Конгресс вскоре должен был закрыться. Бловиц добыл и опубликовал Берлинский трактат за несколько часов до того, как документ милостиво представили вниманию публики.
- Если бы мне предложили выбор между орденами всего мира и трактатом, я выбрал бы последний, - сказал он как-то одному из делегатов конгресса.
- Но как вы рассчитываете получить этот документ?
- Мне стало известно, что князь Бисмарк весьма доволен опубликованным в печати текстом нашей последней беседы. Я намерен просить его отблагодарить меня сообщением текста трактата.
Дружественно настроенный к Бловицу делегат подумал и сказал ему:
- Не просите Бисмарка до тех пор, пока, не повидаетесь со мной. Завтра между часом и двумя я буду гулять по Вильгельмштрассе.
На другой день в назначенный час тот же делегат подошел к Бловицу и торопливо бросил ему на ходу:
- Приходите за день до закрытия конгресса. Обещаю вам вручить интересующий вас документ.
Слово свое он сдержал. Бловиц, со свойственным ему лукавством, продолжал осаждать Бисмарка просьбами выдать заблаговременно экземпляр трактата; ему отказывали на том основании, что такая льгота привела бы в бешенство прессу Германии. Таким образом он убедился, что трактат будет роздан всем представителям печати одновременно.
Накануне закрытия конгресса, вечером, уже располагая полным текстом, но не имея вступления к трактату, Бловиц уговорил некоторых делегатов конгресса прочесть ему только что отредактированное вступление. Прослушав вступление один только раз, он запомнил его наизусть. После этого Бловиц покинул Берлин, не дожидаясь заключительного заседания конгресса. Чтобы усыпить своих подозрительных собратьев по перу, он показал им письмо Бисмарка с отказом и внезапный и неприличный отъезд объяснил не в меру чувствительным и оскорбленным самолюбием.
Полный текст все ещё хранимого втайне договора уже сходил с печатных машин "Таймс" в Лондоне, когда Бловиц, торжествуя, пересекал германскую границу. Бисмарк мог теперь сколько угодно рвать и метать, а агенты Штибера - нашептывать свои подозрения насчет предателя-делегата (которого, впрочем, так и не раскрыли). Анри де Бловиц блестяще выполнил свою задачу, эффектно разыграв последний эпизод своей разведывательной эпопеи.
ГЛАВА ВАДЦАТЬСЕДЬМАЯ
Разжалование Альфреда Дрейфуса
Дело капитана Дрейфуса было своеобразным антисемитским походом, организованным французским генеральным штабом. Его участники были не столько заговорщиками, сколько людьми, лишенными стыда и чести.
Свою предательскую аферу они смогли осуществить только с помощью фальшивок.
В 9 часов утра 15 октября 1894 года, в роковой понедельник, сожалеть о котором имело все основания целое поколение французов, Дрейфус явился в управление генерального штаба в Париже, по улице Сен-Доминик, № 10-14. Согласно приказу, он был в штатском и думал, что его вызывают по служебному делу. К удивлению Дрейфуса, майор Жорж Пикар, бросив несколько маловразумительных слов, провел его в кабинет начальника генерального штаба.
Там не оказалось ни начальника штаба Буадефра, ни его заместителя, генерала Гонза; зато, к возрастающему изумлению Дрейфуса, там находилась группа чиновников, включавшая в себя директора французской охранки Кошфера и некоего майора генерального штаба маркиза дю Пати дю Клама. Этот весьма недалекий офицер и напыщенный аристократ ни в коем случае не мог быть причислен к лицам, украшающим собою генеральный штаб. Эстет, писавший неудачные романы, любитель оккультизма и друг иезуитов, он имел сомнительное счастье быть первым обвинителем злополучного капитана.
В то утро 15-го числа дю Пати дю Клам сказал Дрейфусу:
- Генерал Буадефр будет здесь через минуту. Тем временем окажите мне услугу. Мне нужно написать письмо, но у меня болит палец. Не напишите ли вы его за меня?
В соседней комнате находилось полдесятка военных писарей, но Дрейфус, как человек корректный и услужливый, взял перо. Продиктовав на память две фразы, касавшиеся как раз той самой измены, которую намеревались приписать капитану, дю Пати дю Клам воскликнул:
- Что с вами? Вы дрожите!
На этой "улике" в дальнейшем было построено многое. Дю Пати дю Клам показал как свидетель в военном суде, что Дрейфус вначале действительно задрожал, но болььше беспокойства не проявлял. Военные судьи признали важными обе детали. Если обвиняемый задрожал - значит, совесть у него была нечиста; перестал же он дрожать потому, что понял, в чем дело, и как закоренелый предатель, лишь умело скрыл свое волнение.
Дю Пати дю Клам считал этот факт неотразимой "психологической уликой" против Дрейфуса. Он встал и торжественно произнес:
- Капитан Дрейфус, я арестую вас именем закона. Вы обвиняетесь в государственной измене!
Дрейфус удивленно взглянул на своего обвинителя и не произнес ни слова. Он не оказал сопротивления, когда Кошфер с помощником подошли, чтобы обыскать его. Ошеломленный всем происходящим, он, заикаясь, начал протестовать, уверяя в полной своей невиновности. Наконец, он крикнул:
- Вот мои ключи! Идите ко мне и обыщите все! Я невинен!
Дю Пати дю Клам держал под папкой наготове револьвер. Он показал его Дрейфусу, и тот возмущенно крикнул:
- Ну, что ж, стреляйте!
Маркиз отвернулся и многозначительно проговорил:
- Не наше дело убивать вас.
Тогда Дрейфус с минуту глядел на оружие и как будто начал приходить к страшному выводу. Рука его уже поползла к револьверу, но внезапно он отдернул её, словно его обожгло.
- Нет! Я буду жить и докажу свою невиновность!
Все это время некий майор Анри из разведки прятался за портьерой. Когда отказ капитана Дрейфуса покончить жизнь самоубийством стал окончательно ясен, он появился на сцену, чтобы взять обвиняемого под стражу. Дрейфуса отправили в военную тюрьму на улице Шерш-Миди.
Арест и заточение артиллерийского офицера произведены были во плану антисемитски настроенных членов генерального штаба и "обоснованы" были ничем не подтвержденной догадкой Альфонса Бертильона, уже прославившегося изобретателя антропометрического метода. Догадка эта заключалась в том, что некий документ из 700 слов, не имеющий ни подписи, ни адреса, был написан рукой Дрейфуса. Этот документ, впоследствии получивший широкую известность под наименованием "бордеро", был чем-то вроде энциклопедии измен: в нем были перечислены пять планов, имеющих важное стратегическое значение, которые автор письма предлагал продать за большую сумму.
Дрейфус сидел в одиночке до 5 декабря, когда ему, наконец, разрешили пригласить к себе защитника и написать жене. Офицеры генерального штаба предупредили её и других членов семьи Дрейфуса, что они лучше всего обеспечат интересы арестованного, если не будут предпринимать ничего и согласятся хранить полное молчание. Они в точности последовали этому совету, хотя им не сообщили даже, в чем обвиняют капитана Дрейфуса.
Дрейфуса подвергали все новым допросам. В его доме произвели тщательный обыск, но число весьма хрупких улик отнюдь не возросло. Он был настолько поражен и ошеломлен всем происшедшим, что почти не защищался. Он только отрицал свою вину, вновь и вновь утверждая, что никогда и в мыслях не имел торговать военными тайнами.
Однако все данные, говорившие в пользу обвиняемого, старательно игнорировали; с точки зрения инициаторов всего дела это было просто необходимо, поскольку никаких улик, действительно заслуживающих внимания, ни разу приведено не было и вообще не существовало. Согласно германской версии этого печальной памяти судебного фарса, способ, каким злополучное "бордеро" попало в руки французов, в течение последовавших дипломатических переговоров описывался двояко. В одном случае указывали, что документ был получен обычным путем, что означало: извлечен из корзинки для мусора германского военного атташе во Франции полковника Макса фон Щварцкоппена. Это было ложью. Хотя уборщицу атташе подкупили и заставили регулярно передавать французскому секретному агенту содержимое корзины, она не могла получить таким способом "бордеро" хотя бы уже потому, что этот документ никогда не находился в руках Шварцкоппена. Истине соответствовало, очевидно, другое объяснение: документ сначала украли, и лишь потом подкинули.
За германским атташе следили; слежку поручили эльзасскому агенту Брукеру. Он так усердно занимался этим делом, что сумел даже вступить в близкие отношения с женой консьержа того дома, где жил полковник Шварцкоппен. В результате слежки и адюльтера всю переписку полковника тщательно просматривали.
Однажды Брукер натолкнулся на роковое "бордеро" и сразу сообразил, чего стоит такая находка. Захватив её, он немедля направился к майору Анри и потребовал крупного вознаграждения. Анри, вероятно, предпочел бы вовсе избавиться от столь взрывчатого документа, но Брукер в этом случае почувствовал бы себя обманутым. Кроме того, Анри не решился уничтожить "бордеро", поскольку Брукеру было известно его содержание. Таково первое звено той цепи, которой впоследствии с такой невероятной злобностью был опутан невинный человек.
Действительным, но так и не разоблаченным автором "бордеро" был офицер генерального штаба майор Фердинанд Вальсин Эстергази. Этот авантюрист был доверчиво встречен высшим французским офицерством, ему давали важные поручения. В 1881 году, например, его послали за границу. Его миссия, как почти все с ним связанное, носила тайный характер; его подозревали в шпионаже. Несмотря на это, в 1894 году, тринадцать лет спустя, он считался "звездой" французской разведки.
Майор нередко утверждал, что он потомок младшей ветви известной венгерской фамилии Эстергази, но доказательств этому не представил. Его родство и прошлое могли быть лишь предметом догадок; в будущем его ждали позор и нужда. Но во времена принесения Дрейфуса в жертву он жил весьма недурно, ибо полковник Шварцкоппен частным образом выплачивал ему по 12 000 марок в месяц. До того момента как Ив Гюйо разоблачил его в своей газете "Сьекль", Эстергази сумел передать германскому хозяину в копиях 162 важных документа. Но понадобились годы, чтобы французские военные власти позволили обратить внимание на факты, бесспорно свидетельствующие о предательской деятельности предприимчивого негодяя.
"Бордеро", найденное Брукером, было написано на особой бумаге. Она была очень тонка и легка и в парижских лавках не продавалась. Только один офицер пользовался ею как почтовой бумагой, и это был Эстергази. И только один офицер знал об этом - его коллега по разведке майор Анри. Но Анри хранил молчание.
Эксперт-графолог генерального штаба и Французского банка Гобер исследовал "бордеро" и сравнил его с многочисленными образцами почерка Дрейфуса.
- Они не тождественны, - утверждал он. Когда Бертильон начал ему возражать, генеральный штаб поспешно отказался от своего эксперта в пользу Бертильона.
- Что вы нашли, обыскав квартиру Дрейфуса? - спросил начальник генерального штаба.
- Дрейфус успел замести все следы, - уныло ответил маркиз дю Пари дю Клам.
- Как вел себя Дрейфус, когда вы в первый раз предъявили ему обвинение?
- Еврей побледнел.
- Сознался ли он?
- Он продолжает отпираться, но, сударь, в словах его не слышно правды.
Клика из генерального штаба, избрав себе жертву, всеми силами старалась не выпустить её из когтей, даже в обмен на действительного изменника.
Генерал Буадефр запросил Форзинетти, директора военной тюрьмы на улице Шерш-Миди.
- Поскольку ко мне обратились, - заявил Форзинетти, - я должен вам сказать, что, по моему мнению, вы на ложном пути. Дрейфус так же невиновен, как я.
Но эта точка зрения осталась неизвестной широкой публике.
В это же время германский посол граф Мюнстер старался довести до сведения различных государственных деятелей Франции, что "никто в посольстве, даже полковник фон Шварцкоппен, никогда ничего не знал и не слышал о капитане Дрейфусе".
Разумеется, и это заявление не было оглашено во французской печати.
Обвинительный акт по делу был состряпан по анонимным полицейским донесениям. Военный суд начался 19 декабря, продолжался четыре дня и шел все время при наглухо закрытых дверях.
Следующий эпизод хорошо показывает всю грубость процедуры. Один из свидетелей показал, что некое "уважаемое лицо", назвать которое от него не потребовали, сообщило ему, будто Альфред Дрейфус изменник. Это показание было торжественно занесено в протокол и произвело глубокое впечатление на всех семерых членов военного суда, из которых ни один не был, подобно обвиняемому, артиллерийским офицером.
Майору Анри, как специалисту по контрразведке, разрешили дать показание в отсутствие обвиняемого и защитника, так что ни Дрейфус, ни адвокат Деманж не могли знать, какая новая "улика" была выставлена против офицера, сидящего на скамье подсудимых.
После того как суд удалился для вынесения приговора, военный министр генерал Мерсье приказал представить восемь документов и одно письмо. Из этих документов лишь один имел отношение к Дрейфусу. Он представлял собой перехваченную шифрованную телеграмму, вероятно от Шварцкоппена к его начальнику в Берлин. Если бы французская расшифровка оказалась точной, невиновность Дрейфуса была бы полностью установлена. Не разрешив защите подробно ознакомиться с этой "уликой", судьи нарушили 101-ю статью кодекса военного судопроизводства. Но они намерены были осудить Дрейфуса, и, следовательно, это нарушение оказалось им на руку.
