История секретных служб

Бельгийской военной разведке, подобно королю Альберту и остаткам армии, пришлось искать приюта в соседней стране. Но и в самой Бельгии после её оккупации работала импровизированная подпольная организация, поставившая себе целью освобождение родины. Это наспех налаженная секретная служба начала наблюдение за домом № 10 по улице Пепиньер вскоре после того, как там появилась фрейлен Шрагмюллер. В Лондоне, Париже и других центрах чины разведки, на которых лежала обязанность обнаруживать и искоренять германский шпионаж, нуждались в приметах каждого лица, входившего в Антверпенскую школу. Мальчишки, затевавшие с виду невинные игры на улицах, прилегающих к угловому дому в Антверпене, были глазами и ушами союзной разведки.

Каждый, кого посылали в Антверпен для обучения, прибывал обычно на автомобиле или по железной дороге; его встречали на станции и привозили в школу в закрытом автомобиле со спущенными занавесками. Автомобили почти всегда останавливались у бокового входа. Едва машина замедляла ход, парадная дверь распахивалась. Когда же автомобиль останавливался, пассажира с бесцеремонной поспешностью выталкивали из машины и увлекали в дом. Прохожие могли видеть его всего лишь в продолжение одной-двух секунд, не больше. Но мальчишки смотрели в оба.

Гостя ждала сдержанная встреча, и попадал он в суровую обстановку. Темными коридорами, мимо закрытых дверей, его вводили в отведенную ему спальню и там запирали. Окна, выходившие на улицу, были закрыты ставнями и загорожены решетками; для вентиляции служило окно, выходившее во двор. Это было сделано после того, как Эльзбет Шрагмюллер побывала в других шпионских школах. Она убедительно доказала своим коллегам, что маски, носимые учащимися в качестве гарантии против измены или против угрозы появления в школе двойных шпионов, явно недостаточны.

Таким образом, антверпенским курсантам приходилось жить и работать в комнатах-одиночках, отличавшихся от тюремных камер лишь несколько большими удобствами. Никому не позволялось селиться за пределами школы. Имена упразднялись. К дверям комнаты курсанта прибивали карточку с обозначением его кодовой клички. Через определенные промежутки времени в дверь стучал солдат, отпирал её и вносил поднос с вкусной и обильной едой. Преподаватели приходили давать уроки. В течение трех недель учащийся должен был сам убирать свою комнату и в ней же совершать "прогулку" или делать гимнастику. Лишь по установлении степени одаренности и усердия кандидату предоставлялись кое-какие льготы, но только в пределах самой школы; и так до конца курса.

Заслужив, наконец, право свободно выходить из своей комнаты, курсант получал возможность ознакомиться с оборудованием современной разведшколы. В Антверпене имелись отличные коллекции моделей и карт, диаграмм и фотографий. С их помощью изучали города, моря, порты и страны всего мира, равно как и военные корабли всех типов, подводные лодки, транспорты и торговые суда, воздушный флот, осадную и полевую артиллерию, береговые батареи и укрепления - вообще все, что имело отношение к военному делу. Этот познавательный материал постоянно обновлялся в зависимости от хода и развития военных действий. Школа могла также похвастать первосходной библиотекой технической и научной литературы, в том числе цветными альбомами мундиров и полевого снаряжения всех противостоящих армий, полковых и дивизионных эмблем и знаков различия - от капрала до фельдмаршала.

Постепенно усвоив все эти сведения, курсант, наконец, погружался в сокровенные тайны своей профессии - и обычно поступал в обучение к самой "фрейлен Доктор". Заключительными номерами обширной программы были коды, шифры и другие уловки. Наряду с этим проходился курс "невидимых" чернил, изучались способы их применения и изготовления и все прочие приемы и трюки, составляющие оборонительную и наступательную тактику секретной службы военного времени.

На подготовку шпиона уходило 10-15 недель. В конце учебы "фрейлейн Доктор" обращалась к курсантам с напутствием: она взывала к патриотизму одних, спортивному инстинкту других, жажде приключений третьих. Вот одно из её наставлений:

"Скрывайте свое знание языков, побуждайте других к свободному высказыванию в вашем присутствии, и помните: ни один агент не говорит и не пишет по-немецки, когда находится за границей. Даже в том случае, если немецкий явно не родной язык". Или еще:

"Получая сведения путем прямого подкупа, вы должны заставить осведомителя удалиться как можно дальше от своего дома, а также от ближайшего района ваших операций. Старайтесь заставить его проделать путь по самому длинному маршруту, лучше всего - ночью. Усталый осведомитель не так осторожен и подозрителен, он мягче и экспансивнее, менее склонен ко лжи или к торговле с вами, таким образом, все преимущества сделки окажутся на вашей стороне".

Ничего нового она в данном случае не изобрела; но её подход к делу носил весьма своеобразный, необычный, новый характер. Знаменательно, что единственными последователями "Докторши" были её противники. В дижонской французской разведшколе, откуда агентов направляли в Германию через Швейцарию, проходили основательный курс наук, которому мог бы позавидовать какой-нибудь Шульмейстер Но методы вербовки, принятые в этом учреждении, никуда не годились. За вербовку будущего шпиона назначалась крупная награда. А так как вопрос о честности и природных наклонностях курсантов решался главным образом теми, кто получал материальную выгоду от привлечения кандидатов, их выбор далеко не всегда отличался беспристрастием.

В Лондоне была учреждена англо-французская школа, в основном под наблюдением англичан, придававших большое значение подготовке шпионов. Особенно это касалось агентов, которые должны были работать в морской разведке, в отделе, руководимом Реджинальдом Холлом и Альфредом Юннгом, либо в прославленном отделе секретной службы, вдохновляющим гением которого был капитан Мэнсфилд Кэмминг.

"Фрейлейн Доктор" была первой женщиной, которой поручили руководство и заведывание школой, где процветала армейская дисциплина. Эта школа была её гордостью, и она жила её интересами. Слава школы, её успехи и даже её конечный провал прочно связаны с именем "фрейлейн Доктор". Но очень многое из того, что ей приписывалось, - чистый вымысел.

Война велась без пощады, и антверпенский центр в конце концов столкнулся с сильными противниками. Союзники - англичане, французы, бельгийцы, а под конец и американцы - объединили все свои ресурсы и мобилизовали всю свою бдительность, чтобы парализовать вражескую систему, которую противопоставила им "фрейлейн Доктор".

Когда Германия была побеждена и заключила перемирие, толпы бельгийцев кинулись громить дома, которые немцы использовали для полиции или разведки. Но ещё до того, как дом в Антверпене подвергся налету, "фрейлейн Доктор" и её постоянный штат (сильноий, по сообщениям наблюдателей, поредевший) уже перебрались за Рейн.

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

Шпионская "школа" Алисы Дюбуа

У союзников не было молодой женщины, занятой шпионажем или обучением шпионов, которая по квалификации или известности могла бы соперничать с "фрейлейн Доктор". Но нашлась все же патриотка, героически служившая французам и англичанам и создавшая для них грандиозную систему шпионажа, которую почти единолично организовала в тылу у врага.

Шпионской "школой" Алисы Дюбуа стали сама война и суровый режим оккупации. Она вела свою работу с величайшим риском и опасностью, в то время как Эльзбет Шрагмюллер находилась под защитой армии.

Когда войска генерала фон Клука в августе 1914 года двигались на правом фланге наступающих германских армий, они гнали перед собой почти полмиллиона беженцев. Тысячам ошеломленных мирных жителей удалось переправиться морем в Англию. Одних перевезли военные корабли, других траулеры, буксиры и частные яхты. Многие высаживались на английском побережье с барж, рыболовных судов, моторных и даже весельных лодок. Эти толпы наводнили британские порты. Англичанам пришлось принимать их, давать им кров и пищу. Власти опасались, что при такой всеобщей панике в Англию могут проникнуть и шпионы германской разведки. Однако среди переправлявшихся было немало и таких беженцев, которые сообщали интересные военные сведения, На основании их рассказов нетрудно было составить объемистый доклад для передачи в ставку экспедиционных войск во Франции.

Офицеры разведки терпеливо взялись за работу и принялись расспрашивать бельгийских беженцев.

Одному из них офицеров повезло: он встретил молодую француженку, назвавшую себя Луизой де Беттиньи. Откуда она? Из Лилля. Занятие? Гувернантка. Толковая и привлекательная, она производила впечатление образованной девушки из благородной, но обедневшей семьи. По-английски она говорила без акцента, откровенно отвечала на все вопросы и сообщила много интересного. Кроме того, оказалось, что она безукоризненно владеет немецким и итальянским.

Стало ясно, что в её лице можно получить необычайно полезного агента секретной службы. Луизу Беттиньи пригласили в Лондон, где майор Эдуард Камерон, побеседовав с нею, предложил принять участие в патриотической борьбе.

Она подумала и просто ответила:

- Я готова.

Ее завербовали и тут же переименовали в Алису Дюбуа. Это имя проставлено было в фальшивом удостоверении личности, выданном ей особым разведывательным отделом британского военного министерства. В нем обозначена была её профессия: "кружевница". С таким документом она могла разъезжать, не вызывая подозрений.

Алиса Дюбуа тотчас же приступила к работе и в течение пятнадцати месяцев 1914-1915 годов была столь же опасным противником для немцев, как и многие командиры союзных войск на поле боя. В то же время она была гораздо менее опасна для союзников, чем многие из их генералов, безрассудно тративших человеческие жизни на такие авантюры, как французское наступление в Шампани в сетябре-ноябре 1915 года, где продвижение вперед менее чем на пять миль обошлось в 400 000 человек убитыми и ранеными.

Алиса надеялась повидать свою мать в Сент-Омере. Но майор Камерон приказал ей вернуться в Лилль. Добравшись туда без помех, она первым делом решила, что ей нужен не слишком многочисленный, но толковый и абсолютно надежный штат помощников. Обладая связями в богатых семействах, где у неё было немало друзей, вскоре она нашла среди них желающих работать против общего врага.

Так ею были завербованы некий химик де Гейтер и его жена. Вскоре из его частной лаборатории начали поступать невидимые чернила и подправленные или поддельные паспорта, которые до того можно было получать - и то с большим риском - лишь из Лондона. Затем она завербовала фабриканта Луи Сиона и его сына Этьенна, который нередко ей помогал, а главное предоставлял свой автомобиль, пока немцы тот не конфисковали. Ей предложил свои услуги скромный картограф Поля Бернара. Работая чертежным пером и лупой, он ухитрился написать кодированное стенографическое донесение в тысячу шестьсот слов под почтовой маркой, наклеенной на открытку.

Наконец, в лавчонке старинного города Рубэ Алиса нашла девушку, едва ли уступавшую ей самой в мужестве и способностях. Это была Мария-Леони Ванутт, превратившаяся в разносчицу сыров Шарлотту. Мария-Леони отлично умела принимать самый спокойный, невинный и развязный вид; можно было даже подумать, что она ничего общего не имеет с войной. Нагрузившись сырами и кружевами, Шарлотта и Алиса странствовали по оккупированной немцами территории. Они вели бойкую торговлю, и это оправдывало их постоянные передвижения.

Число сообщников Дюбуа все время росло: их было вначале шесть, затем стало двенадцать, двадцать четыре, тридцать шесть. Они предоставили в её распоряжение свое мастерство и мужество, свои квартиры и все свое имущество. Военные сведения, тщательно проверенные и отобранные из массы слухов, сплетен и ложных донесений, потекли непрерывным потоком. И настало время, когда Алисе, всегда бравшей на себя выполнение самых рискованных дел, пришлось раз в неделю пробираться в Голландию для передачи донесений в Лондон.

Германский контроль на границе становился все более придирчивым и бдительным. Даже самые хитрые уловки уже не гарантировали полной безопасности перехода через границу в дневное время; а по ночам Алисе и её подруге приходилось преодолевать бесчисленные трудности. Несколько раз ей пришлось перебираться через пограничный канал валавь. Для этого она завела специальный костюм, состоявший из темных шаровар, блузы и юбки, сшитых из очень легкой материи. Будучи хорошим пловцом, она не боялась ледяной воды канала; но Шарлотте, не умевшей плавать, приходилось скрючившись втискиваться в большое корыто, которое Алиса толкала перед себой.

Смекалка и изобретательность Алисы были неистощимы. Рассказывают, что она завела сигнализицию при помощи церковных колоколов; написанные мелким почерком донесения она прятала в плитках шоколада, в игрушках, в зонтиках и даже в деревянной ноге старого калеки. Она умудрилась переслать в Англию миниатюрную карту, спрятанную в ободке очков. На ней было показано расположение четырнадцати германских тяжелых батарей и складов боеприпасов в окрестностях Лилля. Некоторые её помощники жаловались, что в то время как они рискуют жизнью, собирая важные сведения, их донесения редко ценятся союзниками и не вызывают необходимых ответных действий. И когда вскоре после этого все четырнадцать батарей и склады были уничтожены союзными бомбежками и артиллерийским огнем, Алиса могла с удовлетворением указать друзьям на результаты их работы и тем самым поднять их дух.

