История секретных служб

Немецкая разведка в Англии

Многие в Германии, включая придворных, офицеров, журналистов и политиков, видимо, были совершенно не готовы к тому, что после объявления войны Англия присоединится к Франции, России, Бельгии и Сербии. Английские офицеры капитан Тренч, капитан Брандон и Бертрам Стюарт были арестованы, осуждены за шпионаж и брошены в германские тюрьмы. Все указывало на солидарность Англии с блоком враждебных Германии держав, но впечатление, произведенное объявлением Англией войны Германии, было самым ошеломляющим событием августа 1914 года.

И настал день, когда германскому морскому министерству и генеральному штабу пришлось на деле испытать его последствия; день, когда все контрразведчики Антанты узнали о немецкой "шпионской цепочке", которую англичане спокойно распутали и поместили её звенья куда следует.

За несколько лет до войны кайзер Вильгельм был с визитом в Лондоне, и английские секретные агенты, на которых возложили ответственность за его безопасность, обратили внимание на странное поведение одного из членов свиты кайзера. Они знали, что этот офицер - заместитель начальника германской морской разведки. С безрассудством, столь часто отличавшим публичные выступления самого Вильгельма, этот флотский капитан зашел в скромное заведение цирюльника Карла Густава Эрнста по улице Каледониан-Роуд. Британские контрразведчики принялилсь наблюдать за этим безвестным лондонцем. Эрнст, родившийся в Германии, формально являлся британским подданным. Шестнадцать лет он содержал одну и ту же скромную лавчонку и в течение неустановленного периода дополнительно зарабатывал фунт в месяц тем, что служил "почтовым ящиком" разведки.

Плату он получал небольшую, но риск и хлопоты были велики. Письма с инструкциями для германских шпионов прибывали пачками. Поскольку на них уже были наклеены английские почтовые марки, Эрнст попросту относил их в ближайшее почтовое отделение. Приходившие на его имя ответы он тотчас же переотправлял своим хозяевам в Шарлоттенбург или по какому-нибудь явочному адресу в нейтральную страну. За исключением редко менявшихся фамилий и адресов, он мало что знал о центральной инстанции, управлявшей всеми его операциями. Эрнст не был специально обученным агентом, проникнутым корпоративным духом, столь характерным для прусского офицерства. Эти достоинства достались в удел его начальнику, который и провалил все дело.

Получив эту тонкую нить, британские контрразведчики начали вскрывать и читать всю корреспонденцию, приходившую на имя Эрнста, откуда бы она ни поступала. Многие месяцы, предшествовавшие началу войны, за германской разведкой в Англии вели незаметное, но систематическое наблюдения.

Упомянутым нескромным "начальником" был не Густав Штейнхауэр. Но его собственный рассказ о контакте с германским шпионажем в Англии показывает, до какой степени и он повинен был в полном и фатальном провале Германии. Бывший частный детектив, приобревший некоторый опыт в американском агентстве Пинкертона Штейнхауэр обнаруживал вкус к переодеваниям и коммивояжерскую тягу сорить деньгами. Похоже, он страдал болезнью, занесенной Алланом Пинкертоном в федеральную секретную службу в период американской гражданской войны: он ничего не смыслил ни в военном, ни в морском шпионаже, если только дело не шло о расследовании уголовного преступления.

Штейнхауэр без всякого стеснения называл себя "маэстро шпионов кайзера", что не только подчеркивает его собственную посредственность, но и довольно ярко характеризует весь довоенный уровень германской секретной службы. По сравнению с талантливыми деятелями военных лет - Генрихсеном, Максом Вильдом, Зильбером, Генрихом Штаубом или Бартельсом, которые пошли на огромный риск служения Германии во вражеских странах, "маэстро" Штейнхауэр вообще вряд ли был шпионом. Служа за границей, он отдавал все время, свободное от жалоб на скупость хозяев, почтительным заботам о собственной безопасности. Ни один из первоклассных авторитетов германской военной разведки не считает его услуги настолько серьезными, чтобы вообще о нем упоминать, но как агент политической полиции, служивший при Муле и фон-Тауше, он стяжал себе репутацию умелого сыщика. Несмотря на свое тщеславие и страсть к переодеваниям, он был прирожденным контрразведчиком, настойчивым, динамичным и беззастенчивым. Англия и её союзники должны быть благодарны тому германскому руководителю, который отвлек его в пользу шпионажа.

За десять дней до начала военных действий, в последнюю неделю июля 1914 года, в Англии базировались 26 агентов германской разведки. Среди них был их хозяин Штейнхауэр, руководитель шпионской сети. Он прибыл из Бельгии, из Остенде, ибо его "концепция" секретной службы влекла его в это время года на самые приятные курорты континента. Тае он и разъезжал, встречаясь и беседуя со своими агентами, которые не принимали всерьез его предсказаний неизбежности войны. Они слишком долго жили в Англии, чтобы поверить в воинственность английского народа. Короче говоря, они совершенно не годились в секретные военные агенты в случае войны. И англичане не намерены были дать им усовершенствоваться.

Штейнхауэр отправился в Уолтемстон повидаться с Кронауэром, который многие годы способствовал развитию германского шпионажа в Англии. Однако Кронауэра англичане уже "накрыли". Штейнхауэр без труда обнаружил полицейскую засаду. Со смешной наивностью он сообщает, что "в Берлине с некоторых пор известно было, что корреспонденцию Кронауэра вскрывают". Штейнхауэр полагал, что агенты, следящие за парикмахерской, готовят примитивную ловушку для него самого. Он избежал этого, выворотив наизнанку свое двустороннее пальто и соблюдая прочие приемы маскировки. Но так как он спешил в другое место, то облегчил свою совесть тем, что послал Кронауэру и другим своим корреспондентам - цирюльникам, булочникам, главным официантам и мелким торговцам - шифрованное распоряжение приготовиться к началу военных действий.

Война надвигалась; но Штейнхауэру нужно было ещё съездить на север и обследовать возможные военные базы английского Большого флота. Переодевшись рыбаком и обманув приятеля, шотландского удильщика рыбы, Штейнхауэр пробрался в Скана-Флоу. Ловя здесь рыбу при помощи лески, имевшей узелки, он сделал промеры глубины и смог утвердительно ответить на вопрос германского морского министерства: могут ли крупные броненосцы британского флота базироваться на Скапа-Флоу?

Самым странным в этой миссии Штейнхауэра представляется то, что германское морское министерство так недопустимо долго медлило с обследованием бухты Скапа-Флоу. Еще в 1909 году германский и английский флоты начали готовиться к смертной схватке. Каждый пояс брони, накладывавшийся на новый германский военный корабль, каждая пушка, устанавливавшаяся на борту, означали подготовку к битве с англичанами. Но германская разведка ждала почему-то наступления "настоящего дня" - иначе говоря, того дня, когда война в Северном море станет почти совершившимся фактом, чтобы отправить Штейнхауэра обследовать естественную и почти неприступную базу Большого флота, который как раз тогда был мобилизован в ответ на сухопутные и морские приготовления Германии.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Драма начинается: уберите занавес

Настало время прекратить полировку и смазку огромной и прекрасно оснащенной машины европейского милитаризма и приступить к наполнению её резервуаров человеческой кровью Большие дороги Континента задрожали от топота подкованных железом сапог. Больше не было нужды в парадах и осенних маневрах - Сербия вооружается, не желая дать уничтожить себя, Австро-Венгрия мобилизуется. Мобилизуется Россия.

Утром 31 июля 1914 года генерал фон Мольтке, начальник германского генерального штаба, подписал приказ об объявлении с полудня состояния военной угрозы.

Так была окончательно развязана война Германия тотчас же начала мобилизацию, и за ней последовала союзница России - Франция Немцы нарушили нейтралитет маленькой Бельгии, стремясь вторгнуться во Францию на широком фронте, и Британская империя вступила в войну против Германии, не желая допустить появления германских полчищ у Ламанша. В течение одной недели все великие цивилизованные державы, не исключая самых отдаленных и нейтральных, оказались потрясенными до основания.

Один из офицеров британского штаба, говорят, как-то заметил, что его родина, по всей вероятности, повторит опыт наполеоновских войн: начнет войну с наихудшей в Европе разведкой и кончит её с наилучшей Но если сопоставить британскую разведку с разведками других европейских стран, то получится впечатление, что британская "худшая" разведка работала все же довольно недурно. И уж, конечно, лучше всех действовала контрразведка Англии; правда, главным образом благодаря промахам её врагов.

Персонал контрразведывательного отдела состоял всего из четырех офицеров, трех следователей и семи канцелярских служащих. Но в случае надобности в преследовании шпионов неприятеля принимали участие особый сыскной дивизион нового Скотленд-Ярда и все полицейские силы британских островов.

Густав Штейнхауэр несколько отложил срок своего бегства, чтобы предупредить своего эдинбургского агента, пианиста мюзик-холла Джоржа Кинера. Этот шпион был убежден, что будущая война его не коснется, ибо из великих держав в войну будут вовлечены только Англия и Россия. Отто Вейгельс, германский агент в Гулле, посмеялся над предостережением Штейнхауэра, и теперь, когда англичане замкнули круг вокруг "цепочки Эрнста", Вейгельс оказался в числе немногих, сумевших ускользнуть из расставленной сети. Штейнхауэр просто написал Шапману, своему экситерскому агенту, чтобы он передал предупреждение Эрнсту в Лондон. Шапман удрал, Штейнхауэр благополучно и не торопясь добрался до Гамбурга. Эрнст и 21 других германских агента были арестованы 5 августа, на другой день после объявления войны.

Жившие в Лондоне агенты были захвачены при облаве, устроенной сыщиками, телеграммы, вовремя посланные начальникам полиции в провинцию, дали возможность арестовать остальных. И вот завеса, погуще лондонских туманов, окружила Великобританию, ослепив германскую разведку Прусский генерал фон Клук не скрыл своего изумления, когда его 1-я армия, атаковав левый фланг союзников, армию Ланрезака, наткнулась на британскую регулярную армию.

Акт о защите государства ещё не действовал, а Эрнст и его "цепочка" уже были взяты под стражу. Многие из его сообщников по секретной службе были подданными кайзера, и их можно было арестовать только на время войны наказание немалое. Цирюльник, зарабатывавший фунт стерлингов в месяц, которого Штейнхауэр пытался спасти при помощи открытки, в конце концов поплатился семью годами каторжных работ.

Эта успешная ликвидация всей сети германского шпионажа в Англии, положившая вообще начало английским удачам, быстро принесла ощутимые плоды. Британская экспедиционная армия пересекла Ла-Манш без препятствий и незаметно для врага. И если бы численность регулярных войск была вдвое больше, их нажим, который почувствовал один только фон Клук, остановил бы вторгшиеся армии фон Бюлова и Хаузена. Клук мог бы изменить весь ход войны на Западном фронте. Одно только неожиданное для немцев присутствие этих войск, не говоря уж об их численности, оказывало существенное воздействие на отступательный маневр, известный под названием "битва на Марне": армия Френча и 5-я французская армия Ланрезака спаслись от сокрушительной катастрофы.

Эти две армии, состоявшие из тринадцати французских и четырех английских дивизий, к 23 августа, находясь под командой Жоффра, едва не попали в германскую ловушку, 1-я и 2-я армии фон Клука обходили их с севера, а 3-я армия Хаузена - с востока. Своевременный отход этих двух армий военные историки объясняют тремя причинами: осторожностью Ланрезака, преждевременной атакой 2-й германской армии и непредусмотренным германской разведкой прибытием англичан на левый фланг.

- Что за олухи меня окружают? Почему мне не сказали, что в Англии у нас нет шпионов? - якобы сказал взбешенный кайзер, узнав о том, с какой быстротой армия Френча прибыла на передовые позиции.

Мрачно настроенные чины генерального штаба согласились с Вильгельмом, что теперь придется пересмотреть все германские планы.

- Необходимо немедленно отправить в Англию первоклассного шпиона, распорядился Вильгельм, - а главное, такого немца, на патриотизм которого можно было бы вполне надеяться.

Германская морская разведка была тем более встревожена, что британская армия все ещё считалась слишком малочисленной и "презренной", как выразился кайзер, чтобы беспокоить кого-либо в Германии. Очевидно, не имея под рукой "первоклассного шпиона", морская разведка спешно отправила в Шотландию злополучного лейтенанта запаса Карла-Ганса Лоди. Так как он согласился действовать в качестве временного "эрзац-шпиона", то на его неопытность посмотрели сквозь пальцы. Лоди хорошо знал Англию, так как служил на пароходной линии "Гамбург - Америка" гидом для туристов. Он бегло говорил по-английски "с американским акцентом" - мелочь, которую обычно упускали из виду другие германские шпионы, пытавшиеся выдавать себя за американцев. В сентября 1914 года он очутился в Эдинбурге с паспортом американского туриста Чарльза Инглиса, на котором наклеена была, однако, его фотография, ловко подмененная Подлинный мистер Инглис незадолго до того был в Берлине, просил завизировать его паспорт и дожидался, покуда на Вильгельмштрассе разыщут его "затерявшийся" документ, с которым Лоди как раз и явился к британским портовым властям. По требованию американского посольства, Инглису выдали другой паспорт и извинились перед ним. Лоди, тем временем, успел отправить телеграмму в Стокгольм, незаметно перебрался из гостиницы на частную квартиру и, взял напрокат велосипед, начал обследовать окрестности.