Суд признал капитана Дрейфуса виновным в том, что он "выдал иностранной державе или её агентам некоторое число секретных или доверительных документов, касающихся национальной обороны", и приговорил его к пожизненному заключению в крепости. Не считая эту кару достаточно суровой, суд постановил разжаловать Дрейфуса в присутствии всего парижского гарнизона.
Эта церемония состоялась утром 5 января 1895 года на плацу военной школы, на виду у построенных в карее войск и, как писал иностранный наблюдатель, "с обычной французской театральностью. С мундира Дрейфуса сорвали знаки различия, шпагу его переломили пополам и бросили наземь. За этим последовал унизительный марш вокруг всего плаца, причем Дрейфус чуть не на каждом шагу кричал: "Я невинен!", на что толпа отвечала воем, полным злобы и издевательства"
Самый драматический отчет об этом деле был напечатан "Оторите", газетой, необычайно враждебной к Дрейфусу. Ирония судьбы: именно этот злобный и предубежденный материал первым пробудил сочувствие к Дрейфусу за пределами Франции и даже вызвал тревожные сомнения в его виновности.
Задним числом был проведен закон, превративший каторжную колонию Кайенну во Французской Гвиане - так называемую "сухую гильотину" - в "крепость", в место пожизненного заточения Дрейфуса. Жене его, вопреки действовавшему во Франции законодательству, не позволили переселиться к мужу
Дрейфус прибыл в эту колонию 15 марта; с месяц его держали в каторжной тюрьме, пока для него и его сторожей строились лачуги на одном из мелких островов залива. Это был приснопамятный Чортов остров, название которого, после дрейфусова мученичества, перешло на всю каторжную колонию. В сенях его лачуги днем и ночью дежурил часовой. Узнику приходилось самому варить себе пищу, стирать белье, убирать, и спички ему выдавали только по предъявлении пустой коробки.
В сентябре 1896 года был пущен слух, что он пытался бежать. На несколько недель беднягу заковали в двойные кандалы, а на острове усилили охрану.
С самого возникновения дела Дрейфуса и вплоть до дня объявления приговора его дело считалось относительно мелким и якобы интересующим лишь армейские круги. Но после ссылки "изменника" дело всколыхнуло широкую общественность и даже получило международный резонанс. Дрейфусары, т. е. сторонники капитана Дрейфуса, стали могущественной силой. Армейские заговорщики не хотели сдаваться. Франции угрожал пожар внутреннего конфликта.
1 июля 1895 года Жорж Пикар, тогда уже подполковник, был назначен главой разведки. Этот блестящий штабной офицер, самый молодой подполковник французской армии, подавал большие надежды.
Он получил в свои руки знаменитое "пти бле" - письмо, посланное по пневматической почте. По-видимому, письмо это было адресовано какому-то шпиону полковником Шварцкоппеном, который, по невыясненным причинам, порвал его, не отправив. Именно потому письмо, находившееся в руках у Пикара, было склеено из мелких обрывков, что весьма затрудняло не только проникновение в смысле написанного, но и самый процесс расшифровки. Пикар вчитывался в строки:
"Милостивый государь!
По затронутому вопросу я бы хотел вначале получить больше подробностей Не сообщите ли вы мне их письменно? Тогда я решу, возможно ли продолжать отношения с фирмой Р, или нет"
Подписанное заглавным "С", о котором уже было известно, что это значок личного шифра Шварцкоппена, письмо было адресовано:
"Майору Эстергази 27, улица Бьенфезанс, Париж".
Пикар был поражен. Но его ожидала ещё большая неожиданность: начальники то и дело предостерегали его от дальнейшего расследования этой улики, поскольку она могла обелить Альфреда Дрейфуса.
Однако Пикар был не только штабным офицером, но и честным, упрямым и не думающим о своей корысти солдатом. Он не обращал внимания на предупреждения и продолжал гнуть свою линию. 16 ноября 1896 года его удалили из штаба и сослали в Тунис. Беспощадная война между невольными сторонниками Дрейфуса и его заклятыми противниками не только продолжалась, но и усиливалась.
В 1896 году произошли два события, которым суждено было оказать большое влияние на судьбу одинокого узника Чертова острова и его сторонника, сосланного в Тунис. Во-первых, в парижской газете "Эклер" 14 сентября появилась статья о необходимости пересмотреть дело Дрейфуса, поскольку он был осужден с нарушением 101-й статьи кодекса военного судопроизводства. Во-вторых, 10 ноября газета "Матен" опубликовала факсимиле "бордеро" с пояснением редакции. В этом пояснении подчеркивалось, что отныне все, располагающие образцом почерка Дрейфуса, должны раз и навсегда признать его автором "бордеро". Но разоблачение привело к довольно неожиданным для редакции результатам.
Брат ссуженного капитана Матье Дрейфус распространил ответные листовки и плакаты с фотокопией "бордеро", и Париж подошел ко второй главе этой судебной драмы: к обвинению Эстергази и Анри.
Порывистый ветерок, разметавший листовки Матье Дрейфуса по Парижу, превратился в шторм. Некий банкир Кастро, ведший дела Эстергази, увидел факсимиле "бордеро" и узнал почерк своего клиента. Пикару также удалось сообщить одному дрейфусару о фактах, возбудивших его подозрение против майора-авантюриста.
Все это частным образом довели до сведения вице-председателя французского сената Шерер-Кестнера. Пожилой и почтенный ученый, никогда не видавший ни Альфреда Дрейфуса, ни членов его семьи, Шерер-Кестнер взволновался: не была ли здесь допущена судебная ошибка? Он тайно занялся этим делом и потратил на него несколько месяцев.
30 сентября 1897 года Шерер-Кестнер посетил генерала Бильо, который сменил Мерсье на посту военного министра, и представил ему документальные доказательства предательских действий майора Эстергази. Такой ход сразу втянул в схватку французское правительство. Генерал Бильо досадливо отмахнулся от доводов Шерер-Кестнера. В ответ на это Матье Дрейфус направил 15 ноября военному министру открытое письмо, в котором называл Эстергази автором "бордеро" и, следовательно, изменником. 18-го числа "Фигаро" подбавила жару, опубликовав несколько сомнительного содержания писем, которые Эстергази написал некоей мадам Буланси.
Майор Эстергази с наглостью, присущей такого рода людям, потребовал расследования, а затем и военного суда. Армия судила его 10-11 января 1898 года и отвергла все обвинения. Председатель суда заявил, что с делом Дрейфуса покончено навсегда и что в данном случае решался лишь вопрос о том, виновен ли Эстергази. Торжественно оправданный авантюрист опять вернулся к своей роли избалованного любимца публики.
Что касается генерального штаба, на этот раз там избрали жертвой не Эстергази, а Пикара. В ноябре Пикара вызвали обратно, в Париж; но он твердо отказался свидетельствовать в пользу Эстергази, так как это было против его убеждений. Поэтому 13 января его судили, признали виновным в разглашении официальных документов и приговорили к двум месяцам заключения.
Но в этот день на арену выступил другой сторонник Дрейфуса, знаменитый романист Эмиль Золя, опубликовавший свое заявление "Я обвиняю!". Золя громил преступную военную клику, в том числе и Мерсье, и судей Дрейфуса, и Эстергази, и "экспертов"-графологов; он требовал их привлечения к ответственности за клеветнические действия.
В ответ Золя самого привлекли к суду, и его постигла такая же участь, что и Дрейфуса и Пикара. Его приговорили к годичному тюремному заключению и уплате штрафа. Золя подал апелляцию в верховный суд республики, и там, несмотря на давление властей, приговор отменили. После этого правительство и клерикальная пресса начали разнузданнейшую кампанию. Газеты называли судей, оправдавших Золя, подхалимами, развращенными трусами. Власть отдала распоряжение о новом пересмотре дела Золя. Золя вторично подал апелляцию и после этого, полагая, что усилия его ни к чему не приведут, покинул Францию и выехал в Англию. Приговор вынесли заочно. Но дальнейшие события вскоре показали, что принесенные им жертвы были далеко не напрасны. Сенсационный характер его процессов, добровольное изгнание и торжественное заявление Пикара: "Я могу доказать виновность Эстергази и полную невиновность Дрейфуса" толкнули Анри на решающий промах, который оказался весьма на руку дрейфусарам.
Встав во главе разведки, Анри решил, что его долг - окончательно подтвердить "вину" Дрейфуса. По его распоряжению была изготовлена фальшивка, которую он и вложил в "досье" Дрейфуса. Речь идет о прославившемся впоследствии документе, известном под названием "фальшивый Паниццарди".
Полковник Паниццарди был итальянским военным атташе. По его безобидным старым письмам и составили документ, "уличающий" Дрейфуса. Этот итальянский офицер якобы уславливался со своими германскими коллегами о том, что ни он, Паниццарди, ни Шварцкоппен ничего не должны говорить в Берлине или Риме об их сношениях с осужденным капитаном Дрейфусом.
Эту фальшивку можно было использовать и против Жоржа Пикара, которого считали ещё недостаточно наказанным за то, что он осмелился обвинить Эстергази. Пикара уволили из французской армии 26 февраля 1898 года. 13 июля его вновь арестовали, обвинили в подлоге и посадили в одиночку. Военный министр поручил капитану Кюинье (отнюдь не стороннику Дрейфуса) систематизировать все документы, относящиеся к этому делу. До тех пор они были известны только по фотокопиям, изготовленным Анри; что касается оригиналов, то к ним почти не прибегали.
Кюинье натолкнулся на главную улику, которую впоследствии назвали "фальшивым Паниццарди". Он поднес бумагу к свету и был поражен. Этот "документ" оказался грубой подделкой, состряпанной на бумаге двух разных сортов. Верх и низ письма, с подлинным обращением "Дорогой друг" и подлинной подписью Паниццарди, были на голубоватой бумаге; но середина листа, где находилась уличающая часть письма, против лампы отсвечивала красным.
Кюинье поспешил к военному министру, и тот дал ход делу, которому суждено было вызвать министерский кризис и его собственный уход в отставку.
Майора Анри тотчас же вызвали из отпуска. Орган Ива Гюйо "Сьекль" уже опубликовал сногсшибательные доказательства сношений Эстергази с Шварцкоппеном, а затем показания под присягой как германского атташе, так и Паниццарди, уличающие Эстергази в составлении "бордеро".
Анри призвал себе на помощь всю свою изворотливость, все свои связи, чтобы задержать катившуюся на него лавину. Но 30 августа 1898 года игра была проиграна. Обвинителем выступил сам военный министр.
Анри пытался от всего отпереться, свалить вину на Жоржа Пикара, но не выдержал и внезапно сознался, что был инициатором подделки письма Паниццарди.
На следующий день безнадежно запятнавший себя негодяй был найден в мертвым в своей камере: он перерезал себе бритвой горло. Эстергази бежал в Англию. Однако следствие против Пикара прекращено не было; 21 сентября ему предъявили обвинение в подлоге. Он не питал никаких иллюзий насчет намерений своих противников и в суде заявил:
- Вероятно, я в последний раз имею возможность говорить перед публикой. Пусть знает мир, что если в моей камере найдут бритву Анри, это значит, что меня умертвили!
Суд не решился вынести Пикару обвинительный приговор, но освобожден он был лишь 12 июня 1899 года.
К тому времени Дрейфуса вернули из Гвианы - и каких усилий стоило даже это скромное достижение! Как только вина Анри была установлена, а Эстергази разоблачил себя своим бегством, посыпались требования отменить приговор Дрейфусу. Как это ни невероятно, но стена могущественных предрассудков и тут дала себя знать. Дело о пересмотре, начатое в уголовной палате, провалилось; все же объединенная палата распорядилась о возвращении узника во Францию. И 3 июня 1899 года кассационный суд, высшая инстанция по пересмотру и апелляции, отменил приговор 1894 года и высказал мнение, что "бордеро" было написано Эстергази.
Дрейфуса судил военный суд в Ренне, чтобы военная иерархия могла "исправить свою ошибку".
Но у противников пересмотра оставалась в запасе ещё одна отравленная стрела - другая фальшивка, нелепое "аннотированное бордеро Вильгельма", документ, на полях которого якобы имелись пометки германского императора. На этом основании военный суд вторично признал Дрейфуса виновным со смягчающими обстоятельствами" и приговорил его к десяти годам тюрьмы. Через десять дней, 19 сентября 1899 года, он был помилован президентом Лубе. "Министерство защиты республики" Вальдека-Руссо опасалось революционных волнений в случав утверждения приговора; Дрейфус согласился принять помилование под условием, что за ним сохранено будет право доказывать свою невиновность.
В 1903 году он подал ходатайство о пересмотре своего дела; и, наконец, в январе 1906 года, через одиннадцать лет после первого осуждения, кассационный суд отменил приговор 1899 года и полностью реабилитировал Дрейфуса. Его вернули в армию с чином майора, наградили крестом Почетного легиона. В окончательном тексте приговора верховный трибунал Франции счел достойный отметить тот факт, что Дрейфус "изъявил намерение воздержаться от требования материального возмещения, на которое, по статье 446-й процессуального Кодекса, имел право".
Тот факт, что Дрейфус вначале был не оправдан, а амнистирован, избавил государственные власти от необходимости возбудить преследование против преступных свидетелей и судей. Но те, кто подвергся преследованию за попытки установить невиновность Дрейфуса, были формально оправданы и реабилитированы. Пикар, пострадавший даже больше Золя за разоблачение интриг генерального штаба, был восстановлен на службе в чине генерала. Когда Клемансо формировал свой первый кабинет, он сделал этого честного солдата военным министром.