Лично она никогда не теряла бодрости и даже чувства юмора. Однажды она смело предложила кусок колбасы контрразведчику, который отказался от угощения, убежденный, что разыскиваемые документы никак не могут находиться в колбасе, которую ела бойкая девушка. Она спокойно смотрела, как мрачный прусский офицер припечатывал имперским орлом фотографию на её новеньком удостоверении личности. Фотография была не только очень схожей, но и имела необычайно глянцевитую поверхность. Если бы немец догадался поскрести этот глянец ногтем, то обнаружил бы пленку прозрачной бумаги, на которой Поль Бернар вывел невидимыми чернилами шпионский отчет в 3 000 слов о передвижениях резервных соединений противника.

Лишь несколько месяцев спустя активность Алисы начала возбуждать в немцах подозрение. Ее подвергли слежке, задерживали, обыскивали и допрашивали. Но ей помогало знание языков и озорной характер. Она часто выдавала себя за немку, за немецкую аристократку. Из всех военных пруссаки были всего сильнее заражены кастовым духом; многих офицеров, расспросы которых принимали угрожающий характер, Алиса умела осадить своим надменным, холодным видом и мекленбургским акцентом.

Германские контрразведчики в районах деятельности Алисы и её сообщницы с самого начала знали, что здесь орудует какой-то ловкий агент. Немцы усилили наблюдение за мирными жителями, ещё больше ограничили свободу передвижения. Однажды поезд, в котором ехали Алиса с Шарлоттой, был остановлен в пути дозором германской полевой жандармерии. Начался обыск и допрос всех пассажиров. Что было делать шпионкам? К счастью, они сидели в последнем вагоне, а сыщики в мундирах, держась все вместе, с непоколебимой немецкой тупостью начали обыск с первого вагона и постепенно продвигались в конец поезда.

Тогда Алиса и Шарлотта вышли из поезда и подлезли под вагон. Девушки начали опасное и медленное продвижение вперед под составом. В переднем вагоне обыск окончился ещё до того, как они очутились под ним.

Разведчицы хладнокровно вошли в вагон и заняли места. Через четверть часа поезд снова тронулся. Алиса и её сообщница избежали ареста.

С женщинами-контрразведчицами девушкам было, однако, труднее справиться. Матроны из немецкой полиции, посланные в Бельгию для борьбы с её мятежным населением, были очень грубы. Одна из таких полицейских, прозванная бельгийцами "Жабой", при первой встрече с Алисой раздела её догола и смазала всю кожу едким химическим препаратом, пытаясь проявить невидимые чернила. Алиса же все это время держала под языком смятый в шарик клочок рисовой бумаги, на котором мельчайшим почерком Бернара было написано очередное донесение. У конспираторов всегда оставался дубликат; чувствуя, что её накроют, Алиса проглотила шарик.

- Стоп! Что вы глотаете? - вскричала полицейская. - Давайте сюда!

- Ровно ничего, - заныла Алиса. - Я озябла, вот и все. Понятное дело, я и устала и нервничаю.

- Ну, так одевайтесь, - "Жаба" неожиданно смягчилась. - Пока хватит.

Она на несколько минут оставила Алису одну и вернулась с чашкой молока.

- Выпейте, - предложила она. - Вы проголодались.

Алиса не попалась на обман.

- Вы очень добры, - сказала она, - но я терпеть не могу молока.

- Пейте, говорят вам! - грубо настаивала немка.

Алиса была уверена, что в чашке налито рвотное. Ее стошнит, и выскочит бумажный шарик. Взяв чашку, она, гримасничая, сделала вид, будто пьет. И вдруг начала задыхаться и кашлять. Чашка выскользнула из её дрожащих пальцев, упала и разбилась.

Это было разыграно так мастерски, что немка ничего не заподозрила. Ходить за второй чашкой не стоило. Пока она снова приготовила бы рвотное, естественный процесс пищеварения все равно испортил бы бумагу.

Алиса вырвалась ещё из одной полицейской западни, но кольцо вокруг неё все теснее сжималось. Доброжелатели её предупреждали, советовали отдохнуть, взять заслуженный отпуск, но она высмеивала их тревоги. Оставалось лишь усиленно её охранять.

Алиса вовлекла в свою разведывательную сеть ряд умных и озорных мальчишек. Они оказали немалую помощь, когда немецкая контрразведка начала раскидывать вокруг неё свои сети. Ее агенты, которым приходилось передвигаться в опасных районах, постоянно нуждались во всевозможных паспортах, удостоверениях личности, визах и отметках полиции. Всего этого вечно не хватало, несмотря на усиленную деятельность Бернара и де Гейтера. Благодаря своим мальчуганам Алиса, Шарлотта и ещё несколько агентов имели возможность использовать один и тот же пропуск в один и тот же день на нескольких контрольных постах, отделенных порядочным расстоянием. Дети играли, резвились, их редко останавливали или расспрашивали. У них был столь нищенский вид, все они были так оборваны, что прусские фельдфебели считали ниже своего достоинства их обыскивать. Это было очень ценно, ибо ребенок мог быстро пронести обратно пропуск агенту, дожидавшемуся по эту сторону кордона.

В одной бельгийской гостинице, куда Алиса или Шарлотта обычно приходили несколько часов отдохнуть, жили трое ребят, оберегавших разведчиц от ареста. Алиса спала здесь всегда в одной и той же комнате. Тревоги, налеты полиции случались очень часто.

Полиция! У входа в гостиницу раздавался громкий стук, слышались настойчивые требования открыть. Хозяйка, муж которой находился в армии, тотчас бежала к Алисе и будила её.

- Они пришли, мадемуазель.

Пояснять, кто "они", было излишне.

Алиса быстро вскакивала с постели и закутывалась в тяжелый темный плащ. Поднявшись по внутренней лестнице на чердак, она вылезала в окно, на крышу. Узелок с необходимыми вещами прятала за большую дымовую трубу. Здесь она и пережидала визит полиции. А в комнате, смежной с той, в которой спала Алиса, будили детей. Старшему мальчику нужно было занять постель, только что покинутую Алисой. Все они прикидывались спящими, пока полиция осматривала эту часть дома. Они даже были приучены не вскрикивать, а только прятаться в испуге под одеяло, если к ним обращались с вопросами.

Немцы с карманными электрическими фонариками с бесцеремонным шумом переходили из комнаты в комнату, но ничего подозрительного обнаружить не могли. Во всех постелях были спящие. Немцы с ворчанием удалялись. Когда они уходили, мать опять укладывала ребят в их общую постель, а Алиса спускалась с крыши.

В один роковой день Шарлотта получила два письма. Первое было подлинное, от Алисы, только что переправившейся в Голландию; в нем простым кодом сообщалось, что она в безопасности. Но другое, чужим почерком, просило Шарлотту немедленно явиться в одну захолустную гостиницу - "ради Алисы".

Шарлотта забеспокоилась. Что это значило? Только одно: агенты контрразведки уже пронюхали о тесной связи между главными фигурами организации Дюбуа. Но Шарлотта смело отправилась в указанную гостиницу, боясь выказать трусость или недоверие. Незнакомец, встретивший её там и выдавший себя за беженца-бельгийца, не был ни бельгийцем, ни сликшом умным немцем. Отказ девушки говорить с ним доверительно не смутил его, и он продолжал засыпать её вопросами.

- Я не знаю никакой Алисы Дюбуа, - твердила она. - Я вообще ничего ни о ком не знаю! Вы принимаете меня за кого-то другого.

Ее отпустили. Однако на другой день ранним утром три агента с револьверами в руках ворвались в квартиру Шарлотты. Они произвели самый тщательный обыск и, хотя не нашли ничего подозрительного, все же увели Шарлотту в тюрьму.

В Голландию было послано предупреждение. Алиса должна оставаться там, игра раскрыта! Но предостережение нашу героиню не застало. Она уже направлялась в обратный путь. Имя Алисы было названо при допросе только одним лицом, ранее занимавшим весьма незначительное место в её разведсети. Но эта мелкая улика в сущности решила дело.

Немцы не удивились, что Дюбуа появилась опять, ибо в их многочисленных донесениях о деятельности Алисы она всегда выглядела человеком исключительной отваги. "Пусть она несколько дней побудет на свободе, решили контрразведчики. - Улик против неё вполне достаточно. Но не беда, если она ещё больше запутается".

Прервав даже косвенную связь со своей помощницей, попавшей за решетку, Алиса несколько дней вела себя с величайшей осмотрительностью. Однако на фронте шло большое сражение, и поэтому разведку нельзя было прекращать. Из Франции и Англии продолжали поступать обычные срочные запросы. Она с особой осторожностью отправилась, наконец, в Турэ; но там её остановил патруль, и она была арестована.

Алису и Шарлотту предали суду под их настоящими именами. По-видимому, германская секретная служба узнала о них все. Обе были приговорены к смерти. Выслушав приговор, каждая просила помилования для другой.

Негодование, вызванное во всем мире казнью Эдит Кавелль, заставило германские власти отказаться от казни этих двух женщин. Смерть им была заменена тюремным заключением: Алисе - на 27 лет, Шарлотте - на 15. Обе мужественно встретили новый приговор, уверенные, что переживут ужасную войну.

Шарлотта, или Мария-Леони Ванутт, действительно пережила её и, выйдя из тюрьмы, была осыпана почестями и орденами. Но Луиза де Беттиньи не выдержала лишений и скончалась в Кельне 27 сентября 1918 года, всего за 45 дней до перемирия, которое бы её освободило.

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

Мата Хари

Маргарита-Гертруда Маклеод, урожденная Зелле, своей сценической карьерой и псевдонимом "Мата Хари" ("Глаз утра") обязана была Востоку. Ее известность как шпионки первой мировой войны явилась, в сущности, продолжением её сценической репутации "яванской храмовой танцовщицы". Этой интересной женщине посвящены целые тома романтического вздора, в котором правду трудно отделить от вымысла.

Знаменитость европейского полусвета, она никогда не была ни крупным шпионом, ни активным работником германской разведки. Перед французским военным судом, о котором всегда было известно, что приговоры в нем составляются заранее и выносятся по заготовленному тексту, Мата Хари энергично защищалась, доказывая, что была вовсе не активной шпионкой, а лишь высокооплачиваемой содержанкой нескольких германских чиновников. Правда, некоторые из этих господ оплачивали проведенное с ней время из фондов разведки. Когда это преступление было раскрыто, те же господа спокойно предали её в руки французов.

Она родилась в Леувардене, в Голландии, 7 августа 1876 года; стало быть, ей было за сорок, когда контрразведчики в Париже решили, что она является угрозой для республики. Родители её были почтенные голландцы, Адам Зелле и Антье ван дёр Мелен. В годы своих сценических успехов она выдавала себя за уроженку Явы, за дочь европейца и яванки; в то же время она утверждала, что училась танцам в одном из храмов Малабара. Знание Явы и в самом деле стало результатом основательного изучения острова, ибо в марте 1895 года она вышла замуж за капитана голландских колониальных войск, который вскоре после свадьбы уехал из Голландии на Яву, забрав с собой жену. Капитан Маклеод был по происхождению шотландцем, человеком надменным и грубым, и вдобавок пьяницей. Редко бывая трезвым, он колотил жену и таскал её за волосы. В 1901 году она вернулась, наконец, в Амстердам с дочерью Марией-Луизой и невыносимым супругом. В Демаранге у неё родился и сын Норман, в младенчестве отравленный туземным слугой, желавшим отомстить Маклеоду. По слухам, Мата Хари будто бы собственноручно умертвила убийцу, но вряд ли она могла сделать это на Яве. Решительный характер развился у неё позднее.

Муж тиранил её, изменял, и она, чтобы забыться, читала эротическую литературу и ходила смотреть ритуальные танцы яванских танцовщиц, которым начала подражать и сама. Она так хорошо изучила это искусство, что, выступая на сцене, сумела убедить парижан - даже знакомых с Востоком, - что она с детства была храмовой танцовщицей и священной храмовой блудницей Шивы.

Между 1901 и 1905 годами она превратилась из голландки в яванку, из Маргариты Зелле в уроженку Явы, артистку Мата Хари. Характер её закалился и воля окрепла.

Несколько раз она пыталась развестись с Маклеодом. В августе 1902 года этот "герой" ещё раз поколотил её и бросил, забрав с собой шестилетнюю Марию-Луизу. Едва ли не впервые проявив характер и энергию, она добилась от суда решения, в силу которого Маклеод обязан был вернуть ей ребенка и содержать их обеих. Он ответил на это грязной клеветой. Ее тетка, к которой она обратилась за помощью, поверила Маклеоду, а её выгнала вон. Ей пытался помочь отец, но он побаивался Маклеода, его положения в обществе и армейского престижа. В конце концов, она собственными силами, вопреки всему тому, что о ней рассказывали, сумела вырваться из деревенской глуши Голландии и уехала в Париж искать счастья на артистическом поприще. Ей было тогда 29 лет, и она почти сразу добилась успеха и известности.

Богатое воображение, отчаянная решимость и желание блистать (об этом свидетельствуют избранный ею псевдоним и слухи о её рождении и романтическом воспитании, которые она всячески помогала распространять) вот что было истинной причиной поразительной метаморфозы. Она стала куртизанкой, что в избранной ею профессии считалось чуть ли не обязательным. Надо думать, Маклеод основательно подготовил её к такому шагу. В легендах о ней он изображался как молодой шотландец, офицер британской армии в Индии, который будто бы нашел её в храме, помог ей бежать, женился на ней и лелеял до самой своей внезапной смерти, после чего она отправилась в Париж исполнять экзотические танцы. Ничего себе выдумка!