Как новичок в секретной службе, он страдал чрезмерным усердием в заметании следов. Он задавал слишком много вопросов, проявляя чрезмерный интерес к гавани в Росайте, и вообще проявлял отнюдь не туристское любопытство к английскому флоту. Уже при отправлении своей первой телеграммы Лоди обратил на себя внимание. Она была адресована в Стокгольм Адольфу Бурхарду, когда ещё не занесенному британской морской разведкой в обширный список подозрительных лиц, и в ней Лоди неосторожно выразил враждебные Германии чувства. Даже в начале войны цензоры были не так уж легковерны, лицо, чересчур прозрачно пишущее для цензуры, явно заслуживало в её глазах усиленной слежки Шпионы, работавшие после Лоди, прибегали к этой прозрачной уловке в почтовой переписке, и их письма неизменно задерживались для испытания на симпатические чернила То, что Лоди в телеграмме столь бурно и откровенно радовался неудачам немцев, обращаясь к нейтральному адресату, не соответствовало ни американской, ни нейтральной позиции. Пять раз писал он Бурхарду. Только одно из этих писем пропущено было в Швецию, да и то потому, что оно помогло подтвердить циркулировавший в первые месяцы войны слух о том, будто русская армия высадилась в Шотландии и перевезена оттуда во Францию для участия в сражении на Эне. То, что Лоди подхватил и передал это лживое сообщение, не свидетельствует о его уме, ибо в то время военные обозреватели и корреспонденты только и писали, что об этой армии русских. Такой многообещающий молодой человек, как Карл Лоди, при достаточной тренировке в области секретной службы, мог бы сделаться весьма хорошим разведчиком, вместо этого он зря погубил себя. Чтобы успокоить кайзера и заменить порвавшуюся "цепочку" Эрнста, Лоди бросили в неприятельскую страну, не посвятив даже в тайны шифров, кодов или пользования симпатическими чернилами.

Британской контрразведке продолжало везти. За Лоди следили от Эдинбурга до Лондона, затем снова по Эдинбурга, оттуда на протяжении всего пути до Ливерпуля, до Холихеда, Дублина и Килларни. Он направлялся в морскую базу Квинстауна, но его последнее письмо к Бурхарду, перехваченное, как и прежние его письма, оказалось достаточно убедительным, и ирландская полиция арестовала его по просьбе Скотленд-Ярда.

После того как в Германии стало известно о провале Лоди, секретная служба и военные круги упоминали о Лоди лишь затем, чтобы отозваться о нем презрительно Он сделал промах и, возбудив подозрительность англичан, является виновником обнаружения и гибели многих других шпионов, - так говорили о Лоди. В действительности же он ни в чем не проявил отсутствия инициативы или хладнокровия, и почти все, что он делал, разоблачает спешку и бездарность германской секретной службы, которая и не обучила его как следует шпионскому делу, и не сумела руководить им как шпионом.

30 октября 1914 года его судил в Лондоне военный суд. Председателем суда был генерал майор лорд Чейлсмор, а безнадежное дело защиты германского агента было поручено видному члену английской адвокатуры Джорджу Эллиотту. Лоди в первую очередь обвиняли в том, что он 27 и 30 сентября отправил два письма Карлу Штаммеру в Берлин и письма эти содержали в себе сведения о последних военных приготовлениях Англии и её оборонительных мероприятиях. В багаже Лоди, помимо фальшивого паспорта, была найдена записная книжка с данными о флоте и гамбургскими, берлинскими и стокгольмскими адресами. Найдены были также копии телеграмм и четырех писем, посланных Бурхарду.

Донесения его были признаны на суде лучшими из всех, какие только когда-либо попадали в руки британских контрразведчиков. Особенно подчеркивалась перед девятью членами суда их "поразительная точность и ясность изложения". Лоди был расстрелян в лондонском Тоуэре в ноябре 1914 года.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Разведка и секретная служба

Для противников Германии и даже для нейтральных наблюдателей этот неожиданный и почти неправдоподобный провал германского шпионажа явился полной неожиданностью. На протяжении целого поколения правительства и народы Европы страшились нового колоссального нашествия немецких армий, поддержанных тевтонскими шпионами. Но куда же девались эти тайные спутники армий? И не является ли этот провал только подвохом с их стороны?

Сейчас уже совершенно ясны причины, в результате которых германская секретная служба оказалась несостоятельной в начале войны. И лишь в отдельных эпизодах подпольной борьбы она сумела добиться некоторых успехов. Германское командование умело подкреплять силу своих армий террором. Террор, устрашение: - такова была их сознательная стратегия с Первого дня войны. Пытаясь сорвать союзную блокаду, германский флот, став на путь ничем не ограниченной подводной войны, по существу начал применять особую форму морского террора, вполне достойную каких-нибудь варваров-пиратов Караибского моря. Но ни первоначальная организация разведывательной службы, ни тренировка её первых работников не гарантировали успеха этому новому виду войны. Позднее, с развитием диверсий, контршпионажа и других агрессивных приемов секретной службы, германские агенты начали заимствовать у своих Товарищей по армии или подводному флоту их теорию неограниченного террора. Без террора даже тайный немецкий боец чувствовал себя слабым.

Это не сразу обнаружили специалисты разведки в странах Антанты, что оказало немалое влияние на ход борьбы секретных служб. Если немцы не совершают исторической ошибки, то какую новую уловку стараются они замаскировать? Или они в самом деле достигли крупных успехов, пока ещё не обнаруженных?

Вскоре для держав Антанты стало ясно, что немцы, несмотря на все свои старания, добиваются своей секретной службой столь жалких результатов, что их поневоле приходится скрывать.

Было бы, например, крайне опасно и неразумно открыто сообщить английской публике, что в Соединенном королевстве нет ни одного германского агента, который находился бы на свободе. К счастью, уже в то время специалисты по военной пропаганде умели представить неприятеля, во-первых, демонически свирепым; во-вторых, могущественным и грозным и, в-третьих, временно преуспевающим. С первого же дня войны необходимо было всячески умалять успехи врага и в то же время преувеличивать его возможности.

На всем протяжении войны германскую секретную службу представляли в неправильном свете. Немцы почти непрерывно побеждали на суше и становились все опаснее на море Что из того, что их наступательный шпионаж часто делал промахи, ошибался, неправильно бывал информирован и часто попадал в нелепое положение и на Западе, и на Востоке. Тем легче и безопаснее было выдавать секретную службу кайзеровской армии за страшилище и изображать её перед всеми в грозном виде

Французы сорок лет бредили реваншем, мечтали о возвращении Эльзас-Лотарингии, о расплате за Седан и за сдачу Парижа. Что же так долго готовила эта первоклассная военная держава к "неизбежному" конфликту? Если не упомянуть о легкой 75-миллиметровой полевой пушке, то можно сказать, что Франция оказалась неподготовленной к войне и могла считаться жертвой неожиданного и внезапного нападения. Французская разведка, маниакальная сосредоточенность которой на тевтонской угрозе разорила Дрейфуса, отправила Пикара в тюрьму, а Лажу в изгнание и погубила или испортила тысячи тайных карьер, - эта разведка начала мировую войну с того, что принесла победу Германии. В августе 1914 года на полях сражений оказалось вдвое больше немецких солдат, чем ожидал французский генеральный штаб Его агенты и эксперты из разведки, оценивая численность германской армии, "учитывали только действующие дивизии", хотя раньше французская разведка "считалась с возможностью, что немцы с самого начала пустят в ход запасные соединения". Когда же началась война, то французские власти растерянно подчеркивали, что основной изъян французского плана заключался в том, что немцы располагали вдвое большим числом войск, чем ожидала французская разведка, и притом достаточным для широко охватывающего маневра

После 1906 года, когда фон Мольтке сменил знаменитого графа Шлиффена на посту начальника германского генерального штаба, к общему числу германских дивизий прибавилось девять новых. Но хотя специалистам из французской разведки дан был восьмилетний срок на исправление прежних ошибок и на обследование роста германской армии, они упорствовали в своем заблуждении и даже склонили на свою сторону генерала Жоффра. Его внушительный "план XVII", построенный на принципе "наступление до конца", базировался на неправильном расчете, в этом одна из причин провала "плана XVII", который пришлось менять буквально на ходу.

Это крупнейшее заблуждение свело на нет и данные некоторых ценных шпионских донесений, полученных "бельгийской разведкой До 1912 года Бельгия тратила очень мало средств на военный шпионаж: поскольку, однако, напряжение в Европе не уменьшалось, брюссельские власти обратились к услугам нескольких секретных агентов: бельгийских генералов главным обращаем смущали слухи о новой германской осадной артиллерии.

Укрепления Антверпена, Льежа и Намюра оптимистически считались "сильными" и даже "неприступными" Они могли выдержать огонь германских 21-сантиметровых или французских 22-сантиметровых орудий, между тем, уже японцы применяли 28-сантиметровые орудия при бомбардировке высоты 202 и других главных укреплений Порт-Артура. Поэтому бельгийские шпионы направились в Австрию и Германию и узнали все, что только можно было узнать о последних моделях крупповских пушек и гаубиц Шкоды. Австро-германские союзники располагали орудиями, калибр которых в полтора раза превышал 11-дюймовые осадные гаубицы Японии.

Говорят, что один из шпионов привез будто бы с собой подробное и точное описание огромной 42-сантиметровой пушки Шкоды. Однако он не получил за это благодарности. Все считали, что принимать какие-либо меры уже "слишком поздно" и "слишком накладно", а перестраивать бельгийские крепости с тем, чтобы они могли выдержать огонь новых осадных орудий, невозможно. Кроме того, бельгийский генеральный штаб чувствовал, что если по-настоящему прислушаться к столь дурным вестям, то это может обеспокоить главнокомандующего, которым был не кто иной, как сам бельгийский король.

Бельгийские крепости были оставлены на произвол судьбы, и это оказалось огромным промахом Льеж, например, защищал "бутылочное горлышко", сквозь которое должны были пройти две германские армии - генерала фон Клука и генерала фон Бюлова, лишь после этого они получали возможность развернуться и ринуться на юг, против французов и англичан. Крепость Льеж прикрывала не менее четырех железнодорожных линий, по которым только и могли снабжаться германские захватчики. Чтобы овладеть этим жизненно важным выходом у Мааса на бельгийскую равнину севернее Арденн, германский генеральный штаб приготовил группу в шесть пехотных бригад с массой артиллерии, самокатчиков и автомобилей, которую и держал наготове у бельгийской границы в течение нескольких лет. Шпионы своевременно донесли в Брюссель о сокрушительной силе этого тарана; но ничего не могло уже изменить судьбу недостаточно укрепленного Льежа.

Авангардом германского вторжения в 1914 году командовал генерал фон Эммих. Мобилизация даже превосходно организованной германской армии должна была потребовать несколько недель; но взятие Льежа было для Эммиха делом нескольких дней. Шесть бригад Эммиха должны были атаковать ключевую позицию Бельгии приблизительно за три недели до того, как мог последовать главный удар колоссальных вражеских армий. Все это происходило по стратегической программе Шлиффена, согласно изменениям, которые произвел в этом плане Мольтке.

В соответствии с планом германское командование бросило Эммиха и его шесть бригад через бельгийскую границу в ночь на 6 августа 1914 года, нагло нарушив нейтралитет Бельгии и послав дерзкий вызов Англии.

Эммих должен был захватить важнейшую оборонительную позицию. Однако внезапная атака не удалась; даже хорошо вымуштрованные германские войска наделали ошибок. Кольцо льежских фортов не сдалось; нащупывая дорогу между фортами в темноте и сумятице, германские колонны потеряли направление и были на краю катастрофы. Но тут выступил прусский офицер, которому суждено было вскоре получить мировую известность и предполагаемые таланты которого - неважно, имел он их в действительности или нет, - поддержали дух германского фронта и тыла в самые мрачные для Германии часы. Это был Эрих фон Людендорф; начальство уже узнало его как блестящего члена генерального штаба, хотя он и был человеком, столь энергично отстаивавшим за год до войны свои особые взгляды, что было признано необходимым удалить его из Берлина и направить в бригаду.

И эта бригада при штурме Льежа была смята и находилась на краю гибели. Вся германская атака оказалась под угрозой срыва. Тогда Людендорф "вдруг вынырнул из мрака", вступил в командование колонной, сбившей с толку своего генерала, и присоединил к ней ''все прочие оказавшиеся поблизости и дезорганизованные части. На заре Людендорф потребовал капитуляции Льежа. Он уверил коменданта крепости, будто сильная внезапная атака смяла внешнее кольцо фортов, которые в тот момент, действительно, не вели стрельбы (что разоблачило бы его обман), поскольку не были атакованы, и добился сдачи цитадели со всем её гарнизоном. Захват города позволил немцам осадить форты со всех сторон, но они упорно сопротивлялись и пали один за другим, когда огромные гаубицы были подвезены ближе и стали бить прямой наводкой.