Но на этом ещё нельзя поставить точку. Эмиль Золя умер в 1902 году, и французская палата, оказав ему запоздалую честь, постановила перенести его останки в Пантеон. Эта церемония происходила 4 июля 1908 года; и когда министр просвещения Думерг произносил свою речь, какой-то неуравновешенный субъект из толпы выхватил револьвер и в упор выстрелил в Дрейфуса, который отделался, к счастью, легкими ранениями.
На допросе покушавшийся, назвавший себя Грегори, заявил, что он стрелял не в Дрейфуса, а в "систему". В какую "систему"? Дрейфус, добровольно вышедший в отставку в 1909 году, спустя три года после своей реабилитации, никого не представлял и не делал никаких попыток спекулировать на своем всемирно известном мученичестве или своем полном оправдании.
Скорее уж Грегори, оказавшийся плохим стрелком, представлял поистине систему неистребимых предубеждений, ибо когда дело дошло до суда, французская юстиция вспомнила недавнее прошлое и быстро его оправдала.
Родные Дрейфуса в годы его осуждения подвергались форменному бойкоту. Особенно это сказалось на молодом поколении. В 1894 году два старших сына его брата Жака, готовившиеся в Париже к поступлению в Политехническое и Сен-Сирское военные училища, вынуждены были отказаться от военного поприща. Других двух сыновей буквально затравили в Бельфорском лицее и вынудили его покинуть.
И все же два года спустя, когда почти всякий во Франции, имевший несчастие носить фамилию Дрейфуса, менял её в законном порядке, этот решительный человек вызвал к себе двух других сыновей, достигших призывного возраста, и сказал им: "Вы покинете отчий дом и больше в него не вернетесь. Вы поедете во Францию, где вашу фамилию презирают, но сохраните её. В этом ваш долг. Ступайте"
Когда разразилась мировая война 1914-1918 годов, Альфред Дрейфус тотчас же вернулся в армию, был произведен в бригадные генералы и назначен командующим одним из парижских фортов в предместье Сен-Дени. К концу войны его произвели в следующий чин и сделали командором ордена Почетного легиона.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Дело Лажу
Дело Дрейфуса и связанные с ним события привели ко многим радикальным переменам в военных кругах Франции. Это относится, в первую очередь, к проведенным ещё до мировой войны 1914-1918 годов реформам в генеральном штабе и в разведке. Но пока существовал лагерь антидрейфусаров, с реформами не торопились. Дело секретного агента Лажу не удостоилось того внимания, которого заслуживало. Произошло это главным образом потому, что одновременно с ним развертывалось дело Дрейфуса, приковавшее к себе все внимание широкой публики. Впрочем, Лажу не имел ничего общего с Дрейфусом. Это был ловкий интриган типа Анри - Эстергази.
Лажу прослужил десять лет во французской армии, принимал, участие в трудной тунисской кампании и дослужился до унтер-офицерского чина. В 90-х годах прошлого века он находился в почетной отставке и жил в Брюсселе без дела и без денег. В ту пору в бельгийской столице проживал Рихард Кюрс, глава "экпедиции", посланной германской секретной службой. Сведя в кафе случайное знакомство с Лажу, он стал льстить ему, желая завербовать отставного французского унтер-офицера в германские шпионы. Лажу не стал скрывать, что весьма нуждается в деньгах, и намекнул на свою готовность быть полезным. Кюрс сделал ему выгодное предложение, и француз согласился его принять. В тот же день он послал французскому военному министру письмо, в котором изложил предложение Кюрса и добавил: "Если вы одобрите, я буду поддерживать контакт с этим типом и запоминать все, что он станет говорить или спрашивать; может быть, мои сведения вам пригодятся".
Разумеется, это значило сделаться агентом-двойником, что влекло за собой двойной доход. Если все пойдет нормально, можно жить припеваючи. Но ему нужно было угодить Рихарду Кюрсу - лучшему помощнику Вильгельма Штибера, какого только сумела отыскать германская разведка. Чиновники французской разведки, с которыми он сотрудничал, впоследствии отдали должное его проницательности.
Когда начальник генерального штаба дал свое согласие, Лажу записали в "отдел статистики"; на той же неделе он стал официальным агентом французского и германского шпионажа, иначе говоря, двойником. Кюрс платил щедро, но требовал за свои деньги отдачи. На французского "предателя" градом сыпались анкеты, заключавшие в себе весьма опасные вопросы. Они касались французских укреплений, мобилизационных планов, проверенного, но ещё не принятого в армии вооружения и многих других секретов. И Лажу оставалось либо давать правдоподобные ответы, либо утратить доверие германского шефа.
Ответы, которые он передавал в Брюсселе, составляли в штабе французской разведки и неизменно представляли на одобрение начальника генерального штаба и его заместителя. Так как при этом приходилось выдавать Кюрсу немало верных сведений, чтобы он не раскрыл всей махинации, игра, которую вели французские офицеры, в известной степени граничила с изменой. На основании французского закона, карающего за выдачу иностранной державе или её агентам секретных или конфиденциальных документов, касающихся национальной обороны - то самое обвинение, которое было выдвинуто против Дрейфуса, - любой из этих "игроков" мог угодить в Кайенну.
Три года выдерживал Лажу этот маскарад. Чуть ли не каждую неделю получал он список вопросов и быстро на них отвечал. Таким образом, германская разведка как будто могла поздравить себя с получением самой свежей информации; а работники французской контрразведки посмеивались, уверенные, что водят противника за нос.
"По мере того как вопросы становились все более конкретными, давать на них ответы, которые поддерживали бы обман и не вызывали подозрений, становилось все труднее", - признавалось впоследствии Второе бюро французского генерального штаба. "Лажу, как доверенный агент иностранной державы, собрал массу ценных данных о военном деле и шпионской системе этого государства (Германии), которые и сообщил нам. Когда противная сторона заметила, что ответы становятся все более туманными, и одновременно несколько её агентов во Франции были арестованы, Лажу перестали доверять".
Несмотря на почти шестилетнюю преданную службу и отличные аттестации. Лажу пришлось уйти, потому что он слишком много знал. Вдобавок, всегда существовало опасение, что он двойной шпион, решивший работать не на французов, а на ловкого и щедрого Кюрса.
Поэтому Лажу предложили смириться со вторым почетным увольнением из французской армии. Он мог рассчитывать на единовременную выплату в размере трехмесячного оклада, но в дальнейшем должен был устраиваться сам, причем его бывшие начальники выразили горячее желание, чтобы он ничего не рассказывал, ничего не писал и вообще стушевался. Ему недвусмысленно дали понять, что о возвращении в секретную службу не может быть и речи. Никто не подумал пристроить Лажу куда-нибудь в тихое местечко или хотя бы уволить с пенсией.
Как раз в это время Пикар был отправлен в Тунис (это было 16 ноября 1896 года), и Вторым бюро заведывал майор Анри. Ему не давало покоя, что Лажу известно кое-что, могущее причинить неприятности ему самому и другим высоким чинам разведки. А когда Анри беспокоился, он был способен, как мы видели, на самые безрассудные и злобные поступки. Руководимый им отдел, столь многим обязанный Лажу, занялся гнуснейшим шантажем и клеветой. Лажу изображали лгуном, пьянчугой и жадным вымогателем. В Брюсселе в его квартиру, пользуясь отсутствием хозяина, проник французский агент и выкрал его личные бумаги. Это было сделано для того, чтобы, изъяв некоторые подлинные документы, лишить Лажу возможности писать разоблачающие мемуары. После этого Лажу арестовали, применив хитрость. Два полицейский агента явились к нему якобы для сопровождения на свидание с генералом Буадефром, с которым он как раз перед тем говорил по телефону. Лажу согласился и был препровожден в учреждение, оказавшееся приютом для умалишенных. Здесь Лажу продержали неделю, но отпустили, поскольку врачи признали его совершенно нормальным. Тогда он бежал в Геную; но французы постарались сделать его пребывание в Италии невыносимым.
Наконец, после переговоров, в которых крупную роль сыграли угрозы с одной и страх с другой стороны. Лажу убедился, что самое лучшее для него взять предлагаемый билет третьего класса до Южной Америки. Майор Анри, у которого на совести были драма Дрейфуса, травля Пикара и ряд подлогов для спасения изменника Эстергази, не сумел найти предлога для ссылки Лажу в Кайенну. Но когда в конце 1897 года бывшего шпиона посадили в Антверпене на пароход, шедший в Бразилию, начальник французской разведки и его клевреты знали, что делают.
Аккредитованные шпионы
Под именем "аккредитованных шпионов" в истории мировой секретной службы имеются в виду главным образом военные атташе. Мы уже писали об интригах и преступлениях Шварцкоппена и Эстергази, столь трагически отозвавшихся на судьбе Дрейфуса. Усердно занимались шпионажем и военные атташе царской России. Полковник Занкевич, русский военный атташе в Вене, был популярен в обществе, но его изобличили в подкупах и шпионаже. Прямого повода к аресту полковника найти, однако, не удалось. Тогда на одном из придворных балов австрийский император Франц-Иосиф намеренно оскорбил его демонстративной неучтивостью. Занкевич понял это как намек, что он разоблачен, и в течение недели устроил так, что его отозвали.
Полковник Базаров, военный атташе царя в Берлине, в 1911 году подкупил столько чиновников в картографическом отделе германского военного министерства, что ему предложили под угрозой ареста покинуть Германию в шесть часов. Его предшественник полковник Михельсен был удален таким же образом и по той же причине.
Военные атташе других европейских держав также были "аккредитованными шпионами". В 1906 году итальянец майор Дельмастро весьма скомпрометировал себя и вынужден был покинуть Вену. Прикомандированный к турецкой армии лорд Китченер - тогда ещё майор - тайно чертил великолепные карты Сирии и Палестины, которые впоследствии принесли большую пользу в походах генерала Алленби. Британские офицеры, похоже, заразились штиберовской страстью к шпионажу. Троих из них - Тренча, Брандона и Бертрама Стюарта - поймали и осудили в Германии.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Посланцы к Гарсии и Агинальдо
Война с Испанией для американцев, которые её желали и выиграли, свелась к четырем сражениям: двум сухопутным и двум морским. Операции разведки, или военной секретной службы, были во всем под стать этой войне. Правительство США понимало, что вооруженное столкновение неизбежно, сколько бы Мадрид ни извинялся за таинственную трагедию с американским броненосцем "Мэн", на котором произошел загадочный взрыв во время стоянки в порту Гаванны. Полковник Артур Вагнер вызвал к себе подчиненного, первого лейнанта 9-го пехотного полка и питомца военной академии в Уэст-Пойнте Эндрю Саммерса Роэна и сказал ему, что военное министерство желает вступить в контакт с генералом Гарсией (Каликсто Гарсия-и-Инигес), вождем кубинских повстанцев.
Роэн написал книгу "Остров Куба", весьма искусно составленную по подлинным источникам, ибо по ней не видно было, что сам он на Кубе не бывал. На него возложили трудную задачу. Ему предстояло разыскать Гарсию, установить численность повстанческих отрядов, узнать, в каких припасах они нуждаются, каков у Гарсии план кампании, каковы настроения его сообщников, намерен ли он сотрудничать с американской армией вторжения. Встреча состоялась 13 апреля 1898 года, за двенадцать дней до фактического объявления войны.
Миссия Роэна была исключительно опасна. Мало того, что он должен был забраться в дебри тропиков, - он должен был также узнать все, что возможно, о силах испанцев. Облачившись в штатское платье, он первым делом отправился в Кингстон, на Ямайке, где установил ценнейшие и тайные связи с некоторыми изгнанными кубинскими патриотами. Тридцать шесть часов отнял у него переезд с Ямайки на Кубу на рыболовном суденышке некоего Сервасио Сабио. Дозорная испанская канонерка остановила Сабио, но тот спрятал Роэна и умело прикинулся одиноким рыбаком, которому не повезло с уловом.
Пока все шло хорошо, и 21 апреля - в тот самый день, когда Соединенные Штаты объявили войну, Роэн начал вторжение своей тайной высадкой в бухте Ориенте. Здесь его ждали кубинцы-проводники. Поход в джунгли отнял шесть суток - гнилая вода, страшный зной, насекомые, многочисленные испанские патрули сильно осложнили путь. Но лейтенант Роэн, не имевший при себе никакого послания к Гарсии, кроме устных инструкций старшего офицера, добрался до лагеря генерала Рио, получил коня и кавалерийский эскорт и отправился на свидание с Гарсией, который осаждал город Баямо.
Когда американский офицер убедил вождя повстанцев, что он не самозванец, Гарсия заявил ему, что его войско нуждается в артиллерии, снарядах и современных винтовках. Потребность эта была столь велика, что Гарсия заставил измученного американского офицера уже через шесть часов отправиться в обратный путь; теперь Роэн с тремя членами штаба Гарсии, направлялся к северному побережью Кубы. Путешествие сквозь лесные дебри отняло пять суток и было весьма тяжелым; испанские дозоры шныряли повсюду, и передвигаться приходилось главным образом ночью. Наконец, они добрались до берега и разыскали припрятанную лодку; та была так мала, что одному из кубинцев пришлось вернуться. Вместо парусов в ход пошли мешки, но все же троице удалось ускользнуть от патрульных судов и выдержать сильный шторм. Они доплыли до Нассау, два дня пробыли в карантине ввиду угрозы желтой лихорадки, а затем, благодаря вмешательству американского консула, с большими удобствами переправились в Ки-Уэст.