"Гонорары" она брала огромные, и хотя после 1914 года скопила, занимаясь шпионажем, свыше 100 000 марок, но пленяла мужчин до конца своих дней и не бросала своей первоначальной профессии.

Берлин встретил её не менее гостеприимно, чем Париж, хотя блокада сильно отразилась на германской столице. В день объявления войны французские агенты видели её разъезжавшей по запруженным возбужденными толпами улицам в компании начальника полиции фон Ягова, который, впрочем, был давно с ней дружен. Теперь она получила предложение поступить на службу в германскую разведку. Она обладала многими данными, чтобы сделаться ценной шпионкой; но был у неё и большой дефект: она была слишком заметна, слишком бросалась в глаза. И если бы немцы хорошенько подумали, они бы поняли, что такой шпион не сможет долго действовать безнаказанно. Если бы, как утверждали французы, "Н-21" было кодовым именем немецкой шпионки Мата Хари до августа 1914 года, то чем объяснить её странное поведение в первые месяцы войны? Ибо почти на протяжении целого года эта "Н-21" - умная и щедро оплачиваемая шпионка - находилась вдали от театра воины и полевой секретной службы. Почему? Неужели только для того, чтобы заставить союзников ломать себе голову над вопросом: когда же она начнет шпионить по-настоящему? В профессиональном шпионаже так не бывает. Когда она, наконец, вернулась во Францию в 1915 году, за несколько дней до этого итальянская разведка телеграфировала в Париж:

"Просматривая список пассажиров японского пароходства в Неаполе, мы обнаружили Мата Хари, знаменитую индусскую танцовщицу, собирающуюся выступать якобы в ритуальных индусских танцах в обнаженном виде Она, кажется, отказалась от притязании ни индусское происхождение и сделалась берлинкой. По немецки она говорит с легким восточным акцентом".

Копии этой телеграммы были разосланы во все страны Антанты как предупреждение об опасной шпионке. Французская контрразведка организовала слежку. Парижская "Сюрте-Женераль" (охранка) также взяла танцовщицу на прицел. Полицейская префектура, в которой Мата Хари выдала себя за уроженку Бельгии, сделала на её бумагах пометку: "Следить".

Несмотря на все это. Мата Хари, кажется, умудрилась танцевать даже в скудно освещенном театре военной секретной службы. В конце её обвинили во многих серьезнейших нарушениях военных законов Франции.

До 1916 года французская контрразведка была сбита с толку демонстративным поведением шпионки. Актриса никогда не маскировалась, ничего не боялась и ничего не скрывала. Тем труднее было французам узнать, каким путем она передавала их военные секреты, факт похищения которых тоже никак не удавалось доказать. У танцовщицы было много приятелей в дипломатическом мире, в том числе шведский, датский и испанский атташе. Дипломатическая почта нейтральных стран не просматривалась цензурой; было совершенно очевидно, что письма, отправляемые Мата Хари за границу, цензуру не проходят.

Дипломатическая почта, по обычаю и международным правилам, была неприкосновенной. Убедившись, что Мата Хари совратила нейтральных атташе, французы решили не останавливаться перед вскрытием мешков с дипломатической почтой. В шведской и нидерландской дипломатической почте они нашли серьезнейшие улики для будущего процесса. И все же Мата Хари не арестовали; кое-кто говорил, будто она писала особой тайнописью, оставшейся нерасшифрованной. Доказательств, настолько веских, чтобы они удовлетворили гражданский или военный суд, не нашлось; и так как она состояла в близких отношениях с такими лицами, как герцог Брауншвейгский, германский кронпринц, голландский премьер ван де Линден и т. п., важно было найти улики абсолютно неопровержимые.

Наконец, было установлено, что она хлопочет о пропуске в Виттель под тем предлогом, что там находится её бывший любовник, капитан Маров, потерявший на войне зрение и нуждающийся в уходе. Ее привязанность к злополучному русскому офицеру не вызвала бы подозрений, но близ Виттеля незадолго перед тем был оборудован новый аэродром, а французы перехватили адресованную германским шпионам шифрованную инструкцию о необходимости получить о нем данные. Надеясь, что теперь Мата Хари окончательно себя разоблачит, французские контрразведчики позаботились, чтобы пропуск ей был выдан. Но она повела себя в Виттеле чрезвычайно осторожно.

Французские власти были вне себя: они чувствовали угрозу, но не могли поймать шпионку с поличным. Тогда возник вопрос: не выслать ли ее? И это было сделано. После того как ей объявили о высылке, она повела себя как мелкий шпион-наемник: стала клясться, что никогда не работала на немцев, и заявила о своей готовности поступить на службу во французскую разведку. Она даже стала хвастать своим влиянием на многих высокопоставленных лиц в Германии и вызвалась отправиться туда и добыть сведения, нужные французскому генеральному штабу. Начальник одного из отделов французской контрразведки капитан Жорж Ладу не был удивлен её бесстыдством и сделал вид, что ей верит.

Так как она объявила, что генерал-губернатор Бельгии фон Биссинг с первого же её взгляда падет к её ногам, ей предложили отправиться в Брюссель и выведать все, что удастся; ей сообщили фамилии шести агентов в Бельгии, с которыми она могла немедленно войти в контакт. Все они в Париже числились сомнительными из-за хронических преувеличениий едва не в каждом рапорте. После прибытия Мата Хари в Брюссель один из этих шести бельгийцев был арестован немцами и расстрелян; это как будто свидетельствовало против танцовщицы.

Казнь агента озадачила французов. Они не получали от него ничего ценного и полагали, что все донесения пишутся под немецкую диктовку. И если немцы осудили его за шпионаж, - стало быть, он двойной шпион, сообщающий верные сведения их противникам. Через некоторое время это подтвердили англичане, сообщившие, что один из их шпионов был загадочным образом выдан немцам какой-то женщиной.

Стали даже известны приметы этой женщины, но все же ей удалось ускользнуть.

Мата Хари вскоре наскучило прикидываться шпионкой союзников, и она через Голландию и Англию направилась в Испанию. Если она знала, что английский агент погиб по её доносу, то решение отправиться в английский порт было с её стороны либо чудовищной глупостью, либо актом необычайного мужества. Ей дали высадиться и проследовать в Лондон, поскольку, видимо, были уверены, что её допросят в Скотланд-Ярде. И здесь, побив рекорд наглости, проявленной ею в разговоре с Ладу, Мата Хари призналась Базилю Томпсону в том, что она немецкая шпионка, но прибыла в Англию шпионить не в пользу Германии, а в пользу Франции. Начальник уголовно-следственного отдела, рыцарски замаскировав свой скептицизм, посоветовал ей не совать нос куда не следует и разрешил отъезд в Испанию. Она поблагодарила за добрый совет, но в Мадриде оказалась в дружеских отношениях с капитаном фон Калле, германским морским атташе, и с военным атташе фон Кроном.

Немцы сократили расходы на секретную службу, и даже такие центры германской разведки, как антверпенский и бернский, это почувствовали. По всей линии был отдан приказ об экономии; ослепительная Мата Хари, безнадежно скомпрометированная и всеми подозреваемая, была непомерной роскошью, содержание которой германская разведка фон Калле разрешить не могла. Ему послали радиограмму с требованием направить "Н-21" во Францию. Телеграмма была зашифрована кодом, уже известным французам.

Фон Калле передал приказ, объявив для приманки, что она получит 15 000 пезет за свою работу в Испании от дружественного ей лица в одной нейтральной миссии. Мата Хари вернулась во Францию, в Париж, где немедленно направилась в отель Плаза-Атенэ на авеню Монтень. На следующий день её арестовали.

После предварительного допроса её препроводили в тюрьму Сен-Лазар и поместили в камеру, ранее занятую мадам Кайо, застрелившей известного редактора.

24 и 25 июля Мата Хари предстала перед военным судом. Председателем суда был полковник Санпру - полицейский офицер, командовавший республиканской гвардией. Он высказал убеждение в её виновности. Майор Массар и лейтенант Морне также не питали сомнений на этот счет. Единсвенным человеком, думавшим об оправдании её, был её адвокат Клюне. Будучи защитником по назначению, он стал её преданным другом и, говорят, великолепно вел это безнадежное дело.

Председатель Санпру начал с обвинения Мата Хари в близких отношениях с начальником берлинской полиции и особенно напирал на 30 000 марок, которые она получила от фон Ягова вскоре после начала войны. Мата Хари утверждала, что это был дар поклонника, а не плата за секретные услуги.

- Он был моим любовником, - оправдывалась Мата Хари.

- Это мы знаем, - возражали судьи. - Но и в таком случае сумма слишком велика для простого подарка.

- Не для меня! - возразила она.

Председатель суда переменил тактику.

- Из Берлина вы прибыли в Париж через Голландию, Бельгию и Англию. Что вы собирались делать в Париже?

- Я хотела последить за перевозкой моих вещей с дачи в Нейи.

- Ну, а зачем было ездить в Виттель? - Хотя в полицейских донесениях указывалось, что она самоотверженно и любовно ухаживала за потерявшим зрение капитаном Маровым, тем не менее она сумела там свести знакомство со многими офицерами-летчиками.

- Штатские мужчины меня нисколько не интересовали, - следовал ответ. Мой муж был капитан. В моих глазах офицер высшее существо, человек, всегда готовый пойти на любую опасность. Если я любила, то всегда только военных, какой бы страны они ни были.

Когда ей напомнили о предложении сделаться шпионкой в пользу Франции, она слегка заколебалась; но затем сказала, что ей нужны были деньги, так как она хотела начать новую жизнь.

Получала ли она гонорары как знаменитая кокотка или жалованье как высоко ценимая шпионка - в обоих случаях деньги ей посылались на имя "Н-21". Этот номер значился в перехваченном французами списке германских шпионов!

Показания свидетелей носили драматический и одновременно трогательный характер. Мата Хари позволили слушать все, что приводило в своих доводах обвинение. В её пользу оказывали сильнейшее давление на суд влиятельные частные лица; но Франция в то время ещё была под впечатлением агитации пораженцев и волнений на фронте. Поэтому считалось необходимым не церемониться со шпионами. В иной обстановке Мата Хари отделалась бы тюремным заключением. Президент Пуанкаре отказался помиловать её или смягчить вынесенный ей приговор. В Гааге премьер-министр ван ден Линден безуспешно умолял королеву подписать обращение в её пользу.

Утром 15 октября Мата Хари, как обычно, поднялась с постели и оделась. Тюремный врач подал ей рюмку коньяку. В последнюю минуту она отказалась надеть повязку на глаза. Раздался залп двенадцати винтовок, и все было кончено

(дополнить до конца)!!!

ГЛАВА 78

Прошло около восьми лет после казни Мата Хари. Летом 1925 года два французских писателя Марсель Надан и Андре Фаж опубликовали статью (в "Пти журналь" от 16 июля 1925 г), в которой впервые открыто высказывалось сомнение в виновности танцовщицы Полные отчеты о её процессе хранились втайне. В 1922 году майор Массар в "Парижских шпионках" на основании документальных данных пришел к выводу о полной виновности Мата Хари. Но для беспристрастных людей, даже во Франции, этот вопрос все же остался открытым.

Жорж дю Парк рассказывает в своих воспоминаниях, что Мата Хари просила его записать её мемуары. Познакомился он с ней в бытность свою парижским журналистом, и знакомство это длилось не один год, он навестил её и в тюремной камере на правах старинного друга, а не чиновника Второго бюро генерального штаба французской разведки, каким в ту пору стал. Частными литературными делами он уже не имел права заниматься; но когда он доложил о желании осужденной "рассказать все", его начальник граф де Леден рекомендовал ему принять это предложение, при том, однако, условии, что все его записи будут переданы. Второму бюро, если что-нибудь из сообщенного танцовщицей представит интерес для контрразведки.

Дю Парк сообщает, что Мата Хари в течение трех часов диктовала ему свои "откровения", явившиеся "обвинительным актом против многих высокопоставленных чинов как английской, так и французской армии". Впоследствии эти воспоминания были погребены в тщательно охраняемых архивах секретной службы в Париже. Сам дю Парк обязан был хранить тайну в силу данной клятвы и особенно ввиду своей связи с разведкой. "Признания" Мата Хари останутся необнародованными, вероятно, целое столетие, пока будущий Ленотр не раскопает их и не предаст огласке.

Между тем в деле Мата Хари французская военная юстиция показала всю свою предубежденность и склонность к крючкотворству. Во время процесса танцовщицы французская секретная служба провокационно объявила, что некий член кабинета министров, подписывавшийся "М... и", отправил немало писем знаменитой куртизанке. Генералу Нивелю и его коллегам нужно было оправдаться перед общественным мнением в провале наступления в Шампани и в других своих бездарных действиях. Козлом отпущения, по-видимому сознательно, был избран Луи Мальви, тогдашний министр внутренних дел, хорошо знакомый с секретной службой, расследованием и надзором, осуществлявшимися гражданским бюро политической полиции. Вполне возможно, что какой-нибудь из агентов Мальви столкнулся с генералом, связь которого с поставками на армию носила скорее политический, чем патриотический характер. И в виде возмездия французская секретная служба не только допустила, но и поощрила распространение слуха:

Мальви - тот самый министр, который предавал Францию немцам при посредстве шпионки-куртизанки! ... Мальви - единственный "М...и" во французском кабинете!

Дело кончилось тем, что министра внутренних дел предали суду. Среди свидетелей, выступивших по этому делу, были четыре бывших премьера Франции. Каждый удостоверял, что Мальви честный и преданный слуга Республики. Тем не менее военное руководство все же требовало его осуждения. Франция воевала, армия главенствовала во всем; поэтому последнее слово в деле Мальви также принадлежало военным.

Сенат приговорил его с семилетней высылке за пределы Франции. Если учесть обстановку, то можно утверждать, что Мальви должен был считать себя счастливым, поскольку ему удалось избежать смертного приговора или ссылки в Кайенну. Но когда раны, нанесенные войной, начали затягиваться, "измена" Мальви была забыта, а его самого амнистировали. Премьер Эдуард Эррио вернул его к общественной жизни и даже предоставил ему место в своем кабинете.

Наступил день, когда Мальви должен был предстать перед палатой депутатов для реабилитации. Когда он поднялся и заговорил, голоса оппозиции оборвали и заглушили его. "Мата Хари! - с издевкой вопили оппозиционеры. Мата Хари!.. Мата Хари!" Мальви пытался говорить, но ему не дали сказать ни слова. Здоровье его было подорвано годами испытаний, и он рухнул на пол без чувств. Его унесли и привели в чувство, а тем временем вопли политиканов, травивших его, сменились презрительным хихиканьем. Эррио уверил Мальви в своем неизменном к нему доверии. Но Мальви был нравственно разбит и подал в отставку.

Прошло ещё несколько лет, и произошло событие, ещё раз ярко осветившее все мелкое лицемерие и всю гнусность французской военной клики. В деле Мальви - Мата Хари появилась ещё одна пленительная женщина, не танцовщица, не куртизанка и не шпионка, а умная и талантливая журналистка. Она добыла запоздалое признание у одного из тех самых людей, которые погубили министра внутренних дел Мальви.

На этот раз сознался настоящий "М...и" - генерал Мессими, бывший военным министром в начале войны 1914 года. Мессими - пожилой жуир и претенциозный невежда, которого сбросила с министерского поста первая битва на Марне. Этот Мессими являлся близким другом Мата Хари. Несомненно, он и был назван и "разоблачен" в воспоминаниях, которые Мата Хари диктовала дю Парку. Так генерал Мессими в конце концов реабилитировал Мальви, признавшись ловкой журналистке, что он был членом кабинета, писавшим глупые и компрометирующие письма шпионке-куртизанке. Но Мессими принадлежал к той самой военной клике, которая затравила Мальви; никто не отправил его ни в ссылку, ни тем более на венсеннский полигон.

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

Хитрости морской разведки

В годы первой мировой войны центром деятельности морской разведки была знаменитая "Комната 40 О. В." британского адмиралтейства, комната, где хранились английские коды и где раскрывались неприятельские шифры. Судовой плотник Э. С. Миллер был мастером водолазного дела. В 1914 году его назначили инструктором Британской морской тренировочной школы. Спустя год, в разгар войны, Миллеру приказали обследовать подводную лодку, потопленную у побережья Кента. Ее предположительное местонахождение было отмечено буйком. Водолаз должен был выяснить состояние и обследовать внутреннее устройство неприятельской подводной лодки, в особенности же ознакомиться с её новейшими техническими приспособлениями.

Миллер обнаружил подводную лодку, в которой зияла пробоина с неровными краями. Проникнуть в это отверстие можно было только с риском повредить шланг, подающий воздух. Все же он пошел на риск и обследовал сложное устройство лодки вдоль всей её длины. В капитанской рубке он нашел металлический ящик, выволок его наружу, привязал к тросу и поднял на поверхность. Миллер последовал за своей добычей. Он дал описание новейшего устройства потопленной лодки. Из поднятого сейфа были извлечены такие ценности, как планы минных полей неприятеля, два новых кода германского флота и ещё один ценнейший код, используемый только для сношения с имперским Большим флотом открытого моря. "Оставьте буек для приметы. Полный ход вперед, - велел командир водолазного судна. - Все это нужно немедленно доставить в Лондон".

Так началась работа морской разведки в "Комнате 40 О. В.". Был организован специальный отряд для переброски Миллера с его водолазным оснащением в те пункты английского побережья, где случались потопления германских подводных лодок. Со временем он изучил строение и внутренние механизмы грозных подводных рейдеров не хуже любого морского инженера с верфей Куксгафена или Киля.

За время войны были пущены на дно десятки германских подводных лодок. Все они, за редким исключением, были обследованию искусным водолазом. Минные поля, секретные коды и специальные инструкции морским рейдерам германским морским министерством постоянно менялись. Но обо всех таких изменениях британская морская разведка регулярно оповещала кого следует. Германские подводные лодки наносили серьезные потери торговому флоту союзников, но и сами несли тяжелые потери. И всякий раз, когда какая-нибудь из них шла ко дну, Миллер со своим снаряжением спешил на место.

Коды, которые Миллер извлекал со дна морского, стали могучим оборонительным оружием в смертельной борьбе союзников с подводной блокадой. Радиограммы германского морского министерства, посылаемые подводным лодкам, регулярно перехватывали, а кодированные сообщения расшифровывали специалисты "Комнаты 40 О. В." Капитаны подводных лодок шли навстречу своей судьбе, не зная, с какой легкостью распоряжения их начальства становятся известными врагу.

Блокада, объявленная союзниками, брала Германию измором, и германским подводным лодкам был отдан приказ - в свою очередь блокировать Англию, топить беззащитные английские суда, "не оставляя следов". В ответ на это были изобретены глубинные бомбы. Еще лучшие результаты давало конвоирование военных транспортов и торговых пароходов в зоне военных действий. Морские самолеты обнаруживали притаившиеся вражеские субмарины под водой. Специальные микрофоны "подслушивали" малейшее движение подводных лодок. Неутомимые флотилии вооруженных траулеров, быстроходных судов и истребителей также принимали участие в ожесточенной морской дуэли.

Чудаки всего мира забрасывали британское адмиралтейство проектами борьбы с подводными лодками. Из Америки поступили два необычайных предложения, которые были даже подвергнуты рассмотрению. Один видный зоолог предлагал...дрессировать морских львов, чтобы они вначале сопровождали английские подводные лодки; затем они могли бы следовать за германскими субмаринами и тем самым выдавать их присутствие. Другой ученый предлагал с той же целью дрессировать... морских чаек! Из всех этих нововведений на деле осуществлено было только одно: "суда-ловушки".

"Суда-ловушки" были известны ещё на заре парусного флота. Суда, совершавшие дальние плавания, где могли встретиться вражеские крейсеры или каперы, часто маскировались под фрегаты, а на бортах у них устанавливались деревянные пушки. Благодаря такой маскировке многие грузовые корабли благополучно проходили опасную зону, так как мелкие военные суда не решались атаковать крупный корабль. Во время войны Англии с Наполеоном смелый и изобретательный британец, командор Дано, появился в Индийском океане на большом парусном корабле в сопровождении трех других торговых судов, и вид у них был такой грозный, что вражеская эскадра, завидя их, предпочла удалиться.

В 1915 году некий сотрудник британского адмиралтейства предложил использовать ту же систему, но в обратном порядке, т. е. пускать в море беззащитные на вид пароходы, уже лишенные мореходных качеств. Таких негодных на вид судов оказалось немало; их трюмы набили деревом и пробкой, чтобы в случае неравного морского боя они могли дольше держаться на воде. Мостик, палуба и палубные надстройки таких судов были защищены хорошо замаскированными броневыми плитами. На каждом из этих пароходов были укрыты морские орудия и артиллерийские расчеты.

Крейсируя по судоходным путям, эти "суда-ловушки" должны были привлекать к себе внимание вражеских подводных лодок. Торпед в Германии становилось все меньше; известно было, что командирам подводных лодок был отдан приказ их беречь. Выпустив с близкого расстояния торпеду в маневрирующее зигзагами судно, вражеский рейдер обычно поднимался на поверхность, чтобы довершить потопление парохода снарядами из палубного орудия. Этого-то и дожидались артиллеристы "судна-ловушки".

Первая уловка "судна-ловушки" заключалась в том, что оно высылало команду "паникеров" - часть экипажа, замаскированную под матросов торгового флота; один из них изображал капитана торпедированного парохода. Они разыгрывали комедию: падали в воду, карабкались из воды в шлюпку со своими пожитками. Это должно было выманить подводную лодку на поверхность; в этом случае она была вынуждена ближе подойти к своей цели, чтобы расстрелять её наверняка. И когда она оказывалась в нужном положении, на "судне-ловушке" сбрасывались все маски: орудия открывали огонь, и через несколько секунд подводной лодке приходил конец. Все это требовало, конечно, высокого мастерства и опыта со стороны экипажа "судов-ловушек".

В порту члены экипажа "судов-ловушек" обязаны были держать себя как моряки торговых пароходов. "Останавливайтесь в матросских гостиницах, шатайтесь по портовым кабакам, - но ни слова о своем корабле и его особенностях!" - предупреждали их.

Трудно было требовать более осторожного поведения даже от шпиона или контрразведчика, состоящего на действительной секретной службе. О щеголеватость и аккуратностм, которые ассоциируются с военным кораблем, на "судне-ловушке" приходилось забыть, но строжайшая дисциплина, прикрываемая показной неряшливостью, была там даже выше обычной, ибо малейшая оплошность в момент боя могла сорвать всю операцию. Подводная лодка могла мгновенно погрузиться и выпустить вторую торпеду. Терпение было качеством, всегда высока ценившимся на "судах-ловушках". Мужество было непременным будничным условием их службы.

Так, например, на торпедированном "судне-ловушке" Q-5 вахта машинного отделения осталась на местах, чтобы не прервалась работа двигателей. Всё прибывавшая вода в конце концов заставила их оттуда уйти. И хотя многие получили сильные ожоги и ранения, все они лежали притаившись - образец изумительной дисциплинированности. Торпедировавшая их субмарина U-83 подошла тем временем поближе и готовилась расстрелять судно едва ли не в упор. Была дана команда: "Огонь!" Первым же снарядом "судна-ловушки" снесло голову капитану субмарины, вылезшему из командирской рубки. Всего было выпущено 45 снарядов, и почти каждый попал в цель. Лодка затонула, экипаж взяли в плен. До победных залпов орудийные расчеты лежали притаившись чуть ли не в воде целых 25 минут, явственно ощущая, что судно тонет. Но паники не было. Никто не тронулся с места. Радиограмма с призывом на помощь была задержано до того момента, когда потопление вражеской подводной лодки стало совершившимся фактом. Только тогда команда взялась за спасение своего тяжело поврежденного судна. К счастью, когда заработала радиостанция, невдалеке от места происшествия оказались миноносец и тральщик. Они взяли Q-5 на буксир, и на следующий вечер, 18 февраля 1917 года, изрядно потрепанный победитель был благополучно доставлен в порт.

Можно привести ещё один случай поединка "судна-ловушки" с подводной лодкой.

Искусно замаскированный под вооруженный торговый пароход с фальшивой пушкой на корме, другое "судно-ловушка" "Паргаст" был торпедирован без предупреждения 7 июня 1917 года. Котельная, машинное отделение и трюм № 5 были сразу же залиты водой. Спасательная лодка штирборта разлетелась в щепки.

Команда "паникеров" во главе с лейтенантом Френсисом Хирфордом приготовилась покинуть судно. Хирфорд прихватил с собой даже чучело попугая. Как бравый капитан торгового судна, он демонстративно собирался покинуть корабль последним, но ему помешали кочегары, выбравшиеся на палубу позднее его. Когда лодки с "паникерской" командой отваливали, перископ подводной лодки был виден на расстоянии 400 ярдов. Затем она погрузилась, а вскоре после этого перископ появился прямо за кормой. Хирфорд, заманивая субмарину, приказал экипажу обогнуть корму. Подводная лодка UС-29 (типа минных заградителей), поднявшись на поверхность, последовала за спасательной шлюпкой.

Видя, что субмарина ещё не заняла позиции, в котором её могли бы достать орудия "Паргаста", Хирфорд, презирая опасность, продолжал заманивать в ловушку врага, находившегося уже в 50 ярдах. В этот момент "судно-ловушка" открыло огонь из всех орудий. Огонь прекратился только тогда, когда экипаж субмарины поднял руки. Но лодка начала удаляться, ускоряя ход, явно пытаясь ускользнуть в тумане. Стрельба возобновилась и не прекращалась, пока подводный рейдер не затонул вместе с матросом, уцепившимся за нос лодки. Англичанам удалось в конце концов разыскать в воде двух немцев, которые и были взяты в плен. Американские миноносцы, вовремя прибывшие в зону боевых действий, спасли "Паргаст" от потопления. За исключительное мужество весь экипаж "судна-ловушки" был награжден крестами Виктории.

За 51 месяц войны было уничтожено всего 200 германских подводных лодок, из них англичане записали на свой счет 145. Но в охоте на подводные лодки приняло участие свыше 5 000 английских вспомогательных судов, снабженных многими милями сетей, тысячами мин, орудий, глубинных бомб и снарядов; действовала целая система конвоирования, применялись самолеты, морская разведка, всевозможные ловушки и т. п.

В состав военно-морского флота было зачислено около 180 "судов-ловушек". Поначалу, однако, использовалась только небольшая их часть, а в массовом масштабе их стали применять лишь после того, как тайна этих судов была раскрыта. Известно, однако, что в период между июлем 1915 и ноябрем 1918 года они уничтожили 11 германских подводных лодок, т. е. более 7 % общего числа потоплений. Кроме того, не менее 60 подводных лодок было серьезно повреждены и надолго выведены из строя. Еще более важное значение имел подрыв боевого духа экипажей подводных лодок. Уже одно пребывание в подводной лодке в зоне военных действий требовало огромного напряжения нервов; но когда дело дошло до того, что любое безобидное с виду торговое судно или парусник могли внезапно превратиться в боевой корабль, вооруженный орудиями и торпедным аппаратом, германских моряков, многие месяцы "охотившихся" в полной безопасности, охватил смертельный страх обычное состояние дичи, за которою охотятся.

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

Хитрости в разведке на суше

На каждую возможность перехитрить противника на море приходится добрых три десятка шансов на суше. Военные хитрости часто отличаются крайней простотой. Рассказывают, что в районе Вогез один агент сигнализировал своему сообщнику, находившемуся на некотором расстоянии, с помощью полированной поверхности лопаты, которую он использовал как гелиограф.

Некий призванный на войну канадский художник, находясь в резерве во Фландрии, делал зарисовки в своей тетрадке. Вдруг он заметил, что старинная мельница, которую он срисовывал, замахала крыльями против ветра Он известил об этом контрразведку, и её агенты ночью нагрянули на мельницу. Там они нашли особый механизм для сигнализации, но тот, кто передавал сигналы, уже успел скрыться.

В штаб английского 14-го корпуса офицеры разведки однажды принесли мертвого почтового голубя, раскрашенного под попугая. В тот период река Скарпа протекала мимо линии наступления англичан у Арраса, в сторону неприятельских позиций. Однажды в реке выловили рыбу, в которой нашли донесение германского агента. Шпион надрезал рыбе брюхо, просунул в отверстие сложенный клочок бумаги и пустил рыбу вниз по реке. После этого английских солдат стали посылать "патрулировать Скарпу", что означало: вытаскивать сетями всякую дрянь и отбросы. Но больше ничего найти не удалось, и вскоре инцидент был забыт.

Граница, отделяющая Голландию от Бельгии, на протяжении четырех лет была своебразным театром военных действий, где с обеих сторон в единоборстве участвовали сметка, находчивость, изобретальность. Немцы непрерывно усиливали строгости на всем протяжении границы, бдительность полевой жандармерии и контрразведки не ослабевала, и тем не менее работа бельгийской секретной службы не прекращалась. Беженцам, контрабандистам и шпионам нередко удавалось перейти границу, ускользнув от неприятельских патрулей. Когда, наконец, были сооружены проволочные заграждения, по которым проустили высокое напряжение, и риск перехода границы возрос, контрабандисты и беженцы удвоили свою изобретательность.

Постоянно поддерживать напряжение, притом на линии большой протяженности, было слишком дорого, и германские власти периодически отключали заграждение. Наличие или отсутствие тока в проволоке определялось разнообразными способами; но после того, как несколько агентов поплатились жизнью при попытке определить, включен ли ток, проводники и шпионы прибегали к особому приему. В ясную погоду, когда почва была сухая, из-под нижнего провода осторожно выгребали землю, и под провод укладывали бочонок с выбитыми днищами, сухой и не проводящий электричества. Такой бочонок становился как бы туннелем, сквозь который можно было осторожно протиснуться и, следовательно, проникнуть на голландскую территорию и обратно, Прибегали также к костюмам из черной резины. В них можно было свободнее двигаться, а кроме того, человека в таком одеянии труднее было разглядеть в темноте Но такие костюмы стоили дорого, их было трудно прятать в домах и опасно носить на улице под другой одеждой. Каждый человек, у которого полиция нашла бы такой костюм, был бы сразу арестован. Кроме того, в костюме могли быть незаметные разрывы, и, следовательно, он уже недостаточно надежно защищал от действия тока.

На Западном фронте немцы отправляли на работы многочисленные отряды военнопленных. Очень часто целые группы таких военнопленных, главным образом русских, пробирались под колючей проводкой на голландскую территорию. Немало их погибло от электрического тока, поскольку никаких защитных приспособлений они не имели. Почерневшие и скрюченные тела погибших неделями после этого висели на проволоке; никто не решался приблизиться и снять их. Когда по проводам пускали ток, трупы жутко потрескивали, и по этому признаку легко было определить, есть ток или нет.

Однажды смелый агент-француз возвращался из поездки по промышленной части Рейнской области и германским центрам военной и химической промышленности. Его известили, что он предан двойником, и что агенты грозного Пинкхофа, самого страшного из начальников контрразведки Германии, его выслеживают. В довершение всего, у пограничного столба он встретил с десяток выпачканных в грязи русских беглецов. Он не говорил по-русски, но они знаками показали ему, что видят в нем друга и союзника, и предложили следовать вместе.

На самой границе, у проволочных заграждений, неожиданно обнаружилось открытое место. Оставался один выход: бежать во всю мочь. Агент подал сигнал и побежал, остальные последовали за ним. Германские часовые ответили на шум залпом. Беглецы пригнулись к земле. Пули летели им вслед, мощные лучи прожекторов ощупывали землю. Но у француза был винчестер. Один за другим меткими выстрелами он разбил прожекторы. Пальба замерла, послышался лязг ножниц, разрезавших проволоку, - ручки у них были стеклянные, - и вот уже была проделана брешь. На немецких постах раздались сигналы тревоги, но беглецы уже успели перебраться на нейтральную территорию. Четверо русских были сражены немецкими пулями, но остальные вместе с французом оказались вне опасности.

Близость голландского города Маастрихта в провинции Лимбург к границе облегчала шпионаж союзников, здесь средством перехода границы был обыкновенный трамвайный вагон. Трамвай пересекал границу, соединяя Маастрихт с различными пунктами Бельгии. Когда улеглась паника, вызванная вторжением в Бельгию, немцы решили создать подобие нормальных условий на территории, которую считали завоеванной навсегда. Они разрешили движение трамвая по прежним линиям; и в течение последних двух лет войны вагоны трамвая регулярно работали на союзную разведку. Бельгийские агенты из числа монтеров, осматривавших и ремонтировавших вагоны, прятали в механизмах крохотные пакетики со шпионскими донесениями. А в Маастрихте голландские служащие трамвайной компании уже дожидались этих пакетиков и разыскивали их. За этот свехурочный труд они получали неплохую прибавку к жалованию.

Во время мировой войны 1914-1918 гг. секретные службы обоих воюющих лагерей охотно разжигали пламя восстания в тех неприятельских районах, где уже до войны имелись недовольные или мятежные элементы. Германия зорко следила за малейшими проявлениями гражданского неповиновения в Ирландии; такого рода действия, в силу географического положения Ирландии, явились бы ударом, направленным в спину Англии. Такие же планы немцы вынашивали и в отношении всех тех стран, где азиатские подданные Георга V готовы были саботировать постановления имперской власти. Но индусов и мусульман не сбили с толку даже личные обращения Вильгельма.

Британская разведка получила в свои руки автограф письма кайзера к владетельным магараджам Индии. С этого документа была сделана фотокопия величиной с обыкновенную почтовую марку. В таком виде его и распространяли, причем хранился он обычно в крохотной водонепроницаемой трубочке, которую очень легко было спрятать. Распространение этого документа, как ожидали немцы, должно было оказать колоссальное воздействие. Ожидалось, что поднимется Персия, а затем наиболее дикие из афганских племен. Индия окажется под угрозой, а аванпосты империи подвергнутся набегам. Однако реальный эффект от письма оказался равен нулю. И если мы упоминаем о нем, то лишь для того, чтобы рассказать об остроумном способе его распространения.

Что касается Ирландии, то и здесь германская секретная служба не сумела использовать исключительно благоприятных шансов.

Напомним о трагической и всем известной истории с Роджером Кэзментом, могущей служить образцом неумелой и грубой работы германской секретной службы.

Ирландский националист Кэзмент во время первой мировой войны вступил в соглашение с немцами. Капитан Надольный и другие чины генерального штаба и разведки, с которыми Кэзмент вел переговоры, были людьми сугубо практическими. Для Германии важно было, чтобы в Ирландии произошло восстание; но она в то же время не расценивала значение этого восстания так высоко, как, например, потопление "Лузитании". Между тем серьезная гражданская война в тылу воюющей державы значила неизмеримо больше, чем изолированные потопления кораблей, сколь бы ни были многочисленны такие пиратские акты.

Роджер Кэзмент, надо думать, нередко пребывал во власти иллюзий; но он никогда не преувеличивал значимости "союза" Ирландии с Германией. Когда немцы, наконец, отделались от него, высадив с подводной лодки в складную шлюпку, капитан спросил Кэзмента, какой костюм ему нужен, Кэзмент ответил: "Только саван".

Предчувствие его не обмануло: вскоре он был пойман английской полицией и после громкого процесса казнен.

Разумеется, немцы усиленно раздували свое "исполнение обязательств" в отношении Ирландии. Небольшой пароходик "Ауд" с 1 400 тоннами боеприпасов, спрятанных под грузом леса, находился в море. Когда его захватили и повели под конвоем в Квинстаун, германские моряки, находившиеся на "Ауде", взорвали судно и пересели в спасательные шлюпки. Для обследования таинственного груза, находившегося на "Ауде", англичанами был послан водолаз (о договоре германской секретной службы с Кэзментом тогда ещё не было известно). Водолаз поднял со дна полдюжины винтовок из числа тех, которыми немцы намеревались снабдить ирландских повстанцев. Но на этих старых винтовках имелись русские клейма. Германская секретная службы пыталась нанести Англии удар в спину при помощи трофейных русских винтовок!

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ

Неожиданная атака при Капоретто

Руководитель австрийской разведки генерал Максимилиан Ронге писал, что о каждом крупном наступлении мировой войны 1914-1918 гг. противник заранее осведомлялся предприимчивыми военными агентами. Но какое верховное командование снисходило до внимания к рапортам рядового сотрудника разведки? В главных штабах на задачи разведки смотрели сверху вниз. И поскольку шпионов, а также их деятельность и значение недооценивали, поскольку им не доверяли, постольку полученные от них донесения фактически не принимались в расчет.

Итальянское верховное командование, бесспорно, получало от своих шпионов бесчисленные предупреждения о готовящемся наступлении; однако ни граф Кадорна, ни его генералы не проявляли в связи с этим сколь-нибудь заметного беспокойства. Капелло, командовавший 2-й армией, стянул в наиболее угрожаемом секторе Капоретто лишь по два батальона на милю, в то время как на юге приходилось по восьми батальонов на милю.

Каждый, готовящий ловушку, в конце концов начинает задумываться: а не попадется ли он сам в нее? Ронге заездил австрийских шпионов своими поручениями; его агенты, жившие вблизи итальянской боевой зоны, получали все более подробные и сложные вопросники; об активности австрийцев знал и Кадорна, но ничего в связи с этим не предпринимал. Агенты итальянской секретной службы доносили об опасности. От дезертиров - чешских и венгерских офицеров - поступала ещё более полная информация. А от союзников из Франции командующему итальянскими войсками шли сообщения о том, что противник накапливает резервы.

Американские агенты в Швейцарии отмечали слухи о "предстоящем наступлении немцев". Слухи эти распространяли сами немцы: очевидной их целью было вызвать смятение. После тщательной проверки и сопоставления данных выяснилось, что во всей Европе имеется только одно уязвимое место: Альпы, фронт 2-й итальянской армии. Находившиеся в Швейцарии американцы прислали даже следующее сообщение, впоследствии подтвердившееся:

"Австрийцы с помощью немцев готовят крупное наступление против Италии. Они прибегнут к пропаганде, чтобы подорвать дух итальянских войск, и ожидают максимальных результатов".

Итальянская разведка считала эту версию неосновательной. Ведь у американцев отсутствовал опыт европейской секретной службы. Тем не менее спустя день-два из Швейцарии поступило второе срочное сообщение:

"После того, как будет предпринято крупное наступление, немцы и австрийцы намереваются помешать отправке на помощь Италии английских, французских или американских резервов. В тот момент, когда оно начнется, шпионы взорвут Мон-Сенисский туннель, через который из Франции могут быть переброшены войска в Италию".

По понятным причинам американская разведка не сочла нужным объяснить, каким путем её агенты в Швейцарии про это узнали. Так или иначе, но это второе сообщение и настойчивые заверения американских офицеров от том, что их осведомители абсолютно надежны, заставили ветеранов европейской разведки задуматься. Как французские, так и итальянские пограничные наряды были удвоены, надзор за альпийской железнодорожной линией усилен. Примерно в это же время, патрулируя на "ничьей земле" между линиями окопов Германии и Антанты, некий английский капрал увидел и подобрал иллюстрированную открытку. Он показал её начальству. На ней был изображен горный пейзаж в Австрийских Альпах, и послана она была одним немецким солдатом другому, причем первый писал: "Мы находимся в Австрии на отдыхе, и очень в нем нуждаемся". Отправитель, подписавшийся "Генрих", оказался солдатом пресловутого альпийского корпуса германской армии, отличившегося в боях против Румынии под командованием генерала Крафта фон Дельмензингена. Почему, однако, эти лихие войска отдыхают в Австрии, если они не готовятся к тому самому наступлению, о котором предупреждали заблаговременно американцы в своих сообщениях из Швейцарии?