Видный военный обозреватель писал, что разрушительная сила этих гаубиц "явилась первым тактическим сюрпризом мировой войны". Действительно, взрывная мощь 42-сантиметровых снарядов широко разрекламировала по всему миру могущество и военные возможности Германии. И все же у нас есть все основания полагать, что враги Германии не были захвачены врасплох; они знали о выпуске гаубиц большого калибра, а Позднее были осведомлены о сооружении дальнобойных Крупповских орудий, бомбардировавших Париж. Что касается германского "тактического сюрприза" у Льежа, то он в основном явился результатом бездействия разведки Антанты и её генеральных штабов, чьи самодовольство и летаргия не были нарушены даже лихорадочной тревогой секретной службы.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Диверсии

В 1915 году война вступила в самую страшную фазу - борьбу на истощение, первой жертвой которой пала маневренная стратегия, а конечным результатом стала гибель лишних миллионов жизней. Имея на Западе численное превосходство, Антанта пребывала в блаженной уверенности, что на каждых четырех убитых французов или англичан должно прийтись по меньшей мере три мертвых немца: следовательно, в каком-то неопределенно близком будущем останется лишь обширная страна покойников, именуемая Германией, на территорию которой уцелевшие солдаты Антанты войдут победителями. Но эта программа методического уничтожения людских ресурсов врага не учитывала такой проблемы, как саботаж или уничтожение важнейших материальных ресурсов врага.

Слово "саботаж" происходит от французского слова "сабо" - деревянные башмаки. Французские ткачи XYII века бросали башмаки в свои станки, чтобы испортить их, поскольку думали, что появление машин лишит их навсегда работы. Но мировая война внесла в это слово весьма существенные поправки и даже истолковала его по-новому. Способный начальник "саботажников" эпохи мировой войны 1914-1918 годов - иначе говоря, диверсантов - должен был иметь несколько пар лакированных "сабо", ибо бывал он в каком-нибудь аристократическом клубе, регулярно ходил в свой офис в Нью-Йорке, подобно адвокату или коммерсанту, совещался там со своими агентами, словно это были клиенты или продавцы, а не шпионы и террористы, и нередко принимал приглашения отобедать в шикарном отеле "Ритц-Карлтон".

Такого рода техника диверсии была весьма распространена в ту пору в Европе, и особенно там, где шла война. В самом деле, кто мог найти причину катастрофы, организованной рукой любителя или профессионального агента-диверсанта, в месте, где взрываются бесчисленные снаряды, бомбы и пылают пожары?

Французский генерал Б. Э. Пала полагает, что в жуткие месяцы 1916 года Верден спасли два счастливых обстоятельства: удачное уничтожение всех германских 42-милиметровых гаубиц точным огнем французских дальнобойных орудий и взрыв большого артиллерийского парка близ Спенкура, где для гаубиц держали 450 000 тяжелых снарядов. Такая небрежность уже сама по себе является его рода диверсией, нередкой в зонах боевых действий, вызывается она беспечностью подчиненного или глупостью начальника. Но же вызвало взрыв столь незащищенных тысяч немецких снарядов? Союзники когда не изображали спенкурскую катастрофу как мастерский ход своей секретной службы, обнаружившей идеальную цель для бомбежки с воздуха, или как прямой результат диверсии. И генерал Пала почти одинок в признании огромного влияния этого взрыва на возможность удержания французами в своих руках ключевой позиции Западного фронта.

Союзники, видимо, несколько стеснялись диверсий и предоставили главные достижения в этой области Германии; впрочем, Комптон Макензи в своих военных мемуарах рассказал о своем коллеге из британской разведки, который разработал план взрыва моста близ Константинополя. Этот офицер добыл образцы разных сортов угля, которым пользовались в той части Турции, отобрал несколько крупных кусков и отослал в Англию, где они должны были послужить моделью оболочек для бомб; бомбы эти обещал доставить на место один наемный левантиец-диверсант.

Диверсия оставалась локальным приемом нападения, но она с неизбежностью породила агента контр-диверсии. В 1915 году германский военный атташе в Берне познакомился с неким русским, который как будто готов был принять любое поручение, направленное против царя. Он хорошо знал Россию. Не попытать ли счастья на Сибирской железной дороге? Этот потенциальный шпион и агент-диверсант говорил, что ему знакома каждая верста Транссибирской магистрали. Когда ему растолковали, в чем дело, он даже согласился тайно вернуться в Россию и пробраться в Сибирь до Енисея, где взорвал был железнодорожный мост. Уничтожение моста на многие месяцы остановило бы приток боеприпасов из Владивостока на Западный фронт России против Германии.

Русский по фамилии Долин получил исчерпывающие инструкции, деньги на дорогу и щедрое вознаграждение, причем ему была обещана двойная сумма в случае, если он взорвет мост и сумеет бежать. Долин смело отправился в Россию и явился к руководителям охранки и генералу Батюшину. Что же, Долин был попросту плутом, обманщиком, который струсил? Нисколько: его можно было бы назвать обманщиком, но в широком патриотическом плане, ибо Долин дурачил немцев с самого начала. Он был видным агентом русской разведки.

Единственная организованная кампания диверсий во время мировой войны 1914-1918 годов была проведена в Северной Америке. Она началась за много месяцев до того, как Соединенные Штаты объявили Германии войну, и стихала по мере того, как вашингтонское правительство все больше и больше в неё втягивалось. Речь идет о знаменитой диверсионной атаке Германии, ставшей единственным достижением её секретной службы и поддержавшей её преувеличенную довоенную репутацию. Это была настоящая война, удары которой наносились по американским гражданам, полагавшим, что они вольны торговать с англичанами, французами или русскими. В первую очередь это была атака на поставки оружия и боеприпасов, на суда любой национальности, груз которых более или менее предназначался для военных целей. Все это стало известно из воспоминаний о своих подвигах руководителя группы немецких диверсантов, флотского капитана Франца Ринтелена фон Клейста.

Американские наблюдатели в Германии рассказывали впоследствии, как немцы со свойственной им безжалостностью реагировали на потопление "Лузитании" и гибель при этом множества людей. "Поделом им, - говорили они об утонувших американцах. - Плыть на пароходе с боеприпасами! Зачем им плыть на пароходе с боеприпасами? Люди, плавающие на кораблях с боеприпасами, должны ожидать, что их взорвут".

Гораздо больше раздражали немцев торговые суда из Америки, не столь быстроходные и не столь знаменитые, как "Лузитания". Этим как-то удавалось ускользать от взора командиров германских субмарин. Перепробовав все лучшие типы торпед, немцы выработали программу диверсий, руководимых с американского берега Атлантики. При этом они удачно остановили свой выбор на капитане Ринтелене. Его энергия, умелое руководство, корректные и вкрадчивые манеры несколько смягчали впечатление от грубости таких атташе в Соединенных Штатах, как фон Папен и Бой-Эд, дипломатов вроде Думба и их бесчисленных подражателей. Ринтелен вел в Америке "малую войну", и все же обозлил меньше американцев, чем германские дипломатические Торы и Вотаны, притворявшиеся миротворцами.

Диверсия на ринтеленовский манер, на первый взгляд, была действительно "игрой". Можно не сомневаться, что грядущие войны будут насчитывать полки Ринтеленов и противники станут безжалостно взрывать, жечь и уничтожать друг друга. Прибыв в Америку, Ринтелен легко завербовал большой штат пылких, остервенело патриотичных и грозных тевтонов. Ринтелен снабжал своих диверсантов свинцовыми трубками, серной кислотой, бертолетовой солью и сахаром. Адская машина в виде сигары вызывала пожар в бункерах судна, груженного боеприпасами, после его выхода в море.

Вначале было совсем нетрудно закладывать эти небольшие трубки в бункеры или трюмы грузовых пароходов, отправляемых в Европу. Вскоре эпидемия пожаров распространилась на атлантических пароходных линиях, как ветряная оспа в детских садах. Пожары приходилось тушить, затапливая трюмы морской водой и портя уцелевшие боеприпасы. В результате на фронт во многих случаях попадали бракованные партии снарядов. Неудивительно, что американские снаряды снискали себе дурную репутацию. Таком образом, германские диверсанты заодно помогали разжигать антагонизм между американцами и их недоверчивыми покупателями в странах Антанты.

Кроме этих невинных с виду трубок - примитивных зажигательных бомб, рассчитанных на определенный срок действия, Ринтелен и его агенты пользовались другими адскими машинами, замаскированными под консервные банки, детские игрушки или обыкновенные куски каменного угля. Однако самую страшную бомбу довелось изобрести одному из главных сообщников Ринтелена, лейтенанту Фэю. Бомбу эту можно было приладить к рулю стоящего на якоре судна, после чего поворот руля автоматически вызывал взрыв

При поддержке Ринтелена Фэй в тиши разрабатывал свое адское изобретение. Он построил макет кормы парохода и приделал к ней заправский руль. К рулю он прикрепил детонатор, заканчивавшийся стальным винтом, заостренным в нижнем конце. Винт был соединен с валом руля, и когда вал поворачивался, с ним вместе вращался и винт, постепенно высверливая себе путь в детонатор. В конце концов его острие протыкало взрывной капсюль, происходил взрыв, и руль отрывало я от корабля.

Германский диверсант был ранен на испытаниях своего изобретения, но не оставлял дела, пока не добился четкой работы от модели, а затем приступил к сооружению портативной бомбы. Вскоре после этого, наняв однажды вечером моторную лодку, он пробрался в нью-йоркский порт, где под предлогом аварии двигателя подплыл к рулю одного из крупнейших военных транспортов и приладил свою адскую машину, после чего благополучно улизнул. На той же "неисправной" моторной лодке он повторил эту операцию. Результаты сказались весьма быстро и очень убедительно. Суда вышли в море - и на каждом произошла поразительная, таинственная катастрофа: руль исчезал, а корма оказывалась разрушенной взрывом. Команде одного парохода пришлось бросить его на волю волн, другой пароход успел подать сигнал бедствия, и его отбуксировали в ближайший порт.

Эти победы доставила Фэю немало хлопот. Теперь он уже не решался показываться в гавани на той же моторной лодке. Вздумай он подобраться к рулю какого-нибудь судна, его тотчас же заподозрили бы и арестовали. Тогда он стал мастерить из пробки своеобразные плоты и устанавливал адскую машину на них. В темноте, толкая перед собой плот, он подплывал к пароходу, местоположение которого было разведано заранее, и прилаживал адскую машину к рулю. Подобные ночные вылазки он предпринимал в течение многих недель не только в Нью-Йорке, но и в Балтиморе, и других портах Атлантического океана. Но число транспортов, предназначенных для перевозки боеприпасов, возрастало так быстро, что вскоре все американские гавани оказались ими забиты, Для защиты от вражеских агентов-диверсантов, кроме полиции, выставили крепкий заслон. Весь штаб заговорщиков оказался недостаточно силен, чтобы помешать регулярному отплытию и тщательно замаскированному передвижению этих транспортов. Даже старания Фэя вскоре были полностью парализованы. Тогда немецкие диверсанты стали наносить удары в другом направлении Они занялись финансированием враждебных Англии ирландских агитаторов для организации забастовок на снарядных заводах и в доках главнейших портов Атлантического побережья.

Деятельности Ринтелена был положен бесславный конец природной или намеренной глупостью капитана фон Папена, германского военного атташе в Вашингтоне. Неуклюжие депеши, которые англичане легко перехватывали и расшифровывали, сообщали о предстоящем возвращении Ринтелена на родину под "нейтральной" личиной. Разумеется, диверсанта опознали и сняли с парохода голландско-американской линии "Нордам". После встречи с начальником английской морской разведки адмиралом сэром Реджинальдом Холлом и его помощником лордом Хершеллем немецкого капитана отправили в тюрьму в Донингтоне.

Когда Соединенные Штаты вступили в войну, они потребовали выдачи Ринтелена не как военнопленного, боровшегося против американцев, а как преступника, совершившего уголовные деяния. Ринтелен был выдан, судим федеральным судом и приговорен к четырем годам заключения в каторжной тюрьме Атланты. Как и многие его сообщники, Ринтелен протестовал против столь грубого обращения американцев с морским офицером и дворянином. Но не подлежит сомнению, что в большинстве стран Европы его бы осудили за шпионаж и расстреляли.

Во время прроцесса над Ринтеленом были раскрыты далеко не все его преступления; некоторые оставались неизвестны до самого конца воины. Были пароходы, которым изумительно везло. Бывший германский океанский пароход "Де-Кальб" беспрепятственно совершал многочисленные рейсы во Францию под видом американского военного транспорта, и лишь впоследствии оказалось, что его коленчатый вал насквозь пропилен германскими диверсантами. Точно так же норвежский грузовой пароход "Гюльдемприс", начавший свой рейс в Нью-Йорке в январе 1917 года, перевозил разные грузы до конца июля, последний раз в Неаполь, где подвергся чистке его кормовой отсек. И там были обнаружены две динамитные бомбы страшной силы.

Особенно загадочным было исчезновение американского парохода "Циклоп". Этот огромный угольщик в последний раз видели у одного из вест-индских островов 4 марта 1918 года; он шел с грузом марганца из Бразилии. "Циклоп" был оборудован самой современной радиоустановкой, что не помешало ему исчезнуть бесследно.

Американский генеральный консул в Рио-де-Жанейро, А. - Л. - М. Готшальк, бывший в числе пятнадцати пассажиров этого судна получил, говорят, какое-то странное предупреждение об опасности плавания на "Циклопе". Он тотчас же сообщил об этом капитану "Циклопа" Дж. Уорли, так что от офицеров и экипажа парохода можно было ожидать величайшей бдительности. Но ни позывных, ни сигнала о помощи со стороны команды за все время рейса так и не последовало. Надо полагать, что немецкие диверсанты, скрывавшиеся в населенных немцами центрах Бразилии или Аргентины, изобрели какой-нибудь быстрый и радикальный способ отправить судно на дно. Иначе трудно представить, чтобы большой, надежный корабль мог затонуть невдалеке от берегов Америки, не послав в эфир хоть какого-нибудь сигнала.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Специальные миссии

Америка как будто отставала от Европы в смысле развития военной секретной службы. И все же с одним важным нововведением в области шпионажа в период мировой войны 1914-1918 годов навсегда связано как раз имя американца. Это нововведение - использование самолета для ночной заброски шпионов в тыл врага. Впервые к нему прибегли в балканских войнах 1912 1913 годов, затем тот же молодой американский искатель приключений появился на Западном фронте, где использование "воздушных шпионов" для специальных миссий шло рука об руку с усовершенствованием летной техники.

Лейтенант Берт Холл начал карьеру военного летчика в 1912 году в рядах турецких войск, сражавшихся против Болгарии. Уроженец штата Кентукки провел свое детство в горах Озарка, потом стал автогонщиком, а позднее - пионером летного спорта. На Балканах он летал на французском моноплане; турки наняли его для руководства их воздушной разведкой за 100 долларов золотом в день. Армии султана, которым противостояли сербы, греки и болгары, вынуждены были обороняться. Они потерпели поражения у Кирк-Килиссе и Люле-Бургаса 24 и 29 октября 1912 года. Главный город и крепость турецкой Фракии Адрианополь, издревле прикрывавший пути к Константинополю, был осажден сербо-болгарскими войсками.

Когда турки поняли, что проигрывают войну, их главной заботой стало благополучное отступление в Малую Азию. Холл хорошо и честно вел разведку, но занимался только ей и упорно игнорировал турецкие намеки, что он мог бы сбрасывать бомбы на их врагов. И когда ему перестали платить, они вместе с механиком-французом перелетели на своем моноплане на сторону болгар, пригласивших работать на них за тот же гонорар. Служа султану, он хорошо ознакомился с новыми оборонительными позициями перед Константинополем; ему предложили приземлиться за фронтом у Чаталджи и заняться шпионажем. Американец подчеркнул разницу между разведкой, которую он обязался вести, и шпионажем. За добавочное вознаграждение он согласился рискнуть и высадить за линией фронта болгарского секретного агента. Это ему удалось, несмотря на примитивное состояние тогдашней авиации.

Когда же болгары спустя месяц задержали причитавшиеся ему платежи, летчик решил, что совершил ошибку, перейдя к ним на службу, и уже собирался улететь, когда был арестован как неприятельский шпион. Арест поставил американского летчика в довольно затруднительное положение. Его лишили права обратиться к дипломатическому представителю Соединенных Штатов, и так как он не отрицал, что раньше работал по заданиям турецких генералов, то ему трудно было доказать, что он перестал на них работать.

Преданный военному суду, он открыто заговорил о деньгах, которых ему не заплатили, и его приговорили к расстрелу. К счастью, его механик француз Андре Пьере никогда особо не верил в болгарскую честность, Оставшись на свободе, он отнес свою часть золота некоему представителю власти. За несколько часов до назначенного на рассвете расстрела "шпиона" француз дал кому следует большую взятку - и американца выпустили на свободу.

В августе 1914 года Холл начал выплачиваь свой долг находчивому французу. Уже на второй день войны он записался в иностранный легион. После трех месяцев войны на его умение обращаться с самолетом обратили внимание, и его перевели в летный корпус. Он служил в эскадрилье Лафайетта и в конце мировой войны оказался одним из двух оставшихся в живых членов этой прославленной группы "воздушных дьяволов".

Еще до формирования этой эскадрильи Холлу, как бывалому военному летчику, полручали опасные специальные миссии. На этот раз ему предстояло перебрасывать шпионов через линию фронта. Для этого требовалось, во-первых, умение летать ночью, ибо рассвет считался единственно подходящим временем суток для высадки шпиона, и, во-вторых, умение приземляться на незнакомых и неподготовленных площадках. Едва ли менее рискованным был и обратный полет. Этот подвиг приходилось повторять каждые несколько дней, каждую неделю, каждые две недели - едва почтовый голубь приносил от шпиона записочку с сообщением, что тот готов вернуться.

Разрабатывая новую отрасль шпионажа, Холлу приходилось придумывать все новые и новые приемы. Благодаря своему хладнокровию и летному мастерству он высадил нескольких шпионов и каждого из них доставил затем домой без малейших инцидентов. Но в одн|ом случае его, похоже, предали. От шпиона поступил "заказ" на перевозку, и Холл вылетел перед рассветом, чтобы подобрать своего пассажира на поле близ Рокруа. Агенты германской контрразведки точно знали час и место его приземления. Его ждали пулеметы и стрелки; но, к счастью Холла, западня захлопнулась секундой раньше, чем следовало. От долгой настороженности и душевного напряжения его враги занервничали, и их первый залп послужил американцу сигналом опасности. Он стремительно стал набирать высоту и вышел из-под. Единственно верным и смелым маневром он спас себя и машину, лишь крылья её оказались изрешеченными пулями, и сам он получил легкое ранение. Вскоре его, как искусного летчика, наградили военной медалью.

Переброска шпионов по воздуху в летных частях воюющих держав стала обычным делом. Многочисленные усовершенствования облегчили положение и пассажиров, и летчика. Самолет обычно приземлялся по возможности неподалеку от местожительства постоянного агента, который разводил в своем камине яркий огонь, видный только с самолета, пролетавшего прямо над домом. Огонь разводили лишь в том случае, если агент убеждался, что приземление безопасно. Сигнализация помогала летчику и когда тот прилетал, чтобы отвезти шпиона домой. Если агент почему-либо не мог прибыть к условленному часу, сигналы постоянного агента избавляли летчика от опасной и напрасной посадки.

Положение летчика, взятого в плен вместе со шпионом или непосредственно после произведенной им высадки шпиона на вражеской территории и преданного затем военному суду, в юридическом отношении было неопределенным. В Гаагских конвенциях вообще не было указаний, относящихся к такого рода действиям летного состава воюющих армий.

В этом смысле представляет интерес дело двух летчиков - Баха, американца, служившего во французском летном корпусе, и сержанта Манго. Каждому из этих летчиков удалось высадить своего агента; но оба потерпели аварию при взлете. Они пытались пробраться до какой-нибудь нейтральной границы, но не имели возможности переодеться; когда разбившиеся самолеты обнаружили, летчиков быстро выследили и арестовали. Затем обоих отвезли в Ланс и предали суду по обвинению в шпионаже. Этой злополучной паре летчиков выпала на долю незавидная честь: способствовать установлению международного прецедента. Но Джимми Бах был добродушным молодым авантюристом со средствами; он мог позволить себе роскошь и пригласил видного адвоката, который прибыл из Берлина, чтобы защищать его и его товарища-француза. На первом судебном заседании, состоявшемся 20 октября 1915 года, судьи не пришли ни к какому решению; второе заседание, состоявшееся 30-го, кончилось тем, что обвинение в шпионаже с обоих подсудимых было снято. Бах и Манго, как военнопленные, провели три тяжелых года в плену в Нюрнберге.

После этого случая агентов, посылаемых со специальной миссией, стали одевать в военную форму, прикрывавшую штатское платье. Приземлившись, такой агент прятал мундир и к своим шпионским обязанностям приступал в штатском костюме. Но в ту ночь, когда летчик должен был, согласно расчетам, явиться за шпионом, последний снова надевал военную форму, которая дожна была в случае поимки избавить их обоих от военного суда.

Союзникам было весьма выгодно засылать своих шпионов по воздуху. Бельгия и тринадцать оккупированных департаментов Франции были открыты для французской или английской секретной службы, поскольку там имелись десятки более или менее укромных посадочных площадок и сотни патриотов обоего пола, готовых помочь союзникам. За небольшую плату в 700 франков - по тогдашнему курсу 130 долларов - можно было завербовать бельгийца и высадить его возле родного жилья, где ему отлично была знакома вся местность.

Что касается прифронтовых зон союзников, здесь немцам для той же цели приходилось подкупать французского или бельгийского ренегата, в лучшем случае какого-нибудь негодяя, выпущенного из тюрьмы на оккупированной территории. Такой агент мог хорошо знать местность, но ему мешала его репутация, а также опасность быть узнанным местными властями. Убедившись на многих примерах, что эта дуэль воздушных шпионов всегда оборачивается против них, немцы попросту усилили бдительность. В тех отдаленных районах, где можно было ждать высадки вражеских агентов, они установили звукоуловители для обнаружения звука самолетных моторов.

На это союзники ответили тем, что ограничили работу летчика однократным приземлением. Шпиона сбрасывали с парашютом совершенно бесшумно и притом в местности, где оседло жил постоянный агент. Эта система действовала в течение целых четырех лет. Секретные агенты спускались с ночного неба на врага, который мог этого ожидать, но не был в состоянии держать под постоянным наблюдением бескрайние просторы французских или фландрских полей, где могли приземлиться шпионы и где их радушно встречали и прятали местные патриоты.

Воздушные шпионы в большинстве своем были людьми слишиком пожилыми для несения службы на фронте. Обученные обращению с почтовыми голубями, они брали их с собой до шести штук, и затем по одному посылали со срочными донесениями. Каждого шпиона снабжали подробными инструкциями и достаточным запасом французских и немецких денег. Приземлившись, каждый шпион первым делом разыскивал ближайшее шоссе, а затем начинал пробираться к фронту. Иногда к этой работе в пользу союзников привлекали и немцев, главным образом эльзасцев и лотарингцев, живших во Франции с начала войны и стремившихся таким путем избавиться от военной службы: вербовали также солдат, дезертировавших и взятых в плен.

По мере того, как разгоралась воина, самолеты постепенно становились все более ценным видом вооружения, и французы все чаще отправляли шпионов, предоставляя им изворачиваться на свои страх и риск после отправки последнего голубя с донесениями. Покинутые на произвол судьбы шпионы либо попадали в руки к немцам, либо окольными путями пробирались в Голландию. Тамошние французские консулы заботились об отправке их во Францию. Многим шпионам рекомендовалось на случаи, если им не удастся выбраться на самолете, использовать свое пешие скитания для диверсий на железнодорожных путях, мостах и подвижном составе в тылу вражеских войск.

Спустя некоторое время шпионов начали перебрасывать на воздушных шарах. Такой способ совершенно избавлял от предательского шума авиамотора, но других преимуществ не давал. Средний воздушный шар имел в диаметре 8, 5 метра и вмещал 310 кубических метров газа. Он поднимал только одного человека, а радиус его действия был равен 24-36 милям. К такому полету шпионов готовили в Англии четыре недели, за этот срок проводилось как минимум шесть пробных полетов, из них два ночью. В корзину воздушного шара брали и голубей.

Война требует мужества в различных его проявлениях. Было немало людей, готовых заняться шпионажем, но не желавших летать, проноситься над зенитками, приземляться в потемках с парашютом, спрыгнув с военного самолета или спустившись на воздушном шаре. Для неустойчивых субъектов, готовых согласиться на полет, но могущих оказаться несостоятельными в критический момент, был даже придуман самолет специальной конструкции. Под фюзеляжем, между колесами, подвешивалась алюминиевая кабинка для шпиона и его парашюта. Дно этой кабинки мог откинуть только летчик, что он в нужный момент и делал: пассажир со своим парашютом падал вниз.

Специальные миссии давали ценные для разведки результаты. Масштабы их с течением времени все более расширялись. Теперь уже не довольствовались временной деятельностью одиночного шпиона, главной целью становилась организация, создание регулярной разведывательной службы, которую должны были нести навербованные и обученные местные агенты. В 1917 году нашлись люди, всерьез подумывавшие об учреждении заочной школы для бельгийцев или французов, готовых заняться рискованным делом шпионажа.

Самолеты сбрасывали множество почтовых голубей вместе с листовками и брошюрами, содержавшие призывы к жителям оккупированных районов собирать и передавать сведения Для этого использовал небольшие корзинки, вмещавшие пару голубей. На шелковых парашютиках они медленно спускались на землю. В каждую корзинку, помимо корма для голубей, клали письменные указания, как обращаться с голубями, вопросники для заполнения, образчики существенно важных сведений, французские деньги, и всегда - пламенный печатный призыв к патриотизму людей, уже в течение трех лет испытывавших голод, нищету и унижения оккупации.

В местах, весьма отдаленных от линии фронта, германские контрразведчики нашли немало корзинок с мертвыми голубями. Это, разумеется, была лишь ничтожная часть общего числа корзинок, сброшенных союзниками. Голуби непрерывно летали над фронтом, и хотя попасть в летящего голубя из винтовки может лишь исключительно меткий стрелок, все же сделать это удавалось не раз. И во всех случаях, по уверениям немцев, голуби несли донесения большой военной ценности.

Эту систему сбора информации, как бы она ни была отрывочна и случайна, союзники продолжали расширять вплоть до дня перемирия. Голубей забрасывали не только с самолетов (иногда это было слишком заметно), но и с небольших воздушных шаров, снабженных остроумным механизмом для отстегивания клетки с голубями. К такому воздушному шару был прикреплен деревянный крест, на четырех концах которого висело по клетке с голубями. В центре креста находился ящик с простейшим часовым механизмом. В назначенное время механизм автоматически начинал действовать: парашюты с прикрепленными к ним корзинками отстегивались, после чего из оболочки шара выходил газ. На каждом таком шаре красовалась довольно наивная надпись: "Это немецкий шар; его можно уничтожить". Позднее вместо часового механизма стали применять медленно горящий фитиль; он поджигал шар после того, как клетки с голубями от него отделялись.

Почтовый голубь - птица очень нежная, она очень быстро погибает. Поэтому секретная служба союзников применяла ещё один вид воздушных шаров. Шары эти, диаметром всего 60 сантиметров, делались из голубоватой папиросной бумаги и были почти невидимы в воздухе. Их можно было наполнять из простого газового рожка. Летчики сбрасывали пакеты, заключавшие в себе три таких шара в сложенном виде, с подробнейшими наставлениями о способе пользования. Иногда в пакет вкладывали химическую смесь, которая давала возможность тому, кто нашел шар, наполнить его газом. Но так как подобный воздушный шар с донесением можно было отправить к союзникам лишь при попутном ветре, конкурировать с почтовыми голубями эти шары, конечно, не могли.

Больше всего союзную разведку интересовали жители местностей, расположенных за линией германского фронта, и всевозможные листовки сыпались на них дождем. Зимой 1918 года специальные летчики союзников сбрасывали клетки с голубями и воздушные шары даже в самых отдаленных пунктах Эльзаса и Лотарингии. Последним их достижением была переброска по воздуху радиопередатчиков Маркони новейшей модели: с четырьмя аккумуляторами, сухими элементами на 400 вольт и 30-метровыми антеннами. С помощью таких аппаратов можно было передавать сообщения на расстояние до 30 миль (48 километров). Они сослужили большую службу крестьянам и одиноким жителям пораженных войной районов, которые не только настойчиво вели рискованную разведывательную работу, но и пытались передавать по радио шифрованные донесения.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

"Гений Ближнего Востока"

Никакой список шпионов-любителей не будет полон, если не включить в него имени полковника Т. Э. Лоуренса - "Лоуренса Аравийского". Этот молодой англичанин, наделенный бесспорными дарованиями, оригинальным нравом и серьезной эрудицией, был отличным агентом разведки и шпионом ещё до того, как показал себя одним из наиболее способных командиров иррегулярных войск в современной истории. Как партизанский вождь, Лоуренс организовал военную кампанию в пустыне, и его "верблюжий корпус" арабских племен имел большое значение, совершенно непропорциональное своей малой численности, вооружению и характеру театра военных действий. Пробравшись через турецко-германский фронт, Лоуренс порой с несколькими сторонниками из туземцев взрывал мосты и воинские поезда и совершал другие акты диверсии. Маскировался он в совершенстве; он не только был похож на арабского шейха, но и научился мыслить как араб, отлично усваивал племенные различия между отдельными группами арабов и вел себя совершенно так же, как они.

Лоуренс был и искусным шпионом, и умелым руководителем, всегда хорошо знавшим, что ему в том или ином случае может противопоставить враг. Результаты его шпионской системы и партизанских вылазок в высшей степени пригодились генералу Алленби в палестинской кампании. Но полковник Лоуренс так хорошо описал свои подвиги в секретной службе и других областях военного дела, что нам остается отослать читателя к этим любопытным повествованиям.

В Малой Азии и на Ближнем Востоке англичане столкнулись с несколькими агентами германской разведки, из которых каждый был в известной мере и на свой лад наделен талантами Лоуренса. Офицеры разведки генерала Алленби считали, например, самыми предприимчивыми своими противниками Прёйсера и Франкса. Прёйсер, наиболее ловкий из них, подобно Лоуренсу, исключительно хорошо знал Ближний Восток и столь же прекрасно владел искусством маскировки. Турки называли этого германского агента "бедуином"; говорят, он по меньшей мере трижды, в критические моменты, пробирался в Египет и посещал английскую ставку в Каире. В стратегически крайне беспокойном районе между Суэцом и Константинополем, где очень трудно приходилось путешественникам и ещё труднее - агентам секретной службы, Прёйсер орудовал совершенно свободно. Он занимался шпионажем либо собирал сведения у подчиненных агентов, туземных жителей и местных разведчиков, состоявших на содержании у турок или немцев.

Вольфганг Франке провел много лет в разнообразных колониях Британской империи то в качестве овцевода в Австралии, то в качестве коммерсанта в Бомбее, то как журналист в Кэптауне - и все безуспешно. Он не переставал быть немцем, хотя внешне был очень похож на уроженца британской колонии. Пришла война, и Франке поспешил на родину и записался добровольцем. Вначале он получил заурядный пост в тяжелой артиллерии, затем предложил свои услуги военной разведке, прося направить его на фронт в районе Яффа-Иерусалим, Франке убедил своих начальников, что хорошо знает те края, что умеет ругаться, как заправский австралийский овцевод, и может даже сойти за британского штабного офицера. По редкому стечению обстоятельств, ему действительно удалось получить назначение, для которого он был исключительно пригоден.

Франке прибыл в Палестину как раз в тот момент, когда турки начали испытывать на себе всю мощь наступления Алленби. В совершенстве владея не только английским языком, но и некоторыми его диалектами, и располагая обмундированием различных родов войск, он начал действовать в роли то английского, то колониального офицера. Пробраться в лагерь англичан ему было сравнительно нетрудно. Английские и турецкие линии тянулись паралельно одна другой в ограниченной зоне, почти как на Западе, с той лишь разницей, что вместо грязи и воронок Пикардии здесь были пески, безводная пустыня. Отъехав достаточно далеко от переднего края, Франке огибал его и попадал во вражеский лагерь. В экстренных случаях он перелетал фронт на самолете и спускался с парашютом.

Облачался он при этом в английскую военную форму. Обладая отличной выправкой, прекрасными манерами, технической осведомленностью почти во всех отраслях военного дела, он щеголял штабным мундиром, нашивками, всеми деталями формы и ни в ком не возбуждал подозрений. Шпион успешно выдавал себя за офицера какой-нибудь дивизии, расположенной в том или ином отдаленном пункте яффско-иерусалимского фронта, иногда даже за артилерийского офицера. При этом ему удавалось подключать к телефонным проводам свой миниатюрный аппарат и подслушивать служебные переговоры. И он так хорошо подражал голосам англичан, что однажды ему удалось даже передать по телефону нужный ему приказ.

Англичане не раз воздавали ему должное. В сущности все, что известно об этом германском мастере шпионажа, исходит от его бывших врагов, отдавших справедливую дань его отваге. Когда война закончилась, Франке, подобно многим даровитым собратьям по профессии, исчез бесследно, не оставив ни воспоминаний, ни каких-либо записок. Но до конца палестинской кампании он исчезал лишь для того, чтобы вновь появиться в каком-нибудь другом секторе фронта под новой личиной. Не раз случалось, что по его милости англичанам приходилось спешно менять свои планы. Его всячески преследовали, и не раз хоть чем-то на него похожие английские офицеры подвергались аресту и вынуждены были бесплодно терять время, пока не выяснялось, что они никакого отношения к грозному майору Франке не имеют.

ГЛАВА

Брат и сестра из Яффы

Англичанам очень досаждал "майор Франке", но и на их стороне было немало офицеров разведки, хорошо знавших Восток. Джордж Астон, который был связан с одним из филиалов британской разведки, рассказывал, как некоторым из его коллег удалось ликвидировать одного из лучших турецких шпионов. Секретные агенты, служившие в египетском экспедиционном корпусе Алленби, напали на след опасного шпиона, мастерство и рвение которого угрожали британским планам и жизни многих британских солдат. Этого шпиона надо было обезвредить, и это обошлось всего лишь в 30 фунтов стерлингов. Приблизительно такая сумма английскими банкнотами была вложена в письмо, адресованное шпиону и заключавшее в себе благодарность за услуги, оказанные им англичанам. Письмо это было перехвачено, на что и рассчитывали инициаторы этой уловки; хрупкой улики в виде посланных на авось денег оказалось достаточно, чтобы турецко-германские власти, не производя основательного расследования дела, расстреляли своего агента, сочтя его двойником.

На том же театре войны во время палестинской кампании девятнадцатилетний юноша из зажиточной еврейской семьи в Яффе смело оказал помощь наступлению англичан, которые, как он надеялся, несли освобождение его народу. Патриотический пыл молодого Аронсона и его ненависть к туркам разделяла его сестра; оба решили стать шпионами, считая это делом нетрудным: на квартире их родителей жил влиятельный немецкий штабной офицер. Каждый день они находили случай просмотреть его бумаги или задать ему наивные и льстившие его самолюбию вопросы. У брата с сестрой были вдобавок друзья с неменьшими возможностями для ведения шпионажа.

Вскоре они накопили немало ценных сведений; оставалось только придумать способ связи с британской ставкой. На своей лодке Аронсон отправлялся в открытое море и плыл на веслах до тех пор, пока не добирался, следуя вдоль берега, до турецко-германского правого фланга. Затем он с величайшей осторожностью плыл дальше, мимо британского левого фланга; здесь он высаживался на берег и требовал допроса его офицерами разведки. Те хвалили инициативу и мужество юноши и с благодарностью пользовались его донесениями. После нескольких прогулок такого рода Аронсон был признан лучшим британским шпионом в этом районе.

Теперь его база была перенесена в расположение англичан. Он как бы пропал из дому, но продолжал пользоваться своей лодкой, всесторонне обследуя систему турецких укреплений. Сестра его собирала сведения у приятелей, а по ночам встречалась с братом для передачи всего, что удавалось узнать в течение дня.

Яффу англичане и их союзники захватили 17 ноября 1917 года. Иерусалим пал 22 днями позже. Но перед окончательным своим изгнанием из Палестины турецко-германские власти и полиция развили бешеную деятельность. В конце октября военная полиция арестовала сестру Аронсона. Так как в их доме проживал германский штабной офицер, она боялась выдать брата, шпионивших на них друзей и ни в чем неповинных членов их семейств. Палачи из турецкой полиции подвергли девушку всевозможным пыткам, секли её, жгли, вырывали ногти, требуя, чтобы она назвала своих сообщников, но она не проронила ни слова. В конце концов её убили. Брат, узнав о постигшей её трагической участи, сколотил небольшой партизанский отряд и стал жестоко мстить за смерть героини.

ГЛАВА

Васмус Персидский

Британская разведка два раза в месяц печатала и распространяла большую карту с обозначением дислокации вражеских сил на восточных театрах войны. Почти четыре года кряду на этой карте большой кусок Персии был отмечен напечатанным красной краской и заключенным в овал словом: "Васмус". Площадь, покрытая этим единственным словом, была больше Англии и Франции, вместе взятых. В сущности, вся Южная Персия находилась под влиянием этого молодого и изобретательного германского консула (в начале войны ему было лишь лет тридцать с небольшим), который стал к востоку от Суэца почти такой же известной фигурой, как сам Лоуренс.

Для генерального штаба британской армии за этой фамилией стоял человек, стоивший добрых двух армейских корпусов. До войны Васмус представлял Германию в Бушире, где германское консульство было самым импозантным зданием. Кайзер Вильгельм II, провозгласивший себя "защитником корана", прослышал о молодом и предприимчивом консуле в Персии. В результате Васмус стал получать повышенный оклад и добавочные суммы на пропаганду и представительство.

Положение Персии в августе 1914 года было довольно запутанным; там уже велась своеобразная "локальная война", хотя официально её никто не замечал. Дело шло о нефтяных месторождениях, которых немцы домогались не менее усиленно, чем англичане. По международному соглашению, для поддержания порядка в нефтеносном районе была учреждена нейтральная жандармерия; войска здесь были шведские, но не успели ещё загреметь пушки на Марне, как агенты Антанты в Персии убедились в том, что вся "нейтральная" полиция находится в кармане у Васмуса.

Англичанам это было в известной мере на руку. А поскольку нейтралитет Персии оказался столь грубо попранным, для них он попросту перестал существовать.

- Прекрасно, - заявил Васмус, обращаясь к горстке своих подчиненных. Хотя, друзья мои, мы и находимся вдалеке от "большой войны", все же мы не дадим изгнать себя из этой страны, ибо и здесь можно немалого добиться.

Повсюду, где англичане с помощью орудий и штыков расширяли сферу своего влияния, германские дипломатические и консульские чины забирали свои паспорта и уезжали в Берлин. Васмус предпочел остаться на месте и принять бой. Но предварительно ему нужно было прорваться через английский кордон. Для этого он прибег к весьма заурядной, но эффективной уловке. Однажды ночью он тайно уехал на своем любимом пони, захватив тот из опечатанных мешков, который был ему особенно нужен. В нем находилось около 140 000 марок золотом.

Васмус добрался вскачь до гор, где сразу перестал быть беглецом. Среди туземцев у него были могущественные друзья - давнишние, воинственные, почтительные и хорошо оплачиваемые. Он немедленно использовал свое знание местных наречий и знакомство с характером и наклонностями персидских племен. Васмус действовал как главный агент германской секретной службы, как руководитель военного и политического шпионажа по всему Персидскому заливу. Но ему хотелось держать под германским влиянием всю Южную Персию, срывать британские нефтяные сделки, а горные племена поддерживать в состоянии такого брожения, чтобы каждое передвижение британских вооруженных сил в этом краю земного шара толкало горцев на враждебные действия.

Наметив свою кампанию шпионажа и подстрекательства, германский консул решил ни перед чем не останавливаться. Он чувствовал, что необходима решительная демонстрация дружбы Германии с Персией. Для этого он женился на дочери одного из влиятельнейших персидских вождей. Религиозные различия были как-то сглажены, и союз "двух великих рас" заключен со всеми формальностями, каких только требовали обычаи Востока и дипломатическая щепетильность Европы. Вопреки всем обычаям, счастливый жених настоял, чтобы из своего кармана покрыть все свадебные издержки; отцу невесты, уже получавшему крупную субсидию от немца, поручено было пригласить на свадьбу всех видных членов местного общества, с которыми он не находился в личной вражде.

Васмус со своей стороны также пригласил немало гостей. За ним стояло и его поддерживало берлинское министерство иностранных дел; само собой подразумевалось, что стоимость грандиозного празднества будет покрыта из фондов секретной службы. Кроме орды родичей и друзей из семейства невесты, на свадьбу явилась огромная толпа крестьян и простолюдинов, символизируя единение кайзера и шаха, Вильгельмштрассе и нефтяных промыслов.

Тут были ремесленники, земледельцы и рыбаки, пастухи, носильщики, грузчики и матросы. Но на этом гостеприимство не кончилось: немец Бругман, усердный помощник Васмуса, расхаживал среди гостей с большим запасом звонкой валюты и с переводчиком. Шпионов вербовали тут же, на месте. Впоследствии британская разведка подсчитала, что половина туземцев, участвовавших в свадебном пиршестве Васмуса, была завербована в шпионскую сеть, которую он искусно раскинул между Индией, Суэцом и берегами Тигра и Евфрата.

Персия, несмотря на свою отдаленность, оказалась очень выгодным плацдармом для работы германского шпиона. Из Бомбея и других портов Индии суда непрерывным потоком шли в Красное и Средиземное моря и в Персидский залив. Васмусу удалось зафрахтовать множество мелких судов, которые то и дело пересекали пути судоходства, занимаясь делами, якобы не имеющими никакого отношения к войне. Предстояли или уже начинались бои в Месопотамии, в Дарданеллах, в Палестине, в Германской Восточной Африке, а в Армении русская армия наступала на Эрзерум и Трапезунд. Шпионы, рассылавшиеся Васмусом из его горного убежища, пробирались к линиям снабжения каждой экспедиционной армии союзников.

Под градом сведений, сыпавшихся к нему со всех сторон, дрогнул и смешался бы любой, менее способный и решительный. Помимо Бругмана, ему помогали ещё один немец и швейцарец-канцелярист. В сущности все его опытные агенты были местные персы, от высших до низших сословий. Вначале одним из способнейших его сотрудников был швед, д-р Линдберг, которого английские контрразведчики захватили в 1915 году в плен. "Ставка" Васмуса завалена была донесениями; но гораздо более трудным делом оказалась организация системы связи. Тщательно проверенные и сведенные воедино донесения его корпуса туземных шпионов нужно было поскорее доставить генералу Лиман фон Сандерсу, главнокомандующему на Ближнем Востоке, или какой-нибудь другой важной инстанции. Бои шли от Галлиполи до Ктезифона, и немцы везде отступали. И все же Васмус поддерживал с ними контакт; к фон Сандерсу и его помощникам непрерывно поступали ценные донесения об английских и вообще союзных транспортах, о подкреплениях, потерях и снабжении.

Считается бесспорным, что зоркая слежка Васмуса за английским наступлением в Месопотамии весьма способствовала затяжке этой печальной и дорогостоящей кампании. Но задолго до того, как об этом стали хотя бы догадываться, англичане, всячески стремясь выжить Васмуса из Персии, сделали ему невольный комплимент. Они назначили награду в 3 000 фунтов стерлингов за доставку его живым или мертвым. Постепенно сумма награды возрастала, и в 1917 году за поимку Васмуса предлагалась уже сумма почти впятеро большая. И все это - за безвестного германского консула, имя которого, напечатанное красным, тянется через всю карту!

Некоторые из его затей обратились против него. Вздумав поднять мятеж среди туземцев Афганистана, он лишь растратил все сокращавшуюся наличность и не поднял ничего, кроме тучи пыли. Но его "морской дивизион" продолжал действовать. Большие парусники доходили до Сингапура, откуда привозили ему ценные ведения; мелкие "рыбачьи" суда доставляли данные обо всех военных транспортах, шедших из Индии, Австралии или Новой Зеландии, заходивших в Аден или проплывавших Ормузский пролив. В 1916 году он не только оковывал деятельность тысяч британских солдат, но и дерзко вооружал и снаряжал германофильские племена. Пришлось в Персидский залив послать четыре военных корабля для несения специальной дозорной службы и проведения блокады; здесь этот "васмусовский флот" и остался, чтобы перехватывать парусники, доставлявшие Васмусу наряду с данными морской разведки военные материалы.

Вряд ли полковник Лоуренс на вершине своих успехов в Аравии эффективнее досаждал своим врагам. Не имея возможности похвастать своими победами, Васмус кормил свою туземную аудиторию ложью. И какой ложью! Когда генерал Хэйг сконцентрировал новые армии для "кровавой бани" на Сомме, общественное мнение Персии как-то сразу утратило веру, что мир будет продиктован Берлином. На это германский резидент ответил тем, что сочинил изумительную "победу". Армии кайзера будто бы наводнили Англию, а короля Георга... публично казнили! Как это ни странно, но в Персии в ту пору такие сообщения "от собственного корреспондента" давали желаемый эффект.

Такого рода наглая стряпня помогла Васмусу продержаться ещё целый год. Незаменимый Бругман был тайно послан в Индию, чтобы давать любые обещания любым туземным правителям, в отношении которых можно было предполагать, что они недовольны британским господством. Но бдительные агенты контрразведки выследили судно, на котором отплыл шпион Васмуса, и сумели сократить его пребывание в Индии до нескольких дней. Арестовав Бругмана, англичане уважили смелого и настойчивого противника и не расстреляли его, хотя имели на это право. Они ограничились тем, что посадили его в тюрьму "на время войны", зная, что теперь энергичный Васмус остался в сущности один среди племен, начинающих относиться к нему враждебно.

Наступил 1918 год, Фош начал свое июльское контрнаступление, вести о последовательных поражениях Германии дошли даже до горных областей Ирана Персидские вожди, понимая, что гиганты борются не на жизнь, а на смерть, лично склонны были пристать к побеждающей стороне. И они пришли в ярость, когда выяснилось, что Васмус их обманывал.

Больше всего возмущало их то, что денежные средства интригана приходили к концу; в быстро скудевшей берлинской казне уже нельзя было добыть золота. Васмус не скупился на бумажные обещания. По мере того, как его положение становилось все более отчаянным, туземцы открыто начинали поговаривать об обращении к "правосудию" - это значило, что немец должен был заплатить жизнью за то, что больше не мог раздавать взятки. И все-таки, похоже, никому не пришло в голову выдать его англичанам и получить обещанную награду. Послевоенные исследования выяснили, в чем здесь было дело. Англичане в азарте погони назначили слишком крупную сумму за одного немца! И скупые персы не могли поверить, что один человек - кто бы он ни был - мог стоить таких денег!

В конце концов жилище Васмуса было окружено шумной толпой кредиторов, домогавшихся уплаты долгов и мести за обман. И в этот момент одинокий авантюрист, так ловко эксплуатировавший свою клиентуру, ещё раз сумел её околпачить. Не обращая внимания на напиравшую толпу, он протиснулся на открытое место, неся с собой шест с проволокой и ппрочими побрякушками. Это был его беспроволочный телефон. Он воткнул шест в землю и смело "позвонил" калифу. При первых серьезных неудачах австро-германского оружия он принял мусульманство и облачился в восточное платье. Теперь, как "последователь пророка", он стал громко жаловаться калифу на дурное "гостеприимство", оказанное ему в Персии. Эти некогда столь дружественные персы теперь потрясали ножами и копьями, собираясь стрелять в него пулями, которые были изготовлены в Германии и которые он сам им роздал. И калиф ответил, правда, неразборчиво, но на том же местном наречии. Он заверял немца в своей дружбе и могущественном покровительстве Пусть только осмелится кто-либо причинить Васмусу хоть малейшую обиду - и за это ответи полстраны.

- Благодарю тебя, калиф, - сказал новоиспеченный мусульманин.

Он выдернул шест из земли, не обращая внимая на толпу, возбуждение которой улеглось. Она почтительно расступилась перед ним, и он удалился. На время Васмус был спасен. Но через несколько недель, когда пришло известие о перемирии, его тесть Ахрам согласился, что Васмусу лучше всего бежать, не полагаясь больше на божью помощь, и германский агент бесследно скрылся из горной страны, где бросил вызов Британской империи и где держал себя некоронованным царьком.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Шпионаж с приключениями

Мировая война 1914-1918 годов вовлекла в свой водоворот тысячи авантюристов от шпионажа, причем одних она уничтожила, других обогатила или разорила, а некоторых разрекламировала и даже прославила. Например, Мата Хари - имя, прекрасно известное людям, которые затруднились бы назвать генерала, завоевавшего Иерусалим или Багдад Но если даже оставить в стороне эту "яванскую" танцовщицу, придется отметить, что мировая война выдвинула добрый десяток шпионов, имеющих право на прочную репутацию наряду с военными героями и государственными деятелями.

В воспоминаниях Фердинанда Тохая "Кратер Марса" есть интересная глава, где этот опытный военный корреспондент пишет о героях шпионажа в эпоху мировой войны. В этом списке фигурируют имена сестры милосердия Эдит Кавелль, Мата Хари и "К из Адмиралтейства" - капитана Мансфилда Камминга. В последующих главах мы расскажем о некоторых "светилах разведки" времен мировой войны. Французы обрели талантливую разведчицу в лице Марты Рише, немцы - в лице авантюристки Марии Соррель. Последняя сделалась любовницей русского генерала Ренненкампфа и погибла на виселице, когда враги генерала её разоблачили. Промахи Ренненкампфа в мировой войне, приведшие к катастрофе в Восточной Пруссии, сейчас известны всем, но никому и никогда не удастся установить, в какой мере вина за эту катастрофу падает на генерала, а в какой - на коварную шпионку.

Марта Рише, ещё до войны выступившая пионером женского летного спорта (летчики-мужчины, для которых она была конкуренткой, прозвали её "Жаворонок"), в июне 1916 года вызвалась отправиться в Испанию в качестве французского секретного агента. Вдова погибшего французского офицера задалась целью обворожить руководителя сети германского шпионажа фон Крона. И она действительно его обворожила и не только немало разузнала в разговорах, но и добралась до его документов и кодов, и даже до ключа от его личного сейфа. Вдобавок она получила ещё и крупную сумму денег, которую добросовестно сдала капитану Ладу - своему начальнику по заброшенному и обедневшему Пятому отделу (службе контрразведки). Лишь в 1933 году эту исключительную личность несмотря на все вопли чрезмерных моралистов наградили давно ею заслуженным орденом Почетного легиона.

Прежде чем перейти к истории жизни и мученической гибели одной из знаменитейших военных героинь Бельгии, коснемся подвига отважной молодой женщины, который никак нельзя вычеркнуть из летописей подлинной секретной службы. Она была уже известна в брюссельском полусвете, и в августе 1914 года не проявила заметного отвращения к германским захватчикам. Зато она обратила на себя внимание тем, что вступила в близкие отношения с германским военным губернатором фон Биссингом, имя которого навсегда осталось ненавистным для бельгийских патриотов. Фон Биссинг умер ещё до конца войны. А пережившая его любовница продолжала царить в своем кругу, когда в 1919 году бельгийцы собрались её арестовать. Ей предъявили весьма серьезное обвинение: ведь она публично проявила симпатии к оккупанту. Мадемуазель Анжель - назовем её так - готова была дать ответ своим обвинителям. По её словам, она заставила фон Биссинга вести такую жизнь, которая ускорила его кончину, что немало порадовало угнетенное население. Этим радостным событием Бельгия обязана ей, утверждала красотка. Кроме того, она оказала немало услуг бельгийской секретной службе - и этого нельзя было отрицать. Если бы она предстала перед судом - напомнила она своим обвинителям, - пришлось бы назвать имена всех тех видных лиц обоего пола, которые за четыре года иноземного ига обращались к ней и при её содействии получали от германских властей бесчисленные мелкие льготы, пропуска и т. п. Дело против Анжели не было прекращено, но отложено в долгий ящик и фактически похоронено навсегда.

Казнь Эдит Кавелль

Мисс Кавелль - седовласая англичанка, больничная надзирательница с безупречным послужным списком и внешностью, свидетельствовавшей о незаурядном уме, - не имела даже самого отдаленного касательства к шпионажу. Ее и обвиняли не в шпионаже, а в том, что она "перебрасывала солдат к неприятелю", что предусмотрено 58-й статьей германского военного кодекса. В 1914 году германская армия быстро одержала серию побед - от захвата Льежа до занятия Антверпена, - и принялась за беспощадную расправу с семью миллионами бельгийцев. Вскоре молодые люди призывного возраста начали массово исчезать из оккупированной страны, чтобы присоединиться к остаткам армии короля Альберта, прорвавшейся у Антверпена и пробиравшейся вдоль берега к позициям на крайнем левом фланге союзных линий. В этой лишь на первый взгляд покоренной стране скрывалось немало английских и французских солдат, раненых или отставших в августе, когда их части были отброшены во Францию напором превосходящих сил фон Клука и фон Бюлова. Они не хотели сдаваться. По совету и с помощью подполковника Гибса из Уэст-Райдингского полка, раненного в сражении под Монсом, была создана гражданская организация для переброски их из Бельгии. Мисс Кавелль казнили за участие в этом патриотическом деле.

С течением времени оно разрослось в искусно руководимый и крепко сколоченный заговор, но вначале "заговорщики" руководствовались лишь чисто гуманитарными побуждениями. У них и в мыслях не было сражаться против Германии на стороне союзников. Небольшой английской экспедиционной армии, отступавшей от Монса, пришлось оставить немало раненых. Их подбирали местные санитарные отряды, организованные бельгийскими врачами, потом укрывали в гражданских больницах и на частных квартирах в Ла-Бувери, Ваме, Фрамери, Виэри, Патюраже, Кьеврене и других пунктах по соседству с Монсом.

Некоторых из этих раненых англичан немцы обнаружили и расклеили объявления, в которых жителям приказывалось доносить о всех таких случаях. Однако это только пробудило в честных бельгийских гражданах дух солротивления. Никто не стал выдавать больных и раненых ненавистному врагу, который не щадил военнопленных, угодивших за колючую проволоку. В клинике д-ра ван Хасселля в Патюраже слишком занятые другими делами оккупанты не заметили нескольких раненых солдат. Это обстоятельство немало способствовало появлению разнообразных планов переброски выздоравливающих англичан, французов и бельгийцев за пределы зоны боевых действий. Подполковник Гибс, лечившийся от раны в ноге, выздоровел и ещё до того, как битва на Марне остановила германскую лавину, начал переводить группы солдат по суше в Остенде. Их снабжали деньгами, пайками и бельгийскими удостоверениями личности, которые в то смутное время достать было нетрудно; местные патриоты с радостью служили им проводниками.

8 октября 1914 года генерал Ролинсон ещё наводился вблизи Гента со смешанным отрядом британских регулярных войск, французских территориальных войск и бригадой морских стрелков. Но падение Антверпена привело к полной эвакуации Бельгии. По настояниям англичан бельгийцы открыли шлюзы, и море залило равнину, остановив продвижение правого крыла германских войск. Такой пункт, как Остенде, для задуманных Гибсом операций уже не годился, нужно было искать других возможностей - на голландской границе.

Тогда возникла ещё одна проблема. Беглецов переправляли в Голландию группами; но как прятать их на пути к границе, где им приходилось дожидаться захода луны и прибытия товарищей? Проводники - в большинстве своем опытные контрабандисты - переводили через границу по 10-20 человек сразу. Д-р ван Хасселль отправился в Брюссель искать помощи. Мисс Кавелль он знал как руководительницу школы сестер милосердия, и решил обратиться к ней. Так как она ухаживала за ранеными с самого начала войны, то, видимо, охотно откликнулась на призыв.

Первым английским солдатом, направленным к ней, стал сержант Мичин из Чеширского полка. В дальнейшем людей прибывало все больше, ей пришлось обратиться к помощи своих друзей, из которых многие соглашались спрятать одного или нескольких беглецов в своей квартире. Так возникла так называемая кавеллевская организация, которую немцы признали столь опасной.

Военные пропагандисты часто цитировали последние слова Эдит Кавелль, сказанными в тот момент, когда её поставили перед взводом немецких солдат для расстрела: "Стоя здесь, перед лицом вечности, я нахожу, что одного патриотизма недостаточно". Весьма вероятно, что эти слова были выдуманы после её казни каким-нибудь растроганным журналистом. Но приписываемая ей фраза могла спасти мисс Кавелль и её коллег от постигшей их катострофы, если бы они пытались оправдать её содержание на деле.

Члены кавеллевской организации, крепко спаянные общими представлениями о патриотическом долге, едва ли вообще были организованы. У них никогда не было руководителя, ответственного лица, который стоял бы за штурвалом или держал руку на предохранительном клапане, не было настоящего разделения труда, и ещё меньше - согласованной работы. Слабо связанные между собой группы были объединены общим стремлением перехитрить опытных работников контрразведки германских властей. Как верно заметил один из послевоенных историков этой организации, удивляться надо было тому, как она могла продержаться почти год в окружении целого сонма ренегатов-осведомителей.

Д-р Толлимак Булл, член английской колонии в Брюсселе, арестованный в 1916 году после усердной работы по оказанию помощи военнопленным и молодым бельгийцам призывного возраста, желавшим бежать в Голландию, рассказал о затруднениях Эдит Кавелль. Он рассказал о её неустанных стараниях оградить интересы школы сестер милосердия, которой она руководила, и в то же время не отказываться ни от какой возлагавшейся на неё патриотической миссии. Эксплуатируя её самопожертвование, менее мужественные люди перекладывали на неё свою работу. Она жаловалась д-ру Буллу, что однажды к ней привели из Боринажа, из округа Монс, не меньше 34 солдат сразу. Он думает, что она ясно предвидела ожидавшую её участь.

В районе Монса важным делом собирания людей и отправки их в Брюссель ведал Капио, с самого начала героически разыскивавший и устраивавший на лечение раненых союзников. Ему удалось заручиться активным сотрудничеством герцога Реджинальда де Круа и его сестры герцогини Марии, и эти отпрыски старинного владетельного рода скрывали беглецов в своем замке Беллиньи. Отважная француженка мадемуазель Тюлье разыскивала солдат, прятавшихся в лесах Версаля, и забиралась даже в окрестности Камбрэ. Помимо добывания бельгийских удостоверений личности, Капио занимался вербовкой надежных людей для сопровождения беглецов в Брюссель. Графиня Жанна де Бельвиль предложила свой замок в Монтиньи-сюр-Рок в качестве убежища для выздоравливающих английских раненых.

Распространение этой деятельности на перевозку десятков бельгийцев и французов, желавших вернуться свои национальные войска, явилось результатом скорее добровольной готовности, чем какого-либо полуофициального задания. Другие гражданские комитеты целиком посвящали себя именно этому виду тайной деятельности. Поскольку люди, которых они переправляли, были здоровы и говорили на местном языке, с ними проблем не возникало; с отставшими от своих частей или ранеными англичанами было труднее. Тем не менее комитеты работали настолько успешно и смело, что один из них, например, успел переправить через границу за четыре месяца не менее 3 000 человек, другой за тот же период перебросил 800 человек по более длинному и опасному маршруту.

Когда заговорщики-любители осознали, какому риску они себя подвергают, некоторых из них уже нетрудно было вовлечь в шпионаж или другой вид сотрудничества с секретной службой. Хотя ни одному из главных участников кавеллевской группы не предъявлялось серьезного обвинения в шпионаже, совершенно очевидно, что кое-кто из них принимал участие в печатании и распространении пропагандистского материала, Филипп Бокк, один из самых даровитых и энергичных коллег мисс Кавелль, был тесно связан с выпуском "Свободной Бельгии", которая раздражала даже видавшего виды Морица фон Биссинга, германского генерал-губернатора оккупированной станы. По-видимому, германские контрразведчики следили за Бокком, чтобы выяснить местонахождение типографии, в которой печаталась патриотическая газета; и он невольно привел их к самому центру кавеллевской организации.

Говорят, что англичанку и её товарищей выдали агенты-ренегаты - Гастон Кьен, Луи Бриль и Морис Нель. Гнуснейший Арман Жанн похвалялся перед некоей мадам Верр из Льежа тем, что он способствовал осуждению 126 бельгийцев, французов и англичан, и Эдит Кавелль в том числе. Но скорей всего германские шпики, по пятам ходившие за Бокком в поисках типографии "Свободной Бельгии", по несчастливой случайности набрели на цепочку Кавелль - Круа - Тюлье - Капио - де Бельвиль. Следя за Бокком, они узнали о его привычке каждый вечер выпускать на улицу любимого террьера; так что Бокка они арестовали прямо на улице в ночь на 11 августа 1915 года, не дав возможности известить домашних. Внезапно окружив его дом, германские агенты вломились в квартиру. Тем самым немцы напали на самое слабое звено кавеллевской цепочки, которая лопнула от первого же удара.

Случилось так, что Луиза Тюлье прибыла из Монса на несколько часов раньше, чем предполагалось. Когда её допрашивали в квартире Бокка, она назвала себя "Лежен"; но имела неосторожность носить с собой записную книжку с фамилиями и адресами многих своих сотрудников. Фальшивое удостоверение личности, подписанное патюражским комиссаром Туссеном, дало немцам первую нить к обнаружению центра, находившегося вне Брюсселя.

Спустя четыре дня, 15 августа, агенты секретной службы уже стучались в дверь школы сестер милосердия и арестовали Эдит Кавелль. Был арестован Кавио. В одиночные камеры угодил ещё 31 человек, за исключением герцога Реджинальда де Круа, который успел скрыться. Не мудрствуя лукаво, немцы говорили каждому арестованному, что все остальные сознались, чтобы избежать высшей меры наказания, и ему (или ей) лучше поступить так же. Некоторые попались на эту удочку, так что германский военный прокурор Штобер явился в суд со множеством улик.

Многочисленных обвиняемых защищали два немецких и три бельгийских адвоката: Браун, Браффор и Сади-Киршен. Они разделили между собой защиту тридцати пяти обвиняемых, причем мисс Кавелль попала в группу Киршена. Штобер приступил к работе, остальное было уже простой формальностью. Свидетелями обвинения выступали немецкие агенты Берган и Пинкхофф. Восемь обвиняемых оправдали. Двадцать два других были приговорены к каторжным работам на разные сроки, от трех до десяти лет. Мадмуазель Тюлье, Луи Северена, графиню де Бельвиль, Бокка и Эдит Кавелль приговорили к смерти. Впоследствии первым троим смертную казнь заменили пожизненным заключением.

К американскому посланнику Бранду Уитлоку, который в то время представлял в Бельгии интересы английского правительства, обратились с просьбой о заступничестве. Узнав об этом, немцы вынесли приговор в 5 часов вечера и назначили казнь на рассвете следующего дня. Но Уитлока каким-то образом известили об этой жестокой и невероятной торопливости; и хотя он лежал в постели серьезно больной, все же им было направлено германским властям срочное ходатайство о помиловании; первому секретарю миссии Хью Гибсону было поручено подать это ходатайство лично. Гибсон действовал заодно с испанским послом, маркизом де Вильялобар. После некоторых затруднений им удалось добраться до главы германского политического департамента в Брюсселе барона фон дер Ланкена. Этот ветеран европейской дипломатии уверил гостей, что сочувствует им и сделает все возможное; но потом заявил, что не сможет ничем помочь. Смягчение приговора, помилование и все другие виды милосердия могут исходить только от фон Биссинга, наместника кайзера, которого немецкие пропагандисты в ту пору именовали "наместником бога". Испанский посол и Гибсон поспешили обратиться к генерал-губернатору. Но фон Биссинг в тот вечер был не в духе, и на рассвете Эдит Кавелль и Филиппа Бокка расстреляли.

В составе секретной службы союзников находились умные люди, мысль которых упорно работала над тем, как бы нанести немцам эффективный ответный удар. Французская шпионская служба, организованная в Роттердаме Жозефом Крозье, необычайно успешно добивалась освобождения своих сообщников из бельгийских тюрем. Эдит Кавелль и её товарищи были брошены в брюссельскую тюрьму Сен-Жиль, и агентам Крозье удалось вызволить из тюрьмы одного из членов этой группы. По словам Крозье, некий "аббат де-Л.", сотрудничавший с ним и с мисс Кавелль, предложил помочь ей бежать из тюрьмы до суда. Крозье согласился сделать попытку, но предупредил аббата, что какой бы то ни было шум, поднятый вокруг её дела, окажется роковым для осуществления побега. Осторожный подкуп нужных лиц и ведение яростной пропаганды союзниками в данном случае были несовместимы.

День или два все шло хорошо. И вдруг английская разведка наотрез отказалась стать на этот путь. Крозье, которого потихоньку отговорил от этого дела его начальник полковник Вальнер, заключил из этого, что "заинтересованные инстанции в лице людей, постоянно ведущих работу, уже располагают средствами, необходимыми для успешного выполнения плана, и чья-либо дополнительная помощь является излишней".

Крозье полагал, что ему придется потратить не меньше тысячи фунтов стерлингов. Английская разведка нашла эту цену чрезмерной, хотя имела в своем распоряжении неограниченные кредиты и готова была, например, израсходовать две тысячи фунтов на одну поездку в Германию некоего "нейтрального" дельца. Крозье реалистически смотрел на секретную службу и не боялся сознаться, что ему случалось казнить осведомителей и опасных противников. Он без стеснений или притворного ужаса выражает свое мнение, что англичане не столько боялись высокой стоимости подкупа персонала Сен-Жильской тюрьмы, сколько учитывали действительную цену спасения мисс Кавелль - утрату сильнейшего аргумента в пользу союзников в войне, и именно эту цену считали чрезмерной, то есть недопустимой. Это, пожалуй, объясняет, почему после казни Кавелль многие британские офицеры не переставали уверять, что её казнили в строгом соответствии с законами военного времени.

Последнее письмо, написанное мисс Кавелль, было адресовано, по-видимому, "аббату де-Л.". Отчаявшись спасти друга, аббат кинулся с этим письмом к представителям высшей британской власти в Нидерландах. Аббату предложили расстаться с этим драгоценным письмом "на несколько дней", но так его и не вернули. Аббат читал это письмо Крозье, и Крозье дает понять, что по его личному убеждению, англичане просто бросили мисс Кавелль на растерзание палачам. Ходатайства посланника Уитлока и испанского посла, хотя и были горячими и искренними и даже поощрялись Лондоном, все же представляли собой всего лишь дипломатическую формальность. В тот период войны протесты нейтральных стран не могли, конечно, изменить мнения германских военных властей. Итак, генерал-губернатор фон Биссинг был не одинок в своем отказе спасти мисс Кавелль. И если главные выгоды от её казни достались англичанам, то это стало не столько следствием дипломатической небрежности, сколько результатом мастерского ведения пропаганды.

До решения президента Вильсона объявить войну Германии англичане старались на каждый пароход, отправлявшийся в опасную зону действия немецких подводных лодок, сажать хотя бы одного матроса - американца. Пропаганда была таким же средством борьбы, как отравляющие газы. И раз англичане проливали свою кровь в Галлиполи, у Лооса и на Сомме, то жизнь сестры милосердия или простого матроса становилась лишь добавочным оружием, которое при необходимости можно было пустить в ход.

Французы, например, до конца войны безжалостно казнили женщин-шпионок. Мата Хари расстреляли после громкого судебного процесса. Казнили немало и других шпионок, действовавших из чисто патриотических побуждений.

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

Подлинная "фрейлейн Доктор"

Из женщин, работавших на немцев, наиболее известна сотрудница секретной службы, которую французы и бельгийцы прозвали "фрейлейн Доктор".

Так как её, в отличие от Мата Хари, ни разу не арестовали, не допрашивали, не фотографировали и не расстреляли, то о ней распространялось много небылиц. В действительности жизнь этой авантюристки протекла настолько "нормально", насколько это было возможно для её профессии в военное время.

В начале августа 1914 года эта молодая студентка Фрейбургского университета бросила свою исследовательскую работу и принялась писать письма по одному и тому же адресу - "Верховному главнокомандованию", т. е. в германскую ставку. Когда немцы вступали в Брюссель, ответа она ещё не получила.

Это и была "фрейлейн Доктор", Эльзбет Шрагмюллер. Она родилась в старинной вестфальской семье и в детстве часто ездила с бабушкой на заграничные курорты. Девушка владела английским, французским и итальянским языками, а во Фрейбургском университете получила степень доктора философии. В 1914 году в Карлсруэ вышла её диссертация о старинных немецких цехах, в университете её считали исключительно одаренной. В то время ей исполнилось 26 лет; с войной она была знакома лишь по книгам, но слыла человеком настойчивым, изобретательным и решительным. Поставив себе новую цель, она разузнала фамилии офицеров, тесно связанных с разведательным бюро генерального штаба - "Нахрихтендинст". Письмо свое она адресовала майору Карлу фон Лауэнштейну, но тот был слишком поглощен интригами на Востоке и даже не ответил. Тогда с настойчивой просьбой дать ей работу на фронте она обратилась к подполковнику Вальтеру Николаи.

Ей и в голову и не приходило пойти в сестры милосердия или заняться какой-либо женской работой - нет, ей хотелось принять участие в военных действиях. Наконец пришло письмо с печатью генерального штаба, в нем был пропуск в военную зону и приказ немедленно явиться в Брюссель. Здесь ей дали заурядный пост в ведомстве гражданской цензуры. Работа была скучная, но нужная, заодно её проверяли, на что ушло немного больше двух недель. Она обрабатывала больше корреспонденции, чем кто бы то ни было из её коллег-цензоров, и из сотен банальнейших писем умела извлекать материалы военного значения. Кое-что она направляла прямо генералу фон Безелеру, командовавшему армейским корпусом, который в то время осаждал Антверпен.

Однажды в конце сентября генерал Безелер вызвал себе капитана Рефера, офицера разведки, состоявшего его штабе.

- Что это за лейтенант Шрагмюллер? - спросил Безелер. - Я получаю от него донесения, и все сведения, им посылаемые, оказываются безупречно точными. Кто он такой?

Капитану пришлось сознаться, что про лейтенанта Шрагмюллера он ничего не слышал.

- Разыщите его и пришлите ко мне.

"Лейтенанта" не нашли; но на другой день из Брюсселя в канцелярию фон Безелера фрейлейн Шрагмюллер. Это была худощавая блондинка с задумчивым выражением лица и острым, проницательным взглядом. Все в ней говорило об уме и находчивости. Генерал и его адъютанты не сразу пришли в себя от изумления. Она же не проявляла никакого смущения и откровенно отвечала на вопросы; на посту цензора она хотела принести как можно больше пользы.

- Ваши донесения, фрейлейн, - сказал ей фон Безелер, - обнаруживают незаурядное понимание военной стратегии и тактики. - Он рекомендовал продолжать внимательное чтение неприятельской почты и обещал ей повышение.

- Как только мы возьмем город и вытесним бельгийскую армию из Бельгии, я порекомендую вас в наш особый разведывательный корпус. В течение некоторого времени вы будете обучаться в школе и сможете там многое узнать. Я думаю, что у вас большие способности к секретной службе.

Антверпен пал 9 октября 1914 года, и Безелер, сдержал свое слово. "Фрейлейн Доктор" Шрагмюллер была освобождена от работы в цензуре и бесследно исчезла. В то время германская разведка содержала три школы для обучения методам шпионажа и контрразведки. Одна из них находилась в Леррахе, близ Фрейбурга, где вел свой частный семинар обершпион Фридрих Грюбер. Другая находилась в Везеле, её опекали такие корифеи, как подполковник Остертаг, консул Гнейст и агенты Вангенгейм, ван-дер-Колк и Флорес. Третьей, в Баден-Бадене, заведывал майор Йозеф Салонек; эта школа обслуживала одновременно и германскую, и австро-венгерскую разведку.

Возможно, фрейлейн Шрагмюллер посещала все эти школы. Режим в них был суровый. Эльзбет Шрагмюллер, как таковая, перестала существовать. Она получила номер, жилье и известную сумму на покрытие скромных еженедельных расходов. Каждое утро она должна была являться к восьми часам утра на частную квартиру и весь день проводила там, слушая лекции, составляя письменные доклады или сдавая непростые устные и письменные экзамены.

Порядки там были типично прусские. Всячески внушалось, что профессия шпиона почетна и важна; но её трудности и опасности не замазывали апелляцией к патриотическим чувствам или ссылками на романтику ремесла. Обучали обращению с секретными чернилами, чтению и составлению карт и планов. Приходилось накрепко запоминать форму всех армий, с которыми воевали немцы, названия войсковых частей и соединений, знаки различия и отличия.

Учащиеся этих школ, независимо от пола, подчинялись суровой дисциплине. Они не вправе были знакомиться друг с другом - необходимая мера предосторожности против возможных в будущем предательств. В Баден-Бадене, например, во время лекций или общих занятий каждый "студент" сидел отдельно за своим столиком в маске, закрывавшей верхнюю половину лица. В передней, где эти маски снимали или надевали, будущие шпионы проделывали это, повернувшись лицом к стене. Им не позволялось задерживаться у выходной двери или дожидаться кого-нибудь на улице. Из школы по окончании учебного дня их выпускали через каждые 3 минуты поодиночке. Вернувшись домой после трудового дня, "студент" не мог считать себя свободным от надзора. Прикомандированные к школе офицеры-сыщики рыскали по городу, ведя тщательное наблюдение за каждым домом. По докладам "студента" определялись его характер и личные наклонности. На заметку брали все: привычку или склонность переглядываться или перемигиваться с хорошенькой барышней, выпивать больше двух, трех или четырех кружек пива и даже такое скромное излишество, как чрезмерное курение.

- Вы подготовлены к действительной службе, - сказали фрейлейн Шрагмюллер по окончании учебы. - Но мы не пошлем вас в Англию, Францию или в нейтральную страну. Вашими способностями мы можем рискнуть только для очень важных поручений.

- Что же мне тогда делать? - спросила она.

- Оставайтесь в Антверпене. Там вы будете преподавать и сможете получить повышение. Мы решили создать там нашу главную разведшколу, где в составе преподавателей будут только лучшие агенты.

До войны из всех рездентур германской секретной службы самым ценным считалось бюро в Брюсселе, находившееся в умелых руках Рихарда Юрса. Его преемники, вроде Петера Тейзена, старались ему подражать; но после покорения Бельгии Брюссель стал всего лишь столицей одной из областей Германской империи; поэтому и было признано необходимым перенести шпионский центр в другое место. Секретной службе предстояло сосредоточить свои усилия на Великобритании, на французских портах Ла-Манша, а также на нейтральной Голландии, где могли прочно обосноваться агенты вражеской разведки.

Выбор пал на Антверпен, поскольку для подготовки нужных кадров этот город предоставлял особые преимущества. Для своей новой разведшколы немцы отвели прекрасный старый особняк в центре одного из лучших жилых кварталов города, на улице Пепиньер, 10. Дом был удобен ещё и тем, что имел боковой выход на соседнюю улицу.

Когда Эльзбет Шрагмюллер прибыла к месту своей новой службы, дом этот уже пользовался известностью,. Бельгийцы, которым случалось здесь проходить, редко останавливались, чтобы на него взглянуть. Они благоразумно предпочитали скрывать свое любопытство. Стоявшие на посту жандармы грубо набрасывались на каждого, кто норовил задержаться у входа в дом, и даже арестовывали прохожих по самым ничтожным поводам.

Комендантом Антверпена назначен был ветеран разведслужбы майор Грос. Он привез с собой полный штат лучших инструкторов, какими только располагала германская секретная служба. Нужна была большая смелость, чтобы поместить этот шпионский центр в таком кипящем ненавистью городе, как Антверпен; и можно считать, что только ум и рвение "фрейлейн Доктор" отодвинули срок неизбежного провала.

Суровая дисциплина, установившаяся в антверпенской школе разведчиков, несомненно, была введена по её инициативе. Как бывший цензор, она имела случай измерить всю глубину ненависти, которую бельгийцы питали к своим завоевателям. Надо думать, что она решительно возложила на себя всю ответственность за введение подобного режима. Спустя несколько месяцев она уже была известна, как "страшная доктор Эльзбет", "прекрасная блондинка Антверпена" и даже под кличкой "Тигровые глаза". Она пользовалась всем этим как своего рода защитной окраской, дающей возможность держать в повиновении и страхе подчиненных и весь тот разношерстный сброд, который направляли к ней для обучения. Бывали дни, когда контрразведчики Антанты посылали до шести противоречивых донесений, согласно которым она одновременно находилась в шести разных местах. Когда в Соединенных Штатах, с благословения правительства, расплодились полуофициальные осведомители, то своя "антверпенская блондинка" была обнаружена и в Америке. В любой подозрительной блондинке видели неуловимую "колдунью с Шельды".

Гертруда Вюрц, способствовавшая выдаче одного из агентов Жозефа Крозье и впоследствии бесследно исчезнувшая, тоже прослыла одним из воплощений "фрейлейн Доктор". Фелиса Шмидт, мечтавшая скомпрометировать лорда Китченера, после ареста также принята была за "фрейлейн Доктор". Даровитая питомица антверпенской школы Анна-Мария Лессер не раз во время войны выдавала себя за "известную фрейлейн Доктор".

Для смертельной схватки гигантов, породившей такие "взаимные любезности" противников, как торпедирование без предупреждения безоружных торговых судов, удушающие газы, воздушные налеты на беззащитные города и отвратительные диверсии, неизбежно было внесение насилия и в шпионаж, и в секретную службу. Молодой начальнице школы секретных агентов поручено было ввести в обиход жестокое новшество - "шпиона - недоумка", т. е. трусливого, не пользующегося доверием или явно ненадежного шпиона, которого хладнокровно приносят в жертву.

Антверпенский центр не раз организовывал такие операции. Так, например, голландского путешественника Хугнагеля подсунули французам, чтобы прикрыть деятельность таких опытных шпионов, как Генрихсен и греческий агент в Париже Кудиянис. Хугнагель никоим образом не годился для секретной службы. Однако, раз уж агенты по вербовке доставили голландца "Докторше", она использовала его, как могла. На его учетной карточке следовало поставить: "Хугнагель не пригоден ни для шпионажа, ни для контрразведки; возможно, полезен как подставное лицо." И его поездку в Париж устроили лишь для того, чтобы от него отделаться. Ничего не подозревавший Хугнагель, прибыв в Париж, вздумал использовать код, который был уже прекрасно известен французской контрразведке. Он писал на полях газеты, и это было тотчас же раскрыто; его арестовали, осудили и расстреляли. Между тем он никогда не работал против Франции и французов. Зато более ценные агенты успели благополучно улизнуть.