За эту необычайно успешно выполненную секретную миссию Роэна произвели в капитаны. В дальнейшем он с отличием служил на Филиппинах и получил орден за доблесть, проявленную при атаке горы Судлон. Из Ки-Уэста он поспешил в Вашингтон, где его подвиг отметили публичной похвалой. Но так как он был офицером регулярных войск, участвовавших в войне, носившей главным образом морской характер, его заслуги как секретного агента были оставлены без должного внимания. Лишь двадцать четыре года спустя, в 1922 году, благодарное отечество наградило этого офицера "Крестом за выдающуюся службу".
Когда Фицхью Ли, американский генеральный консул в Гаванне, и капитан американского корабля "Мэн" Чарльз Сигсби давали показания перед комиссией Конгресса, каждый подчеркнул, что, по его мнению, за взрыв на американском броненосце ответственны испанские чиновники. После этого морской атташе испанской миссии лейтенант Рамон Карранса вызвал обоих на дуэль, которую, впрочем, запретили. После этого испанскому посланнику вручили паспорта, и он выехал в Мадрид через Канаду; Каррансу же оставили якобы для ликвидации дел миссии. В действительности ему поручили заняться шпионажем.
Американские власти, впрочем, сразу об этом догадались. Агенты секретной службы министерства финансов оставили на время преследование фальшивомонетчиков, чтобы заняться контрразведкой. Их первой целью стал снятый Каррансой дом на Таппер-стрит в Монреале. Не проходило и дня, чтобы кто-нибудь из агентов - под видом монтера газовой сети, инкассатора, коммивояжера, страхового агента - не проникал в этот дом и не перекидывался с испанским лейтенантом парой слов.
Натурализовавшийся в Америке англичанин, некий Джордж Даунинг, он же Генри Ролингс, первый поддался денежным "чарам" Каррансы. Американский агент снял комнату в отеле, смежную с той, которую в Торонто занимал испанец; и ему удалось подслушать разговор, сводившийся к вербовке Даунинга, бывшего писаря на американском броненосном крейсере "Бруклин". За этим шпионом следили от Торонто до самого Вашингтона. Агенты секретной службы знакомились с ним в поездах; они добыли образцы его почерка. Даунинг, теперь именовавший себя Александром Кри, явился в морское министерство вскоре по прибытии в столицу Америки, недолго побыл там, затем вернулся в свой пансион и оставался в нем около часа. Выйдя оттуда, он сдал на почту письмо, которое было прочитано контрразведчиками, едва почтмейстера ввели в курс дела. Письмо было датировано 7 мая 1898 года, адресовано Фредерику Диксону, 1248 Дорчестер-стрит, Канада, Монреаль; оно не было зашифровано, но содержало в себе сообщение о том, что управление флота "шифрованной депешей" приказало крейсеру "Чарлстон" следовать из Сан-Франциско в Манилу с 500 матросами и всем необходимым для ремонта в эскадре командора Джорджа Дьюи. Далее указывалось, что в 3 часа 30 минут от Дьюи получена ответная депеша, которая расшифровывается.
Ввиду столь неопровержимых доказательств шпионажа был выдан ордер и последовал арест Даунинга. Бывший писарь отнесся к своему положению со всей серьезностью, какой оно заслуживало, отказывался говорить с кем бы то ни было и три дня провел в глубокой задумчивости. Улучив момент, он повесился в своей камере.
Таким образом, энергичный морской атташе Испании пока что не получил сколько-нибудь важных сведений; но денег у него ещё хватало, и он готов был щедро вознаграждать "нейтральных" помощников. Он собирался навербовать канадцев или англичан с военным опытом, перебросить их в Соединенные Штаты под видом безрассудных авантюристов, с тем чтобы они записались добровольцами в американскую армию, а затем передавали сведения Диксону или по какому-нибудь другому "явочному" адресу. Ежедневные донесения о численности, снаряжении, подготовке и духе американских войск стоили, конечно, обещанных им наград. По прибытии с войсковыми соединениями на Кубу или Филиппины его агенты должны были бежать. Каждому из этих потенциальных дезертиров было выдано простенькое золотое кольцо с надписью по внутреннему краю: "Конфиенса Августина"; стоило лишь предъявить такое кольцо местному испанскому командиру - и радушный прием был обеспечен.
Когда и эта попытка вербовки агентов не удалась, Карранса, ненавидевший Америку, решил прибегнуть к типично американскому средству: он обратился в частное сыскное агентство. Здесь ему удалось заполучить двух молодых англичан, известных как Йорк и Элмхерст. Оба сидели без работы и без денег. Представители агентства накормили их до отвала, напоили допьяна, а затем с гордостью представили испанцу. Протрезвев, они несколько неожиданно для себя убедились, что обязались работать в качестве шпионов. "Йорк" тотчас же поспешил доложить о случившейся беде бывшему командиру; он вообще не хотел шпионить. Агенты Каррансы, поняв, что "Йорк" отлынивает от своих новых обязанностей, стали следить за ним и даже, на всякий случай, хорошенько его поколотили. Тогда он уехал из Канады на первом же пароходе, перевозившем скот, но перед этим отдал приятелю для возврата в кассу железнодорожный билет, а также кольцо с условной надписью. А приятель все это сдал американскому консулу, который немедленно известил Вашингтон.
После этого контрразведка стала особенно зорко следить за молодыми рекрутами-англичанами, носящими новенькие перстни. Было отдано также распоряжение следить за всеми телеграммами, посылаемыми из Торонто и Монреаля или получаемыми там в телеграфных конторах близ военной базы или лагеря новобранцев. В Тампе пожелал записаться в армию некий "Миллер". Его заявление задержали, а тем временем секретная служба узнала, что он посылал телеграмму в Монреаль. Ответ на неё был перехвачен. Он гласил.
"Сегодня перевести денег по телеграфу не могу Переезжайте в какое нибудь другое место и оттуда телеграфируйте Немедленно и подробно сообщите об акциях По получении вышлю телеграфом деньги и инструкции"
Телеграмма была подписана: "Сиддолл". Американские агенты вскоре нашли канадского буфетчика Сиддолла, который сознался, что "ссудил" свою фамилию за плату частным сыщикам, работающим по заданию Каррансы. "Миллера" взяли по стражу; из найденных при нем документов выяснилось, что его фамилия Меллор.
Приблизительно в то же время в Тампу явился молодой "Элмхерст", которому удалось записаться в один из американских полков. Но "Йорк", которого убедили вернуться в Англию, скомпрометировал его, дав показания об их совместных похождениях в Канаде, благодаря чему будущего шпиона перевели из малярийного лагеря Тампы в более здоровые, хотя и тесные камеры форта Макферсон. Здесь он сидел до конца войны, когда его выпустили и выслали. Меллор же, никогда по настоящему не действовавший в качестве шпиона, поплатился жизнью: он сунулся во Флориду и там в тюрьме умер от тифа.
Письмо, адресованное ему Каррансой, было перехвачено агентом Рольфом Редферном (впоследствии видным работником секретной службы, заведывавшим её бостонским бюро). Карранса упрямо продолжал борьбу, смахивавшую на единоборство. Без сомнения, некоторые из его наемников кое-что смыслили в шпионаже; тем не менее ничего или почти ничего существенного к нему в руки не попало, ничего важного он не сумел передать через Мадрид испанскому командованию. В конце концов по настоянию канадских властей Каррансе пришлось убраться в Европу.
Единственный американский агент, которому поручено было попытать счастья в Испании, был техасцем испанского происхождения, окончившим военную академию в Уэст-Пойнте Он прибыл в Мадрид в мае 1898 года под именем Фернандес дель-Кампо, разыгрывая богатого мексиканца, открыто сочувствующего испанцам.
Остановившись в лучшем отеле испанской столицы, он ничего не предпринимал и не показывал рекомендательных писем, но просто выражал свою неприязнь к "янки" и давал понять, что его визит в Мадрид будет непродолжительным. Члены модных клубов, военные, чиновники встречались с ним, принимали его приглашения; он устраивал им пышные банкеты и проигрывал в карты со спокойствием хорошо воспитанного и богатого человека.
Его интересовал Кадикс; но он отказался от рекомендательных писем к губернатору этого порта и к адмиралу Камаре. Между тем целью его миссии было наблюдение за медленно снаряжавшимся флотом Камары. Тактика сдержанной сердечности, подкупившая Мадрид, была по достоинству оценена и сливками кадикского общества. Наконец, он встретился с губернатором; ему оставалось сделать ещё один шаг: получить приглашение на обед от Камары. Чтобы отобедать у адмирала, надо было попасть на быстроходный корабль, который испанское правительство совсем недавно купило у "Северогерманского Ллойда" И он сделал этот шаг. Находясь на борту, американский шпион подслушал разговоры офицеров, жаловавшихся на дурное состояние корабля. Германская компания сбыла судно, которому следовало бы дать название "Берегись, покупатель".
- Когда же вы отплываете, чтобы задать взбучку проклятым "янки" спросил мексиканец.
- Увы, отплыть мы сможем только через шесть недель. Дел ещё много.
Секретный агент держал себя так, что его волнение было истолковано, как знак сочувствия испанцам Ему пришлось объяснить, почему в данном положении отсрочка была неизбежна. Его повели по кораблю, ранее принадлежавшему немцам, и он постепенно составил себе представление о степени вооруженности всего флота, о количестве боеприпасов и состоянии снабжения со складов. В дальнейшем ему удалось обследовать доки и арсенал Кадикса Он узнал даже то, что хотя при отплытии Камара получит запечатанный приказ, ему поставлена вполне определенная задача: нападение на Филиппины и уничтожение крейсерской эскадры Дьюи.
Это и были те самые важные сведения, за получением которых он прибыл в Испанию. Города Америки, от Бостона до Саванны, все ещё трепетали в ожидании испанского рейда и бомбардировок. Но страхи эти были необоснованы: Куба была блокирована гораздо более сильным американским флотом, крейсеры адмирала Серверы заперты в порту Сант-Яго, а Камара начинал свой рейд в нескольких тысячах миль от Северной Атлантики
Говорят, американского шпиона пригласили в шлюпку испанского адмиралтейства, чтобы сделать свидетелем отплытия испанской "армады" Дружески расположенный к нему морской офицер показывал ему устройство новейших орудий и усовершенствованных торпедных аппаратов, поставленных на реконструированных судах. Вскоре после этого "мексиканец" неосмотрительно ослабил конспирацию и неосторожными действиями навлек на себя подозрения полиции. Он ежедневно посылал телеграфные донесения в Вашингтон - вероятно, через Париж или Лондон, - и его могли поймать на этом. Обнаружив, что полицейские агенты следят за его отелем, он уложил вещи, отослал их на пароход, уходивший в Танжер, уплатил по счетам, вышел черныму ходом и благополучно достиг порта.
Благодаря предприимчивости этого агента американское морское министерство получило полную информацию о флоте Камары, вплоть до количества угля в бункерах каждого из его судов. Этого шпиона, по его благополучном возвращении в Вашингтон, негласным образом почтили за успешно выполненную миссию.
Когда Соединенные Штаты помирились, наконец, с испанским правительством, то уступило победителю все 7 083 филиппинских острова. Мадриду уплатили около 20 миллионов долларов за улучшения, проведенные на архипелаге за три века летаргического состояния этой территории, но в придачу американцы бесплатно получили восстание туземцев.
Этот печальный эпилог "гуманной интервенции" мог длиться до тех пор, пока у восставших было отважное и умелое руководство Генерал Эмилио Агинальдо являлся душой восстания и большим мастером партизанской тактики. Обуздать его можно было только умелыми действиями военной разведки. Решающий ловкий ход в этом направлении сделал молодой американский офицер, числившийся в полку канзасских волонтеров.
Фредерик Фанстон не получил военного образования в Уэст-Пойнте, но у него был нечто такое, чего не может дать никакая учеба: изобретательный ум, любовь к приключениям, умение командовать и... рыжие волосы. Несмотря на цвет своих волос (филиппинцы сплошь брюнеты), этот солдат сумел замаскироваться под туземца и с несколькими товарищами, также замаскированными, отправился в путь по бездорожью лесных дебрей Лусона. Он поставил себе целью совершить внезапный набег на ставку Агинальдо, расположенную в глубине острова, и захватить его в плен. Это смелое предприятие увенчалось полным успехом.
Началось обратное путешествие, полное нескончаемых опасностей. Спасаясь от преследователей, которым был знаком каждый шаг на пути отступления смельчаков, переходя вброд или переплывая реки, находясь под угрозой пуль и отравленных стрел, ядовитых змей и насекомых, Фанстон и его спутники благополучно доставили своего пленника в ставку американской армии Пленение Эмилио Агинальдо действительно решило судьбу восстание и привело к тому, чего едва ли могли бы до биться десять генералов и сорок полков за год кровавой и дорогостоящей войны с партизанами.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Война в Южной Африке
В период покорения бурских республик Южной Африки организация британской разведки и секретной службы ничем не походила на современную. И все же британская разведка многим обязана южноафриканской кампании и ещё большим - опыту работы в Индии и других странах Востока
Хотя и буры и англичане предвидели возможность войны, начало военных действий застало имперское правительство и его вооруженные силы совершенно неподготовленными как в отношении разведки, так и в других отношениях. С началом англо-бурской войны деятельность разведки постепенно расширялась. В августе 1900 года английский лейтенант артиллерии был захвачен в плен разведчиками буров, судим и расстрелян за шпионаж. Другие аресты носили столь же случайный характер. Воспоминания Уинстона Черчилля и покойного Ричарда Хардинга Дэвиса, участвовавших в той войне в качестве военных корреспондентов, показывают, что ни характер страны, ни темперамент буров не способствовали развитию широкой и систематической контрразведки.