Теперь уже встревожилась вся союзная разведка. Открытка Генриха, без даты, по-видимому, валялась в грязи Фландрии не первый день. Когда её значение стало, наконец, ясным, а это было 23 октября 1917 года, подготовить Кадорну к организации отпора уже не представлялось возможным. Генерал Ронге весьма заботился о том, как бы скрыть эту тайну от союзников; и надо сказать, что предпринятая утром 25 октября австро-германская атака явилась для итальянцев ошеломляющим сюрпризом.

В августе и сентябре 1917 года итальянцы вели наступательные бои; и хотя они добились весьма незначительных территориальных завоеваний, но влияние этих боев на утомленную войной Австро-Венгерскую империю было все же огромно. Генерал Людендорф писал, что "ответственные военные и политические авторитеты" Австро-Венгрии убеждены были, что армия не сможет продолжать битвы на Изонцо. Поэтому в средине сентября стало особенно необходимым предпринять наступление против Италии, чтобы предотвратить распад Австро-Венгрии.

29 августа генерал Вальдштеттен из австрийского генерального штаба, обратился к германскому верховному командованию с планом прорыва у Тольмино. Стратегический советник Людендорфа майор Ветцель был того мнения, что хотя войска для этой операции можно было взять только из общего резерва германской армии, в то время составлявшего всего шесть дивизий, все же наступление даже и такой относительно малочисленной армии сможет на время задержать итальянцев.

Генерала Крафта фон Дельмензингена, который считался виднейшим в Германии специалистом по горной войне, послали на специальную разведку в Альпы. Он доложил, что австрийцы сумели закрепиться у небольшого предмостного укрепления на левом берегу Изонцо, у Тольмино. Это место и должно стать плацдармом для предполагаемой внезапной атаки. Орудия можно подтащить ночами, главным образом на руках, а пехоту подвести в течение семи ночных переходов, без обозов, но с запасом аммуниции, продовольствия и пр., доставленным на мулах или солдатами на себе.

И вот, незаметно для итальянцев, двенадцать ударных дивизий (шесть австрийских в дополнение к шести германским) и 300 батарей были сосредоточены под командованием генерала Отто фон Белова, при котором начальником штаба был Крафт фон Дельмензингер. Этим войскам предстояло преодолеть горный барьер, в то время как две австрийские армии под командой Бороевича получили приказ наступать вдоль Адриатического побережья. Стоило только податься "слабому месту" между Канале и Фритчем - и весь итальянский фронт должен был рассыпаться.

Некоторые военные авторитеты утверждают, что немецкие и австрийские генералы сами были изумлены необычайностью своего успеха на Изонцо. Может быть это и так. Все же следует сказать, что вся операция была отлично спланирована и подготовлена, и, следовательно, заключительный итог был вполне заслужен. Она больше чем какая-либо другая сочетала в себе элементы стратегической подготовки с умелым использованием возможности секретной службы.

Агенты австрийской разведки за много недель до сражения собирали точную информацию о положении в Северной Италии. Как раз в этот период в ряде итальянских городов происходили беспорядки. Причем в некоторых центрах, как, например, в Турине, они подавлялись силой оружия: в толпу стреляли, и были убитые. Шпионы сообщали фамилии и адреса убитых на улице и собирали все подробности событий, которые могли быть убедительными для любого жителя Турина или соседних округов Пьемонта.

На основе этих данных началась умелая фабрикация номеров нескольких известнейших итальянских газет. Напечатанные в Австрии, эти газеты представляли собой точное воспроизведение подлинника, причем на первой странице помещались сообщения о недавних столкновениях и кровопролитиях в Турине. Всех этих устрашающих вестей, разумеется, не касался карандаш цензуры. Особенно крупным шрифтом напечатаны были списки убитых и раненых те самые списки, которые итальянские власти вовсе запрещали публиковать.

Едкие и откровенные редакционные статьи усиливали в читателе впечатление, что в итальянском тылу царит полная анархия.

Во всей итальянской армии не было лучших солдат, чем пьемонтцы; они входили в состав ударных частей и удерживали немало ключевых позиций из числа тех, которые нужно было обязательно штурмовать для успеха капореттской операции. И вот австрийские военные самолеты начали сбрасывать на вражеские позиции целые пачки "свежих" итальянских газет, отпечатанных в австрийских типографиях. Соедржавшиеся в них известия способны были подорвать моральный дух любого стойкого солдата. Для вящей убедительности австрийская разведка проставляла на газетах не слишком свежие даты. Тем самым создавалось более правдивое впечатление, что газеты эти вышли в Италии, а в Австрию привезены контрабандой.

Эффект был поистине потрясающий. К 23-24 октября возмущение в частях достигло апогея, а на следующее утро, после четырехчасовой газовой атаки и часового артиллерийского обстрела, 14-я германская армия фон Белова пошла в наступление.

В боях под Капоретто итальянцы потеряли около 600 000 солдат, из которых почти половина сдалась в плен, а остальные были убиты или ранены.

Французские и английские резервные дивизии, с крайней неохотой переброшенные союзниками, спешно стали занимать позиции за итальянской линией обороны, которая к 10 ноября установилась по реке Пьяве.

ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ

Французские агенты в секретной войне

Cекретные миссии, которые неудобно возложить на сотрудников государственного аппарата, нередко поручают уголовным преступникам. Но ни один специалист, действительно заслуживающий этого названия, не станет поручать уголовному преступнику регулярную доставку сколь-нибудь важных сведений. Вопреки широко распространенному мнению, настоящий ас шпионажа должен обладать многими, если не всеми качествами, какие требуются от ценного работника гражданских или военных учреждений. Если его мужество и честность вызывают хоть малейшее сомнение, руководство не рискнет довериться ему в трудную для родины минуту.

Секретный агент обязан быть не только предан делу и долгу, но и лишен себялюбия. Он должен быть чужд всякого бахвальства и других проявлений несдержанности. Он должен быть в той же мере правдив и морально устойчив, как и решителен, изобретателен и бдителен. Кроме того, агент, состоящий на действительной службе, должен быть приучен к полному духовному одиночеству. Его профессия - профессия особого рода. Не доверяя никому, он должен суметь завоевать доверие к себе.

Большую часть своей работы секретный агент выполняет единолично. Его снабжают инструкциями и отсылают; с этой минуты ему приходится рассчитывать только на себя. Если он попадется, власти вынуждены будут отречься от него. Его коллеги обязаны отрицать всякое знакомство с ним, даже понаслышке. Если его изловят в военное время, он как шпион подлежит повешению или расстрелу.

Во Франции от шпионов всегда требовали железной дисциплины; вместе с тем эта страна нередко проявляла неблагодарность к преданным ей секретным агентам. И все-таки, когда в период первой мировой войны Франция очутилась на краю пропасти, военная разведка в Париже и штаб - квартира в Шантильи сумели найти таких патриотичных и талантливых сотрудников, как Жозеф Крозье, Жорж Ладу, Марта Рише, Шарль Люсьето, Вегеле и ещё многих других.

Шарль Люсьето был одинаково искусен как в разведке, так и в контрразведке. Под видом немца его отправили изучать производство германских боеприпасов, сосредоточенное тогда в промышленных районах Рейнской области. Огромный завод Круппа в Эссене представлял собой надежно охраняемый город, в котором производили тяжелые орудия и снаряды к ним, шрапнель и другие основные военные материалы. Баденский анилиновый завод и содовый завод в Мангейме были в области химической продукции тем же, чем Крупп был в области артиллерии.

22 апреля 1915 года на Ипре германское командование впервые применило новинку - удушливые газы. Первым газом, примененным на фронте, стал хлор; газ этот выпускали из металлических баллонов, тайно доставленных на фронт во Фландрии. Две французские дивизии дрогнули и отступили. Фланг канадцев "повис в воздухе". Канадцы и англичане тоже страдали от удушливых газов, но сумели своей стойкостью и мужеством удержать фронт.

Войскам были с опозданием розданы первые образцы противогазов. Дальнейшие попытки газоввх атак обернулись против немцев; они не учли, что во Фландрии господствуют ветры по преимуществу западных или юго-западных направлений. Когда внезапно переменивший направление ветер стал союзником Антанты, страшный опаловый туман понесся на атакующих немцев, и сотни солдат кайзера погибли в страшных мучениях.

Вторичное посещение Мангейма убедило Люсьето в том, что заполнение газом баллонов, отправляемых на фронт, производят не там. Он выяснил, что с крупных химических заводов уходит множество железнодорожных цистерн. Куда их перегоняют и зачем? Когда он это узнал, его опасения усилились. Цистерны перегоняли на заводы Круппа в Эссен. Люсьето возвратился в Эссен - город, особо опасный для любого агента союзников, ибо нигде сеть немецкой контрразведки не была столь разветвленной и активной, как в районе заводов Круппа.

Часами просиживая в пивной, где проводили свой досуг мастера и механики крупповских заводов, Люсьето сумел кое-что разузнать из их разговоров. Сдружившись с пожилым полицейским, охраняющим завод, он стал проявлять такой интерес к скучнейшим разглагольствованиям этого субъекта, что тот начал проводить с ним по многу часов. И Люсьето повезло: он узнал о готовящемся удивительном эксперименте с газовыми снарядами. Отравляющие газы в снарядах? Из обыкновенного полевого орудия? Немыслимо!

Полицейский стоял на своем. Он утверждал, что в крупповских снарядах может содержаться газ, что вскоре орудия будут стрелять этими газовыми снарядами и что он может это доказать. Но как? Пусть он только докажет, заявил Люсьето, - и получит наличными 2 000 марок!

Чтобы выиграть предложенное пари, полицейскому пришлось захватить свежеиспеченного приятеля, который выдавал себя за коммивояжера, на официальные испытания удивительных новых снарядов. Друзья отыскали для себя укромный, но удобный наблюдательный пункт и увидели, как к огромному артиллерийскому полигону подкатили несколько автомобилей; из них вышли сам кайзер Вильгельм, его блестящий штаб и многие важные лица.

Почетный караул отдал честь, заиграл оркестр.

Затем для демонстрации выкатили 77-миллиметровое полевое орудие и тяжелую морскую пушку. В качестве объекта было избрано стадо овец, пасшихся на холмистом склоне примерно на расстоянии 1 200 метров. Полевое орудие выстрелило, снаряд разорвался с легким, глухим хлопком, совсем не похожим на обычный разрыв шрапнели. Потом разрядили морское орудие. Ни тот, ни другой снаряд не попали в пасущееся стадо, но после каждого выстрела поднималось облачко желто-зеленого дыма, и его несло ветром прямо на стадо овец. Их закрыло, словно вуалью, а когда облачко рассеялось, на том месте, где находилось стадо, не осталось ничего живого. Даже трава казалась сожженной, даже земля была опалена и будто покрыта ржавчиной.

Замечательно! Так мы обязательно выиграем войну! - воскликнул полицейский, кладя в карман выигрыш, который шпион уплатил ему тут же.

- Да, колоссально! - пробормотал ошеломленный Люсьето.

Нарядная толпа военнных и приглашенных гостей стала редеть. Люсьето сказал:

- Я проиграл кучу денег, но не жалею об этом! Великое изобретение германской науки доканает проклятых французов и англичан. Но я все-таки не понимаю, как снаряд начиняют газом?

- Этого не знает никто, кроме рабочих, которые эти снаряды делают.

- Ну, разумеется! Но послушай, дружище: что, если я поищу осколки такого снаряда на память об этом великом, незабвенном дне?

- Не вижу препятствий. Но все же лучше, если я сам туда схожу, предложил полицейский.

Он так и сделал; и осколок одного из первых химических снарядов вскоре был вывезен секретным агентом из Эссена, а через три дня Люсьето уже демонстрировал его в Париже своим начальникам, которые отправили осколок в химическую лабораторию Эдмона Бейля. Тот выяснил, что снаряды были начинены фосгеном и хлороформиатом трихлорметила, сильнейшим удушливым газом. Тогда же было признано необходимым немедленно сконструировать для армии Западного фронта усовершенствованный противогаз.

Параллельно англичане и французы занялись массовым изготовлением газовых бомб.

В истории шпионажа найдется немного специальных миссий, которые были бы выполнены с таким полным и всесторонним успехом, как миссия Люсьето. Он добыл в высшей степени ценные данные, не был при этом обнаружен и сумел передать все добытое, оставив противника в полном неведении и, следовательно, не дав ему возможности принять свои контрмеры.

В воскресенье 24 марта 1918 года немцы открыли огонь по Парижу из дальнобойного орудия. Столица была охвачена паникой. Еще накануне немцы находились в 60 милях от города, а сейчас, после первых же выстрелов, многие были уверены, что враг приблизился на расстояние 12-15 миль от парижских укреплений. Правительственное сообщение быстро рассеяло эти страхи. Хотя один из первых снарядов и попал в церковь, полную молящихся женщин и детей, все же эта величайшая из всех "Больших Берт" была охарактеризована как типичное немецкое орудие устрашения, не имеющее практической военной ценности.

Специалисты из французской ставки уже мобилизовали силы на борьбу с невероятным крупповским чудовищем. Одна из артиллерийских служб несла ответственность за борьбу с артиллерийскими новинками неприятеля - это был вновь учрежденный особый отдел армии, ведавший разведкой и контрразведкой, поскольку они имели отношение к артиллерии. Кликнули добровольцев, и из 70 с лишним человек, предложивших свои услуги, отобрали пятерых искусных сотрудников контрразведки. В ту же ночь на самолетах их переправили через линию фронта и сбросили с парашютами в смежных секторах, образующих воображаемый треугольник, по углам которого находились города Ла-Фер, Куси-ле-Шато и Анизи-ле-Шато. В пределах этого треугольника были засечены перемежающиеся, но несомненные детонации от залпов нового орудия; сделано это было частично средствами интенсивной воздушной разведки, частично с помощью звукоулавливающей аппаратуры.

Предвидя это, германские артиллеристы старались замаскировать местонахождение сверхтяжелого дальнобойного орудия. Время от времени они выпускали холостые снаряды, разрыв которых так же сотрясал воздух, как и обычный снаряд. Несмотря на это, уже через несколько часов после того, как первые снаряды обрушились на Париж, специалисты единогласно определили зону расположения орудия. И вот пятеро контрразведчиков глухой ночью отправились на поиски пушки. Через неделю двое из них вернулись с удачей. Третий был убит, а четвертый ранен, но не разоблачен как шпион. Пятый убедился, что не сможет добраться до самолета, который должен был доставить его обратно в Шантильи; он двинулся пешком к голландской границе, но предварительно отправил с почтовым голубем обстоятельный доклад о дальнобойной пушке.

Как только показаниями агентуры было установлено, что дальнобойное орудие размещено на опушке Сен-Гобенского леса, ураганный огонь союзных батарей и бомбежка с самолетов изолировали засеченный район. Донесения разведки подтвердили, что германское орудие "кочует", т. е. передвигается с места на место; поэтому треугольная зона непрерывно подвергалась действию артиллерийского огня и бомбардировкам с воздуха.

Но в лесу находились и фальшивые орудия, также замаскированные сетками и листвой, чтобы вводить в заблуждение воздушных наблюдателей и разведчиков. И так как в Эссене изготовили несколько таких мощных орудий, одно из них могло постоянно поддерживать беспокоящий огонь. Заставить "Большуб Берту" замолчать насовсем, несмотря на все усилия артиллеристов, наблюдателей, летчиков, специалистов по звукоулавливанию и разведчиков, никак не удавалось. Нужны были специальные математические вычисления, чтобы точным огнем накрыть пресловутое чудище Круппа.

Немцы никогда не знали точно, какой участок Парижа они обстреливают. Еще за несколько дней до того, как "Берта" начала обстрел, немцы отрядили агентов для ежедневного доклада о точках поражения, человеческих жертвах и действии бомбардировок на дух населения

Между тем в Париже были организованы летучие команды, которые немедленно убирали мусор, чинили мостовые и вообще врачевали раны, наносимые городу обстрелом. Нередко следы разрушения удавалось ликвидировать за каких-нибудь 5-6 часов. И все-таки даже при таких темпах немецкие шпионы ухитрялись определять место попадания снаряда, посланного из Сен-Гобена. Полковник Николаи рассказывает, что он регулярно получал обстоятельные донесения о пораженных участках и обо всех последствиях бомбардировки; главным образом такие сведения добывала и передавала некая шпионка Ида Калль.

Французы не отрицают, что она долго и успешно занималась этой опасной деятельностью. Они понимали, что из такого космополитического города, как Париж, выкурить всех шпионов слишком трудно, и заботились главным образом о том, чтобы укрыть от них весьма секретный материал военного или политического характера.

Что касается французской разведки, то в ней служил по меньшей мере один шпион, сумевший во время войны обосноваться в главной квартире германской армии. Этот агент действовал в качестве комиссара полевой полиции и своей работой так хорошо себя зарекомендовал, что неизменно переезжал вместе со ставкой по мере того, как сама ставка перемещалась из Шарлевиля в Стенэ, Крейцнах и Плесси. По иронии судьбы, шпион Вегеле обязан был охранять верховное командование германской армии от покушений или слежки неприятельских, т е антантовских, агентов. При этом герр - или мсье - Вегеле не мог позволить себе ни малейшего промаха. Он должен был действовать эффективнее самых талантливых из своих коллег по полицейской службе. В личной жизни ему приходилось вести себя с величайшей осмотрительностью, выбирать друзей с большим разбором и в то же время не казаться чудаком или нелюдимом. Нужно было также обладать большой изобретательностью, чтобы благополучно лавировать между скалами и отмелями национальной и международной политики. С одной стороны, легко было запутаться в противоречивых германских делах, а с другой - не менее легко было выдать себя повышенным интересом к делам французским.

В то же время он не мог носить дешевой маски фанатичного врага Франции, чтобы не испортить этим своей карьеры тайного французского агента. Умные деятели контрразведки справедливо не доверяют фанатикам. Такой человек, как Вегеле, непременно привлек бы к себе пытливое внимание. Почему он ненавидит французов? Что они ему сделали? Обманула ли его француженка, или разорила французская фирма? Или он жил во Франции или в одной из колоний, нарушил там законы и до сих пор в этом не сознался? Самой возможности возникновения таких вопросов нужно было всячески избегать.

Об успехах шпиона Вегеле в германской ставке мало что известно. Установлено только, что он заранее оповещал о большинстве крупных передвижений немцев как на Восточном, так и на Западном фронте. Достижения его не соответствовали огромному риску, которому он подвергался, и трудностям его работы. В мае 1918 года, когда Гинденбург, Людендорф и их помощники-специалисты из германского главного штаба готовили большое наступление против 6-й французской армии, Вегеле все разузнал, и оказалось, что он не переоценил опасности. "27 мая предстоит крупная атака на Шмен-де-Дам" - таково было отправленное им предостережение. Но 6-й армии это не спасло, ибо французская разведка доставила это предупреждение в Шантильи с опозданием на десять дней.

ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ

Цензор на секретной службе

В один из пасмурных дней первой военной зимы некий цензор английской почты сидел за своим письменным столом, просматривая корреспонденцию и пакеты, адресованные в нейтральные страны. Он наткнулся на газету, посланную в Амстердам по адресу, который значился в его последнем "Списке подозрительных лиц". После того, как он тщательно исследовал газету и нигде не обнаружил сколь-нибудь заметных чернильных или карандашных пометок, смахивающих на шифр или код, он отложил её в сторону, чтобы произвести установленные испытания на тайнопись. В лаборатории были обнаружены признаки тайного сообщения. На полях газеты химическими чернилами было написано несколько английских слов. Сообщалось, что "С" отправился "на север и "посылает из 201" На газете стоял почтовый штемпель Дептфорда.

Как будто немного, однако с этим не согласился бы ни один контрразведчик. Здесь было все же указано место - Дептфорд, номер 201 и "С" на севере. Немедленно вызванный инспектор Скотленд-Ярда первым делом позвонил по телефону в дептфордскую полицию. Он хотел узнать, что означает цифра "201": сколько улиц в городе могут иметь дом с таким большим номером.

- Только одна, - последовал ответ, - Хай-стрит.

В доме № 201 сыщики Скотленд-Ярда нашли Петера Гана, "булочника и кондитера", натурализовавшегося в Англии немца. Тот упорно твердил, что никогда ничего не писал на полях газеты, безусловно не отправлял ничего в Амстердам и не знает никакого "С". Но когда в его булочной произвели обыск, то нашли старый башмак, в котором был спрятан пузырек невидимых чернил и особое нецарапающее перо для писания такими чернилами. Так как булочник продолжал отпираться, его посадили в тюрьму.

Расследование, произведенное в Дептфорде, вскоре дало ответ на многие вопросы из тех, на которые упорно не отвечал Петер Ган. Соседи вспомнили, что к нему часто захаживал приятель - человек изысканной наружности, рослый, хорошо одетый; его принимали за русского. Был внимательно проштудирован список всех лондонских "бординг-гаузов" - меблированных комнат с пансионом. Контрразведчики сосредоточили свои поиски на районе Блумсбери, где взволнованная хозяйка узнала по приметам своего жильца и сообщила, что фамилия его Мюллер, что он русский и недавно уехал по личному делу в Ньюкасл.

Ошибки быть не могло. "С" действительно находился на севере. У хозяйки даже оказалась его фотокарточка.

На следующий день Мюллера арестовали в Ньюкасле и препроводили в Лондон. Он оказался опытным секретным агентом, хорошо знающим морское дело. Разъезжая по Англии, он собирал всевозможные сведения, нужные и полезные германскому морскому ведомству. И так как практиковавшийся им способ передачи этих сведений отличался новизной, этот шпион мог работать ещё долгие месяцы и оставаться в тени, если бы не бдительность почтового цензора. В обнаруженной цензором газете и как и в других сообщениях, отправленных Мюллером, был использован остроумный код, изобретенный самим шпионом. Он попросту помещал в провинциальных английских газетах объявления о сдаче комнат, о продаже вещей, о розыске книг, составленные по определенному плану, и отправлял эти газеты по различным явочным адресам в нейтральные страны.

Являя чуть ли не стандартный тип профессионального международного шпиона, Мюллер до 1914 года был бродягой, спекулянтом, основателем дутых торговых товариществ, а заодно и героем романтических историй. Его успех у впечатлительных молодых женщин нетрудно объяснить, ибо он был человек воспитанный, по-английски говорил без малейшего акцента и столь же бегло изъяснялся на пяти других языках. Как уроженец Либавы, он мог называть себя русским, но в сущности был настоящим космополитом; его "русская внешность" была лишь простой и удобной маской. Может быть, она давала ему возможность более или менее вразумительно отвечать на глупые вопросы, но в конце концов помогла контрразведчикам его выследить.

Петер Ган, которого считали послушным орудием Мюллера, согласился работать на него, потому, что вечно нуждался в деньгах. За два года до войны дептфордский булочник обанкротился, пассив его составил 1 800 фунтов стерлингов при активе в три фунта. С помощью германской разведки он поправил дела. Так как он был натурализованным английским подданным, его преступление являлось в сущности государственной изменой, и вынесенный ему приговор - семь лет тюремного заключения - можно было считать необычайно мягким.

Мюллера как германского шпиона приговорили к расстрелу и казнили в лондонском Тауэре. Что же касается столь ловко придуманных им кодов и системы газетных объявлений, они были разгаданы специалистами "Комнаты 40 О. В." британского адмиралтейства. После казни Мюллера чины разведки продолжали печатать объявления, составленные по кодам казненного шпиона и вводившие в заблуждение немцев, а деньги, время от времени поступавшие на мя Мюллера, конфисковывались. До того, как немцы осознали бесполезность своих действий, в Англию было переправлено около 400 фунтов стерлингов шпионского жалования. В конце концов Мюллера уведомили, что его увольняют со службы. Британская разведка рекомендовала всем цензорам следить за возможным поступлением денежных сумм на имя Мюллера от нейтральных фирм из Голландии, Шейцарии, Дании, или Испании.

Успех в деле Гана - Мюллера поощрил цензоров Великобритании к дальнейшей сообразительности в таком же духе. Мы приведем здесь лишь один пример такой секретной работы. В данном случае нельзя сказать, что германского шпиона погубил какой-нибудь глупый и неумелый сообщник.

Роберт Розенталь родился в Магдебурге в 1892 году. В молодости он служил подмастерьем у пекаря, а затем занялся подлогами. Едва только этот полупрофессиональный жулик и бродяга вышел из германской тюрьмы, он сразу же взялся за шпионаж.

Розенталь каким-то образом вошел в контакт с "Американской коммисией помощи" - благотворительной организации в Гамбурге - а затем поехал в Данию. В Копенгагене он написал письмо одному своему товарищу по берлинскому уголовному миру, в котором с гордостью сообщал, что отправляется в Англию собирать военно-морскую информацию и собирается надуть англичан, выдав себя за коммивояжера, распространяющего новую патентованную газовую горелку. И когда какой-то датский почтовый чиновник по рассеянности сунул это письмо не в тот мешок, на судьбе автора письма сразу был поставлен крест.

Попав не в Берлин, а в Лондон, это письмо очутилось на письменном столе английского цензора, который ведал всей перепиской на немецком языке. Неприятельский агент, разъезжающий с патентованными газовыми горелками! Письму этому, правда, было уже несколько недель; тем не менее цензор поспешил сообщить о нем чиновникам, которые могли разыскать человека, маскирующего свою шпионскую работу коммивояжерством. Хотя надежд выследить Розенталя оставалось мало, агенты контрразведки все же усердно взялись за дело. Просмотрели все журналы высадки пассажиров во всех портах Англии. В списках недавно прибывших иностранцев оказался человек, назвавший себя специалистом по газовым горелкам. В итоге дальнейших спешных изысканий выяснили, что этот человек (разумеется, назвавшийся не своей настоящей фамилией) разъезжает по Шотландии, продавая немного, но, несомненно, наблюдая очень многое по части морских приготовлений Англии на севере.

Подошел, наконец, момент, когда шпиона нужно было либо арестовать, либо убедиться в том, что он исчез из Англии. Да, злополучный Розенталь выехал, но не исчез. Его разыскали на пароходе, который должен был вот-вот отплыть из Ньюкасла. Еще немного - и он стоял бы на палубе нейтрального судна за трехмильной полосой территориальных вод и, чего доброго, издевался бы над английскими властями, бессильными его достать. Но этого не случилось, и он отправился в Лондон в наручниках. Допрошенный Базилем Томпсоном в Скотленд-Ярде, он отрицал свою принадлежность к немецкой нации и свое немецкое подданство и охотно демонстрировал образцы своего почерка. Почерк оказался таким же, как в письме, по ошибке засланном в Англию из Дании.

Письмо это прочли ему вслух. Он тотчас же поднялся, щелкнул каблуками, стал навытяжку и замер.

- Сознаюсь во всем! - воскликнул он. - Я солдат Германии.

По какому-то внезапному побуждению он пытался драматизировать свое критическое положение; в действительности же он ни дня не состоял ни в какой воинской части. Он был осужден за шпионаж, после приговора впал в истерику и дважды пытался покончить с собой. Его не расстреляли, а повесили.

Цензор, работающий, так сказать, за кулисами войны, должен быть не просто бдительным, но и абсолютно беспристрастным. Ничья подпись не могла смягчить суровости цензуры. Греческая королева София - "Мадам Тино" (сестра германского кайзера), шведская королева (бывшая принцесса Баденская) и испанская королева-мать - все трое были настроены явно германофильски. София, в частности, так откровенно интриговала, что попала во все союзные списки подозрительных лиц. Письма, адресованные этим дамам и отправлявшиеся ими, подвергали тщательному обследованию, задерживали, если того требовали обстоятельства, и нередко, как случалось с королевой греческой, вовсе не отправляли по назначению.

Испанская королева-мать склоняла придворные круги Испании на сторону немцев, хотя жена Альфонса и была английской принцессой. Еще откровеннее действовала сестра Вильгельма в Афинах: в противовес царившим в Греции симпатиям к союзникам она сотрудничала с бароном Шенком и полковником фон Фалькенхаузеном. Но когда обнаружилось, что приказы германским агентам и германским подводным лодкам передаются по кабелям в Южную Америку шведским правительственным кодом, нужно было принять какие-то меры. Британская разведка устроила так, что поведение сестры Вильгельма стало известно в Стокгольме, и столицу Швеции потряс громкий скандал.

Перлюстрация частной переписки международных знаменитостей, банкиров, спекулянтов и коммерческих организаций, предпринимаемая для того, чтобы отыскать полезные для контрразведки нити, была делом не только занимательным и выгодным, но и нетрудным. Что касается просмотра банальной и огромной по количеству корреспонденции обычной публики, то он выпал на долю военных цензоров и явился для них поистине страшным бременем. Письма солдат, проходивших военную подготовку, как и уже находившихся в армии, исчислявшиеся миллионами, Письма военнопленных, число которых достигало сотен тысяч, нужно было прочитывать столь же прилежно, как и подозрительные послания и печатный материал распространявшейся немцами якобы "нейтральной" пропаганды.

Нужная немцам информация могла просачиваться через почту, получаемую американской экспедиционной армией, Два миллиона молодых людей, представителей многих рас, были совершенно не искушены в войне и в европейских делах. Трезво настроенных американских солдат трудно было убедить, что они защищают свои очаги, находящиеся на расстоянии 6 000 миль от театра войны; но, вполне естественно, всем им хотелось писать домой обо всем, что они делали и видели.

По терпеливому разъяснению ставки, находившейся в Шомоне, "...без основательного знания того, что самые тривиальные на первый взгляд мелочи, если их собрать воедино, дают информацию величайшей важности, никто не вправе определить, что является, а что не является военной информацией. Иллюстрированные открытки, плохо цензурованные письма, найденные чинами разведки, подчас давали нить к разрешению самых сложных проблем и в конечном счете решали исход сражений".

Люди, инстинктивно недоверчиво относящиеся к иностранным фамилиям и "чужеземным" элементам, боялись серьезных нарушений долга и даже сознательного предательства. Но американская экспедиционная армия оказалась самой лойяльной армией в американской истории. Главный цензор за 20 месяцев обнаружил лишь один случай нелойяльности, когда рядовой солдат Джозеф Бентивольо тайно сообщал своим родственникам в Италии новости, располагая их между строчками двух писем. Бентивольо, который, к счастью для себя, казался слишком глупым, чтобы состоять в сговоре с неприятельскими пропагандистами, пользовался фруктовыми соками для тайного сообщения такого рода сведений: "Наши дела здесь плохи. Еда дрянь. Не верь тому, что печатается в газетах. Нас тут всех укокошат". За это его предали военно-полевому суду. Американская цензура во Франции в 1917-1918 годах указала всего на 143 других случая, вызвавших необходимость дисциплинарных мер; в частности, некий штабной офицер отдал понравившейся женщине целую пачку конвертов с заранее проставленными штампами: "Просмотрено военной цензурой". В таких конвертах она могла бы посылать куда угодно любые письма.

Имея дело с армией, отправленной за океан, американский цензор доказал, что не только умеет задердивать письма, содержащие запрещенную военную информацию, но и понимает, что может вредно влиять на дух армии, на отношение солдат к неполадкам или злоупотреблениям, от которых им приходится страдать, и кто из лиц, с которыми они могут вступить в контакт, внушает подозрения.

Многоязычная американская экспедиционная армия пользовалась 51 наречием, включая диалекты индейцев, кельтские языки и эсперанто, Неудивительно поэтому, что цензурное бюро во Франции, даже располагая 33 офицерами, 183 рядовыми и 27 вольнонаемными штатскими служащими, всегда нуждалось в людях. Написанное по-английски письмо рядового солдата на родину мог прочитать, процензуровать и снабдить разрешением на отправку какой-нибудь из офицеров его части. Но, помимо этого, ежедневно поступало огромное количество почты, требовавшей самого пристального внимания.

Был обнаружен, например, германский агент, писавший тайнописью на папиросной бумаге, которой обвертывали фрукты, поступавшие из Южной Франции и Италии. Цензор обязан был предотвращать распространение такого рода уловок на другие районы.

ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ

Зильбер и Зиверт, цензоры-шпионы

Жюль-Крофорд Зильбер и Карл Зиверт были германскими секретными агентами, которые так долго находились вдали от своего отечества, что могли выдавать себя за искренних патриотов тех стран, где они обитали. Зильбер во многих отношениях был самым умным и удачливым германским шпионом в период мировой войны 1914-1918 годов. Австрийский агент Зиверт так же ловко окопался в России, как Зильбер в Англии. Зиверт, однако, во многом утсупал Зильберу. Последнего ничто не стесняло в его "работе" на английской земле, и он исчез в самый подходящий для этого момент, когда германским агентам уже больше нечего было делать в Англии. Зиверт же долго держался в России; то, что мы знаем о нем, заимствовано из протоколов его процесса.

Зильбер хорошо знал Британскую империю, большую часть своей жизни в зрелом возрасте провел за границей и во время Англо-бурской войны сумел оказать англичанам кое-какие услуги. Когда в 1914 году началась мировая война, он, безупречно говоривший по-английски, англичанин по внешности и манерам, мог свободно проникнуть в Англию через Америку и Канаду. У Зильбера имелись документы, удостоверявшие его деятельность в пользу англичан против буров, и его просьба о выдаче паспорта в тот первый период войны не могла показаться необычной. Ему разрешили въезд в Англию. Английские чиновники поверили его документам и ухватились за его знание иностранных языков. Его определили в быстро разраставшееся бюро цензуры, и до конца войны этот агент Германии сражался за неё на посту английского почтового цензора. Человек обходительный, он легко приобрел друзей, и это прибавляло кое-что к его регулярным рапортам, хотя и требовало затраты части досуга. А тот нужен был ему для изучения приемов секретной службы.

В немецких разведшколах он не учился. Из Америки он лишь тайно связался с германскими властями. Он не пытался сотрудничать с другими шпионами, и главную опасность для него представляли, похоже, периодические порывы шефов германской разведки "помочь" ему активной поддержкой или советами. Как цензор, Зильбер имел возможность отсылать свои шпионские донесения совершенно свободно. Чтобы заручиться нужными почтовыми штемпелями, он сам отправлял себе письма из разных пунктов Лондона, пользуясь коммерческими конвертами с "прозрачным окошком" (т. е. промасленным четырехугольником) на лицевой стороне. Это давало ему возможность менять адрес, вкладывая новое письмо по вскрытии конверта. Затем он ставил на конверте свою метку и цензорский штемпель и отправлял письмо по назначению на континент.

Зильбер не подвергал себя риску, как это свойственно шпионам-дилетантам, и не использовал один и тот же адрес. Наоборот, он искусно разнообразил свою переписку, справляясь со "Списком подозрительных лиц" самого последнего издания, всегда имевшимся в Цензурном ведомстве, и выбирая оттуда нейтральные адреса лиц, известных британской разведке в качестве поддерживающих связь с немцами. В каждом из этих случаев получатель письма спешно доставлял его донесение в германскую ставку. Одной из лучших "явок" Зильбера был несуществующий бельгийский военнопленный, которому он писал на протяжении многих месяцев. Позднее, когда Зильбера перевели в ливерпульское бюро цензуры, он отправлял секретные сообщения через Нью-Йорк в попадавших к нему пакетах, адресованных видным банкирским фирмам. В такой пакет нетрудно было сунуть письмо с пометкой "прошу переслать", хотя к такому способу Зильбер из осторожности прибегал только по одному разу в отношении каждой банкирской фирмы.

Как цензору, ему пришлось невозмутимо наблюдать за тем, как английская петля медленно захлестывалась вокруг немецких шпионов, которым удавалось проникать в Соединенное Королевство. Он не мог ни предостеречь их, ни придумать для них какой-нибудь способ спасения. Его внимание привлекали и английские шпионы в Германии; но превратиться в контрразведчика и предупредить Николаи и германскую разведку значило бы скомпрометировать свое исключительно выгодное положение. Зильбер убедился, что британские агенты не утруждают себя поисками "явочного" адреса, а просто пишут на адрес действительного или вымышленного знакомого, зная, что их письмо первым делом попадет в цензуру, а затем будет отправлено в соответствующий отдел разведки.

Просматривавшиеся Зильбером письма содержали в себе немало нужных Зильберу, как шпиону, сведений; но он не мог делать записи в присутствии других цензоров, сидевших рядом, и ему каждый день приходилось задавать огромную работу своей памяти. Он никогда не составлял рапортов в той квартире, в которой жил; и для того, чтобы объяснять свои вечерние отлучки в другие места, где он писал шпионские донесения, он регулярно покупал билеты в театры и концерты и по утрам ронял их на пол, как якобы использованные. Он уносил на ночь из своего бюро немало документов и делал с них фотоснимки. Зильбер расходовал сотни метров фотопленки, но остерегался покупать её в количествах, которые заставили бы предположить в нем фанатического любителя фотографии. Материалы такого рода он понемногу закупал в разных концах Лондона.

По собственному признанию Зильбера, единственным человеком в Англии, серьезно заподозрившим его и доставившим ему немало беспокойства, был некий лавочник, которому показались подозрительными некоторые его покупки. Этот патриот, случайно напавший на след самого талантливого из скрывавшихся в Англии врагов, принялся следить за Зильбером. Но тот пожаловался своему начальнику, и лавочнику посоветовали заняться своими делами и оставить цензора в покое.

Настал день, когда Зильбер вскрыл конверт, надписанный женской рукой, и сделал величайшее открытие за все четыре года своей напряженной шпионской работы. Женщина делилась своей радостью: её брат, морской офицер, получил назначение в порт, расположенный близко к дому. Она имеет возможность часто видеть его, хотя он работает над каким-то таинственным делом, имеющим отношение к вооружению старых торговых судов.

Зильбер сразу не догадался, что это первое сообщение о "судах-ловушках", которые вскоре превратили рейды германских подводных лодок в рискованное предприятие. Однако он понял, что дело идет о чем-то очень важном, и потому при первой же возможности поехал в город, где жила отправительница письма, явился к ней официально в качестве правительственного цензора и объяснил ей всю опасность допущенной ею откровенности. Молодая англичанка не на шутку огорчилась и умоляла Зильбера не сообщать о случившемся её брату и не портить его карьеры. В разговоре с нею он узнал все, что хотел, о "судах-ловушках", ибо брат этой девушки был у себя дома ещё более нескромен, чем его сестра в письме к своей школьной подруге. В тот же вечер первый обстоятельный рапорт о готовящейся контратаке "судов-ловушеу" был готов для срочной отправки на континент и в Германию. Это был один из самых мастерских ходов секретной службы за все время войны.

Полностью обезопасить себя от умного и осторожного шпиона, оседло живущего в какой-либо стране, вояд ли возможно. Карл Зиверт принадлежал именно к такого рода шпионам. Он фактически всю жизнь провел в России, получая жалование из двух источников: из одного - в качестве русского чиновника, из другого - в качестве австрийского шпиона, а ещё субсидии из Берлина после объявления войны. Свыше 40 лет под эгидой царского министерства внутренних дел он служил в Киеве тайным цензором почты. В результате он имел возможность вскрывать корреспонденцию, адресованную генералу Михаилу Алексееву, начальнику русского генерального штаба, читать письма госпожи Брусиловой жене другого генерала, командующего Киевским военным округом. Он осмеливался даже перлюстрировать официальную переписку военного министра Сухомлинова и графа Бобринского, русского губернатора оккупированной австрийской территории в Галиции. Прирожденный бюрократ Зиверт сделался австро-германским шпионом лишь случайно; он добрался до самых вершин киевского отдела почтового шпионажа (романовское подражание "Черному кабинету" Бурбонов) благодаря долгому и умелому шпионажу за высокопоставленными русскими по поручению и в интересах других высокопоставленных русских.