одного подозрительного лица, заключало в себе такую строчку: "Белье, которое я тебе посылаю, ты предварительно выстирай, очень уж оно липкое". На шве сорочки оказался написанный химическими чернилами шпионский рапорт.

Любимым - и почти безошибочным - кодом врагов Наполеона были специальные термины. Существует секретный доклад министерства полиции императору, в котором французская контрразведка сообщала, что, по её сведениям, специальные термины, заимствованные из области музыки и ботаники, английской секретной службой употреляться больше не будут; впредь в постоянных кодах станут пользоваться терминами из области часового мастерства, домохозяйства и кулинарии.

Разведывательные операции, проводимые банкирскими домами, - одно из ответвлений секретной службы. Здесь уместно вспомнить об операциях Ротшильдов. Ротшильды полагали, что Наполеон проиграет свою игру и не успеет погубить всю Европу до того, как погибнет сам. Свое финансовое существование и даже самую жизнь этой своей уверенностью они поставили на карту. Так как братья Ротшильды распространили свое влияние по всему континенту Европы, быстро превращавшейся во французскую вотчину, им всего важнее было, пренебрегая судьбой Бонапарта, во что бы то ни стало позаботиться о своей собственной судьбе. Со времен Фуггеров Европа не видела ещё частной секретной службы, работавшей так добротно, как служба Ротшильдов. Если отвлечься от того, что за кулисами любой вражды к Наполеону стояла английская разведка, то это, вероятно, была лучшая из частных служб в лагере врагов императора.

Наполеон так часто испытывал на себе удары фунта стерлингов, что и сам привык полагаться на могущество и эффективность наличности. Она даже не всегда могла быть законной. Префект полиции Паскье в своих мемуарах рассказывает, как его секретные агенты обнаружили тайную типографию, где за большое вознаграждение и только по ночам работали искусные мастера. Дом, в котором велась эта таинственная работа, находился на Плен-Монруж; он строго охранялся, вход в него был наглухо заперт и забаррикадирован. Было это незадолго до похода в Россию, в 1812 году. Паскье распорядился утроить полицейский налет. Его агенты взломали запоры - и остановились в изумлении. Фабрика, как они и подозревали, печатала фальшивые ассигнации, но не французские или английские. Кредитки оказались австрийскими и русскими! Главным печатником оказался некий господин Фен, брат одного из доверенных секретарей Наполеона, того самого, который обязан был читать ему излюбленные выдержки из частных писем, поступавших в бюро почтовой цензуры.

Паскье известили, что подделка кредиток производится по личному приказу императора. На эти деньги предполагалось покупать продовольствие во время предстоявшего колоссального нашествия на неприятельские страны. Честному Паскье обяснил это сам генерал Савари, сказавший, что его царственный владыка в этом случае лишь следовал примеру англичан.

Савари внезапно оказался во главе всей наполеоновской полиции. Жозеф Фуше - самый ловкий специалист своего дела - пережил бури и опасные штили, подозрения и контршпионаж братьев Наполеона, но в конце концов был уволен с должности министра полиции, когда не захотел одобрить бесплодной и опустошительной программы завоеваний. Фуше не видел причин избегать мира с Англией, и при его посредничестве то один, то другой банкир, особенно не слишком почтенный Уврар, отваживался начинать импровизированные переговоры. В конце коцов Наполеон узнал об этом, и такая наглость показалась ему нетерпимой. Только что ему удалось избавиться от Талейрана, которого загнали в австрийский лагерь; он был, как полагали, шпион Меттерниха. Теперь Фуше туда же! Молодая императрица, как и многие другие, усердно просили за него. Опять простить его, снова оставить на службе? Наполеон заупрямился. Он тайно приказал Савари арестовать Уврара, друга и сообщника Фуше; Фуше пришлось смириться и уступить свое место другому.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Заговор маньяка

Абсолютный самодержец вроде Наполеона может по своему желанию сместить даже столь изобретательного, бессовестного и исключительно хорошо осведомленного министра полиции, как Жозеф Фуше. Он может выгнать его вон, как конюха; но может и очутиться перед необходимостью провести несколько ночей без сна, туша пожар в конюшнях. Для Бонапарта 1810 года характерна была замена такого острого и гибкого инструмента, как Фуше, столь тупым орудием, как Савари. А Фуше в любой период своей жизни был готов нанести удар унизившему его человеку, вырыв яму своему преемнику.

У Савари не оставалось выбора. "Вы министр полиции. Присягайте и беритесь за дела!" - приказал император. Если царедворец и начальник императорской жандармерии и желал увильнуть от столь щекотливого назначения, он не посмел сказать это вслух.

Внезапно вышвырнутый вон Фуше - творец самой эффективной и разветвленной полицейской системы в Европе - был не такой человек, чтобы уйти, хлопнув дверью. Он был слишком хитер и хорошо осведомлен, слишком сдержан и рассудителен, чтобы решиться на бесполезное сопротивление. Но он обладал бесспорным юмором, он любил и умел оставлять в дураках тех, кого имел причины презирать или бояться На этот раз, после сделанного Наполеоном шага, он избрал своей мишенью Савари.

Фуше вынужден был радушно принять генерала Савари, герцога Ровиго, показать ему все, сделать так, чтобы на новом посту тот чувствовал себя как дома. У новоиспеченного министра были все основания ненавидеть и бояться Фуше, и теперь больше, чем когда-либо. И все же он дал возможность надуть себя этому законченному интригану, который, даже униженный, принял его по всей форме и с обезоруживающей сердечностью.

Савари имел неосторожность предоставить своему предшественнику несколько дней на приведение дел министерства в порядок. Фуше мог уложиться и в половину данного ему срока. Вместе с преданным ему другом он за четыре дня и четыре ночи учинил в министерстве форменный ураган сатанинского беспорядка. Любой мало-мальски значительный материал изымался из архивных папок; каждый документ в этом обширном резервуаре шпионских донесений и политических сообщений был удален - ради спокойствия Фуше или чтобы озадачить его преемника. Все, что могло скомпрометировать людей, над которыми ему желательно было сохранить прежнюю власть, было отложено в сторону, чтобы попасть затем в Феррьер, имение уходящего в отставку министра. Остальное предали огню.

Драгоценные имена и адреса тех, кто служил Фуше шпионами в фешенебельном аристократическом квартале Сен-Жермен, в армии или при дворе, не должны были достаться Савари в наследство. Пусть ему останутся мелкие филеры, доносчики и осведомители, привратники, официанты, прислуга и проститутки, пусть он попробует с их помощью управлять полицией! Общий указатель был уничтожен; списки роялистских эмигрантов и секретнейшая переписка исчезли; некоторым не слишком сенсационным документам присвоены неверные номера. Таким образом существеннейшая часть огромной машины была с дьявольским коварством приведена в негодность. Старые агенты и служащие, на которых мог бы опереться Савари, были заранее подкуплены, чтобы одновременно работать в пользу изгоняемого министра и обо всем регулярно доносить тому, кто намерен бы остаться их действительным хозяином.

Когда Фуше, наконец, передал дела Савари, он при этом иронически предъявил лишь один серьезный документ - меморандум, относившийся к изгнанному из Франции дому Бурбонов. Увидя, как разграблены архивы министерства, Савари поспешил с протестом к императору. Фуше, вместо того чтобы направиться с посольством в Рим, преспокойно отдыхал в Феррьере, упиваясь сообщениями о бешенстве своего тупого соперника. Но на этот раз гроза разыгралась всерьез, и вокруг колпака и погремушек шутника засверкали молнии.

От Наполеона в Феррьер помчались курьеры с требованием "немедленной выдачи всех министерских документов". Фуше дерзнул намекнуть, что ему известно слишком многое. В его руки обычно попадали секреты семьи Бонапарта, скучных и беспокойных братьев и сестер императора. Но он счел целесообразным их уничтожить. Если он проявил чрезмерное усердие...

Император был взбешан прямой попыткой шантажа; не один эмиссар обращался к Фуше, и каждому он давал все тот же кроткий, но возмутительный ответ. Он очень сожалеет - без сомнения, он сделал промах в припадке осторожности, но все бумаги сожжены. В ответ на это Наполеон вызвал графа Дюбуа, начальника личной полиции, до недавнего времени подчиненного Фуше. Впервые во Франции чиновник открыто перечил своему повелителю. Расхаживая взад-вперед по комнате, Наполеон осыпал мятежника самыми яростными и грубыми ругательствами.

Дюбуа явился в Феррьер, и Фуше пришлось примириться с тем, что все его бумаги опечатали. Это причинило ему больше унижения, чем неудобства, ибо Фуше достало благоразумия за несколько дней до этого убрать и спрятать все самое важное. В своей шутке он слишком далеко зашел и теперь, подчинившись полицейскому эмиссару, тотчас же принялся сочинять оправдания перед императором. Но было уже поздно. Наполеон отказался принять его и послал ему одно из самых презрительных посланий, когда-либо посылавшихся министру.

"Господин герцог Отрантский, ваши услуги более ие могут быть угодны мне. В течение двадцати четырех часов вы должны отбыть к месту вашего нового назначения".

И новому министру полиции поручили позаботиться, чтобы Фуше немедленно подчинился указу об изгнании.

Выполнив эту приятную обязанность, Савари приступил к управлению имперской полицией вопреки Фуше. Попытавшись воспользоваться услугами кое-кого из третьестепенных осведомителей, оставленных ему в наследство предшественником, он быстро убедился, что ему понадобятся более надежные и опытные шпионы.