Ценнейшие услуги в разведке и организации шпионажа оказывало обеим сторонам местное население. Англичане нанимали кафров и зулусов, главным образом специалистов по угону скота в пограничных районах, которые умели ловко и незаметно просачиваться через линии буров. Донесения, доставлявшиеся туземными гонцами, часто писались своеобразным шифром - на языке хинди, но латинскими буквами. Их писали на крохотных клочках бумаги, скатывали в миниатюрный шарик, который вдавливали в ямку, высверленную в палке, причем отверствие заделывалось глиной. Другие африканцы, шпионившие для англичан, вечно курили и носили с собой запасную трубку, в чашечке которой под табаком прятали донесение Если им угрожал плен, они быстро закуривали запасную трубку и уничтожали улику.
Туземцы германской юго-западной Африки, состоявшие на службе у разведки, прибегали к другому методу. Смяв бумажку в крохотную пилюлю, они завертывали её в свинцовую фольгу, употребляемую для упаковки чая. До полудюжины таких самодельных блестящих бусинок болталось на шнурке, обвивавшем шею. В случае опасности гонцу стоило только уронить ожерелье наземь, где оно могло незамеченным остаться среди камней. Хорошо запомнив место, его владелец мог вернуться за ожерельем, когда опасность миновала.
Сигнализируя огнем и дымом костров - прием, давно известный и североамериканским индейцам, - африканские туземцы держали англичан в курсе передвижений и численности отрядов противника. Роберт Баден-Пауэлл, защитник Мэфекинга, воздал должное талантам зулуса Яна Гротбома, оказавшего большую помощь английской секретной службе. Знаменитый проводник и охотник постоянно поддерживал связь с европейцами, носил европейское платье и бегло говорил по-английски. Это был вполне надежный человек, мужественный и лукавый. Английский начальник Гротбома использовал его неистощимую изобретательность в самых сложных и опасных операциях.
Организованная система секретной службы неизвестна была ни в Трансваале, ни вообще в Южной Африке, пока министром иностранных дел республики буров не стал доктор Лейдс. Служба, возникшая под его покровительством, представляла собой любопытное подражание многим европейским разведкам. И через несколько лет стала не только самой сложной и дорогостоящей из всех разведок мира, но, кажется, и наихудшим образом управляемой. Агенты, нанимаемые на работу, располагали лишь весьма скромным опытом полицейских осведомителей; ни уменья профессионала, ни энтузиазма любителей в их среде искать не приходилось.
Доктор Лейдс не только сам не брался толком за руководство секретной службой, но и не выдвинул вместо себя какого-нибудь компетентного работника. Одно время в республике буров насчитывалось не менее одиннадцати отдельных организаций, причем каждая номинально имела свое главное бюро разведки, шпионажа и пропаганды и управлялась особым начальником. Хищения и взятки были неизбежны. В результате междуведомственных интриг и мелкой мстительности на одно расследование была затрачена сумма в 5000 фунтов стерлингов - около трети всех средств, которые ассигновала в том же году (1896) на свою знаменитую военную разведку Германия.
До 1899 года Лейдс многому научился на опыте и на своих ошибках. Деньги растрачивались по-прежнему, но получаемые результаты были уже не столь малозначительны.
Первым агентом, которого Лейдс послал в Лондон, был Реджинальд Стэтхем, англичанин, долго живший в Трансваале и Натале. Его высокооплачиваемые обязанности заключались в том, чтобы "следить" за британской прессой. И когда он стал известен в Англии как оплачиваемый сторонник буров, всякой его полезности пришел конец.
Сумев завербовать более искусных разведчиков, Лейдс в конце концов обзавелся частным корреспондентом в каждом большом городе Европы. Жалованье всем платили через один из европейских банков, а сообщения, посылавшиеся Лейдсом из Трансвааля, были составлены в такой невинной форме, что могли усыпить любую бдительность. В конце концов доктор Лейдс научился руководить своими агентами, обращаясь с каждым так, как если бы тот был незаменимым, и в итоге создал эффективную секретную службу.
Но это не могло предотвратить конфликта, который стоил бурам их независимости.
В десятилетия, последовавшие за Англо-бурской войной, хорошо организованная секретная служба осуществляла строгий, хотя и тайный надзор за прославленными алмазными приисками и в меньшей степени за золотодобывающей промышленностью Витватерсранда и смежных округов. Защищая интересы грандиозной алмазной монополии, эта служба издавна мобилизовала признанные таланты для ведения неумолимой войны с разношерстной ордой шпионов, агентов, контрабандистов и завзятых авантюристов братства НПА "Независимых покупателей алмазов".
Африка - черный континент, если не в географическом, то в расовом отношении; вот почему уместно отметить, что лучшими шпионами и агентами разведки в ту пору были (а в некоторых районах и сейчас являются) туземные колдуны. Этих лукавых чернокожих кудесников широко использовали и англичане, и буры. Успех предсказаний колдуна всецело зависит от его наблюдательности, пытливости и умения незаметно выуживать нужные сведения. Окруженный почетом, соединяя в себе обязанности и прерогативы врача, юриста и жреца, африканский колдун знает множество сплетен, слухов и вообще разнороднейших сведений. Репутация его зависит от умения запоминать все это и использовать в нужный момент. А это почти все, что нужно для военной разведки.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Шпионы Страны восходящего солнца
С беспримерным рвением и быстротой японцы навели западный лоск на свою азиатскую цивилизацию; но ни в чем они не проявили столько рвения и способностей к подражанию, как в организации вполне современной системы политической полиции и военной секретной службы. Разведывательные отделы армии и флота народились задолго до тайной полиции.
В сентябре 1904 года русская охранка арестовала двух японцев, служивших в коммерческих фирмах Петербурга. Они много лет прожили в России, но оба оказались офицерами японского флота. Они мастерски вжились в русское общество, завязали множество знакомств и связей в торговых кругах, а через их посредство вступили в контакт с личным составом русского флота. Один из этих шпионов, чтобы укрепить свое положение, решил жениться на русской и даже принял православие, добросовестно исполнял все религиозные обряды.
В 1904 году, всего за несколько недель до начала войны между Россией и Японией, агент русской охранки Манасевич-Мануйлов сумел раздобыть экземпляр шифра, которым пользовалось японское посольство в Гааге. Японские шифры особенно сложны и трудны из-за сложности языка, который большинству европейцев сам кажется каким-то шифром. Благодаря этому шифру русские получили возможность читать всю дипломатическую корреспонденцию враждебной страны в период быстро нараставших осложнений. Японцы, однако, в конце концов заподозрили неладное и перешли на другой, ещё более трудный шифр
Опытный чиновник иностранного отдела русской политической полиции генерал Гартинг был командирован в Маньчжурию для организации контрразведки на театре военных действий. Его щедро снабдили деньгами. Но хотя ему удалось изловить нескольких японских шпионов, превосходство японского шпионажа на Дальнем Востоке осталось непоколебленным до конца войны В области контрразведки Россия явно отставала. Агенты охранки шныряли вокруг каждого японского дипломата или чиновника в Европе, но в зоне военных действий от Порт-Артура до сибирской границы хозяйничали японские разведчики.
Осенью 1904 года русский солдат, переодевшийся китайцем, был обнаружен вблизи японского лагеря и предан суду по обвинению в шпионаже. Он не оправдывался. Военный суд приговорил его к смерти Но его мужество, достойное поведение и явная преданность родине произвели глубокое впечатление на всех допрашивавших его офицеров. После того, как приговор был приведен в исполнение, японская разведка отправила в ставку русского главнокомандующего генерала Куропаткина полный отчет о процессе. В нем откровенно восхвалялись мужество и патриотизм солдата-шпиона. Спустя много месяцев царское правительство опубликовало этот хвалебный некролог.
Для успешного ведения шпионажа японцы охотно нанимались судовыми стюардами, парикмахерами, поварами, прачками или прислугой; это помогало им надежнее маскироваться. Задолго до войны Порт-Артур кишел японскими шпионами, выдававшими себя за китайцев или маньчжуров. По утверждению китайцев, каждый десятый кули был японцем. Китайская прислуга некоторых полков порт-артурского гарнизона-1-го Томского, 25-го и 26-го Сибирских стрелковых - была завербована японцами. Японскими агентами были и носильщики Ляошаньской железной дороги. Охотнее всего японцы - в том числе и старшие офицеры - поступали на тяжелые работы по строительству русских укреплений.
Расположение электросиловых станций и главных линий передачи, "скрытое" расположение прожекторов между укрепленными высотами, планы минных полей, преграждающих доступ в порт, - все это становилось известным японскому командованию через агентов разведки.
В первые месяцы 1904 года русские задержали двух человек в монгольской одежде, которые оказались японскими офицерами. Они пробрались в Маньчжурию, где намеревались повредить важную телеграфную линию, а также взорвать железнодорожное полотно и причинить возможно больший ущерб расположенным поблизости ремонтным мастерским.
Военный суд приговорил обоих шпионов к лишению воинского звания и к смертной казни через повешение; повешение было заменено расстрелом по приказу генерала Куроваткина, который принял во внимание высокие чины осужденных.
В дальнейшем руководители японского шпионажа посылали с опасными поручениями китайцев, и это оказалось выгодно по многим причинам; в первую очередь потому, что китайцы, как коренные местные жители, вызывали сравнительно мало подозрений.
Организация японского военного шпионажа носила печать систематичности, в течение долгого времени характерной для японской политики. Вдоль всего фронта были созданы бюро, руководимые офицерами разведки, контролировавшими всю службу на отведенных им участках. Они выплачивали жалованье, получали и отбирали сообщения и готовили сводки для вышестоящих инстанций. В русском тылу эти бюро располагали своей агентурой, разумеется китайской, которая вела работу в городах, на железных дорогах и во всех местах сосредоточения армии Куропаткина.
Каждый такой шпион, со своей стороны, работал ещё с двумя-тремя лицами, на обязанности которых лежала доставка японцам собранных им сведений. Эта шпионская организация казалась неуклюжей, но на практике она действовала быстрее любой другой из числа созданных в тылу противника. Глубина русского фронта никогда не превышала 60 верст. И шпион, используя трех гонцов, мог получать срочные запросы и отвечать на них в течение трех-четырех суток, почти непрерывно посылая информацию.
Китайцы, доставлявшие эти опасные сведения, были разносчиками или кули из беднейшего городского населения. За доставку сообщения им платили всего пять рублей, и они были весьма довольны этой платой, не сознавая, какому страшному риску себя подвергают.
Японцы создали и другой вид шпионажа: группы в три-четыре человека, действовавшие из центральной базы. Каждой такой группе давалось вполне определенное задание - разведать какую-нибудь оборонительную позицию или дислокацию армейского корпуса, а также проследить за движением войск на ограниченном участке фронта. О предстоящем рейде квалерийского корпуса Мищенко на Инкоу и железнодорожные коммуникации японцев ставка фельдмаршала Оямы знала за несколько дней до того, как план был передан частям, которым поручалось его осуществить.
Шпионские группы щедро снабжались средствами, ибо каждая такая группа должна была иметь свой особый центр. Для этой цели обычно избиралась какая-нибудь лавчонка, например булочная, посещаемая всякого рода публикой, в том числе солдатами и офицерами, из разговоров которых можно было почерпнуть немало полезного. Там же можно было задавать с виду ничего не значащие вопросы, не возбуждая подозрения. Такого рода шпионажем обычно занимался лишь старший агент группы; прочие же агенты исполняли обязанности конторщиков, официантов, а вне лавки попрошайничали или занимались торговлей вразнос.
Русская контрразведка, возглавлявшаяся генералом Гартингом, который ежемесячно расходовал целое состояние, начала добиваться кое-каких результатов. Главное затруднение заключалось в передаче сведений. Пришлось прибегнуть к новым уловкам и хитростям; наиболее остроумная из них состояла в том, что шифрованное сообщение вплетали в косу китайского гонца. Венецуэльский авантюрист Рафаэль де Ногалес одно время был агентом японской разведки и работал в Порт-Артуре вместе со старым китайцем, которого он называл Вау-Лин. У этого шпиона было несколько полых золотых зубов.
"Каждую ночь, - вспоминает Ногалес - Лип вычерчивал при свече на грязном полу нашей комнаты план линии окопов, которые наблюдал в течение дня. После этого он заносил с помощью лупы наши заметки и рисунки на крохотный кусочек чрезвычайно тонкой бумаги, толщиной приблизительно в одну треть папиросной. После прочтения и одобрения мною записанного Лин сворачивал бумажку, вынимал изо рта один из трех или четырех своих золотых зубов, клал туда шарик, заклеивал зуб кусочком воска и вставлял его на место".
Эти зубные тайники хитроумного китайца иногда бывали набиты битком; в конце концов их все же обнаружили, и это научило японских шпионов не передавать столь важных сведений в письменной форме. Шпиону предлагалось заучить донесение наизусть и передать его на словах только японскому офицеру, заведующему бюро, в котором он служил. Шпион, изображавший из себя кули или разносчика, не имел при себе никаких письменных сообщений, и если он был достаточно осторожен и обладал искусством теряться в китайской толпе, вечно снующей с места на место, то проваливался только в самых редких случаях.
Излюбленной уловкой таких "разносчиков" была следующая. Замаскировавшийся шпион носил в своей корзине товары разного цвета черного, коричневого, красного, серого или белого; цвета эти условно обозначали те или иные войсковые соединения. Определенный вид товара мог соответствовать тому или иному виду оружия. Так, трубочный табак мог обозначать тяжелые батареи, папиросы - полевые пушки. Чтобы запутать дело, разносчик торговал, например, трубками или мундштуками. На этих предметах незаметно наносились надписи иероглифами. Взятые отдельно, эти надписи не имели никакого смысла, но, будучи расположены в известном порядке, заключали в себе обстоятельные донесения.
По словам де Ногалеса, на японскую службу его завербовал "исполняющий должность министра Корейской империи" авантюрист по фамилии Эванс; он послал его в Порт-Артур продавать вразнос подешевке швейцарские часы. Очевидно, корейский сановник являлся ответственным руководителем японского шпионажа в Корее, Порт-Артуре и на Ляодунском полуострове перед началом русско-японской войны.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
Провал архипредателя
Мастер шпионажа Альфред Редль был мотом, развратником и бесстыдным предателем; однако на коллег-офицеров он производил такое благоприятное впечатление, что его считали вероятным кандидатом на пост начальника австро-венгерского генерального штаба. Редль был родом из довольно бедной и некультурной семьи, но получил назначение в штаб, а вскоре и повышение в одном из самых кастовых и недоступных военных учреждений Европы тех дней. Чтобы подняться на такую высоту без протекции, нужен был ум, бесконечное трудолюбие и непоколебимый апломб. Редль с лихвой был наделен всеми этими качествами. Он был превосходным лингвистом и хорошо знал главные страны Европы. Военная история и техника разведки были его коньком.
В 1900 году, когда начальником секретной службы был генерал барон фон Гисль, он назначил Редля начальником отдела шпионажа и контрразведки осведомительноой службы "Кундшафтсштелле", или сокращенно "КС". До 1905 года Редль был директором австро-венгерской разведки, и успешная работа его отдела снискала ему полное признание командования армии. Он разоблачил и задержал нескольких наиболее ловких европейских шпионов; он сумел разузнать немало тщательно охраняемых тайн соседних держав; говорили, что он не знал неудач. Но больше половины своего времени Редль в действительности отдавал службе на пользу России.
Австрийскую "КС" он превратил в секретный музей контрразведки. Если к какому-нибудь посетителю возникал интерес, его могли сфотографировать анфас и в профиль, а также снять отпечатки пальцев, причем каждое слово, им сказанное, записывалось на специальной пластинке - и все это без ведома посетителя. Где бы этот посетитель ни сидел, на него всегда можно было направить две фотокамеры в наивыгоднейшем ракурсе. Во время беседы с посетителем вдруг начинал звонить телефон - это дежурный офицер сам "вызывал" себя к телефону, незаметно нажимая ногой под столом кнопку электрического звонка. В течение этого мнимого разговора офицер знаком указывал на закрытый портсигар, лежащий на столе, приглашая гостя взять папиросу. Металлическая крышка портсигара была соответствующим образом обработана и сохраняла отпечатки пальцев того, кто к нему прикасался.
Если гость был некурящий, офицер по телефону "вызывал" себя из комнаты; извинившись, он второпях забирал с собой портфель. Под ним оставалась папка, помеченная грифом "секретно". И мало кто из приходивших в центральное бюро "КС" отказывал себе в удовольствии заглянуть в папку с такой заманчивой надписью. Разумеется, поверхность папки также была обработана. А если посетитель не поддавался искушению, применялась новая хитрость, и так далее, пока какая-нибудь из них не удавалась. И все это время скрытый прибор запечатлевал каждый звук на граммофонной пластинке, находившейся в смежной комнате.
Когда Гисля перевели в 1905 году в Прагу - это был один из важнейших постов в империи, - он настоял, чтобы Редль переехал с ним в качестве начальника его штаба. "КС" под началом майора Редля работала так успешно, что его вскоре произвели в полковники. Он стал помощником Гисля в Праге, передав в Вене дела и штат сотрудников своему преемнику, капитану Максимилиану Ронге. По иронии судьбы, оставленное Редлем наследие искусного контрразведчика через восемь лет привело к катастрофическому разоблачению его самого.
В 1908 году произошла аннексия Боснии и Герцеговины. Ронге находился под влиянием своего нового начальника генерала Августа Урбани фон-Остромеч, сменившего Гисля на посту главы имперской секретной службы. Кроме того, Ронге хотелось перещеголять Редля. Ронге изобрел новый вид слежки - тайную почтовую цензуру. Подлинные мотивы этого нововведения были известны только трем лицам - Ронге, его начальнику и чиновнику, которого он поставил во главе венского "черного кабинета". Всему остальному штату сказали, что это делается для преследования таможенных жуликов, и обязали хранить сообщенное в тайне. Благодаря такой уловке работники бюро цензуры обращали особенное внимание на письма, получаемые из пограничных пунктов.
2 марта 1913 года в "черном кабинете" были вскрыты два конверта. Оба были адресованы: "Опера, Бал 13, до востребования, главный почтамт. Вена". Судя по почтовым штемпелям, они прибыли из Эйдкунена в Восточной Пруссии, пункта на русско-германской границе. В одном конверте лежали кредитки на сумму 6 000 австрийских крон, в другом - на 8 000. Ни в том, ни в другом не было сопроводительного письма, и это, естественно, показалось цензорам подозрительным. Вдобавок, Эйдкунен был маленькой пограничной станцией, хорошо известной шпионам всех наций. "КС" вернула оба письма в отдел писем "до востребования" и решила посмотреть, кто за ними явится.
Позади венского главного почтамта на Фляйшмаркте приютился небольшой полицейский участок. Ронге распорядился соединить этот участок специальной линией с почтовым отделом "до востребования". Дежурному чиновнику достаточно было нажать кнопку, чтобы в одной из комнат полицейского участка раздался звонок; он должен был сделать это, как только придут за обоими письмами, и возможно дольше задерживать при этом их выдачу. В полицейском участке постоянно пребывали наготове два сыщика, которые должны были поспешить по звонку на почту и выяснить, кто явился за письмами.
Прошла неделя, все было "на взводе", но звонка не было. Прошел март, апрель, но за письмами никто не являлся; 14 000 крон оставались невостребованными. Но на 83-й день ожидания, в субботу вечером 24 мая, раздался звонок с почты. Одного из сыщиков не было в тот момент в комнате; другой мыл руки. Спустя две минуты, однако, они уже мчались на почту.
Почтовый чиновник сказал, что они опоздали, что получатель только что вышел. Выбежав на улицу, они увидели удалявшееся такси - и ничего более. Сыщики простояли на месте двадцать минут, чувствуя себя провинившимися школьниками; им очень не хотелось сообщать о своей неудаче и выслушать упреки начальства. Но, по иронии судьбы, как раз неудача сыщиков и их бестолковое стояние на месте перед почтой дали превосходную нить для следствия. Вернулось такси, на котором уехал получатель злополучных писем. Сыщики немедленно расспросили шофера и установили, что его недавний пассажир направился в кафе "Кайзергоф".
- Поедем и мы туда, - сказал один из сыщиков.
По дороге они тщательно обследовали сиденье автомобиля, но нашли только футляр серой замши от перочинного ножа, и ничего больше. В эту пору дня в кафе "Кайзергоф" было почти пусто; пассажира не оказалось. По-видимому, он пересел в другой автомобиль, чтобы запутать след. Неподалеку была стоянка машин, и здесь сыщики узнали, что какой-то мужчина за полчаса до этого взял автомобиль и приказал ехать к отелю "Кломзер".
Явившись в отель, они спросили у портье, приезжал ли кто-нибудь в такси за последние полчаса. Да, приезжали несколько человек; в номер 4-й, в номер 11-й, а также в 21-й и 1-й. В 1-м номере остановился полковник Редль.
Сыщики показали портье футляр от перочинного ножа:
- Возьмите и при случае спрашивайте гостей, не потерял ли кто-нибудь из них.
Портье, верный своей профессии, рад был услужить полиции.
Один из сыщиков отошел в сторону и стал читать газету. Аккуратно причесанный господин в щегольском штатском костюме спустился по лестнице и отдал свой ключ. Это был потсоялец из номера 1-го.
- Виноват, - сказал портье, - не теряли вы случайно, господин полковник, футляр от вашего перочинного ножа?
И протянул находку.
- О да, - кивнул Редль, - конечно, это мой футляр. Благодарю вас.
Но тут он заколебался. Где он пользовался перочинным ножом в последний раз? В первом такси, вынимая деньги из конвертов! Он поглядел на портье тот вешал ключи на место. Неподалеку стоял другой человек, видимо поглощенный чтением газеты. Редль положил футляр в карман и направился к выходу.
Сыщик, читавший газеты, кинулся в телефонную будку и потребовал: "1-23-48"-секретный номер штаба политической полиции в Вене. Так руководству "КС" стало известно, что случилось в последний волнующий час. Письма, адресованные "Опера, Бал 13", были, наконец получены адресатом: их получатель использовал два таксомотора, чтобы запутать возможных преследователей, но имел неосторожность потерять футляр от своего перочинного ножа. Установлено, что этот футляр принадлежит Альфреду Редлю, известному полковнику Редлю, начальнику штаба 8-го армейского корпуса, расквартированного в Праге.
Можно представить себе изумление чинов австрийской разведки. Их бывший руководитель, их ревностный наставник, их вдохновитель! Капитан Ронге поспешил на почту за справками. В отделе венского почтамта "до востребования" все получающие письма должны были заполнять краткий формуляр:
Род вложения:
Адрес на пакете:
Укажите (по возможности), откуда ожидаете:
Ронге увез с собой бланк, заполненный человеком, получавшим письма на адрес "Опера, Бал 13". С потайной полки в своем кабинете он достал небольшой, изящно переплетенный томик. Это была рукопись, документ на 40 страничках, написанный Редлем - тот считал его слишком конфиденциальным, чтобы отдавать в перепечатку. Это были советы его преемнику по "КС", его "завещание", сделанное перед повышением и переводом в Прагу.
Помимо многочисленных тонкостей шпионажа и секретной службы, в этом документе был суммирован опыт пяти лет слежки за шпионами; и теперь этот же документ должен был помочь разоблачению самого мастера шпионажа, полковника Редля!
Ронге сличил почтовый формуляр с рукописью. Сомнений быть не могло это почерк Редля. Именно он получил подозрительные почтовые пакеты с крупными денежными суммами. Это ещё не доказывало, что Редль предатель: он мог действовать по чьему-либо поручению и вести какое-либо дело в частном порядке. Но Эйдкунен, пограничный центр секретной службы, гнездо международного шпионажа - вот что было подозрительно!
Раздумье капитана Ронге нарушило появление одного из сыщиков, следивших за Редлем. Он привез несколько клочков рваной бумаги. Ронге нетерпеливо склонился над этими бумажками и стал их складывать - кусочек к кусочку.
Спустя полчаса загадка была разгадана. Сомнений быть не могло: Редль шпион и предатель.
Клочки бумаги попали к сыщику при любопытных обстоятельствах. Когда Редль уходил из отеля "Кломзер", за ним следили. Оглянувшись и поняв, что за человек стоял в вестибюле гостиницы и читал газету, Редль ускорил шаг и сумел уйти от сыщика.
Но уже через несколько минут Редль увидел, что сыщики вновь его настигли и следуют за ним. Он шел теперь по длинному Тифенграбену и, не видя возможности оторваться от преследователей, прибег к другой тактике. Вынув из кармана какие-то бумаги, он изорвал их и не глядя бросил наземь. Полковник, по-видимому, понимал, что если за ним так настойчиво следят, это может означать только одно: его серьезно подозревают в измене. Следовательно, главное сейчас в том, чтобы улизнуть от этих людей, где-нибудь уединиться, найти выход из положения.
Редль надеялся, что сыщики остановятся, чтобы подобрать бумажки, но ни один из них этого не сделал. Они шли за ним, пока на Конкордияплац не приблизились к стоянке таксомоторов. Редль не взял машины, ибо его преследователи могли сделать то же самое. Он продолжал идти пешком. Но один из сыщиков вскочил в машину и быстро умчался. Редль продолжал свою отчаянную прогулку по Вене, прошел Гейнрихгассе до набережной Франца-Иосифа, затем дальше по Шоттенрингу, свернул на Шоттенгассе и попал опять в свой отель.
Куда же девался второй сыщик? Он помчался туда, где валялись на мостовой оброненные Редлем бумажки, собрал все, что нашлось, и поспешил с ними к капитану Ронге. Так в "КС" узнали, что Редль носил с собой квитанцию, под которую были посланы деньги некоему офицеру-улану, лейтенанту Говору, а также три квитанции на заказные письма, отправленные в Брюссель, Варшаву и Лозанну. Прочитав последние три адреса, Ронге горько усмехнулся. В его архиве имелся "черный список" известных разведбюро иностранных держав, и в нем значились эти три адреса. Ронге сообщил о своих открытиях начальнику австро-венгерской секретной службы генералу Августу Урбани фон Остромеч, который был так потрясен сообщенным, что поспешил донести обо всем своему начальнику, генералу Конраду фон Гетцендорфу.
В отеле Редля ждал доктор Виктор Поллак.
- Альфред, мы обедаем в Ридгофе, - напомнил тот, и полковник согласился, но пошел переодеться во фрачную пару. Поллак был одним из виднейших юристов Австрии, он часто сотрудничал с Редлем в судебных процессах по делам о шпионаже. Сыщик подслушал разговор, позвонил начальству, а затем отправился в Ридгоф предупредить директора ресторана.