Человек туповатый и упрямый, Савари все же был не глуп и сумел возможно, пользуясь советами Демаре или Реаля, - успешно поставить дело шпионажа в высших слоях общества. В подвергшихся разгрому помещениях министерства он нашел список адресов, которые Фуше со своими друзьями почему-то не уничтожил. Этот список, предназначенный для курьеров, разносивших письма, велся доверенными писцами. Савари предположил, что большая часть их все ещё остается верной начальнику, которого он сменил, и решил помешать тому, чтобы они об этом узнали. Он забрал список в свой кабинет и лично полностью его скопировал. Здесь он наткнулся на имена, его изумившие, имена, которые, по его словам, он ожидал бы скорее встретить в Китае, чем в этом своеобразном каталоге. Но многие адреса не имели обозначений, кроме цифры или начальной буквы; он заподозрил, что они и есть самые ценные.

Особым письмом Савари вызывал к себе каждого агента; письмо это доставлял один из его собственных курьеров. Час свидания не был обозначен; но из предосторожности Савари назначал свидание только одному человеку в день. Каждый из приглашенных агентов являлся обычно к вечеру; и Савари, прежде чем впустить его, предусмотрительно осведомлялся у главного привратника, часто ли этот посетитель приходил к господину Фуше. Почти во всех случаях оказывалось, что привратник видел его раньше и мог что-нибудь о нем сообщить. Так Савари готовился к тому, чтобы взять при встрече с новоприбывшим верный тон: с одним он был сердечен, с другим сдержан, в зависимости от того, как поступал его предшественник.

Так он действовал в отношении "специалистов", обозначенных инициалами или номером. Иногда случалось, что кое-кто из агентов пользовался более чем одним инициалом. Посланный Савари курьер вручал ему два письма, и при его появлении в министерстве ему объясняли, что писцы по ошибке написали ему дважды.

Савари твердо решил перещеголять Фуше постановкой своей секретной службы и придумал иной способ ознакомления с агентурой. Кассиру приказано было извещать его каждый раз, когда какой-нибудь агент явится за получением жалованья или денег на расходы. Поначалу людей являлось мало - настолько подозрительно относились сотрудники Фуше к новому руководству; но через несколько недель жадность взяла верх, и незнакомцы начали взглядывать в министерство "просто за справкой", как они объясняли. Там они неизменно встречали нового начальника. Савари относился к каждому такому визиту как к чему-то само собой разумеющемуся, он маскировал свое незнакомство с агентурой, разговаривал о текущих событиях. Нередко, побудив какого-нибудь "визитера" прихвастнуть своими успехами, он по своей инициативе повышал ему жалованье.

Действуя настойчиво и методично, Савари с течением времени восстановил все мастерски законспирированные связи Фуше. Предстояло сделать следующий шаг - разработать и расширить всю систему шпионажа. На это его толкал Наполеон. Вскоре Савари заслужил прозвищ "Сеид Мушара", т. е. шейха шпикрв (сеид (тур.) - начальник, мушар (франц) - доносчик, шпик).

. В его руках были сосредоточены целые группы доносчиков и филеров: фабричные рабочие, извозчики, уличные носильщики и попросту сплетники.

Когда фешенебельный Париж покидал столицу на лето, Савари переносил слежку за самыми высокопоставленными особами на их дачи. На него работали домашние слуги, садовники и письмоносцы, равно как многие из никем не заподозренных гостей. И, наоборот, он побуждал хозяев шпионить за своими слугами; и каждый домовладелец обязан был докладывать ему обо всех переменах в его доме и регулярно осведомлять полицию о поведении своей прислуги.

Савари не щадил никого; он обозлил духовенство и с таким увлечением осуществлял свою мелочную, назойливую слежку за всем Парижем, за всей Францией, что заслужил всеобщую ненависть и презрение - и в этом не было ничего удивительного.

Савари был алчен и снедаем тщеславием. Типичный бюрократ, случайно поднявшийся на самую верхнюю ступень служебной лестницы, он с необычайной подозрительностью относился ко всему, что, как ему казалось, хоть в малейшей степени могло умалить его достоинство.

Самомнению Савари был в конце концов нанесен жестокий удар. И сделал это не какой-нибудь Фуше или Талейран, а полупомешанный человек, которому удалось пошатнуть трон Наполеона, пошатнуть самые основы Империи и тем самым поставить в весьма затруднительное положение министра полиции.

Военную карьеру генерала Мале блестящей не назовешь. В июне 1804 года, когда он командовал войсками в Ангулеме, префект потребовал его увольнения. Наполеон, в ту пору первый консул, ограничился тем, что понизил его в чине и перевел в Сабль-д'Олонн. 2 марта 1805 года имя Мале внезапно появилось в списке вышедших в отставку из-за недоразумений с гражданскими властями, возникших в Вандее. Но он обратился опять в Наполеону, тогда уже императору, который милостиво возвратил его 26 марта в действующую армию. 31 мая следующего года вновь был опубликован указ о его увольнении за какие-то не совсем чистые финансовые дела; тем не менее Мале продолжал регулярно получать жалованье как офицер, состоящий на действительной службе. Как же он отблагодарил главнокомандующего, снисходительность которого по отношению к себе испытал в полной мере? В 1808 году он был разоблачен как участник заговора против императора и заключен в тюрьму Сент-Пелажи; но почему-то он пользовался покровительством Фуше и благодаря этому добился перевода в частную больницу некоего д-ра Дюбюиссона в предместье Сент-Антуан.

Во время тюремного заключения Мале разработал план нового заговора. Это был безрассудный и наглый, но весьма простой план. Воспользовавшись отсутствием императора, Мале предполагал объявить о смерти Наполеона и провозгласить "временное правительство"; при этом он рассчитывал на поддержку войсковых частей, командовать которыми собирался сам. Когда наступил подходящий момент, Мале попытался осуществить свой план во всех деталях. И если бы не случайная неудача, заговор полоумного Мале увенчался бы полным успехом.

В ту пору Париж управлялся слабо. Камбасерес представлял императора. Савари руководил всей полицией. Несмотря на подчиненную ему огромную агентуру, он ничего не знал о Мале и почти ничего - о действительных настроениях в городе. Префект, генерал Паскье, был честным и сведущим администратором, но отнюдь не человеком дела. Гарнизон столицы состоял в основном из рекрутов, поскольку все ветераны наполеоновской армии либо воевали против Веллингтона в Испании, либо находились при Наполеоне, который вел их к бесславному концу в России. Военный комендант Парижа генерал Юлен был методичный и преданный солдат, наивный и лишенный всякого воображения человек, великовозрастный младенец в военных доспехах.

В гостеприимном лечебном заведении д-ра Дюбюиссона, наполовину санатории, наполовину арестном доме, заключенным разрешалось разгуливать на свободе "под честное слово", общаться между собой и принимать каких угодно посетителей. Таким образом, генерал Мале имел возможность обдумать и обсудить свой план; поскольку в этом заведении содержались и другие лица, недовольные Наполеоном, Мале мог без труда навербовать себе сообщников. Однако он решил довериться только одному лицу. Это был аббат Лафон, чья смелость не уступала смелости самого Мале и чье продолжительное участие в рискованных роялистских заговорах против Империи вызывало у полубезумного генерала бессмысленную зависть.

Заговорщики вели себя осторожно, ибо опыт показал им, что предательство и измена кроются под самыми разнообразными личинами. Мале знал, что он может положиться на сотрудничество двух генералов - Гидаля и Лабори, с которыми подружился в тюрьме. Но даже этим двум противникам Наполеона он не раскрыл всех целей и масштабов заговора.

В лечебнице Мале забавлялся тем, что облачался в свою парадную военную форму. Окружавшие привыкли к этому, и никому не показалось странным, что, когда пришел момент, в 8 часов вечера 23 октября 1812 года, Мале вместе со своим другом аббатом покинул гостеприимный кров Дюбюиссона в полной военной форме.

Вскоре он появился у ворот близлежащих казарм и приказал часовому, а затем начальнику караула:

"Проводите меня к вашему командиру. Я генерал Ламот".

Мале избрал эту фамилию потому, что Ламот был офицер, пользовавшийся хорошей репутацией в парижском гарнизоне. Он принес с собой целый ворох фальшивых документов; депешу, якобы полученную со специальным курьером и содержавшую извещение о смерти Наполеона в России; резолюцию Сената о провозглашении временного правительства и приказ о подчинении ему - Мале гарнизона столицы.

В ночь на 24 октября Мале был, что называется, в своей стихии, не подозревая даже, что всего лишь подражает всем характерным ухваткам того самого монарха, которому так завидовал.

По его приказу были разосланы возглавленные подчинившимися ему офицерами сильные отряды для захвата ключевых позиций в Париже: застав, набережных и площадей. Другая часть войск отправлена была в тюрьму Ла-Форс, где в то время находились Гидаль и Лабори. Их освобождение состоялось без применения силы, без кровопролития и вообще каких-либо заминок.

Как только генерал Лабори предстал перед своим начальником Мале, он тотчас же получил приказ арестовать префекта Паскье. Затем Лабори двинулся во главе отряда к министерству полиции, где ни о чем не предупрежденный своими агентами и застигнутый врасплох Савари сдался без сопротивления. Сам Мале готовился повести другой отряд на Вандомскую площадь. Он намеревался арестовать генерала Юлена в главном штабе Парижского округа.

Арест Савари и Паскье произошел около 8 часов утра; оба были отправлены под строгим надзором в ту самую тюрьму, из которой только что вышли Гидаль и Лабори. Хотя срок унизительного ареста оказался недолгим, Савари впоследствии иронически именовали "герцогом де ла Форс" (непереводимая игра слов: "форс" по-французски "сила", "насилие", отсюда "герцог от насилия" и вместе с тем "герцог из тюрьмы Ла Форс").

Мале тем временем нагрянул к Юлену и предъявил свои полномочия. Они, однако, не устрашили трезвого солдата. Объявив о необходимости просмотреть бумаги, он попытался выйти из комнаты. Мале выхватил пистолет и выстрелил пуля раздробила Юлену челюсть. Этот выстрел был первой неудачей Мале. За ней последовала вторая.

Генерал-адьютант Дорсе - в списке лиц, которых надлежало арестовать и заключить в тюрьму, он числился как фигура второстепенная - по какой-то случайности зашел к генералу Юлену раньше обычного. Мале смело встретил его и сразу же предъявил свой мандат, но Дорсе тотчас увидел, что документы поддельные Его проницательность едва не стоила ему жизни Мале готовился выстрелить в Дорсе, когда внезапно в комнату вошел его адъютант. У Мале после выстрела в Юлена осталась в стволе всего лишь одна пуля, а противостояли ему теперь два офицера

Возможно, что он справился бы с обоими, поскольку они не обладали его отчаянной инициативой и душевной неуравновешенностью; но как раз в этот момент в комнату вошел отряд солдат. По приказу Дорсе они быстро справились с Мале. С этой минуты вся его необычайная авантюра закончилась. Савари и Паскье вскоре выпустили из тюрьмы Ла-Форс; сообщники Мале были арестованы.

Отступая с армией из России, где он потерпел жесточайшее поражение. Наполеон узнал о деле Мале и был очень обеспокоен обнаружившимся непрочным положением своей династии. Дело Мале было одной из причин его стремительного бегства от армии в Париж. Он набросился на всех, а тайную полицию осыпал отборнейшей смесью корсиканской злобной брани и жаргона кордегардии.

Но Савари, который мог ожидать для себя участи Фуше, все же не был прогнан в отставку.

ГЛАВАПЯТНАДЦАТАЯ

Император шпионов

Куда более серьезный исторический след Савари оставил как вербовщик, ибо именно он открыл Карла Шульмейстера, бесценного шпиона императора Наполеона, которого можно назвать "Наполеоном военной разведки". Более 125 лет прошло с той поры, как прекратилась деятельность Шульмейстера; но за весь этот солидный период европейской истории более умелый или отважный шпион так и не появился.

Столь же крайне беззастенчивый, как и сам Бонапарт, он сочетал находчивость и наглость, присущие всем крупным агентам секретной службы, с такими специфическими качествами, как физическая выносливость, энергия, мужество и ум со склонностью к шутовству. Родился он родился 5 августа 1770 года в Ней-Фредштетте в семье лютеранского пастора, но вырос в приятном убеждении, что является потомком старинной и знатной венгерской фамилии. Причем в его жизни наступил момент, когда он оказался в состоянии удостоверить свое дворянство, правда, с помощью мастерски подделанных документов.

Страсть к элегантности, соответствующей якобы высокому происхождению, побудила его, едва оказалось возможным, брать уроки у самых видных в Европе преподавателей танцев. Он хотел храбро драться, блистать в обществе, носить орден Почетного легиона... По части ордена не вышло, зато он вознаградил себя успехами в свете, научившись танцевать, как истинный аристократ.

Впрочем, начал он довольно скромно, женившись на землячке из Эльзаса, носившей фамилию Унгер. После женитьбы завел бакалейную и скобяную торговлю, от которой получал большой доход, главным образом - от контрабандного товара. По традициям пограничного Эльзаса как же можно было, живя так близко к границе, не использовать этого обстоятельства для наживы? Уже в семнадцать лет он не стыдился в этом признаваться, замечая, что занятие контрабандой требует необычайного мужества и присутствия духа. Даже позже, добившись известности и сколотив шпионажем огромное состояние, контрабандой он по-прежнему не брезговал.

В 1799 году он познакомился с Савари, тогда ещё полковником, весьма далеким от титула герцога и поста министра полиции. Примерно в 1804 году Савари, ставший уже генералом и одним из приближенных Наполеона, предложил Шульмейстеру совершить один из самых сомнительных подвигов секретной службы Империи: заманить во Францию герцога Энгиенского, молодого бурбонского принца, который жил в Бадене на содержании у англичан и мало интересовался роялистскими интригами.

В лице герцога Энгиенского Наполеон стремился преподать урок всем роялистам, полагая, что казнь невинного отпрыска изгнанной династии послужит должным устрашением.

Герцог Энгиенский часто навещал в Страсбурге молодую женщину, к которой был сильно привязан. Шульмейстср проведал об этом и тотчас же послал своихм помощников, чтобы увезти женщину в Бельфор, где её держали на вилле близ границы под тем предлогом, что местные власти зарегистрировали её как подозрительную личность.

Подделав письмо от её имени, Шульмейстер отправил его герцогу Энгиенскому; в письме она умоляла вызволить её из заточения. Любовник не медлил с ответом. Он полагал, что сумеет подкупить тех, кто её арестовал, и похитить её, поскольку Бельфор расположен неподалеку от Баденского графства. Но Шульмейстер уже был наготове, и не успел герцог ступить ногой на французскую землю, как его схватили и спешно увезли в Страсбург, а оттуда в Венсенн.

Уже через шесть дней после ареста герцог был осужден военным трибуналом. Воспользовавшись первой же возможностью, он отправил письмо своей возлюбленной с объяснением причины, по которой не смог ей помочь. Та, впрочем, уже сослужила Шульмейстеру службу и была отпущена на свободу; она так не узнала, какую роль поневоле сыграла во всей этой страшной интриге. В ту же ночь молодой герцог был расстрелян, причем палачи заставили его держать фонарь, чтобы удобнее было целиться. Говорят, Савари заплатил Шульмейстеру за это дело сумму, соответствующую 30 000 долларов. Так дорого стоил этот каприз Наполеона! По поводу судебного убийства герцога Энгиенского Талейран заметил: "Это хуже, чем преступление; это ошибка".

Шпионский талант Шульмейстера был как бы создан специально для интриг крупного масштаба. Савари, приблизившийся после казни молодого Бурбона к своей заветной цели - обладанию герцогским титулом, в следующем году представил Шульмейстера самому Наполеону со словами: "Вот, ваше величество, человек, составленный сплошь из мозгов, без сердца". Наполеон, которому предстояло в один прекрасный день сказать Меттерниху: "Я не посчитаюсь с жизнью миллиона немцев!", встретил благосклонной усмешкой подобную характеристику единственного в своем роде контрабандиста-шпиона с таким "анатомическим дефектом".

Наполеон любил говаривать: "Шпион - естественный предатель". Он нередко говорил это Шульмейстеру; однако нет данных, чтобы Наполеон был когда-нибудь предан шпионом, хотя сам тратил крупные суммы на подкуп видных представителен дворянства, торговавших собой на рынках предательства.

Наполеоновская кампания 1805 года против Австрии и России была превосходно рассчитанным мастерским военным ходом; и то, что Шульмейстер начал свою кампанию наступательного шпионажа именно в ту кампанию, весьма знаменательно. Наполеон всегда стремился изучить особенности тех генералов, которых враги выставляли в качестве его очередной жертвы. В 1805 году надежды австрийцев сосредоточились на маршале Макке, не слишком одаренном военачальнике, который известен был главным образом маниакальным желанием искупить свои прежние поражения от французов. Закоренелый монархист Макк не хотел видеть того, что "корсиканский узурпатор" в сущности очень популярен во Франции и что французская нация всегда видела в нем героя и военного гения.

Карл Шульмейстер вознамерился поддеть неумного, простоватого и легко поддающегося обману австрийского полководца. С этой целью он первым делом появился в Вене в качестве отпрыска знатного венгерского рода (отсюда, вероятно, и пошла легенда о его старинном происхождении), изгнанного из Франции Наполеоном, заподозрившим его в шпионаже в пользу Австрии.

Макк встретился с мнимым изгнанником, поражен был всем, что тот знал о Франции, и с радостью воспользовался переданными ему неожиданными и ценными сведениями военного и гражданского характера. Шульмейстера он сделал своим протеже и рекомендовал его в привилегированные офицерские клубы Вены. Макк даже выхлопотал "мстительному венгерцу" офицерский чин и ввел его в свой личный штаб. Роковой осенью 1805 года они вместе отбыли в армию; причем Шульмейстер - в качестве начальника австрийской разведки.

В этот критический период затеи Шульмейстера носили фантастически сложный характер. Он умудрялся извещать Наполеона о каждом шаге, о любом замысле австрийцев. Он щедро и с успехом сорил деньгами, для чего получал крупные суммы. Как большинство образованных эльзасцев, по-немецки он говорил так же бегло, как по-французски; вероятно, он говорил и по-венгерски, иначе вряд ли избрал бы для себя подобную легенду. Но чтобы сделаться любимцем венского общества, каковым он, по слухам, являлся, мало было лингвистических дарований.

Он подкупил двух штабных офицеров - Вендта и Рульского, и теперь передаваемая Макку фальшивая информация аккуратно подтверждалась "сторонними" донесениями этих предателей. Оптимистически настроенному маршалу давали понять, что его несбыточные мечты о раздорах среди французов постепенно оправдываются. Шульмейстер получал письма от "недовольных" из наполеоновской армии. Корреспонденты эти не скупились на сплетни и рассказы "очевидцев" о росте недовольства среди военных, о гражданских беспорядках и прочих обстоятельствах, которые, имей они место в действительности, весьма затруднили бы Наполеону ведение его кампаний. С каким ликованием Макк читал эти письма, как и газету, которая печаталась по распоряжению Наполеона, специально для Шульмейстера. Номера этой газеты высылали Шульмейстеру с демонстративными предосторожностями, и в каждом номере печатались статьи и заметки, подтверждавшие коварную "информацию" и необычайно воздействовавшие на австрийского полководца.

Между тем Макк отнюдь не был просто невеждой, совершенно не соответствовавшим порученному ему ответственному посту. Нет, это был опытный пятидесятилетний военачальник, решивший победить во что бы то ни стало и поэтому чрезмерно усердствовавший. Он слишком охотно верил тому, во что хотел верить, и потому стал легкой добычей хитрого эльзасского охотника.

Франция, уверял Шульмейстер, стоит на пути к восстанию, и Наполеону поневоле придется оттянуть войска к рейнской границе. Поверив этому, Макк с тридцатитысячной армией покинул такой стратегически важный пункт, как Ульм. Он рассчитывал преследовать маршала Нея и отступающий французский авангард. Вместо этого он нашел Нея во главе все ещё наступающей армии.

Ней готов был принять сражение, и уже это было довольно неожиданным; но ещё больше озадачило Макка то обстоятельство, что на его флангах появились Мармон и Ланн, а затем ещё Сульт и Дюпон. Мюрат, которому шпион теперь адресовал свои секретные сообщения, замкнул железное кольцо; и через три дня, 20 октября, изумленный австрийский "преследователь" сдался.

Шульмейстер, все ещё оставаясь "венгром", пробрался через линию фронта, совершил "чудесный побег" и как ни в чем не бывало вернулся в Вену. Здесь с изумительной ловкостью, какая была бы не по силам целрму корпусу заурядных шпионов, он пробрался на тайные военные совещания, где поочередно председательствовали русский царь и австрийский император. Шпион принес встревоженным союзникам утешительные вести с фронта, переставшего существовать. Из трех своих армий они только что лишились одной, и притом отлично снаряженной. Шульмейстер убедил их выслушать его и серьезно рассмотреть его соображения и планы, осуществление которых должно было вознаградить союзников за ульмскую катастрофу. С помощью фальшивых документов Шульмейстер сбивал союзников с толку и в то же время поддерживал регулярные сношения с Наполеоном.

Маршала Макка считали изменником; впоследствии его разжаловали, лишили чина и заточили в тюрьму. Только его друзьям удалось раскрыть правду о его якобы "измене". В начале ноября 1805 года, за месяц до поражения союзников под Аустерлицем, пошли первые слухи, разоблачающие Шульмейстера. Некоторые влиятельные лица, все время не доверявшие этому обворожительному, шпиону, распорядились его арестовать. Он наверняка был бы предан суду, осужден и казнен, если бы Мюрат не двинул своих войск с такой поспешностью. 13 ноября французы заняли Вену, причем Кутузову, дожидавшемуся сильных русских подкреплений под командой Буксгевдена, пришлось решать дилемму: либо отступить и потерять столицу Австрии, либо подвергнуться атаке явно превосходящих сил.

Проворство Мюрата избавило Шульмейстера от опасности. Из австрийских архивов видно, что Шульмейстер и его сообщник, некий Рипманн, находились весной 1805 года под арестом по обвинению в сношениях с врагом. На чем основывалось это обвинение, не указано; и так как о побеге Шульмейстера не упоминается, то надо думать, что он спасся при помощи подкупа.

Получив от Наполеона в награду небольшое состояние, Шульмейстер хвастался, что почти столько же заработал на своих услугах Австрии. Наполеон, неплохо оплачивая услуги Шульмейстера, все же не ценил их так высоко, как, например, Бисмарк в свое время ценил вряд ли более значительные услуги своего "короля сыска" Штибера. Вознаграждение, которое Шульмейстер получал от Бонапарта, нельзя было и сравнивать с теми титулами, привилегиями и поместьями, которыми Наполеон осыпал гораздо менее полезных ему авантюристов.

Маэстро шпионажа Шульмейстер всегда готов был рискнуть своей жизнью; причем не только тогда, когда он отправлялся как разведчик в чужие страны, но и тогда, когда участвовал в сражениях, где показал себя энергичным и неустрашимым воином. Так, всего с тринадцатью гусарами он атаковал и захватил город Висмар. У Ландсхута он командовал отрядом, который штурмовал мост через Изар, и помешал неприятелю его поджечь. Работая на Савари, чьим доверием он неизменно пользовался, Шульмейстер возвратился в Страсбург, чтобы расследовать там волнения, вспыхнувшие среди гражданского населения. Здесь во время внезапной вспышки мятежа он отважился застрелить вожака восстания, по-наполеоновки усмирив народное недовольство одной единственной пистолетной пулей.

После вторичного занятия Наполеоном Вены Шульмейстера назначили цензором, наблюдающим за печатью, театрами, издательствами и религиозными учреждениями. На этом поприще он проявил особую и похвальную проницательность, приняв меры к широкому распространению среди народов Австрии и Венгрии сочинений Вольтера, Монтескье, Гольбаха, Дидро и Гель-веция; произведения всех этих авторов до той поры находились в монархии Габсбургов под строгим запретом, исходившим как от церковной, так и от светской власти.

Наилучшее описание личности Шульмейстера оставлено нам Каде де Гассикуром, аптекарем Наполеона:

"Нынче утром я встретился с французским комиссаром полиции в Вене, человеком редкого бесстрашия, непоколебимого присутствия духа и поразительной проницательности Мне любопытно было видеть этого человека, о котором я слышал тысячи чудесных рассказов Он один воздействует на жителей Вены столь же сильно, как иной армейский корпус Его наружность соответствует его репутации. У него сверкающие глаза, пронзительный взор, суровая и решительная физиономия, жесты порывистые, голос сильный и звучный Он среднего роста, но весьма плотного телосложения, у него полнокровный, холерический темперамент. Он в совершенстве знает австрийские дела и мастерски набрасывает портреты виднейших деятелей Австрии На лбу у него глубокие шрамы, доказывающие, что он не привык бежать в минуту опасности. К тому же он благороден и воспитывает двух усыновленных им сирот. Я беседовал с ним о "Затворницах" Ифланда и благодарил его за то, что он дал нам возможность насладиться этой пьесой".

Это было в 1809 году; Шульмеистер, покинув Вену, некоторое время был генеральным комиссаром по снабжению императорских войск в походе. Сколь ни выгодно было право распределения военных поставок и хозяйственных льгот, все же Шульмеистер им не соблазнился и вскоре вернулся к своим прежним обязанностям шпиона. Тогда он был уже богат и несколько лет назад купил роскошный замок Мейн в родном Эль-засе, а в 1807 году - крупное поместье близ Парижа; оба они стоили, по нынешним ценам, свыше миллиона долларов

Хотя в тогдашнем своем положении он вправе был именовать себя "шевалье де Мейно" и жить роскошно, как помещик, для императорской военной касты он по-прежмему оставался смелым и ловким секретным агентом. Своего приятеля, Ласаля, отважного командира легкой кавалерии, позднее погибшего при Ваграме, он просил уговорить Наполеона пожаловать ему орден Почетного легиона. Ласаль вернулся от императора и сказал Шульмейстеру, что Наполеон наотрез отказал, заявив, что единственная подходящая награда для шпиона это золото.

Последним шансом Шульмейстера стал Эрфуртский конгресс 1808 года встреча Наполеона с Александром I, где присутствовали также короли Баварский, Саксонский, Вестфальский и Вюртембергский. Там он по представлению Савари был назначен руководителем французской секретной службы. Очевидно, он превзошел самого себя в доставке значительных и разнообразных сведений. Царь Александр жил и развлекался в Эрфурте; Гете, к которому Наполеон внешне всегда проявлял большее уважение, также находился там и занимался дипломатией, что внушало Наполеону некоторое беспокойство. Шульмейстер писал Савари, что император каждое утро первым делом задает ему два вопроса: с кем виделся в тот день Гете и с кем провел ночь царь? Оказывалось, что любая из прелестных спутниц Александра неизменно являлась агентом начальника французской секретной службы.

Менее удалась Шульмейстеру другая задача, выполнения которой требовал Наполеон, - слежка за королевой Луизой Прусской. Русский монарх восхищался этой красивой и безмерно униженной женщиной и был настроен к ней дружественно. Наполеону непременно хотелось ещё более унизить королеву, очернив её, по возможности, в глазах царя; и это грязное дело должен был проделать его главный шпион.

По иронии судьбы, в карьере Карла Шульмейстера в 1810 году наступил неожиданный поворот. В этом году состоялся "австрийский брак" Бонапарта с Марией-Луизой. Господство Наполеона над Веной, ради которого столько сделал Шульмейстер, увенчалось бракосочетанием юной герцогини Марии-Луизы с ненавистным победителем её отца. Новая императрица, прибыв в Париж, принесла с собой столь сильное австрийское влияния, что шпион вынужден был удалиться. Ему не забыли интриг перед Ульмом и Аустерлицем.

Шульмейстер удалился, но не в лагерь врагов Наполеона, как поступили бы многие его коллеги, как сделали Талейран и Фуше с меньшими на то основаниями. Шпион, по-видимому, был искренно признателен Наполеону за полученные богатства и поместья. Он продолжал оставаться рьяным контрабандистом и жил в свое удовольствие в Мейне, где гостеприимство и благотворительность снискали ему уважение земляков-эльзасцев.

Враждебность австрийцев не убывала вплоть до 1814 года. После Лейпцигской "битвы народов" и поражения французов Эльзас был наводнен союзниками, и полк австрийской артиллерии специально послали разрушить поместье Шульмейстера. Во время "Ста дней" он примкнул к Наполеону, хотя тот пять лет назад и отверг презрительно его услуги. После того как Наполеон был разбит при Ватерлоо, его бывшего шпиона арестовали одним из первых, и он спасся только тем, что заплатил огромный выкуп. Это сильно подорвало материальное положение Шульмейстера, восстанавливать которое пришлось уже не контрабандой, в чем он знал толк, а биржевыми спекуляциями, что для шпиона и контрабандиста оказалось слишком сложным.

Шульмейстер был разорен. Пять лет у него ушло на постепенное собирание богатства, десять лет он пользовался немалой властью, Он мог частично сохранить и то и другое, как это удалось большинству беспринципных бонапартистов; но судьба сбросила его в бездну нищеты, как только кончился "метеорический бег Империи". Ему суждено было прожить ещё почти четыре десятилетия (до 1853 года), - неимущим, но нельзя сказать что недовольным гражданином Франции, которому правительство разрешило содержать в Страсбурге табачную лавчонку.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Пролог к отделению южных штатов

В Соединенных Штатах на заре их существования секретная служба по сравнению с Европой была развита относительно слабо. Но в 1811 году, когда уже носились зловещие слухи о замыслах наполеоновской империи против России, мы неожиданно встречаем одного из тех американцев, которые, приняв участие в крупной операции секретной службы, стяжали себе не славу, а быстрое забвение. Президент Джеймс Мэдисон отправил Джорджа Мэттьюза во Флориду в качестве политического эмиссара и секретного агента. Там Мэттьюз задумал начать войну с Испанией; он лично участвовал в осаде Сент-Огастина, когда образумившиеся политические круги Вашингтона потребовали его удаления. Ему приказано было "тайно" пробраться во Флориду, но вместе с тем взять на себя трудную двойную роль и явиться к испанским властям в качестве американского комиссара, уполномоченного принять территорию, если испанцы пожелают её сдать.

Испания тогда была объята пожаром войны с наполеоновской Францией, и у колониального ведомства в Мадриде не было ни власти, ни денег. В 1811 году предвиделась новая война между Англией и Соединенными Штатами, и президент Мэдисон считал возможным, что англичане захватят Флориду как базу для развертывания своих операций. Чтобы помешать этому, он поручил Мэттьюзу и полковнику Джону Мак-Ки вступить в переговоры с испанским губернатором и добиться, по возможности, уступки провинции Соединенным Штатам. В случае успеха этой миссии было предположено создать временное правительство; в случае же неудачи переговоров предусматривалось оккупировать Флориду, если какая-нибудь иноземная держава попытается её захватить.

Мак-Ки, видимо, отказался от возложенного на него поручения и предоставил Мэттьюзу выпутываться одному. Тому это оказалось весьма по душе. Уроженец Ирландии, он участвовал в войне за независимость Соединенных Штатов и получил чин генерала. Правда, с его именем не связано сколько-нибудь громких подвигов; о нем говорили, как о человеке "непревзойдённого мужества и неукротимой энергии, умном, но почти неграмотном". Когда он в 1785 году переехал в штат Джорджия, неукротимая энергия уже через год обеспечила ему пост губернатора. В 1794-1795 годы он был переизбран; спустя некоторое время получил право именоваться и "достопочтенным" (титул членов Конгресса) и генералом. Мэттьюз не гнушался работать на военное министерство в качестве специального агента на границе с Флоридой.

Изолированное положение этой испанской колонии и её бесспорное стратегическое значение для англичан не испугали губернатора Эстраду; он пришел в ярость, когда Мэттьюз начал мятежную агитацию среди бывших американцев, живших в этом испанском владении. Тогда секретный агент Мэттьюз поспешил домой, в Джорджию, где сколотил большой отряд из метких стрелков - пограничников и индейцев, с которым вторгся во Флориду.

Испанский посланник в Вашингтоне заявил гневный протест. Когда на пути к столице Флориды Мэттьюз захватил несколько мелких городов, Мадисон и государственный секретарь Джеймс Монро, сменивший на этом посту Роберта Смита, кисло заявили, что генерал Мэттьюз "не понял" инструкций своего правительства. На его место был назначен губернатор Джорджии Митчел, которому поручили помочь Эстраде восстановить порядок. Мэттьюза уволили за излишнее усердие, но его преемнику даны были, похоже, не менее туманные инструкции.

Говорят, что Митчел должен был добиться безопасности для "революционеров" Флориды, оказывая им максимальную поддержку и "отводя американские войска со всей возможной неторопливостью". Трудно было придумать лучший способ поощрения захватнических целей Мэттьюза! И Митчел так ловко использовал обстановку, что организованные и предводимые Мэттьюзом отряды не уходили из Флориды целых четырнадцать месяцев. В мае 1813 года они двинулись на соединение с армией Эндрю Джексона, которому было предложено возобновить вторжение и пойти на Пенсаколу. Только окрик Конгресса остановил этот экспедиционный марш, и "Старый Орешник", как прозвали генерала - будущего президента, вовремя сменил курс, чтобы поспешить на защиту Нью-Орлеана.

В ту пору было известно, что Джордж Мэттьюз регулярно доносит обо всем в Вашингтон. Американский Конгресс на секретном заседании обсуждал вопрос о необходимости занять Флориду, чтобы не дать англичанам её захватить; были приняты все меры предосторожности, чтобы это не разгласить. Стало быть, Мэттьюз отнюдь не был флибустьером или частным заговорщиком, действующим по корыстным мотивам. Скорее это был типичный жадный до земли американский первопроходец, секретный агент, не считавший никакую границу Соединенных Штатов окончательной, раз она не упирается в море, залив или океан. Поведение Мэттьюза, как правительственного комиссара, было непростительно; и нетрудно понять, почему осуществленный его приемником проект не занимает видного места в летописи тех дней. Его игнорировали, как раньше дезавуировали.

Мэттьюз все же продолжал бы состоять на секретной службе Мэдисона и Монро, если бы не взрыв национального возбуждения, вызванный разоблачением английского шпиона Джона Генри. Этотго иностранного агента, действовавшего в Новой Англии, изобличили его письма, попавшие в 1812 году в руки президента. Из писем можно было установить, как он на средства английской разведки субсидировал прессу, разжигал междоусобные распри и энергично обрабатывал англофильские элементы, которые уже имелись среди федералистовНовой Англии.

Когда президент Мэдисон сообщил Конгрессу о письмах Генри, над страной пронеслась буря негодования и ужаса. Агент английской секретной службы действует в Бостоне в мирное время! Первым пострадавшим оказался Джордж Мэттьюз, которого пришлось уволить в отставку из-за сходства его операций с действиями Генри. Как бы ни были велики прегрешения Мэттьюза в области дипломатии, но как шпион и секретный агент он обнаружил такую предприимчивость и рвение, что смело мог бы занять видное место в тощих летописях секретной службы Северной Америки. Экс-губернатор Джорджии действительно мог сделаться военным шпионом исключительного масштаба. Подобно своему современнику Карлу Шульмейстеру, Мэттьюз опрокинул все обычные представления об ординарном шпионаже и сам нанес мастерский удар, который должен был лишь подготовить.

Политическое дезавуирование Мэттьюза, умерившее его пыл и натиск на Флориду летом 1814 года, вероятно, стало предметом всеобщих сожалений. Хотя у англичан были канадские и другие базы, главные британские операции на материке Северной Америки были организованы в расчете на поддержку Испании. Пенсакола должна была стать настоящим трамплином, с помощью которого свирепый британский лев смог бы сделать свой прыжок. И все же войне 1812 года не суждено было стать тем конфликтом, в ходе которого Англия должна была, как обычно, "проиграть все сражения, кроме последнего". Последнее сражение, закончившееся победой Джексона под Нью-Орлеаном, было почти единственной сухопутяой битвой, которую английские войска не выиграли. Джексон занимал сильную позицию, притом он далеко не был чрезмерно самоуверен (это он предоставил своему испытанному противнику) и, как мы увидим, сумел наладить получение хорошей информации.

В мае 1814 года Джэксон был назначен генерал-майором регулярных войск и поставлен во главе их на далеком Юге.

Сокрушительная победа генерала Джексона пришла через несколько месяцев, 8 января 1815 года его британский противник Пэкингем либо был введен в заблуждение разведкой, либо не сумел точно оценить силу американских оборонительных сооружений. И он, и его войска были воспитаны в духе пренебрежительного отношения к плохо обученным "колониальным" войскам. Но сам Пэкингем и 2 000 его солдат заплатили жизнью за знакомство с меткостью ружейного огня неотесанных лесорубов.

Во времена Эндрю Джексона существовала пиратская система разведки Жана Лафитта. О нем и его сотрудниках было известно, что они помогали Джексону защищать Нью-Орлеан от англичан. Речь идет о том самом Лафитте, которого его агенты из креолов известили, что губернатор Луизианы собирается оценить его голову в 5 000 долларов; он тотчас же начал состязание, предложив 50 000 долларов за голову губернатора. Сочинялись романтические повести, в которых Лафитт за сногсшибательное вознаграждение готовился спасти Наполеона похищением с острова Св. Елены. Согласно этой легенде, тайная миссия действительно привела Лафитта на берега острова-тюрьмы; но организаторы заговора опоздали: император уже умирал.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Балтиморские заговорщики

Сэмюэль Фелтон, директор железной дороги Филадельфия - Уилмингтон Балтимора, вызвал из Чикаго сыщика-профессионала Аллана Пинкертона с группой сотрудников и предложил им действовать в качестве контрразведчиков его железнодорожной компании.

- У нас, - сказал Фелтон, - есть основания подозревать заговорщиков Мэриленда в намерении произвести диверсии на нашей дороге с целью отрезать вашингтонское правительство от Северных Штатов. Особой угрозе подвергаются паромы на Сасквеханне у Хавр-де-Грейса и мосты ниже Уилмингтона.

В ту пору в Вашингтоне не существовало ни сухопутной, ни морской военной разведки, ни даже разведывательных отделов министерства финансов или министерства юстиции.

По предложению Фелтона Аллан Пинкертон первым делом двинулся в Балтимору, бывшую тогда заведомым рассадником интриг рабовладельцев. Он начал с того что снял дом и под именем Э. Дж. Аллена стал вращаться в фешенебельных кругах, где вели свою агитацию заклятые враги будущих республиканцев. Под его командой находился, между прочим, Тимоти Уэбстер. Будучи уже признанной звездой разведывательной службы, он теперь почти случайно стал агентом Севера, воевавшего против Юга. На этом посту он с большим мужеством и уменьем проработал пятнадцать месяцев, после чего при трагических обстоятельствах сошел со сцены. Уроженец Принстауна, в штате Нью-Джерси, Уэбстер сумел прикинуться сторонником южан и вскоре ухитрился попасть в кавалерийский отряд, проходивший военную подготовку в Перримене и охранявший важную железнодорожную линию Филадельфия - Уилмингтон Балтимора от того, что в ту пору, неопределенно именовалось "агрессией янки".

Другим пинкертоновским "асом" был молодой Гарри Дэвис. Прожив ряд лет в Нью-Орлеане и других городах Юга, он хорошо изучил повадки, обычаи, особенности и предрассудки тамошней мелкопоместной знати. Он был лично знаком со многими вожаками движения за отделение Юга. Изящный красавец, потомок старинной французской фамилии, он готовился стать иезуитом, но, убоявшись дисциплины, царившей в их среде, обратился к секретной службе, которая больше пришлась ему по душе. Дэвис много путешествовал и владел тремя языками; по мнению Пинкертона, этот законченный шпион обладал даром убеждения, столь свойственным иезуитам.

Ценой затраты времени и денег Фелтона Дэвису нетрудно было произвести впечатление на головорезов из отелей Барнума и Гая, которые, мешая аристократическую желчь со старым виски, подбадривали друг друга уверениями, что "ни один дерзкий янки-выскочка из лесорубов никогда не сядет в президентское кресло". На одном из подобных головорезов Дэвис решил остановить внимание: это был необузданный юнец по фамилии Хилл. Отпрыск знатного рода, офицер добровольческого отряда Хилл вполне серьезно заявил Дэвису:

- Если на меня падет выбор, я не побоюсь совершить убийство. Цезаря заколол Брут, а Брут был честный человек. Пусть Линкольн не ждет от меня пощады, хотя я не питаю к нему ненависти, как иные. Для меня тут главное любовь к отечеству.

Итак, дело дошло до выбора убийцы. На жизнь Авраама Линкольна готовилось покушение. Сыщик, теперь именовавший себя "Джо Говард из Луизианы", использовал Хилла, чтобы проникнуть в круг заговорщиков. В угрожающей серьезности их намерений сомневаться не приходилось. Аллан Пинкертон, со своей стороны, убедился, что балтиморской полицией верховодит Джордж Кейн, ярый конфедерат, воспитывающий рядовые кадры своего ведомства в радикально-бунтовщических понятиях. Кейн, который был видной фигурой среди балтиморских сторонников Юга, и пальцем не шевельнул бы в случае их мятежа или сделал бы это лишь для того, чтобы ещё больше раздуть огонь.

Другим заправилой, тоже считавшимся "горячей головой" (так, по крайней мере, Хилл рекомендовал его "Говарду", а сыщик, в свою очередь, - своему начальнику Э. Дж. Аллену), был итальянский выходец, именовавший себя "капитаном" Фернандина. Благодаря своему латинскому происхождению, богатству и пылкости речей, а также демонстративной готовности пойти на все опасности мятежа, "капитан" был повсюду желанным гостем. Его выслушивали почтительно, с ним обращались запросто даже представители исключительно замкнутого высшего балтиморского общества. "Капитану" Фернандине не только присвоили воинский чин: его признали организатором одной из ежедневно формировавшихся добровольческих рот.

К своей роли агитатора Фернандина готовился, работая цирюльником при отеле Барнума. Сам он не владел рабами и даже понес ущерб от конкуренции чернокожих; и все же во время бритья и стрижки богатых клиентов-рабовладельцев заразился непомерным усердием в защите рабовладения. Сыщики убедились, что очень многие видные граждане, которых когда-то намыливал, брил и пудрил этот человек, теперь считают его своим глашатаем и вожаком.

Дэвис, приятель Хилла, которого наряду с Хиллом считали сторонником крайних мер, был, наконец, приглашен Фернандиной на очень важное собрание заговорщиков.

Его, Хилла, и прочих - всего человек тридцать - привели к присяге, причем Дэвис сделал мысленную оговорку в интересах защиты своей родины. В собрании царила какая-то благоговейная атмосфера, хотя, присмотревшись к своим соседям, Дэвис едва не рассмеялся. Он был окружен самыми болтливыми и нескромными крикунами Балтиморы! Как-то они выполнят взятые на себя тайные обязательства?

Пылкая декламация редко свойственна человеку, готовому к рискованным действиям. Среди белых шаров, лежавших в ящике, был только один красный. Заговорщик, вынувший его, не должен был выдать этого ни единым словом, а обязан был молча считать себя носителем почетного жребия, готовым на все.

Хилл, однако, узнал и не преминул сообщить Дэвису, что в ящик положен не один, а восемь красных шаров. Это была необходимая мера предосторожности в отношении красноречивых, но нерешительных типов, которым трусость могла помешать пойти на убийство президента Линкольна!

Фернандина, как председатель, открыл собрание речью. Потом ящик пошел по рукам. Дэвис вынул белый шар. По лицу Хилла он увидел, что и тому не достался красный. Но восемь человек все же ушли с убеждением, что на него одного легла ответственность за спасение Юга. Отделавшись под каким-то предлогом от Хилла, Дэвис поспешил к Эллену. Записав рассказанное Дэвисом и сопоставив его рассказ с предостережениями, поступившими от Тимоти Уэбстера, Пинкертон с первым же поездом уехал в Филадельфию к Фелтону.

Убийство новоизбранного президента, когда тот будет проезжать через Балтимору, должно было послужить сигналом к поджогу деревянных мостов на линии железных дорог Филадельфия - Уилмингтон - Балтимора, а также к разрушению паромов и подвижного состава во всем штате Мэриленд. В результате нация осталась бы без вождя, началось бы восстание рабовладельческих штатов и столица страны оказалась бы отрезанной от "презренных" аболиционистов Севера.

Консервативные элементы Юга не имели никакого отношения к проектам Фернандины и ему подобных. Но глава балтиморской полиции Кейн, без сомнения, был в союзе с заговорщиками. Таким образом, президент Линкольн по прибытии в Балтимору фактически оказался бы беззащитным. В Вашингтон его сопровождало лишь несколько друзей и единомышленников. На вокзале в Балтиморе вокруг этой небольшой группы начали бы толпиться дружественно или враждебно настроенные люди либо попросту зеваки; тогда на некотором расстоянии от неё поднялся бы шум, отвлекающий внимание немногочисленных полицейских, которых Кейн расставил бы, чтобы иметь предлог самому направиться в другое место. Толпа сомкнулась бы вокруг небольшой группы "презренных янки", поближе к президенту Линкольну. Восемь обладателей красных шаров уже находились бы там, и как раз в этот момент последовал бы роковой выстрел или удар кинжалом.

В Чезапикской бухте должен был дежурить быстроходный пароход, а у берега - лодка, чтобы доставить на него убийцу. Его тотчас же отвезли бы в какой-нибудь глухой порт на далеком Юге, где, конечно, стали бы чествовать как героя.

Авраам Линкольн пробирался в Вашингтон окольными путями; очевидно, этого требовали соображения политического характера. 11 февраля 1862 года он покинул свои мирный дом в Спрингфилде, штат Иллинойс, в сопровождении своего личного секретаря Джона Никола, судьи Давида Дэвиса, полковника Самнера, майора Хантера, капитана Попа, Уорда Ламона и Нормана Джадда из Чикаго. Аллан Пинкертон был хорошо знаком с Джаддом и уже послал ему две предостерегающие записки, из которых одна была вручена в Цинциннати, а другая - по прибытии президента со спутниками в Буффало.

Линкольн прибыл в Филадельфию 21 февраля; Джадд и Фелтон устроили встречу с сыщиком и дали ему возможность представить доказательства балтиморского заговора. Пинкертон подвергся перекрестному допросу, столь же придирчивому, как если бы он был свидетелем обвинения в уголовном процессе. Услышав о Фернандине, Линкольн сказал:

- Если я вас правильно понял, сударь, моей жизни угрожает полупомешанный иностранец?

- Господин президент, один из моих лучших друзей глубоко проник в самый штаб заговорщиков и узнал, насколько тщательно подготовлен каждый их шаг. Способность Фернандины совершить покушение не следует преуменьшать. Заговор развернут полным ходом!

Одновременно Сэмюэль Фелтон получил сведения об этом звговоре от своей знакомой южанке, некоей мисс Дике, известной своей благотворительностью. Она явилась к нему с частным сообщением, которое просила передать новоизбранному президенту.

- Эта женщина доказала свою преданность Югу бесчисленными актами великодушия, - объяснял Линкольну директор железных дорог, - но не может допустить кровопролития и убийства. Она просит передать вам, сэр, что существует обширный, хорошо организованный заговор, охватывающий все рабовладельческие штаты. Вам не дадут вступить в должность, или же, как мне со слезами говорила мисс Дике, вы лишитесь жизни при попытке вступить в должность президента.

В Нью-Йорке начальник полиции Джон Кеннеди также получил недвусмысленные намеки на существование и действия заговорщиков из демократических кругов, настроенных в пользу рабовладения. В ответ на это Кеннеди самовольно приказал капитану полиции Джорджу Вашингтону Уоллингу послать сыщиков в Балтимору и Вашингтон.

Аврааму Линкольну пришлось подчиниться. Слишком много серьезных опасностей грозило человеку, олицетворявшему федеральную власть. Вечером того же дня президент должен был выступать в Гаррисберге на банкете в его честь. Но ему предусмотрительно дали возможность рано покинуть банкетный зал и проехать к малоизвестному запасному пути, где уже стоял под парами специальный поезд из одного вагона. Этой исторической поездкой распоряжались Фелтон и Пинкертон, которым помогали верные и преданные люди. Внезапный отъезд Линкольна был объяснен приступом сильной головной боли.

По железнодорожной линии, на которой всякое движение было заранее прекращено, в затемненном вагоне, прицепленном к мощному паровозу. Линкольна доставили в Филадельфию. Здесь он пересел в обычный ночной поезд дороги Филадельфия - Уилмингтон - Балтимора, задержанный якобы для принятия важного багажа, который должен был в ту же ночь попасть в Вашингтон. Формально сданный кондуктору Литценбургу, тот содержал в себе лишь газеты 1859 года, адресованные Э. Дж. Аллену, отель Уилларда, Вашингтон.

По прибытии в Филадельфию президент сдержал свое обещание и подчинился всем мерам предосторожности, какие требовала охрана. Он позволил изобразить себя инвалидом, причем знаменитая миссис Кет Уорн из пинкертоновского штаба фигурировала в роли его сердобольной сестры. Оставив за собой три последних купе последнего спального вагона в поезде, вся группа - Линкольн, Уорд Ламон, миссис Уорн, Пинкертон и его грозный генерал-суперинтендант Джордж Бангс - могла сесть в поезд, не привлекая к себе внимания пассажиров. Три работника секретной службы были вооружены.

Решив узнать, что стало с разведчиками Уоллинга, начальник нью-йоркской полиции Кеннеди сел в тот же поезд, абсолютно неузнанный частными сыщиками, которые в случае надобности должны были получить в его лице надежное подкрепление

Но про себя Аллан Пинкертон решил не допускать никаких случайностей. По его предложению Фелтон послал бригады специально подобранных рабочих красить железнодорожные мосты. Нанося белый слой вещества, которое, как надеялись, сделает мосты несгораемыми, рабочие эти одновременно могли быть использованы в качестве физической силы в случае мятежа или других актов насилия. Помимо этого, на всех переездах, мостах и запасных путях были размещены вооруженные агенты Пинкертона, снабженные сигнальными фонарями. Уэбстер и Дэвис находились в наиболее важных пунктах: первого вызвали из Перримена в Перривилл, где поезд перевозили на пароме через реку Сасквеханну.

Заключительное предупреждение получено было от Уэбстера. Тот сообщал, что отряды рабочих-железнодорожников проходят муштровку якобы для охраны имущества дороги Филадельфия - Уилмингтон - Балтимора. В действительности же, по его мнению, те намереваются не охранять имущество дороги, а разрушать его по сигналу о начале мятежа

Таково была общая диспозиция. Аллан Пинкертон разместился на задней площадке вагона, в котором спал новоизбранный президент; он изучал местность, по которой проезжал, и получал сигналы от людей, расставленных вдоль дороги.

Поезд мчался, все более углубляясь, на территорию врагов Линкольна. Но у каждого мостика и важного пункта вспыхивали успокоительные лучи фонарей "все в порядке'" У Балтиморы ни малейших признаков тревоги - ничего не подозревавший город мирно спал. В те дни спальные вагоны, направлявшиеся в столицу, приходилось перетаскивать с помощью конной тяги по улицам Балтиморы на вокзал вашингтонской линии. Можно себе представить настроение, с которым небольшая группа спутников Линкольна, сидя в вагоне, проезжала по улицам города, полного заговорщиков. Переезд прошел без всяких осложнений, но пришлось два часа дожидаться поезда, который опаздывал.

Наконец, он прибыл. Пинкертон с товарищами довели до конца знаменательный переезд, бдительно охраняя спокойствие Линкольна.

На другой день, когда известие об этой удаче контрразведки взбудоражило всю нацию, фанатические приверженцы Юга подняли целую бурю. Они не жалели брани и насмешек, чтобы представить своих противников в невыгодном свете. Однако ни Аллану Пинкертону, ни его агентам нельзя было отказать в известных заслугах, когда выяснилось, что они уберегли Авраама Линкольна от угрозы покушения.

Ни облав, ни арестов производить в Балтиморе не предполагалось, обстановка оставалась весьма напряженной. Но Фернандина и главные заговорщики предусмотрительно покинули насиженные места и предпочли скрыться в неизвестном направлении

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Синие и серые агенты

Провал балтиморского заговора интересен и важен не только тем, что удалось сохранить жизнь Линкольна, которому суждено было спасти союз американских штатов, но и тем, что он продемонстрировал отличную координацию действий секретной службы и контрразведки. Пинкертон и его сотрудники вернулись в Чикаго; но их совместные операции в критические недели, предшествовавшие вступлению президента в должность 4 марта 1861 года, так зарекомендовали агентство Пинкертона в кругах нового республиканского руководства, что глава агентства и Тимоти Уэбстер были снова вызваны в Вашингтон

Перед страной встала угроза неизбежной войны. Организованный мятеж охватил девять южных штатов, а у федерального правительства имелась лишь плохо организованная и морально неустойчивая армия. Каждый сколько-нибудь значительный штаб северян кишел шпионами; секретной службы для борьбы с ними у федерального правительства не было и в помине.

В понедельник 15 апреля, после того как мятежные артиллеристы Чарлстона в Южной Каролине прекратили стрельбу по форту Самнер, президент Линкольн объявил первый призыв 75 000 волонтеров. 19 апреля Массачусетский пехотный полк высадился в Балтиморе, чтобы, промаршировав по городу, следовать в Вашингтон. И тут оправдались самые худшие предсказания сыщиков: начались беспорядки и насилия. Агитация Фернандины и его последователей, нескрываемая враждебность местных чиновников, вроде полицейского маршала Кейна, наконец-то нашли себе цель; пехотинцам-"янки", осажденным огромной толпой, подстрекаемой к зверским насилиям, пришлось отстаивать свою жизнь штыками и боевыми патронами.

За этим кровавым бунтом последовала вторая демонстрация, о возможности которой ещё за два месяца предупреждали пинкертоновские агенты. На заре 20 апреля были сожжены мосты у Мелвейла, Рили-Хауза и Кокисвилла, на Гаррисбергской дороге, а также через реки Буш, Ганпаудер и Гаррис-Крик. Сообщение между столицей и Севером было прервано, телеграфные провода перерезаны. Правительство оказалось запертым в Вашингтоне, где оставалось всего несколько батальонов солдат, зато вдвое большее количество хотя и недисциплинированных, но все же деятельных сторонников раскола.

Одним из первых эмиссаров Севера, отправленных на рекогносцировку, был Тимоти Уэбстер. В подкладку его жилета и в воротник пальто миссис Кет Уорн вшила дюжину мелко исписанных посланий от друзей президента. Этот пинкертоновский агент не только весьма спешно доставил их секретарю Линкольна, но и привез с собой устные сообщения, в результате которых был арестован один из видных заговорщиков.

Поимка столь крупной дичи стала обнадеживающим началом; Линкольн послал за Уэбстером, желая лично его поздравить. За каких-нибудь три месяца Тимоти Уэбстер превратился из частного сыщика в секретного агента и шпиона-профессионала, в шпиона-двойника, в разъездного наблюдателя, в правительственного курьера и, наконец, в контрразведчика - все это без предварительной подготовки, но с неизменным успехом. Так он освоил все основные роли в системе секретной службы. Конечно, часть его успехов обусловливалась дезорганизацией, царившей в лагере южан.

Одно из писем Линкольна, спрятанное в выдолбленной трости Уэбстера, было адресовано его начальнику Пинкертону. Президент приглашал Аллана Пинкертона прибыть в столицу и обсудить с ним и членами кабинета вопрос об учреждении в Вашингтоне "отдела секретной службы".

Пинкертон согласился. Тучи агентов Юга без устали следили за приготовлениями Севера к войне. Никто не угрожал им, никто не призывал их к порядку. Если бы существовала контрразведка, которая мешали бы им посылать донесения о приготовлениях Севера, южане вряд ли мобилизовались бы с таким явным ликованием.

Учреждение секретной службы в Соединенных Штатах

Главным руководителем вновь организованной и утвержденной свыше федеральной секретной службы США был назначен Пинкертон - прирожденный контрразведчик, осмотрительный, вдумчивый и осторожный. До этого своего назначения он не сидел сложа руки, а практиковался в искусстве военной разведки в качестве "майора Аллена", офицера при штабе генерала Джорджа Мак-Клеллана.

Федеральная секретная служба под руководством Пинкертона сняла для своего штаба дом на 1-й улице. После разгрома у Манассаса стало ясно, что перед правительством стоит серьезная проблема подавления шпионов Юга. Но генералу Мак-Клелланну хотелось, чтобы Аллан Пинкертон сопровождал его в качестве штабного офицера и руководителя новой секретной службы. Вероятно, штаб Мак-Клеллана притягивал к себе шпионов, как магнит. Однако Вашингтон оставался более опасной зоной, где обнаружить шпионов было ещё труднее и где они могли принести больше вреда. Если не сам Пинкертон, то главнокомандующий должен был это понимать.

Вскоре новая федеральная секретная служба показала все свои возможности в отношении одного весьма опасного агента Конфедерации. Тогдашний помощник военного министра Скотт посетил Пинкертона, чтобы указать ему на враждебную деятельность миссис Розы Гринхау, проживавшей в столице на углу 13-й и 1-й улиц. Вдова, слывшая богатой женщиной, была агентом мятежников, причем даже не пыталась прикрыть свое сочувствие Югу хотя бы показным нейтралитетом.

В одном из многочисленных докладов генералу Мак-Клеллану Пинкертон говорил о подозрительных лицах, имеющих "доступ в золоченый салон аристократических предателей". Столь презрительно охарактеризованная привилегия принадлежала миссис Гринхау по естественному праву и базировалась на её получившей широкую известность фразе, что она "не любит и не почитает старого звездно-полосатого флага", а видит в нем лишь символ "аболиционизма - убийств, грабежа, угнетения и позора".

Свою шпионскую деятельность она начала в апреле 1861 года, а в ноябре того же года военное министерство и Аллан Пинкертон были сильно обеспокоены её непрерывным пребыванием в столице. Помощник министра Скотт утверждал, что Роза Гринхау - опаснейшая шпионка, легкомысленно пренебрегающая маскировкой своих откровенных высказываний. И как только Аллан Пинкертон и некоторые его агенты начали вести наблюдение за этой дамой, они обнаружили не только справедливость этого утверждения, но и неопровержимые доказательства измены одного федерального чиновника, которого она открыто старалась завербовать.

Окна квартиры Гринхау были расположены слишком высоко, поэтому, чтобы что-нибудь увидеть с тротуара, сыщики Пинкертона обычно снимали обувь и становились на плечи друг другу. Слежка, проводимая по такому "гимнастическому" методу, принесла обильные плоды, и в скором времени миссис Гринхау угодила в тюрьму Олд-Кэпитал.

Аллан Пинкертон попытался использовать фешенебельную квартиру миссис Гринхау как ловушку. К его большому удивлению, в день ареста миссис Гринхау на её квартиру не пришел ни один человек, хотя бы сколько-нибудь замешанный в интригах Юга. Агенты секретной службы, томясь в засаде, тщетно дожидались их появления, ибо восьмилетняя дочь миссис Гринхау залезла на дерево и оттуда кричала всем знакомым ей лицам: "Маму арестовали!.. Мама арестована!.. ".

Благодаря давлению, оказанному многочисленными друзьями, Розе Гринхау удалось избежать военного суда или даже длительного заточения. Напротив, вскоре ей разрешили отбыть в Ричмонд на пароходе, защищенном флагом перемирия.

Тем временем Тимоти Уэбстер состязался с Алланом Пинкертоном в подвигах контрразведки: он ещё глубже проник в ряды сторонников Юга в Мэриленде, которые чувствовали себя "отрезанными" от своих южных единомышленников. Разыгрывая из себя заядлого мятежника, Уэбстер изображал каждую из своих дерзких поездок в Виргинию как подвиг, совершенный в пользу Юга и его приверженцев. Когда рьяный федеральный сыщик Мак-Фейл добился ареста Уэбстера в Балтиморе, Пинкертон лично допросил столь "подозрительного субъекта". Во время этой встречи было условлено, что Уэбстера, как мятежника, препроводят в форт Мак-Генри. Там ему дадут возможность бежать из-под стражи, а караульные солдаты получат приказ стрелять в воздух.

Так и произошло. Уэбстер вернулся в Балтимору глухой ночью, был встречен ликованием, оставался среди мятежников трое суток, а затем снова улизнул для доклада Аллану Пинкертону.

В начале второго года гражданской войны Тимоти Уэбстер достиг полного расцвета своей карьеры. Когда молодой человек по фамилии Камилер, известный сторонник Юга в округе Леонардстаун, рискнул пересечь реку Потомак, его тотчас же арестовали по подозрению в шпионаже. Одного слова Уэбстера, сказанного начальнику тюрьмы, куда посадили Камилера, было вполне достаточно для его освобождения.

Здоровье Уэбстера к тому времени пошатнулось; одно время он болел ревматизмом, приступы которого долго его мучили.

Вскоре должен был начаться поход Мак-Клеллана на полуостров. Секретная служба бросила все свои силы для выяснения численности гарнизона и системы обороны Ричмонда. Уэбстер внезапно замолчал - от него не поступало никаких сведений, хотя срок получения очередного донесения давно миновал. И Аллан Пинкертон принял решение, которое привело к гибели Уэбстера. Два федеральных агента. Прайс Льюис и Джон Скалли, вызвались проникнуть в Ричмонд и попытаться наладить связь с Уэбстером.

В это время тяжело больной Уэбстер находился в Ричмонде; он страдал острым суставным ревматизмом и не мог даже встать с постели. Скалли и Льюис увиделись с ним в гостинице, где за ним нежно ухаживала миссис Лоутон и заботилось местное население. Новоприбывшие, как и опасался Уэбстер, были немедленно взяты под наблюдение. Обоих агентов Аллана Пинкертона заподозрили в шпионаже, внезапно заключили под стражу и пригрозили им виселицей.

Под влиянием сильнейшего давления, а также необходимости сделать выбор между повешением и полным признанием, Скалли сломался. После этого решил быть откровенным с начальником полиции и Льюис. Оба они стали главными свидетелями на процессе Уэбстера. Накидывая своими показаниями петлю на шею Уэбстера, они спасали от смертной казни себя. В итоге к повешению был приговорен только Уэбстер.

Генерал Мак-Клеллан был сильно взволнован, получив известие о постигшей Уэбстера судьбе. По предложению Мак-Клеллана Аллан Пинкертон спешно выехал в Вашингтон, чтобы любым видом официального вмешательства побудить Ричмонд отсрочить казнь. Президент Линкольн согласился созвать заседание кабинета министров и попытаться что-то сделать для человека, которому правительство было столь многим обязано. Военный министр Стэнтон заявил, что применит все имеющиеся в его распоряжении средства для спасения Уэбстера; что касается Скалли и Льюиса, предавших Уэбстера ради спасения собственной шкуры, они не заслуживают официального заступничества.

Решено было отправить телеграфом и на специальном судне обращение к руководителям южан, в котором указывалось на снисходительное отношение федеральных властей к их сторонникам и напоминалось, что многие из них, вроде миссис Розы Гринхау, после недолгого заключения были освобождены; что никто из обвинявшихся в шпионаже в пользу южан не был судим как за преступление, наказуемое смертной казнью, и не приговаривался к смерти. Южанам давалось понять, что если они казнят Уэбстера, федеральное правительство за него отомстит.

В это время все тюрьмы на Севере были переполнены сторонниками Юга; строгий военный режим в отношении мятежников дал бы президенту южан Дэвису Джефферсону представление о конкретных репрессивных мерах, которые правительство предпримет против мятежников, если Уэбстера, Скалли и Льюиса повесят. Но сообщение военного министра было составлено в таких дипломатичных выражениях, что политические руководители мятежников истолковали его как разрешение следовать по намеченному ими пути без особой опаски, в полном соответствии с тактикой их генералов. Так они и поступали до тех пор, пока борьбу против них не возглавили смелые полководцы Грант и Шерман.

Тем временем Мак-Клеллан медленно продвигался к Ричмонду и был всего в 4 милях от него, когда десант Гаррисона вынудил его отступить. Мак-Клеллан был американским наблюдателем в Крымской войне 1854-1855 годов. Видимо, та война и научила Клеллана осторожности.

Решение Пинкертона отправить Скалли и Льюиса на поиски Тимоти Уэбстера стоило американцам жизни этого даровитейшего работника секретной службы. Но внезапная отставка Пинкертона с должности начальника секретной службы не имела никакого отношения к гибели Уэбстера. Дело в том, что после победы правительственных войск у Антитама командование армией было вверено Амброзу Бернсайду. И Пинкертон резко осудил президента Линкольна, демонстративно отказавшись руководить шпионажем и контрразведкой для нового командующего, сменившего обожаемого им генерала Мак-Клеллана.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Лафайет Бейкер и красавица Бонд

В предыдущие месяцы, когда Пинкертон весьма отличался на посту, для которого, казалось, обладал всеми необходимыми данными, за исключением опыта и воображения, на небосводе федерального военного шпионажа, вообще небогатом первоклассными светилами, взошла новая звезда - Лафайет Бейкер. Он оказался способным чиновником, одним из немногих в Америке шпионов и руководителей шпионажа, карьера и методы которого заслужили уважение европейских специалистов. Хотя сразу после гражданской войны он получил чин бригадного генерала, карьеру Бейкер начал рядовым шпионом, не состоя в армии. Бэкер, как истый "янки", показывал образцы своего товара до того, как называл цену или требовал заключения договора. Он устроил себе возможность лично представиться главнокомандующему и произвел на того благоприятное впечатление.

Бравый ветеран Уинфилд Скотт сидел в своей палатке, размышляя, что намерены делать Дэвис, Борегар и другие конфедераты. Мак-Дауэлл командовал федеральной армией добровольцев и ополченцев, боевые качества которых ещё не были испытаны, а у Уинфилда Скотта были солдаты, прошедшие сквозь огонь мексиканской войны.