Когда Поллак и Редль сели за стол в отдельном кабинете, им прислуживал в качестве официанта агент тайной полиции. Но услышал он мало, ибо Редль был угрюм и с приятелем почти не разговаривал. Во время ужина Поллак, покинув на минуту кабинет, подошел к телефону и, к изумлению официанта-сыщика, вызвал начальника венской полиции Гайера.
- Друг мой, вы поздно работаете, - сказал Поллак.
- Я жду данных по одному важному делу, - сказал Гайер и стал слушать Поллака, который рассказал ему о затруднениях Редля.
Полковник весь вечер казался не в духе, был чем-то взволнован, признался своему приятелю в каких-то нравственных терзаниях, дурных поступках, но, конечно, ни слова не сказал о шпионаже или измене.
- Вероятно, переутомление, - закончил Поллак свой рассказ - Он просит меня устроить так, чтобы он мог немедленно уехать обратно в Прагу. Не можете ли вы ему помочь?
Гейер ответил, что устроить дело в этот же вечер немыслимо, и добавил:
- Успокойте полковника, пусть придет ко мне завтра утром. Я сделаю для него все возможное.
Поллак вернулся в отдельный кабинет.
- Пойдемте, - сказал он Редлю в присутствии "официанта". - Я уверен, что нам удастся все устроить.
Поллак оставил официанта-сыщика в растерянности и недоумении. Адвокат звонил начальнику полиции, а потом сказал шпиону и предателю, что ему кое-что устроят. Неужели дело хотят замять?
Начальник разведки фон Остромеч и начальник генерального штаба Конрад фон Гетцендорф ужинали в Гранд-Отеле, когда им по секрету сообщили об измене.
- О масштабах измены мы должны узнать из его же уст, - сказал Конрад Остромечу, - и только после этого он сможет умереть... Важно, чтобы никто ничего не узнал о причине смерти. Соберите четверых офицеров - вы, Ронге, Хефер и Венцель Форличек. Все должно быть сделано нынче же вечером.
В 11 часов 30 минут Редль попрощался с Поллаком и вернулся в свой отель. В полночь четыре офицера в полной форме вошли к нему. Редль в это время сидел за столом и писал. Он встал и поклонился.
- Я знаю, зачем вы пришли, - сказал он. - Я погубил свою жизнь. И пишу прощальные письма.
- Мы должны узнать масштаб и продолжительность вашей... деятельности.
- Все, что вы хотите знать, найдете в моем доме в Праге, - сказал Редль и попросил револьвер.
Ни у кого из офицеров не было оружия; но через четверть часа один из них вернулся с браунингом и протянул его полковнику.
Оставшись один, Редль твердо и четко написал на полулистке почтовой бумаги:
"Легкомыслие и страсти погубили меня. Молитесь за меня. За свои грехи я расплачиваюсь жизнью
Альфред
1 час 15 минут ночи. Сейчас я умру. Пожалуйста, не делайте вскрытия. Молитесь за меня"
Он оставил два запечатанных письма. Одно было адресовано его брату, другое генералу Гислю, который доверял ему и рекомендовал его в Прагу. По иронии судьбы это доверие и это повышение привели Редля к гибели. Если бы его дарования не пленили его начальника, он, по всей вероятности, оставался бы в Вене; занимая свой пост в "КС", Редль мог бы ещё много лет маскировать свою измену разнообразными уловками, которые стали недоступны ему как начальнику штаба армейского корпуса в Праге.
Офицеры, которым начальник австрийского генерального штаба поручил допросить Редля и обеспечить его немедленную ликвидацию, отправились в кафе "Централь", заказали кофе и стали в напряженном молчании ждать. Одному из них поручено было следить за входом в отель "Клозер"; каждые полчаса дежуривший на этом посту сменялся. Только в 5 утра они приступили к дальнейшим действиям. Вызвав в кафе одного из сыщиков, выследивших Редля, ему дали конверт, адресованный изменнику, с приказом вручить ему лично. Сыщика предупредили о том, какую картину он может застать. Ему велели вернуться, не поднимая тревоги, если полковник окажется мертвым.
Прибыв в отель, сыщик рассказал о данном ему поручении сонному портье, поднялся наверх и постучался в дверь номера 1-го. Не получив ответа, он попробовал открыть дверь. Та оказалась незапертой. Он вошел в ярко освещенную комнату и нашел Редля лежащим в положении, которое говорило о том, что полковник пустил себе пулю в висок, стоя перед зеркалом. Полицейский агент тотчас же вышел, закрыл за собой дверь и на цыпочках прошел мимо сонного портье.
Через несколько минут портье был разбужен телефонным звонком. Полковника Редля требовали к телефону. Портье отправился наверх и обнаружил тело - ровно через тринадцать часов после того, как два письма с адресом "Опера, Бал 13" были получены на центральном почтамте.
Дирекция отеля тотчас же дала знать в городскую полицию, её начальник Гайер и врач поспешили в отель "Кломзер". Дальнейшего вмешательства военных властей не последовало. Но преданный Редлю лакей чех Иозеф Сладек пытался заинтересовать Гайера найденной им вещью. Обнаруженный браунинг не принадлежал его хозяину. В полночь к нему приходили четыре офицера. Может быть, это убийство? Гайеру пришлось отвести лакея в сторону и так внушительно с ним поговорить, что явившиеся на другой день репортеры не могли выудить у Сладека ни слова.
Как только Конраду фон-Гетцендорфу донесли, что Редль застрелился, он отправил в Прагу специальным поездом комиссию. Обследование квартиры Редля производилось в присутствии генерала фон Гисля, и результаты этого обследования оказались сногсшибательными. Квартира Редля была обставлена роскошно - документы показали, что в 1910 году он купил себе дорогое поместье, а в Вене являлся собственником большого дома. За последние пять лет он приобрел по меньшей мере четыре автомобиля самых дорогих марок.
Военные - коллеги Редля считали его человеком со средствами, но жил он как настоящий миллионер. В его винном погребе нашли 160 дюжин бутылок шампанского самых высших марок. Обнаружилось, что из России он только за девять месяцев получил около 60 000 крон. Это в десять раз превышало жалование полковника, но роскошный образ жизни заставляет думать, что это была далеко не полная цифра его "заработков". Царская секретная служба издавна славилась своей щедростью, и Редль получал, вероятно, в пять-шесть раз больше названной суммы - минимально 60 000 долларов на американские деньги.
Для сохранения измены Редля в тайне были приняты чрезвычайные меры предосторожности. Во всей Австрии только десять человек знали об этом факте - начальник Генерального штаба, высшие чины секретной службы и военного министерства и главные чины венской полиции; и каждый из них дал особую подписку о том, что не проронит ни слова. Даже сам император Франц-Иосиф и его наследник эрцгерцог Франц-Фердинанд не должны были знать правды. И все эти меры предосторожности пошли прахом только потому, что лучший слесарь Праги был одновременно первоклассным футболистом.
Некий слесарь Вагнер в воскресенье 25 мая 1913 года не смог играть в своей команде, называвшейся "Шторм", и главным образом по этой причине, как сообщала на другой день "Прагер Тагеблат", команда проиграла матч со счетом 7: 5. Капитан "Шторма" был помощником редактора "Прагер Тагеблат", и когда в понедельник он наведался к Вагнеру, чтобы осведомиться о причинах его неявки на матч, то узнал, что Вагнеру пришлось вломиться в дом Альфреда Редля и там подбирать ключи к замкам или взламывать замки всех комодов, шкафчиков, гардеробов, сундуков, столов и буфетов. В них оказалось огромное множество бумаг, фотографий, немало денег, карт и планов Некоторые бумаги, как он слышал, были на русском языке Офицеры, как видно, были очень сконфужены и все восклицали: "Неужели это возможно!", "Кто бы мог подумать!".
Капитан футбольной команды, журналист и друг спортсмена-слесаря Вагнера, начал действовать. Как помощник редактора, он в номере за тот день поместил сообщение официального венского "Корреспондецбюро". В нем "с прискорбием сообщалось" о самоубийстве полковника Альфреда Редля, начальника штаба 8-го корпуса - "весьма одаренного офицера, который мог дослужиться до самых высоких постов". Этот полковник, прибыв в Вену "по служебному делу, застрелился в припадке депрессии, вызванной многонедельной бессонницей".
А русские документы, фотографии и планы, комиссия офицеров, присланная для производства обыска на квартире у Редля через несколько часов после его самоубийства? Это пахло шпионажем и смахивало на измену!
Капитан "Шторма" открыл сенсационую тайну. Но, заполучив её в свои руки, он не решился её огласить. Цензура в Праге даже в 1913 году была так сурова, что самое осторожное изложение в печати "дела Редля" неизбежно вызвало бы полицейский налет на редакцию, закрытие газеты и арест сотрудников. Однако чешская и немецкая публика умела читать между строк. Стремясь дать своим читателям понять, что Редль был шпионом и предателем, капитан "Шторма" и редактор газеты состряпали для номера "Прагер Тагеблат" от вторника следующее "опровержение":
"Высокая инстанция просит нас опровергнуть слухи, распространяемые, особенно в армейских кругах, о начальнике штаба пражского армейского корпуса полковнике Редле, который, как уже сообщалось, покончил самоубийством в Вене, в воскресенье утром. Согласно этим слухам, полковник будто бы выдавал военные тайны иностранной державе, предположительно России. В действительности же комиссия высших чинов, явившаяся для производства обыска в доме покойного полковника, расследовала совсем другое дело".
Но капитан футбольной команды был также пражским корреспондентом одной берлинской газеты; и в среду вся Европа прочла о предательстве Редля и его самоубийстве. Австрийские офицеры всячески старались умалить значение Редля как шпиона. Лишь после 1918 года оказалось возможным оценить весь невероятный размах и весь вред десятилетней предательской деятельности полковника Редля.
Он начал в 1902 году и в течение десяти лет был крупнейшим иностранным шпионом России. Он выдал русским десятки людей, действовавших в России в качестве австро-венгерских шпионов. Некоторые из них были его личными друзьями и преданными подчиненными по "КС". И он пожертвовал ими, чтобы упрочить свое собственное положение агента русской секретной службы. Он не только выдавал своих работников, находившихся на службе за границей, но и умудрялся помогать русским шпионам, засылаемым в Австро-Венгрию. Он был неоценим, когда нужно было поймать в ловушку и выдать русским кого-нибудь из их собственных "Редлей", дававших понять Вене, что у них есть что продать.
Какие же австро-венгерские военные тайны продал он, не считая документов "КС"? Предварительный и поверхностный обыск на квартире в Праге раскрыл картину беспримерного предательства. Огромная масса скопированных документов, кодов, шифров, писем, карт, чертежей, фотографий, секретных приказов по армии, мобилизационных планов, донесений о состоянии железнодорожных и грунтовых путей - все это слишком ясно показывало, что непроданным осталось очень немногое.
Ознакомление с бумагами Редля пролило свет на уйму омерзительных дел, как, например, на подлую выдачу собрата - офицера - русского полковника. Эрцгерцог Франц-Фердинанд при своем посещении Петербурга был так радушно принят царем и его двором, что, покидая страну, просил австро-венгерского военного атташе сократить шпионаж в России настолько, чтобы это больше не беспокоило русских. Атташе сошел с царского поезда в Варшаве и пробыл там два дня. В эти дни к нему явился русский полковник с предложением продать полный план русского наступления на Германию и Австро-Венгрию. Несмотря на недавние инструкции эрцгерцога, это была слишком выгодная сделка, чтобы упустить её, и австрийский атташе договорился с русским офицером.
Редль прослышал об этой сделке и тотчас же начал действовать в качестве царского агента. Как начальник военной секретной службы, он первый получил в свои руки русские планы. Получил и сразу подменил их ловко составленными фальшивками, чтобы показать, что петербургский атташе Австрии не только ослушался распоряжения эрцгерцога, но и дал себя одурачить. Атташе сделали выговор и отозвали. Тогда Редль вернул в Россию подлинные планы. И, наконец, Редль известил царскую разведку об измене полковника, который предложил купить планы, а этот офицер, узнав, что его выдали, покончил с собой. За всю эту операцию Редль получил 100 000 крон.
В пражском доме Редля найдены были также документы, показывавшие, как близок был Редль к саморазоблачению в первые месяцы своей двурушнической работы. Только мастерство, с которым он играл свою роль, спасло его от опасного осложнения. В 1903 году, вскоре после того как Редль начал получать деньги от России, молодой человек по фамилии Гекайло, конторщик армейского склада во Львове, был арестован по обвинению в присвоении денег. По расследовании дела он был освобожден, но тотчас же бежал из Австрии. Два месяца спустя Редль явился к доктору Хабердицу, известному венскому юристу, часто выступавшему по военным делам. Хаберлиц вел дело Гекайло и был изумлен заявлением Редля, что этот конторщик занимался шпионажем в пользу России, что он выдал планы совместных действий Австро-Венгрии и Германии по нападению на Россию через район Торна. Редль сообщил, что он узнал местопребывание Гекайло из перехваченного письма: беглец написал из Куритибы, в Бразилии, своему львовскому приятелю, что он теперь "Карл Вебер". Так как шпионов не выдают, то Редль просил Хабердица потребовать выдачи Гекайло на том основании, что он совершил ряд крупных краж; и это было сделано.
В конце концов Гекайло судили в Вене, и Редль представил против него серьезные улики. На глазах своих восхищенных начальников Редль как бы по волшебству извлек ряд фотографий, писем, набросков и различных документов, посланных на адрес гувернантки семейства одного из видных офицеров русского штаба в Варшаве. Своему начальству Редль сказал, что получение этих улик обошлось ему в 30 000 крон.
Редль и Хабердиц поочередно старались вырвать у Гекайло признание, но безрезультатно. На вопрос, заданный ему Редлем, Гекайло однажды ответил: "Сударь, как мог бы я добыть такие планы? Только человек из генерального штаба здесь, в Вене, мог достать их для продажи русским". И это было верное решение задачи - хотя бедный конторщик этого не знал. Под сильным давлением Гекайло назвал одного из своих сообщников, майора Риттер фон-Венцковского, жившего в Станиславе. На другой день Редль и Хабердиц отправились туда и добились ареста майора. Было захвачено полтонны документов и привлечено к ответсвенности третье лицо - главная пружина, капитан Ахт, личный адъютант генерала, командовавшего Львовским округом. Вскоре все трое очутились на скамье подсудимых, и процесс их произвел в Европе сенсацию. Но внезапно Редль самым странным образом изменил свою позицию: в отношении Венцковского и Ахта он стал держать себя скорее как защитник, чем как эксперт, свидетельствующий против обвиняемых.
Хабердиц протестовал против этой странной перемены, и отношения между ним и Редлем стали настолько натянутыми, что он открыто обратился к ближайшему начальнику Редля. Высказав свои подозрения о том, что Редль подкуплен, он потребовал, чтобы в помощь ему командировали другого офицера разведки. Но от этого подозрения отмахнулись: Редль, неумолимый преследователь врагов Австро-Венгрии, - и вдруг предатель?! Какая чушь! А через две недели Редль вновь бесстыдно переметнулся и снова стал беспощадным преследователем; процесс кончился тем, что Ахта и Венцковского приговорили к 12 годам тюрьмы, а Гекайло к 8 годам.
Зачем Редль проделывал все эти эквилибристические эволюции на глазах у военного суда? Объяснение этому нашлось в его бумагах в Праге. Во-первых, планы австро-германского наступления через Торн продал русским он. Но вдобавок к денежному вознаграждению он потребовал от своих иностранных хозяев, чтобы они укрепили его положение, дав ему возможность обратить на себя внимание Вены каким-нибудь разительным шпионским разоблачением. Гекайло, бежавший в Бразилию, уже не представлял собой ценности для русской разведки, так что русские пожертвовали им в угоду Редлю, сообщили, где можно найти беглеца, как добиться выдачи его, и все судебное "дело" повернули против него.
Редль заявил, будто на раскрытие виновных он лично истратил 30 000 крон; в действительности эти превосходные улики не стоили ему ничего. Но не все шло так гладко. Когда Гекайло выдал Венцковского, после ареста которого в сети Редля попал и Ахт, русская разведка взволновалась. Эти два австрийских офицера считались лучшими шпионами русской разведки. Военный атташе царя нашел случай побывать в кабинете у Редля и приказал ему добиться оправдания обоих, иначе...
Надо думать, что запись граммофона Редля в "КС" в это утро была оборвана в тот момент, когда атташе произносил указанные слова. Редль понимал, что от русских не приходится ждать пощады. Они щедрой рукой платили своим шпионам, но тяжкой рукой их карали. И ему пришлось рискнуть ссорой с Хабердицом, но постараться воздействовать на суд в пользу Ахта и Венцковского.
Очутившись в конце концов между двух огней, Редль мог найти выход только в торговле, в сделке. И он прибег к ней со свойственным ему хладнокровием. Русские согласились простить ему осуждение двух офицеров за плату. На суде, когда следствие уже кончалось, Редль упомянул об одном документе, который, по его словам, он раздобыл за крупную сумму. Этот документ доставил ему русский офицер, прикомандированный к генеральному штабу в Варшаве. Редль доверительно сообщил суду, что этот офицер человек, оказавший Австро-Венгрии, которой он действительно предан, самые ценные услуги, - погиб при выполнении данного поручения, так как о похищении документа узнали и агента повесили. Одно упоминание об этой трагедии глубоко взволновало Редля - так признателен был он русскому за его помощь. Правда же заключалась в следующем. Стремясь спасти себя, раз уже нельзя было спасти Ахта и Венцковского, Редль выдал в виде компенсации варшавским чинам одного из лучших шпионов, обслуживавших "КС" Русский офицер был тем секретным агентом, которого Редль выдал палачу во исполнение своего обязательства по невыразимо гнусной сделке.
"Легкомыслие и страсти погубили меня", - писал он перед тем, как нажать курок браунинга, вложенного ему в руки. И мог добавить: "Погубили меня, как я хладнокровно и бессовестно погубил многих других, как я, даже из могилы, ещё погублю десятки тысяч".
Потери Австро-Венгрии в четырех сербских кампаниях исчислялись в полмиллиона убитых и раненых. Редль, прямо или косвенно, явился причиной значительной части этих потерь Невозможно подсчитать, сколько солдат Австро-Венгрии было убито или ранено на русском фронте в боях и при катастрофических поражениях, вызванных его предательством.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Преемники Штибера в овечьей шкуре
Все военные разведки Европы считали себя вполне готовыми к событиям любого рода и масштаба. Но большая их часть, однако, показала, что они действительно готовы ко всему, за исключением того, чему всей своей деятельностью помогали, - имеется в виду всеобщая война. Это неожиданное и более чем чувствительное "открытие" привело к тому, что все воюющие державы в отношении разведки оказались совершенно безоружными. Сразу стало нехватать шпионских кадров, поскольку любой мало-мальски пригодный, обученный и надежный офицер уже работал в разведке мирного состава. А пополнения черпать было неоткуда.
Такой судьбы не миновала и Германия, несмотря на всю громкую репутацию её разведки и весь размах, с которым эта агрессивная держава готовилась к мировой войне. Германские приготовления к этому крупнейшему европейскому конфликту принято считать чуть ли не самым совершенным примером военной основательности и предусмотрительности. Тем любопытнеечитать откровения полковника Вальтера Николаи, офицера генерального штаба, руководившего военной разведкой Германии во время мировой войны 1914-1918 гг.:
"На войну смотрели, как на чисто военное дело, и потому её готовил и обслуживал отдел военной разведки. Лишь постепенно генеральный штаб понял, как плохо была поставлена на деле разведка гражданских властей. Однажды утром в Шарлевиле мне нужно было передать сообщение начальника генерального штаба генерала фон Фалькенгайна рейхсканцлеру Бетман-Гольвегу. Он попросил меня присесть на минуту и сказал:
- Расскажите, каково положение у противника Я решительно ничего об этом не знаю
Картина совсем не та, какую, как я думаю, представляла, разведслужба при Бисмарке!"
Картина, действительно, была не та, и этого, кажется, не понимал угодливый полковник генерального штаба.
Необычайно эффективная "разведка при Бисмарке" была лично создана и деспотически управлялась Вильгельмом Штибером, талантливейшим учеником самого Бисмарка, а не каким-нибудь бездарным чиновником, вроде Николаи, предававшим и презиравшим всех штатских.
В германской армии считалось неприличным вспоминать о деятельности Штибера или даже просто упоминать его имя. Хотя именно с помощью его мощной секретной службы были одержаны громкие победы и создана империя. Отрицать её достижения и пренебрегать преимуществами и возможностями такого шпионажа значило оказывать пангерманской мечте не лучшую услугу.
Вот как объяснял это полковник Николаи:
"С незапамятных времен офицеры корпуса штабистов предпочитали практическую службу в полковых штабах жизни в Берлине и тамошней теоретической работе. И когда разразилась война, лучшие из них оказались на штабных постах на фронте.
Это обстоятельство отразилось на секретной службе. Ее центральные органы также были переведены на фронт. Из немногих офицеров, обученных этому роду деятельности, лучшие вознаграждены были освобождением от работы в полковых штабах, а остальные - распределены между командирами армий в качестве офицеров разведслужбы. По общему представлению, секретная служба, шпионаж должны были найти себе применение главным образом на театрах войны. Но ввиду быстрого продвижения на Западе, где мы в первую очередь искали военного решения, в армейском командовании господствовал сильный скептицизм насчет возможностей и пользы шпионажа. Это заходило так далеко, что во время наступления через Бельгию командование одной армии оставило офицера разведки в Льеже как ненужный балласт"
Такова была мнимо грандиозная довоенная германская секретная служба, офицеры которой после подготовки "награждались" освобождением от работы в полковых штабах!
Николаи продолжает:
"Не могло остаться незамеченным в армии, где было весьма развито чувство субординации, и то, что начальником разведслужбы был самый младший по выслуге начальник отдела в верховном командовании, притом гораздо моложе начальников отделов полевого генерального штаба и военного министерства. Гражданские власти также привыкли к генштабистам в более высоких чинах, чем майор. Мне приходится подчеркивать эти личные соображения, ибо они позволяют объяснить затруднения, с которыми встретилась в работе наша разведывательная служба. Эти же соображения объясняют, почему она так отставала от того, чего враг добился долгой довоенной подготовкой и поддержкой государственных деятелей, решивших воевать и победить".
Сознавая недостаточную подготовленность секретной службы, власти, конечно, и до войны пытались посредством крупных стратегических маневров выяснить, какие требования предъявит к этой службе возможная война. Но эти теоретические изыскания носили чисто военный тактический и стратегический характер В их ходе никто не пытался выяснить ни хозяйственного и политического состояния вра жеских государств, ни системы их пропаганды. Широкая разведка мирового масштаба никогда не была предметом хотя бы теоретического рассмотрения. Действительность оставляла в тени всякую конценпцию прошлого.
Всякую, кроме концепции Бисмарка - Штибера, которая была исключительно немецкой и процветала всего поколение назад!
На эту устаревшую армейскую позицию презрения к бездарной гражданской власти и становится Николаи. "Задачи, возглагаемые на военную разведку в мирное время, расширились с началом войны", - благодушно утверждает он. В действительности он хитрит, но все же предоставим ему слово.
"В мирное время эта служба была единственным источником сведений о военном потенциале враждебных государств".
Николаи столь непримиримо разносил слабость и трусость гражданских властей, особенно из числа тех, кто уже умер и, следовательно, не мог оправдываться, что в конце концов это вознаградилось. С явной иронией описывает Николаи полицейских чиновников, которые прибыли по назначению в его полевой штаб, облаченные "в бриджи, длинные чулки и фетровые шляпы с перьями, в уверенности, что в такой экипировке они способны совершить чудеса в секретной службе."
Взгляды, высказанные Николаи, характерны не только для Германии. Агент-любитель в лююбых странах является либо комической фигурой, либо чудовищным невеждой в области шпионажа и контршпионажа, либо и тем и другим одновременно Но не только персонал был повсюду некомпетентен: средства, отпускаемые на разведку, были всюду недостаточны, за исключением двух воюющих стран: Великобритания имела их достаточно; России же ещё предстояло научиться с толком их расходовать.
Николаи, однако, с горечью жалуется на то, что скаредный рейхстаг выделил германской разведке только 50-процентную прибавку, повысив ассигования до 450 000 марок вместо 300 000.
Возможно, до сведения изумленного германского рейхстага довели донесения шпионов о расточительности русского царя. Кроме того, бюджет армии на 1912 год составлялся под личным воздействием Людендорфа, а тот никогда не отступал, если предстояло посостязаться с русскими.
Из этой увеличенной субсидии 50 000 марок были отложены в 1913 году на случай "чрезвычайных политических трений". Нетрудно сообразить, какие "чрезвычайные политические трения" были видны руководителям разведки в 1913 году. Ведь даже такая ничтожная сумма, как девятая часть всей германской субсидии, могла быть истрачена на смягчение австро-балканских трений и тем самым на предотвращение военного взрыва. Но современным отделам разведки и секретной службы платят не за защиту страны от себя самой или её правящего класса. Не управляют они и историческими событиями, хотя и изучают их в процессе развития. В теории разведка не провоцирует и не предотвращает военных действий, но собирает информацию о силах, открыто, тайно или потенциально враждебных, стараясь помешать деятельности их агентов, интриганов и шпионов.
Полководец не может быть вполне уверен в том, что он действительно полководец, пока не поведет войска в сражение. Государственный деятель должен вдохновлять и укреплять свое отечество, иначе он умрет, не зная, достоин ли в истории хотя бы примечания. Но начальник секретной службы должен нести бреся службы из года в год, как бы ни были продолжительны мирные затишья. Никакому главарю шпионов нет нужды толкать их на разжигание войны, чтобы узнать, как они будут действовать, ибо заранее знает, как мало могут совершить даже лучшие его агенты, если речь идет о чем-нибудь действительно важном, что может быть потом поставлено в заслугу.
Основной недостаток германской разведки состоял не в фактическом сговоре с Бертольдами и Конрадами, с военной партией Вены и потсдамскими милитаристами, а в редком во всей истории Пруссии отсутствии бдительности, зоркости и должной подготовки. Поскольку в Германии не было нового Бисмарка, постольку нереальны были и надежды на появление нового Штибера. Германский шпионаж - и на фронтах войны, и в других местах - не мог преодолеть своей отсталости, сколько бы Николаи ни старался его обелить и оправдать. С другой стороны, германская контрразведка с самого начала страдала малочисленностью штата, но её сотрудники овладевали своим ремеслом, становились все искушеннее и до конца войны оставались грозой для врагов.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги