История секретных служб

Представившись генералу, Бейкер заявил, что хочет пробраться в Ричмонд в качестве соглядатая Севера.

Подробно побеседовав с Бейкером, Скотт решил ему довериться. Бейкер намеревался прикинуться странствующим фотографом. Мы привыкли считать фотографическую камеру отличительным признаком шпионажа; в мировую войну любой фотоаппарат в руках штатского, даже если человек находился на расстоянии пушечного выстрела от линии фронта, считался столь же опасным, как нападение с воздуха. Но в войне 1861 года фотокамера была ещё новинкой. Маскировка, выбранная Лафайетом Бейкером, сработала идеально.

Он с трудом пробрался мимо пикетов федеральной армии; его окликали, за ним гнались, в него стреляли и дважды даже задержали, как шпиона южан. Спасся он тем, что сослался на Уинфилда Скотта. Бейкер с облегчением вздохнул, только попав в руки кавалерийского разъезда южан; здесь он сразу проявил свой врожденный дар военного шпиона. Молодой фотограф имел при себе около двухсот долларов золотом, которые он получил от Уинфилда Скотта. Если бы южане его обыскали, эти деньги вызвали бы у них подозрение; но те этого не сделали, приняв его за бедняка. Бейкер таскал с собой поломанную камеру, негодную для снимков; но контрразведчики южан не догадались проверить её содержимое.

После пары дней заключения и наспех проведенного следствия южане нашли Бейкера настолько любопытным типом, что стали передавать его из одной командной инстанции в другую, все более высокую. В Ричмонде с ним беседовали Джефферсон Дэвис, Александр Стивенс, вице-президент южных штатов, и все видные генералы южан, включая самого Пьера Борегара. По-видимому, Бейкер побывал во всех полках южан, находившихся тогда в Виргинии. Он беззастенчиво обещал превосходные фотографии, "снимая" панораму каждого полка и во время обеда, и на плацу. Общелкав своей разбитой камерой весь штаб бригады, он заявил, что увековечил образы молодых генералов и офицеров штаба на групповом снимке, который так дорог всем военным, а в особенности молодым воинам, только что надевшим форму.

Ему на руку были аристократические предрассудки южан, смотревших на странствующего фотографа как на какого-нибудь торговца-мешочника, который не многим лучше, чем бродячий медник или сапожник, и во всяком случае стоит на одной доске со странствующим музыкантом, актером, книгопродавцем, коновалом и тому подобными клиентами мелких таверн. И все же Бейкер в сущности находился под арестом почти все время своей разведывательной работы и странствий южнее Потомака. Он чаще сидел в тюрьмах или караульных помещениях, чем в тавернах. В Ричмонде сам начальник военной полиции охранял его и держал под замком. Спасся Бейкер только потому, что президент Дэвис приказал отправить его для допроса к генералу Борегару, тогдашнему главнокомандующему южан. Бейкер, не колеблясь, передавал южанам те сведения, которые он якобы собрал во время своего проезда через Вашингтон. Руководители южан были довольны его информацией о положении северян, а он был доволен тем, что мог наблюдать за лихорадочными военными приготовлениями.

Постепенно он завоевал доверие военных кругов Виргинии и стал дейстовать свободнее. Но все не выполнял своего обещания проявить и отдать снимки, на что, наконец, обратили внимание. Это случилось в Фредериксберге, где его прямо обвинили в том, что он шпион "янки". Для Лафайета Бейкера наступил критический момент, он очутился перед альтернативой: либо предстать перед судом, жаждавшим продемонстрировать силу военного закона, либо умудриться улизнуть домой, к генералу Скотту. Он решил израсходовать остаток своего золота на приобретение инструментов, которые помогли бы бежать. Здание тюрьмы, в которую был заключен Бейкер, оказалось очень ветхим, и он с такой же легкостью взломал дверь своей камеры, с какой бросил свое снаряжение бродячего фотографа.

Передвигаясь по ночам с величайшей осторожностью, Бейкер пробрался к линиям федералистов. Молодой часовой его едва не пристрелил. Сдавшись в плен, беглец немедленно потребовал, чтобы его препроводили к генералу Скотту. В наши дни шпиону редко удается видеть главнокомандующего, разве что на парадах, после какой-либо победы. Но Бэкер умел убеждать, и вскоре Скотт и офицеры его штаба с изумлением слушали обстоятельнейший доклад, который сделал им бывший фотограф; память у него оказалась изумительной.

Генерал Скотт наградил Бейкера по его желанию: произвел в офицеры и открыл ему дорогу к быстрому повышению. Бейкер стал начальником военной полиции и единолично руководил большой группой шпионов и контрразведчиков.

На Западе генерал Гренвилл Додж, впоследствии прославившийся как строитель Тихоокеанской железной дороги, был назначен начальником секретной службы и умело управлял деятельностью доброй сотни шпионов. Одним из его агентов был способный, но эксцентричный "полковник" Филипп Хенсон, который после войны приобрел некоторую известность и зарабатывал скудное пропитание чтением лекций о шпионаже. Хенсона отличала выращенная за десять лет борода длиной в 6 футов и 4 дюйма. Сам Хенсон был ростом 6 футов и 2 дюйма, и когда эта величественная борода была не подвязана, он мог подметать ею пол лицея, ибо добрых несколько дюймов бороды волочилось по ковру. Как шпион, действующий за линией фронта мятежников, Хенсон проявил черты особого мужества. Генерал Натан Бедфорд Форрест, превосходный воин, называл Хенсона самым опасным шпионом федералистов, работавшим в расположении южан, и сожалел, что упустил удобный случай его повесить.

Это было, когда Хенсон решил поехать в Алабаму, чтобы повидаться с сестрой; там его арестовали и по приказу Форреста отправили в Вирджинию. Опасаясь испытать на себе безотказное действие многозарядной винтовки Энфильда, о которой острили, что она заряжается в воскресенье и стреляет все остальные дни недели, Хенсон, дождавшись наступления ночи, предвочел спрыгнуть на ходу с поезда. Добыв документы на имя отставного солдата армии южан, он отправился в разведывательную экспедицию в Ричмонд.

Там он заболел острым ревматизмом, но настолько справился со своей болезнью, что при появлении отряда полицейских сумел бежать и достигнуть берега реки; здесь его ждали спасители, высадившиеся с федеральной канонерки.

В гражданскую войну обе стороны предпочитали называть своих шпионов "разведчиками". Термин "шпион" применялся к ограниченной категории штатских осведомителей, остававшихся за линией фронта и редко лично доставлявших свои донесения. Генерал Додж первый использовал своих разведчиков для проверки слухов о передвижении войск южан, которые постоянно поступали от лиц, сочувствовавших северянам; обычно для этого применялась кавалерийская разведка. А так как драгуны федералистов славились не только своим невежеством и беспечным отношением к лошадям, но и грабежом мирного населения под предлогом "рейдов" и "разведок", любое ограничение этих "занятий", по мнению командующих войсками северян, было благом.

В период гражданской войны секретным агентам нетрудно было имитировать манеры, акцент и форму противника; это обстоятельство и сделало шпионаж и контрразведку широко распространенным видом авантюры. Но Додж, по-видимому, умел с большой пользой и искусством подбирать штатских агентов, причем его наиболее умелыми разведчиками-связистами являлись женщины. Некоторые его агенты были настолько бесстрашны, что много месяцев подряд оставались в тылу врага. Для получения сведений Додж организовал неуловимую цепочку женщин-связисток. Эти сторонницы федералистов обманывали начальников военной полиции южан, умоляя разрешить им поездку в район правительственных войск - "чтобы повидать своих родных-беженцев"; и почти во всех случаях, когда требовалось передать срочные сообщения, умели добиться пропуска от какого-нибудь чрезмерно любезного или слишком сентиментального южанина.

Самым одаренным и энергичным противником, с которым приходилось бороться агентам Доджа, был, по-видимому, офицер секретной службы южан Шоу, который в этой подпольной войне предпочел фигурировать под именем "капитана Колмена".

"Колмен" был "звездой" секретной службы генерала Рэджа, который проявил большой талант в подборе разведчиков и руководстве ими. "Колмен" совершил много смелых подвигов, пока, наконец, счастье ему не изменило так казалось в ту пору - и его не взяли в плен.

Джеймсу Хенсалу из 7-го Канзасского полка генерал Додж доверил руководство шпионажем и контрразведкой в районе Теннесси. Однажды Хенсал и его сотрудники, сделав облаву, захватили врасплох группу штатских, на первый взгляд занимавшихся как будто законнейшей торговлей. Хенсал все же заподозрил их в контрабанде, но не сумел разоблачить ни одного из задержанных, хотя среди них находились "Колмен" и его бесстрашный курьер Сэм Дэвис.

У Сэма Дэвиса, на его беду, при допросе обнаружили компрометирующие документы.

- Где ваш начальник Колмен? - спрашивали его в сотый раз.

Дэвис упорно твердил, что никакого Колмена не знает, что у него вообще нет начальника, и что он уже много недель не разговаривал с офицерами южан.

Ему сурово напомнили, что он, как уличенный шпион, будет расстрелян или повешен, если не скажет правды. Ни угрозы, ни обещания не привели к обнаружению "Колмена", находившегося тут же среди задержанных штатских и опасавшегося, что Дэвиса шантажом или угрозами заставить его выдать. Опасения эти были напрасны, ибо Дэвис не сломался и был казнен как рядовой шпион, не сообщив ничего из того, что могло спасти ему жизнь. "Колмена" обменяли как безобидного сторонника мятежников. Позднее генерал Додж узнал от нью-йоркского биржевика Джошуа Брауна о том, как безуспешно разыскиваемый разведкой федералистов "Колмен" ускользнул из её рук благодаря самопожертвованию Дэвиса. Тронутый героизмом шпиона южан, генерал Додж впоследствии сделал взнос в фонд на сооружение памятника Сэму Дэвису, американскому герою.

В 1864 году молодой человек аристократической наружности предложил северянам работать на них в качестве шпиона. Он объявил, что ему нужен только конь и пропуск через линию фронта; получив требуемое, он обязуется доставить сведения об армии мятежников в Северной Вирджинии и об их правительстве в Ричмонде. Ему дали коня, пропуск и немного денег; он исчез, спустя две недели явился, как обещал, и представил письмо от президента южан Джефферсона Дэвиса на имя Климента Клея, эмиссара Конфедерации в Канаде, резиденция которого помещалась в Сент-Катерин, вблизи Ниагарского водопада.

Шпион федералистов сказал, что в конверте имеется только рекомендательное письмо; оно было собственноручно написано Дэвисом и пропущено невскрытым. После этого шпион правительства стал постоянным курьером мятежников между Ричмондом и Канадой; и все письма, которые он проносил в обе стороны, в Вашингтоне вскрывали и прочитывали. При этом следовало пользоваться бумагой и печатями подлинных пакетов, и военное министерство федералистов ввозило из Англии бумагу, тождественную той, которой пользовался Клей в Канаде.

Одна из перехваченных подобным образом депеш раскрыла план весьма опасной диверсии. Агенты мятежников должны были вызвать пожары в Нью-Йорке и в Чикаго, подложив одновременно в крупных отелях и многолюдных местах развлечений адские машины. Это дезорганизовало бы работу пожарных команд, вынужденных метаться от одного очага пламени к другому. Комендант Нью-Йорка генерал Дикс и начальник полиции Джон Кеннеди с недоверием отнеслись к сообщению о заговоре, затеваемом Клеем. Несмотря на то, что полицейские и военные власти приняли необходимые меры, пожар в Нью-Йорке все же начался в отеле Св. Николая и в некоторых других местах; но адские машины не взорвались одновременно, и ни одна из них не причинила серьезных повреждений и не вызвала паники.

В течение всего первого года войны через 24 часа после каждого заседания кабинета министров на Юг отправлялся доклад. Таким путем почти каждое сколько-нибудь важное решение правительства северян, представлявшее интерес для конфедератов, немедленно становилось известным в Ричмонде. Наладившая эту постоянную связь разведывательная организация состояла в основном из начальников почтовых отделений Мэриленда, которые почти поголовно, кроме троих, состояли на службе у южан, хотя и были назначены на эти посты федеральным правительством.

После того, как агенты федеральной секретной службы, находившейся тогда под руководством Лафайета Бейкера, разгромили их организацию, нужно было ликвидировать секретных агентов иного масштаба. Шпионы Юга, вроде Джеймса и Чарльза Милбернов, Джона Уэринга и Уолтера Боуи, долго боролись против превосходящих сил противника, которые их наконец одолели. Боуи однажды ухитрился улизнуть от четырех федеральных сыщиков, выследивших его на плантации Уэринга на реке Патюксент; он удрал от них, переодевшись негритянкой, несущей на голове корыто для стирки белья. Его задержали и допросили, но он убедил федералистских агентов, что в самом деле является негритянкой, служащей у Уэрингов, и сыщики его пропустили. Впоследствии Боуи застрелили после ограбления лавки в Санди-Хилле. Его бывший хозяин, сообщник и защитник Уэринг был арестован как агент Конфедерации, и все его имущество конфисковали.

Авраам Линкольн неоднократно заступался за обвиненных шпионов и сторонников южан и спасал им жизнь. Знаменитой стороннице южан мисс Белл Бойд чуть ли не половина армии федералистов облегчала своей чрезмерной любезностью и снисходительностью шпионскую деятельность

"Мисс Белл Бойд была поистине пленительна в кринолине", - писал об этой способной шпионке романист Джозеф Хергесхеймер Признанная сторонница мятежников, застрелившая федерального унтер-офицера, когда ей не было ещё восемнадцати, она проносила информацию через фронт федералистов не раз и не два, а десятки раз, и не только благодаря своему "романтическому очарованию". Ей удавалось это главным образом потому, что ни один правительственный офицер не хотел подвергнуться невыгодному сравнению с рыцарями Юга и проявить нелюбезность по отношению к женщине. Сила её обаяния и безответственность офицерского корпуса федеральной армии, а вернее всего незнание приемов шпионской и контрразведывательной работы были таковы, что даже когда Белл Бойд наконец арестовали, ей ничем серьезным не пригрозили и даже не обыскали. В тюрьму ей позволили взять чемоданы, и она сумела укрыть от своих якобы бдительных стражей не менее 26 000 долларов.

Очаровательная Белл, дочь федерального чиновника, родилась в Мартинсберге, в штате Вирджиния. Ей было 17, когда Юг приступил к мобилизации, и только в июле 1861 года она начала привлекать внимание северян. Вторгшиеся солдаты Севера пытались водрузить федеральный флаг над домом семьи Бойд. Когда мать Белл, как лойяльная гражданка Вирджинии, воспротивилась этому, один из ненавистных "янки" наговорил ей грубостей и с силой распахнул дверь, которую миссис Бойд пыталась захлопнуть перед его носом. Белл, по её собственным словам, не выдержала: "Я вскипела негодованием, выхватила пистолет и выстрелила в него. Его унесли смертельно раненым, вскоре он умер".

В последующие месяцы федеральные войска не раз проходили мимо дома Бойдов в Мартинсберге, но никто из военных уже не пытался силой открыть дверь, которую миссис Бойд угодно было захлопнуть. Федеральные офицеры из штаба генералов Паттерсона и Кадуолдера произвели любезное расследование случайного убийства; приняв во внимание возраст мисс Белл, его признали неумышленным.

Результаты деятельности мисс Бойд высоко ценил генерал южан Джексон.

После очередной победы он писал:

"Мисс Белл Бойд!

Благодарю вас от имени моего и всей армии за огромную услугу, которую вы оказали сегодня вашей родине.

Всегда ваш друг Т. Д. Джэксон, командующий южной армией".

Белл Бойд продолжала оказывать свои тайные и почти всегда импровизированные услуги.

Война против этой красавицы-вирджинки казалась почти проигранной. Но Белл совершила крупный промах, доверив одно из своих писем в адрес генерала Джексона секретному агенту северян, случайно облаченному в серый мундир Юга. Военный министр Стэнтон получил это письмо от генерала Сайгола и тотчас же отрядил сыщика федеральной разведки Криджа доставить мисс Бойд в Вашингтон.

Кридж, по словам его юной племянницы, был человек "малого роста, грубой наружности, с подлым выражением лица... и седоватой бородой. Все его черты были крайне отвратительны и выражали смесь трусости, жестокости и лукавства". Словом, Криджа нельзя было растрогать даже "особо романтическим обаянием", и дверь, которую он захлопнул, оказалась надежной.

Белл была арестантка не из покладистых. Через некоторое время её обменяли и отправили в Ричмонд в сопровождении некоего майора Фитцхью. В Ричмонде солдаты взяли перед ней "на караул", а вечером городской оркестр сыграл под её окнами серенаду.

Позднее она совершила морское путешествие, посетила Англию и встретилась с федеральным морским офицером Сэмом Уайлдом Хардингом; тот был покорен первым же её взглядом и вышел в отставку, чтобы сделать её миссис Хардинг. Ей предстояли годы большой известности и ряд выгодных турне с чтением лекций, и она отнюдь не стыдилась своей славы "шпионки мятежников".

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

"Безумная Бет" и другие дамы

Самым ценным из шпионов, боровшихся против южан, была уроженка Юга, мисс Элизабет Ван-Лью из Ричмонда. Лишь немногие герои всемирной истории секретной службы могут соперничать с этой бесстрашной женщиной. Она единственная американка, действовавшая во время войны в тылу противника.

Элизабет Ван-Лью, горячо ненавидя рабовладение, не гнушалась никакими средствами, если они были необходимы для успеха её дела: она выдавала друзей, следила за соседями и интриговала против вооруженных сил родного штата. Она не только ежечасно рисковала своей жизнью, но и подвергала опасности жизнь матери и брата, растрачивала состояние семьи и вела свою линию с неукротимым рвением, не раз рискуя стать жертвой самосуда разъяренной толпы.

Элизабет Ван-Лью жила в окружении знати, и все жители Ричмонда в той или иной мере её подозревали. Некоторые считали её ненормальной И она не протестовала против этого, всячески маскируя свою тайную работу, которую легче было осуществить под маской "безумной Бет". Ее спасало то, что уму заурядного вирджинца недоступна была самая мысль, что вирджинская аристократка в здравом уме могла выступать против дела южан.

Вирджинцы говорили, что она нелойяльна, что она желает победы Северу, что она выступает против отделения южных штатов. Они были уверены и в том, что она яростная аболиционистка, ибо она дала вольную своим рабам-неграм и никогда не скрывала своего отвращения к рабовладению. Ее подозревали ещё и в том, что она помогает беглым неграм и содействует побегам "янки" из лагерей военнопленных.

Словом, в период между 1860 и 1865 годами Элизабет Ван-Лью подозревали в чем угодно, только не в том, что она - самый отчаянный и опасный агент среди "изменников". Ни один офицер или контрразведчик Юга не заподозрил в Элизабет Ван-Лью умелой и изобретательной руководительницы целой шпионской сети.

Никто не подозревал истины; а истина заключалась в словах генерала Гранта, с которыми он обратился к ней от имени правительства и армии Севера: "Вы слали мне самые ценные сведения, какие только поступали из Ричмонда за время войны".

Так как Ричмонд был во время войны столицей южных штатов, эта похвала главнокомандующего войсками Севера сразу выдвигает Элизабет Ван-Лью в ряды виднейших шпионов их главного штаба.

Она тратила свои личные средства на дело, которое считала защитой чести своей отчизны. Каждый её шаг был импровизацией и осуществлялся не только в полном одиночестве, но и наперекор многочисленным препятствиям в столице, кишевшей врагами.

Убедительнейшим доказательством её бесспорного права числиться в ряду лучших солдат передового отряда мировой секретной службы является то, что она, несмотря на выдающуюся роль, сыгранную на войне, все детали которой тщательнейшим образом изучены, не только достигла своих целей, но и сумела остаться малоизвестной, скромной женщиной, остаться в тени.

Для опасной части своей деятельности - пересылки сведений - она создала пять секретных точек связи, конечным пунктом которой был штаб генерала Шарпа. Начальным пунктом цели служил старинный особняк семьи Ван-Лью в Ричмонде, где она составляла свои шифрованные донесения и укрывала агентов Севера, пробравшихся в город по поручению верховного командования федералистов

Случались дни больших тревог и напряжения, когда ожидаемый федералист не появлялся, а доносились только слухи об арестованных и расстрелянных "проклятых шпионах-янки" Тогда она ухитрялась отправлять через фронт курьерами собственных слуг, но не прекращала доставки секретных сведений об обстановке в Ричмонде. О том, чтобы она лично пыталась пройти через фронт, данных нет.

Элизабет Ван-Лью родилась в Вирджинии в 1818 году, но образование получила в Филадельфии, где жила её мать. В столице Пенсильвании никогда не вели яростной антирабовладельческой агитации. Сторонники южан насчитывались там сотнями, и все же Элизабет вернулась в Ричмонд убежденной и ярой аболиционисткой. Одним из проялений её новых убеждений явилось освобождение девяти невольников Ван-Лью. К тому же она разыскала и выкупила из неволи несколько негров, чтобы воссоединить их с родными, находившимися во владении семьи Ван-Лью.

Среди мелкопоместной знати Юга у нее, конечно, были единомышленники, и потому на неё совсем безобидную эксцентричность Бетти Ван-Лью друзья и соседи смотрели сквозь пальцы или ограничивались мягким порицанием. Надо иметь в виду, что в работе Ван-Лью играли выдающуюся роль дружеские связи её семьи. Главный судья южных штатов Джон Маршалл, пользовавшийся там непререкаемым авторитетом, был близким другом семьи Ван-Лью. Дженни Линд пела в гостийой вирджинского особняка Ван-Лью, где прнимали и шведскую писательницу Фредерику Бремер, и многих американских аристократов.

Мать и дочь Ван-Лью были щедры, гостеприимны и обаятельны; им не ставили в укор их "прогрессивные" взгляды.

Элизабет минул 41 год, когда солдаты морской пехоты под командованием полковника Роберта Ли штурмовали паровозное депо у Харперс-Ферри и взяли в плен Джона Брауна. Казнь старика толкнула её в лагерь "чудаков" и "фанатиков", поклявшихся уничтожить рабовладение. "С этого момента, записала она в своем дневнике, - наш народ находится в явном состоянии войны".

И она немедленно взялась за дело, посылая федеральным властям письмо за письмом и информируя их об обстановке, складывавшейся "там, на Юге". Она посылала эти письма почтой, и если кто в Вашингтоне и обратил внимание на её письма, то разве что незаметный чиновник, с которым не считалось правительство Бьюкенена. Природное влечение Элизабет к секретной службе избавило её от разочарования, когда на первых порах её старания не встретили достойной оценки. Она продолжала свои наблюдения, посылала донесения, в которых описывала деятельность, развертываемую на Юге врагами единства Соединенных Штатов. Энтузиаст своего дела, она была достаточно бесстрашна, чтобы выступать с речами, как ярая аболиционистка, на улицах Ричмонда.

Современники описывали Элизабет Ван-Лью как женщину хрупкого телосложения, невысокого роста, но представительную, очень живую и решительную. Даже вожди Конфедерации были покорены её кротостью и обаянием.

С презрением отвергнув возможность прикрыть свою секретную работу маской "лойяльной патриотки Юга", она отказалась шить рубашки для солдат Вирджинии. Другие женщины Ричмонда шили или вязали, а когда "варвары-янки" приближались к городу, откладывали в сторону иголки и вооружались пистолетами. Но миссис Ван-Лью не шила и не вязала, а Элизабет, не покладая рук, собирала материал для своих донесений, изобретая собственную тактику и сообщая Северу почти все, что она узнала о мобилизации мятежников.

Вскоре после начала войны Севера с Югом Элизабет с матерью занялись помощью раненым военнопленным, посаженным в военную тюрьму. В военном министерстве в Вашингтоне очень быстро заметили, что ценность и точность сведений, посылаемых мисс Ван-Лью, не только ничего не потеряли от новой заботы, которую она взвалила на свои плечи, но, наоборот, возросли от ежедневного общения с пленными офицерами и солдатами северян. В числе этих пленных офицеров оказался полковник Поль Ревир из 20-го Массачусетского полка, который и после войны оставался ей преданным другом.

Комендантом омерзительной тюрьмы "Либби" был лейтенант Тодт. Она сумела создать впечатление, что её благотворительность одинаково простирается как на северян, так и на южан, и когда получила доступ в тюрьму, нашла в ней неиссякаемый источник военной информации, которую ей передавали шепотом военнопленные северяне.

Сведения поступали самыми разнообразными путями. Бумажки с вопросами и ответами были спрятаны в корзинах с продовольствием; в эти бумажки завертывали склянки с лекарствами, пока передачи не были запрещены из-за роста цен на продукты, вызванного блокадой северян. В книгах, которые она передавала для прочтения и последующего возврата, незаметно подчеркивали некоторые слова. Иногда, пока другие арестанты следили за сторожами и часовыми, ей удавалось побеседовать со вновь прибывшими и за несколько минут получить ценные сведения.

Лишь немногие офицеры и солдаты Юга серьезно беспокоили её своими подозрениями. Ее заботы о благополучии негров были настолько известны, что рядовому южанину она казалась просто "чудачкой". Своими "чудачествами" она поддерживала в окружающих убеждение, что фанатизм её взглядов - безобидное помешательство.

Нужно отметить, что её мать, которую никто не считал безумной, подвергалась куда большей опасности. Жизнь обеих женщин не раз висела на волоске. Только непрерывные поражения, которые в течение первых двух лет войны терпели неудачливые генералы северян, спасли Ван-Лью от насилий толпы, в которой неудачи везде пробуждают яростный гнев.

В газетных статьях открыто клеймили "позорное" поведение мисс Ван-Лью и её матери. И несмотря на это громогласно и публично предъявленное общественным мнением тяжкое обвинение, офицеры и влиятельные чиновники Юга продолжали посещать гостиную Ван-Лью Их долгие беседы давали обильную пищу Элизабет; она, как видно, научилась умению штабистов соединять воедино разрозненные сведения и совмещать их с информацией, полученной из других источников.

Единственным официальным взысканием, которому подвергалась когда-либо "жалкая, безумная Бет", было лишение права посещать военную тюрьму. Когда это случалось, она наряжалась в свое лучшее платье, брала зонтик и отправлялась прямо к генералу Уиндеру - начальнику контрразведки южан - или в приемную Джуды Бенджамина, их военного министра. Несколько минут хмурых взглядов и мягких упреков, несколько трогательных женских укоров - и "безумная Бет" возвращалась домой с разрешением посещать военную тюрьму, подписанным Уиндером, полномочия которого давали ему право подписать ей смертный приговор.

В других случаях кринолин и зонтик являлись помехой, и тогда "безумная Бет" переодевалась поселянкой. Домотканая юбка, ситцевая кофточка, поношенные постолы оленьей кожи и огромный коленкоровый чепец - гардероб типичной работницы с фермы - были найдены среди её вещей спустя целое поколение как вещественное напоминание о многочисленных ночных вылазках.

Вильям Гилмор Беймер, которому мы обязаны исследованиями жизни и деятельности Ван-Лью, прямо указывает, что её подход к президенту Джефферсону Дэвису в момент, когда он "меньше всего был начеку", свидетельствует, что она была гениальной шпионкой и руководительницей шпионской сети. У неё была необычайно умная молодая рабыня-негритянка, которой она дала вольную за несколько лет до войны. Эту девушку она отправила на Север и платила там за её обучение; но когда проявилась угроза войны, миссис Ван-Лью попросила Мэри Баусер вернуться в Вирджинию. Девушка немедленно приехала, после чего бывшая владелица начала готовить её к трудной миссии. Обучив Мэри Баусер, Элизабет Ван-Лью при помощи подложных рекомендаций, о которых мы можем только догадываться, устроила её на должность официантки в "Белый Дом" южан - резиденцию главы конфедератов.

О дальнейшем мало что известно, ибо ни один из живших когда-либо мастеров шпионажа не охранял так ревниво тайны своих подчиненных, как это делала Ван-Лью. Что слышала Мэри, когда обслуживала президента Дэвиса и его гостей, и что из услышанного она передавала Элизабет? Как удалось ей, не будучи разоблаченной, передавать сведения в дом Ван Лью? И были ли её донесения настолько ценны, насколько этого можно было ожидать? На все эти вопросы нет ответа. Очевидно одно: никто так и не догадался о шпионской роли негритянки.

Мисс Ван-Лью не переходила через линию фронта и не рисковала своей жизнью, попадая в окружение врагов; она жила среди своих, в своем доме в Ричмонде, ставшем столицей отколовшихся южных штатов, где её знал каждый и где её общественное положение было для неё такой же защитой, как и личина "безумной Бет". Ее секретные донесения, зашифрованные личным кодом, часто бывали написаны рукой кого-нибудь из слуг. Преданные негры никогда и не подумали бы отказать в чем-либо "мисс Лизбет". Успех налаженной системы связи в немалой степени определялся кажущейся обыденностью действий её чернокожих курьеров. Вероятно, никто из них не сознавал до конца всей важности работы, маскируемой выполнением обыкновенных хозяйственных поручений.

Раздобыв для своих слуг и рабочих военные пропуска, дававшие право беспрепятственно циркулировать между домом в городе и фермой Ван-Лью, находившейся в окрестностях Ричмонда, Элизабет поддерживала непрерывное движение посыльных с корзинами между обеими шпионскими станциями: в каждую корзину с яйцами вкладывали, например, пустую яичную скорлупу со сложенной тонкой бумажкой. Разбитная молодая девушка, служившая швеей в доме Ван-Лью, сновала взад н вперед через линию фронта у Ричардсона, пронося шпионские донесения, зашитые в образчики ткани или в платье. Чтобы продемонстрировать эффективность своей системы, Элизабет Ван-Лью однажды после обеда нарвала в своем саду букет цветов, который на следующий день был доставлен к завтраку генералу Гранту.

Однажды мать и дочь Ван Лью предупредили, что в "Либби" готовят побег. "Мы приспособили одну из наших гостиных, - писала Элизабет в своем дневнике, - темными одеялами занавесили в ней окна, и в этом помещении днем и ночью три недели горел небольшой газовый рожок; для беглецов там даже поставили кровати.

Все это указывает на то, что дружественное отношение президента Дэвиса, генерала Уиндера и других вожаков южан в известной мере препятствовало проведению официального обыска в доме Ван-Лью и принятию эффективных контрразведывательных мер. Женщинам, которые в Бельгии или в оккупированных немцами департаментах Франции вздумали бы в 1914-1918 годах "занавесить свои окна темными одеялами", пришлось бы самое большее в течение 48 часов объясняться с немецким фельдфебелем!..

Упомянутая нами гостиная Ван Лью, конечно, не была самым секретным помещением вирджннского особняка. И биограф мисс Ван Лью полагает, что её ссылка на гостиную с занавешенными окнами и необычайным расходом газа вероятнее всего служит просто дымовой завесой, пущенной ею по известным ей одной причинам. Даже в бережно хранимом от посторонних глаз дневнике мисс Ван-Лью ни единым словом не намекает на существование подлинно секретной комнаты и не упоминает о двери с пружиной в стене, за старинным комодом.

Секретная комната Ван Лью представляла собой длинную, низкую и узкую камеру, расположенную там, где от плоской кровли веранды начинался скат крыши. Чердак у дома был квадратный, и между его западной стеной и скатом крыши помещалась комната, в которой во время войны постоянно скрывался какой-нибудь агент или беглец-федералист.

О существовании подобного убежища давно подозревали, но ищейки конфедератов так и не сумели его обнаружить. Маленькая девочка, племянница Элизабет Ван Лью, обнаружила комнату весьма любопытным образом. Она пробралась ночью на чердак, чтобы посмотреть куда "тетя Бетти" отнесла блюдо с обильной едой. Загородив рукой свечу, мисс Ван-Лью стояла перед "темным отверстием в стене", из которого протягивал руку за пищей изможденный мужчина в поношенном синем мундире, с нечесанными волосами и бородой.

Если бы не это воспоминание племянницы Элизабет Ван-Лью, опубликованное после её смерти, секретная комната осталась бы необнаруженной.

В доме бесстрашных сторонниц Севера имелась ещё секретная ниша, служившая "почтовым ящиком" для шпионских донесений. В библиотеке был железный камин; по обе стороны его решетки находилось по пилястру, накрытому фигурой лежащего льва. Одна из этих фигур не была приделана к основанию наглухо, и её можно было поднять, как крышку. В выемуку под львом Элизабет "опускала, как в почтовый ящик", свои донесения. Прислуга, начиная стирать с мебели пыль, приближалась к камину, украдкой вынимала донесение и через час относила его на ферму Ван Лью, за город. Мисс Ван Лью не давала своим чернокожим курьерам устных секретных поручений, и хотя она чувствовала себя в безопасности от подслушивания, неизменно практиковала столь необычную, несколько театральную манеру.

Разоблачить Ван-Лью пытались много раз. Гостей посещавших её дом, просили за ней следить. На них с матерью регулярно доносили; говорили, что их нужно повесить, дом их сжечь, что их нужно "избегать, как прокаженных".

Военным комендантом заключенных был одно время некий капитан Гибс. Каким-то образом Элизабет ухитрилась залучить этого офицера и его семью в свой дом в качестве постояльцев, и в течение всего времени их проживания у Ван Лью Элизабет пользовалась их "протекцией". Когда военное министерство южан, чтобы укрепить кавалерию, стало обшаривать конюшни, Элизабет спрятала свою последнюю лошадь в кабинете, а чтобы заглушить стук копыт, обвязала их соломой.

В доме Ван Лью шпионы Юга встречались со шпионами Севера, одновременно жили начальник военной тюрьмы и бежавшие из этой тюрьмы военнопленные, дезертиры и породистая лошадь, под стойло которой был отведен кабинет хозяйки, служивший и штабом секретной службы, и центром помощи военнопленным, и местом их укрытия.

На стороне федералистов действовали Эмма Эдмонде и Полина Кашмэн, два прославленных агента, рвение которых сравнимо лишь со рвением мисс Бойд или Элизабет Ван Лью.

Эмма Эдмондс, уроженка Канады, была сестрой милосердия в Нью-Брансвике и шпионкой генерала Мак-Клеллана. Мисс Эдмондс никому не уступала в горячей преданности делу борьбы против рабовладения. В битве у Гановер-Кортхауза она села на коня и в качестве ординарца генерала Керни гарцевала под огнем орудий. Говорят, она одиннадцать раз тайно пробиралсь через фронт как секретный агент северян. Курьезнейшим эпизодом всей этой войны был случай, когда однажды в Вирджинии Эмма Эдмондс загримировалась под негра. Неизбежным результатом такой маскировки стало то, что её отправляли на ночь в негритянские кварталы Йорктауна и в числе прочих негров гнали работать на укреплениях.

В другом эпизоде она фигурировала в качестве часового, в третьем даже украла винтовку у конфедерата. Бесправие негров на Юге говорило против маскировки "под негра", и, учтя свой неудачный опыт, в дальнейшем Эмма выдавала себя за ирландку, торгующую вразнос.

Полина Кашмэн - "Белл Бойд" камберлендской армии - странствовала в зоне боев, которую делали далеко небезопасной мародеры. дезертиры, перебежчики и вольные стрелки. Она попала в плен, и генерал Брэкстон Брэгг, сам пользовавшийся услугами многочисленных шпионов, приказал её расстрелять. Поданную просьбу о помиловании президенту Дэвису в Ричмонд не переслали. Спасла её "апелляция" совсем иного рода. Генерал федералистов Розенкранц наступал так стремительно, нанося поражения войскам Брэгга, что никто из южан не рискнул замедлить отступление, чтобы расстрелять Полину Кашмэн. С другой стороны, не было ни времени, ни лишних транспортных средств, чтобы увезти её с собой.

Так, находясь буквально на волосок от смерти, она, подобно Шульмейстеру в Вене, была спасена стремительным наступлением армии, которой служила столь бесстрашно.

Элизабет Ван Лью была в числе тех ричмондских федералистов, чья настойчивость привела к злосчастному "рейду Дальгрена". Действуя на основании донесений, полученных от нее, от отца и сына Филиппсов и других шпионов федералов, работавших в Ричмонде, комадование федеральных армий отправило генерала Хью Джадсона Килпатрика, более известного под именем Киля, вместе со столь же неустрашимым молодым Ульриком Дальгреном, в кавалерийский рейд. Они приблизились к Ричмонду на расстояние пяти миль, но рейд не удался из-за предательства проводника-негра, сбившего отряд "янки" с пути.

Сын видного адмирала федералистов Дальгрен в 22 года был уже полковником и остался на действительной военной службе даже после ампутации правой ноги ниже колена. Во время упомянутого рейда он во главе сотни кавалеристов отбился от главных сил и погиб в стычке с вражеским патрулем.

Считая себя виновниками происшедшего, ричмондские шпионы приняли близко к сердцу это трагическое событие и решили не допустить, чтобы труп Дальгрена затерялся среди 10 000 могил на Оквудском кладбище. Учитывая злобу и страх, которые вызывало у южан одно только имя Дальгрена, шпионы полагали, что южане намерены оставить могилу кавалерийского полковника в безвестности. Они вырыли труп Дальгрена из могилы, которую им указал некий негр; опознать полковника было нетрудно по отсутствию ноги. Убедившись, что перед ними действительно труп Дальгрена, его похоронили снова, но уже в другом месте и в цинковом гробу.

Вопреки предположению шпионов, вожди южан хотели оказать услугу адмиралу Дальгрену и принялись разыскивать труп его сына, но до конца войны так и не смогли его обнаружить. Между тем Элизабет Ван Лью через своих агентов доставила адмиралу локон с головы молодого полковника.

В феврале 1865 года, недель за шесть до заключения мира, один из секретных агентов федералистов привел с собой в Ричмонд англичанина, выдававшего себя за поляка. Годом раньше северяне извлекли немало пользы из шпионской поездки в южные штаты профессионального солдата, который, сражаясь в рядах федералистов, был ранен под Геттисбергом. Это был Ян Собесский, эмигрировавший из Польши правнук польского короля Яна III. С 4000 долларов, выданных федеральными властями, Собесский, именовавший себя графом Калесским, поехал в Мобил; потом двинулся дальше на север, по пути осматривая лагери и крепости южан. Он имел беседу с президентом Дэвисом, вице-президентом Стивенсом и другими представителями правительства и даже был приглашен на фронт к генералу Ли. Когда Собесский через один из портов Мексиканского залива и Гаванну вернулся в Вашингтон, у него в кармане оставалось только 332 доллара, зато в качестве отчета он привез немало ценной информаци.

Северяне явно задумали повторить удачный опыт с человеком, говорившим, что он прибыл из Англии, и называвшим себя поляком. Однако по прибытии в Ричмонд он немедленно выдал южанам своего проводника, федералиста Бабкока и. приверженца северян Уайта, с которым должен был поселиться в одной квартире, а также всех лиц, оказавших им с Бабкоком помощь по пути. Когда мисс Ван-Лью узнала об арестах, её охватил страх. Поляк, однако, слишком торопился завоевать своим предательством расположение южан и потому прозевал возможность разоблачить её и многих других секретных агентов.

Убедившись, что падение Ричмонда - вопрос нескольких дней, Ван Лью просила генерала Бена Батлера, с которым поддерживала переписку, прислать в Ричмонд федеральный флаг. И через фронт южан ей тайно переправили большой флаг, пополнивший собой коллекцию разнообразных предметов, спрятанных в её доме. Когда в Ричмонде взлетели на воздух пороховые склады и военная эвакуация города была закончена, буйная толпа с факелами ринулась к особняку Ван-Лью, готовая осуществить многолетние угрозы.

Элизабет Ван Лью не растерялась, смело вышла навстречу толпе и, глядя прямо в лицо разъяренным соседям, сказала:

- Я вас знаю. Том... и вас. Билли... и вас... Генерал Грант будет здесь через час, и если вы причините хоть малейший вред этому дому или кому-нибудь из проживающих в нем, ваши собственные дома запылают ещё до обеда!

Это вразумило толпу, и последняя опасность насилия отпала. Вскоре передовой отряд наступающей армии в пыльных синих мундирах ворвался в столицу южан. Еще до его появления Элизабет Ван-Лью, с трудом мирившаяся с необходимостью хранить в глубокой тайне свою верность Северу, первая подняла над своим домом федеральный флаг, который олицетворял сдачу Ричмонда.

Последующие годы выдались для Элизабет Ван-Лью мрачными и безотрадными. Президент Грант назначил её почтмейстером Ричмонда; на службе её вынуждены были терпеть, но общество подвергло Ван Лью остракизму, не смягчившемуся до самой её смерти.

Элизабет Ван Лью не получила ни доллара за услуги, оказанные ею армии федералистов; ей не возместили ни цента из тех денег, которые она так щедро расходовала из собственных средств ради единства Соединенных Штатов. Мало того, после ухода президента Гранта со своего поста её понизили в должности. Ее сделали мелким чиновником министерства почт, а потом лишили и этого скудного заработка.

Последние годы она жила в нищете, существовала на пенсию, назначенную ей друзьями и родственниками полковника Поля Ревира, которому она когда-то, помогла бежать из вражеского плена и предоставила убежище. И за ней преданно ухаживали верные ей стареющие негры, знамя освобождения которых в Ричмонде она подняла первая.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Перед всегерманским потопом

В 1829 году, когда во главе британского правительства стоял герцог Веллингтон, Роберт Пиль выступил с предложением реформировать полицию и расширить её права. Однако поскольку проект этот был поддержан Веллингтоном, реформа вызвала народное неудовольствие. Необычайно популярный полководец, которого благодарная нация вознаградила тем, что сделала самым высокооплачиваемым воином из всех когда-либо живших на свете, внезапно заподозрили в тайном намерении узурпировать верховную власть и захватить трон. Предполагалось, что полицейские агенты, наделенные непомерной властью, станут следить за каждым шагом почтенных граждан, совершать набеги на их дома, устраивать обыски и допросы по малейшему поводу и под вымышленными предлогами.

Разумеется, Веллингтон сохранил хладнокровие. Он ссылался на предметный урок - учреждение конных патрулей, так много сделавших для очистки окрестностей Лондона от разбойников и грабителей. Он напомнил англичанам о начале XIX века, когда ни один экипаж не мог проехать без того, чтобы не подвергнуться нападению, а путникам приходилось в любой момент быть готовыми вступить в бой с вооруженными злоумышленниками. И все же Веллингтону приписывали низкие честолюбивые замыслы, якобы толкнувшие его на создание постоянной армии вымуштрованных и обмундированных полисменов, которые должны были подчиняться правительству и быть независимыми от контроля местных налогоплательщиков. Назначение главой полиции Чарльза Роэна - боевого офицера и ветерана битвы при Ватерлоо - как будто ещё более подчеркивало намерение "Железного герцога" создать "настоящую жандармерию", которая как раз в ту пору существовала во многих абсолютных монархиях европейского континента. Нетерпимость англичан к новой, реформированной полиции в конце концов проявилась в тех презрительных кличках, какие получили полицейские. Они стали "бобби" в честь Роберта Пиля, и "сырыми раками", в честь синего цвета своих мундиров. Были даны и другие, ещё более нелестные клички.

Но уже спустя несколько лет ни один подданный британской короны, исключая неисправимых жуликов и отъявленных негодяев, больше не протестовал против новых правил поддержания общественного порядка и спокойствия, обеспечивающих защиту личности и имущества.

Иначе обстояло дело у французов.

Принц Луи-Наполеон, племянник императора, стал кандидатом в президенты с помощью ловкой политической интриги. Как все политиканы, прокладывающие себе путь к власти интригами, он горячо ухватился за ту самую систему шпионажа и репрессий, которая так долго душила его самого. Провозгласив себя Наполеоном III, этот узурпатор завел целую орду тайной полиции для борьбы со всеми конституционными гарантиями. Наряду с "дворцовой полицией" Наполеон III использовал также армию частных шпионов; ею командовал граф д'Ирвуа, на которого возллжили заодно и организацию слежки за полицией, что стоило около 14 миллионов франков.

У Наполеона III был свой отряд шпионов, как и у премьера Руэра и префекта полиции Пьетри. Собственную секретную службу имела даже императрица. Наконец, два отряда находились под наблюдением Нюсса и Лафаржа. Агенты эти не знали друг друга; но вся широкая шпионская сеть была столь распространена, что фактически одна половина Парижа усердно занималась доносами на другую половину.

Плодом всей этой системы явились так называемые досье. Это были особые папки, заводимые на каждого, кем бы он ни был, преступник или ни в чем неповинный человек, если только нужно было подвергнуть его постоянному наблюдению. В архивах префектуры хранились многие тысячи таких "досье", тщательно зарегистрированных и дававших возможность быстро навести любую справку. Обычно они заключали в себе клеветнические доносы агентов, основанные большей частью на самых лживых и нелепых сплетнях. В результате нередко совершенно безобидные люди обвинялись в "потрясении основ".

Как же политическая полиция Наполеона III действовала против подлинно опасных заговорщиков? Вечером 14 января 1858 года император в сопровождении императрицы и генерала Роже направлялся в Парижскую оперу. Шел "Вильгельм Телль", поставленный в бенефис популярной певицы, покидавшей сцену. Наполеон со спутниками ехали в трех парадных каретах, эскортируемых отрядом гвардейских улан.

Карета императора следовала последней и несколько задержалась у арки в тот момент, когда из остальных карет высаживались обер-гофмейстер и другие члены императорской свиты. Внезапно раздался оглушительный взрыв, за ним второй и третий, после чего воцарилась полная тьма - от взрывной волны погасли все газовые фонари. Недолгая тишина сменилась криками раненых и умирающих, конским топотом, воплями перепуганных зрителей и звоном разбитых стекол.

Картина была ужасающая. Тремя бомбами, брошенными в толпу, окружившую Наполеона III, было убито и ранено 160 человек. Генерал Роже получил тяжелые ранения; один из осколков оцарапал висок императрице, другой пронзил треугольную шляпу императора. На наружных стенках кареты, в которой находился Наполеон III, были обнаружены следы 66 осколков. Однако Наполеон и его супруга, стремясь успокоить толпу, все же вошли в театр и заняли свои места.

Где же была и что делала в это время полиция, со всеми её шпионами, столь рьяно следившими друг за другом? Она всполошилась и рыскала по Парижу, отыскивая убийц. Один из главных заговорщиков уже был задержан. Случилось это фактически ещё до первого взрыва, когда жандармы арестовали иностранца по имени Пиери или Пьерэ, который бродил в районе Оперы.

За несколько дней до того парижская полиция получила сведения, что в Бирмингеме готовят бомбы. Лондон предупредил также о выезде некоего Орсини, неутомимого конспиратора. Брюссельская полиция, в свою очередь, предупреждала о подозрительных маневрах Пиери-Пьерэ. Но вся информация, своевременно полученная из Англии и Бельгии, не заставила французскую полицию принять необходимые меры предосторожности; в результате заговорщики спокойно прибыли в Париж и затем пробрались незамеченными на площадь Оперы. Министру внутренних дел Байяну и его подчиненному, начальнику полиции Пьетри, пришлось подать в отставку.

Первым допрашивал Пиери-Пьерэ полицейский чиновник Клод, который руководил его задержанием; после допроса Клод установил, что задержанный проживал в дешевом отеле под фамилией Андреас и что в одной с ним комнате жил некий де Сильва, выдававший себя за португальца.

Португальца арестовали и обыскали; он предъявил паспорт, выданный португальским консульством в Лондоне; это не помешало без труда опознать в нем де Рудио, подозрительного типа из Рио-де-Жанейро. При обыске у него в комнате нашли револьвер, патроны, кинжал с рукояткой из слоновой кости, письмо и бумаги, позволившие Клоду быстро установить личность арестованного. Оказалось, что де Рудио и Пиери были знакомы с неким бывшим военным Гомесом, он же Пьер Сюринэ, на которого указал полиции официант одного из ресторанов. Гомес имел неосторожность выдавать себя за англичанина и действовал в качестве "слуги" главного конспиратора Орсини. Вскоре после того как произошли взрывы, официант видел, как Гомес выглядывал из окна ресторана, находившегося наискосок против Оперы. Он казался крайне взволнованным и даже размахивал револьвером, чем и обратил на себя особое внимание.

Сам Орсини, человек до такой степени безрассудный и легкомысленный, что Мадзини прозвал его "пустозвоном", - также вздумал выдавать себя за английского коммерсанта. Он действовал под фамилией Олсоп и построил свой шифр на терминах пивоварения. Схваченный в ту же ночь, Орсини вместе с другими бомбометателями попал в расставленную полицейскую ловушку. Однако следует подчеркнуть, что полиция и разведка не проявили во всем этом деле никакой находчивости, а попросту использовали счастливый случай.

Всех задержанных по этому делу судили спустя пять недель; Орсини и Пиери отправили на гильотину, де Рудио и Гомеса приговорили к пожизненной каторге. Осколки бомб и пуль оставили следы не только на стенках кареты Наполеона III, но и на внешней политике Франции. Между недавними союзниками по Крымской войне начались трения; Сардинии был заявлен резкий протест "против экспорта итальянцев-бомбометателей"; ещё большее озлобление вызвало то обстоятельство, что Орсини и прочие нашли себе приют в Англии и там вынашивали свои планы.

Парламентский либерализм во Франции разлетелся вдребезги, как фонари перед Оперой. Имперские власти были облечены чрезвычайными полномочиями и получили право арестовывать и ссылать своих противников без суда; генералу Эспинасу было поручено осуществление этой противоречившей закону процедуры. Около четырехсот человек арестовали, причем все эти лица не имели никакого отношения ни к Орсини, ни к его бомбистам. Эспинас придумал изумительное средство: он потребовал определенной "квоты" арестов для каждого департамента Франции!

Именно в это время де Морни, сводный брат императора, активно вмешался в деятельность тайной полиции. Авантюрист, дэнди, знаток предметов искусства и спекулянт, де Морни являл собой образец мастера шпионажа. Темное происхождение нисколько ему не мешало, официальную информацию он ловко использовал для своих личных спекулятивных махинаций. Когда же этот авантюрист сменил политическое поприще, императорская секретная служба фактически осталась без вождя. Она работала так же плохо, как и любая другая отрасль государственного управления.

И этой низкопробной и дурно организованной секретной службе Франции вскоре пришлось вступить в состязание с прусской разведкой, возглавляемой самим "королем шпионов" Вильгельмом Штибером. Надвигались крупные политические перемены, весьма важные и притом совершенно не предвиденные Наполеоном III и его режимом.

Впервые после того как Шарнгорст и Штейн перехитрили Наполеона I, вообще впервые после Фридриха II, Пруссия приступила к организации секретной службы, достаточно сильной, чтобы начать тайное наступление против Франции. И сделал это возможным столь выдающийся государственный муж, как Бисмарк. Орудием его был Штибер - патриарх секретной службы и самый умный помощник "Железного канцлера" в области шпионажа мирового масштаба.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Штибер - мастер шпионажа

Вильгельм Штибер, знаменитый прусский мастер шпионажа, доказательство того, что человек, даже начавший свою деятельность мелким доносчиком, может при настойчивости подняться до олимпийских высот международного негодяйства. Многие крупные мастера интриги и шпионажа, фигурирующие в наших очерках секретной службы, были почтенными людьми, которых побудили заняться шпионажем обстоятельства или интересы национальной политики. Совсем другое дело Штибер, который из мелкого, безвестного и малообещающего типа в начале своей деятельности превратился в талантливейшего шпиона своего времени. Его подпольная работа была хитроумно согласована с политическими планами Бисмарка, направленными на создание новой Германской империи.

После заточения Наполеона на остров св. Елены и ликвидации его армий Европа пережила длительный период торжествующей реакции, распространившейся по всему континенту. И 3 мая 1818 года родился тот, кому суждено было стать самым ловким из сторонников реакции.

Штибер родился в семье мелкого чиновника в Мерзебурге, небольшом городке Прусской Саксонии. Его появление на свет отмечено было одним замечательным обстоятельством: при крещении он получил имя Вильгельм-Иоганн-Карл-Эдуард на манер августейших младенцев императорской фамилии. Возможно, кто-нибудь предчувствовал, что этот носитель четырех имен, возмужав, удостоится того, что величайший пруссак века назовет его "мой король ищеек".

В дни отрочества Вильгельма Штиберы переехали в Берлин, где мальчика стали готовить в лютеранские пасторы. Из среды духовенства вышло немало мастеров шпионажа и секретной службы, но Штибер, видимо, сам изменил свой жизненный путь, променяв карьеру священника на профессию юриста. Он сразу заинтересовался уголовными процессами и неразрывно связанной с ними работой полиции. В 1845 году он уже был шпионом, ибо известно, что он выдал прусским властям некоего Шлеффеля, единственным преступлением которого были его либеральные взгляды и агитация среди рабочих. В этом деле сказался весь Штибер, ибо Шлеффель был дядей его жены и вполне ему доверял. После того, как Штибер представил такое доказательство своей полной аморальности, его будущее в Пруссии казалось обеспеченным.

1848 год застал Европу в особенно смятенном состоянии. Маятник самодержавного режима, руководимого Меттернихом, качнулся так сильно вправо, что его катастрофический откат влево казалось неизбежным. Все политические сейсмографы регистрировали сильные вулканические толчки, и троны многих абсолютных монархов оказались чрезвычайно шаткими. Франция уже снова стала республикой.

Вильгельм Штибер нуждался в такой напряженной обстановке, которая могла бы дать ему проявить себя. На протяжении почти полувека он обогащал летописи европейских интриг и вероломства. У него хватило сообразительности поступить в прусскую полицию до того, как его противники получили в руки данные для предъявления ему серьезных обвинений.

Улики против Шлеффеля, представленные Штибером, оказались недостаточными для его осуждения, но Штибер ловко замаскировал свое участие в этом деле, чтобы не ухудшить своих связей как с правительством, так и с подозрительными радикалами. Конечно, Штиберу пришлось выдавать себя за убежденного радикала, друга рабочих и сторонника социалистов. С этой целью он использовал свое адвокатское звание, и во всех случаях, когда под суд отдавали лиц, сочувствующих радикалам, добровольно и безвозмездно предлагал им свою юридическую помощь. Своими красноречивыми и бесплатными защитительными речами он стяжал популярность, которая помогла ему добраться до той руководящей верхушки прусского либерализма, к которой столь безуспешно пытались примазаться его коллеги из полиции.

Фридрих-Вильгельм Прусский был труслив, мелочен и легковерен. Он жил под вечным страхом покушения, и Штибер очень быстро сумел обратить эту царственную трусость себе на пользу. Как агенту-провокатору, ему необходимо было постоянно демонстрировать свое рвение и успокаивать радикальных вождей и массы. Однажды, находясь во главе колонны решительно настроенных демонстрантов, он сумел пробраться к встреченному ими и дрожавшему от страха королю и тут же шепнул на ухо Фридриху-Вильгельму, что он, Штибер, является секретным агентом полиции. Он внушил королю, что все устроится, ибо его величество находится под надежной охраной безгранично преданного ему Штибера и его агентов. Этими немногими словами молодой адвокат накрепко связал себя с секретной службой трусливого монарха Пруссии.

Выступая одновременно в роли полицейского агента и "защитника угнетенных", шпиона и радикального заговорщика, он вместе с тем находил время и для доходной адвокатской практики. Есть данные о том, что за пять лет (1845-1850) Штибер обслужил не менее трех тясяч клиентов. Это была консервативная публика, которая больше всего ценит в специалистах возраст и опыт.

Основную часть его адвокатского портфеля составляли уголовные дела, и в защиту клиентов-уголовников он действительно вкладывал всю душу. Судя по числу его подзащитных, можно предположить, что Штибер был юрисконсультом едва ли не всего уголовного Берлина. Позднее, когда его успехи вызвали большую зависть и привлекли внимание, их тайна была разоблачена. Оказалось, что параллельно со своей адвокатской деятельностью Штибер ещё редактировал полицейский журнал. Эта должность - материальное выражение королевской благодарности - была использована Штибером для знакомства с данными, которые полиция собиралась предъявить в суде против какого-либо из его клиентов. Благодаря этому он никогда не оказывался застигнутым врасплох неожиданными свидетельскими показаниями и умел отвести их заранее подготовленными репликами и и контрдоводами.

Разоблачение секрета его юридических успехов вызвало неслыханный скандал. Но дело кончилось ничем, ибо в Потсдаме на троне сидел Фридрих-Вильгельм, не забывший страха, пережитого им в дни народного восстания. В 1850 году Штибер был назначен полицейским комиссаром; должность эта настолько соответствовала его природным наклонностям, что он, не имея возможности предвидеть будущее с его головокружительными перспективами, был уверен, что теперь, к 32 годам, достиг вершины своих возможностей.

В следующем году он поехал в Англию, посетил там всемирную выставку и энергично следил за Марксом и радикальными группами немцев-эмигрантов, избиравших своим местопребыванием преимущественно Лондон. В донесениях начальству он жаловался, что британские власти не содействуют его планам преследования земляков. Потом Штибер решил, что начальство им недовольно, и перебрался в Париж, где под видом эмигранта был дружески принят в кругах радикалов и социалистов. Получив список их единомышленников, оставшихся в Германии, Штибер поспешил домой, предвкушая массовые аресты. Вскоре по его милости сотни немцев были вынуждены покинуть страну.

С тех пор прусский трон стал его алтарем, а милость восседавшего на этом троне - его божеством. Немудрено, что он был в восторге, когда сторонники Луи-Наполеона совершили в 1852 году государственный переворот и превратили Францию в империю. Возникла возможность уничтожить убежище радикалов - все французские центры революционной пропаганды, расположенные в столь неприятной близости к Германии.

Прошло пять лет после социальных потрясений 1848 года. Штибер и ему подобные могли провозгласить себя "спасителями немецкого народа". В сотрудничестве с Вермутом, полицейским чиновником в Ганновере, Штибер написал книгу, в которой описал свою борьбу с носителями и проповедниками марксистской идеологии.

Характерно, что он включил в книгу перечень лиц, сочувствующих социалистам или коммунистам, которые ещё остались на свободе. Ему хотелось, чтобы реакционные власти всего мира знали, кого надо остерегаться, чтобы они присоединились к нему и его тевтонским коллегам и отказали в праве убежища лицам, либеральные идеи которых были опаснее пушек.

Прошло ещё пять лет - и верный оруженосец абсолютизма получил награду: его уволили. Штибер мог подпирать трои короля, но не его разум. Фридрих-Вильгельм был все тем же неограниченным самодержцем, с той лишь разницей, что его периодическая невменяемость превратилась в постоянную. И когда прусского короля признали слабоумным, его сменил упрямый родственник - будущий император Вильгельм, который считал, что слабоумие его предшественника ни в чем не проявилось так сильно, как в передаче руководства полицией человеку вроде Штибера.

Когда все поняли, что регент Пруссии считает неутомимого "полицейрата" чиновником дрянным и бесполезным, для Штибера началась полоса серьезных неприятностей. При всей своей ловкости он никогда не был популярен ни в одном из лагерей, даже когда изображал общественного деятеля и оказывал бесплатные адвокатские услуги бедным и угнетенным. Он пытался выставить свою кандидатуру (конечно, как либерал) на выборах в ландтаг и с треском провалился. Теперь все враги, которых после тринадцати лет шпионской деятельности у него оказалось немало, объединили свои усилия и добились, чтобы его отдали под суд.

Штибер, припертый, наконец, к стене, не видел никакой возможности удержаться на каком-нибудь посту в государственном аппарате или в адвокатуре. И все же он недаром защищал в судах 3 000 людей сомнительной репутации: он изучил все уловки, необходимые для самооправдания. Протоколы показывают, что он справился и с выдвинутыми против него обвинениями, применив неожиданный тактический ход. На суде он утверждал, что провоцировал, шпионил и предавал, но делал это по прямому приказу бывшего короля. Не отрицая справедливости многочисленных предъявленных ему обвинений, он ссылался лишь на то, что не совершал ни одного из инкриминируемых ему деяний без ведома и санкции Фридрих-Вильгельма. Этим ходом он сбил своих противников с их позиций, ибо осуждение его было бы равносильно публичному осуждению моральных качеств жалкого представителя царствующей династии, заключенного в закрытую лечебницу. В результате этого маневра Штибер хотя и был уволен со службы, зато оправдал по суду.

Учитывая его позднейшую руководящую роль в развитии военного шпионажа, контршнионажа и техники секретной службы, интересно проследить, как он провел годы своих вынужденных каникул (1858-1863), когда регент Пруссии обрек его на жизнь частного лица. Штибер и в эти годы не сидел без дела, а приступил к реорганизации секретной полицейской службы русского царя. В свое время он безболезненно ликвидировал скандал, в котором была замешана жена русского атташе в Берлине. Об этом его умении действовать в обстоятельствах, требующих особой деликатности, вспомнили в России как раз тогда, когда он подыскивал службу за границей. Штибер не остался в Петербурге, но получил предложение разработать систему, которая дала бы возможность царским агентам выслеживать и арестовывать преступников, бежавших из России. Ему назначили жалование и выдали крупную сумму на расходы по слежке за уголовными и главным образом политическими преступниками и вообще всеми, находившимися в оппозиции к царскому правительству.

Следовательно, именно Штибер фактически создал систему зарубежной слежки, которая существовала до 1917 года как иностранный отдел российской охранки.

Но и в эти годы, находясь в немилости у себя на родине, он не прекращал шпионажа в пользу Пруссии. В течение всего времени работы по найму у русских властей он тщательно собирал сведения о России и союзных ей странах.

Все это продолжалось до тех пор, пока в один знаменательный для Штибера день его не представили Отто фон Бисмарку.

Экс-комиссара полиции представил Бисмарку газетный магнат Брасс, основатель "Норддейче Альгемайне Цейтунг"; тот рекомендовал Штибера, несмотря на его непопулярность у регента, ставшего королем. Так сошлись пути двух крупнейших конспираторов, взаимная связь которых прекратилась лишь после смерти одного из них и списания в тираж другого.

В это время Бисмарк готовил свой первый большой ход на тевтонской шахматной доске. Он решил, что разгром Австрии мог произвести нужный эффект и послужить толчком к созданию новой империи. Новая прусская армия была весьма боеспособна, находилась в состоянии полной готовности и, несомненно, превосходила австрийскую; но осторожность требовала тщательной проверки готовности Австрии к войне. Бисмарк предложил Штиберу взять на себя предварительное обследование военного потенциала Австрии, и шпион охотно принял поручение. Он заявил, что в состоянии сделать это единолично. Отправившись в Австрию под видом странствующего торговца, он обзавелся лошадью и бричкой, которую нагрузил ходовым товаром - дешевыми статуэтками святых угодников и порнографическими картинками.

Свою роль бродячего коммерсанта он играл бесподобно. Сам никому не доверял, держал себя "рубахой-парнем" и легко завоевал доверие незнакомых людей. Австрийцам его поведение ни разу не показалось подозрительным, хотя он месяцами скромно вращался среди них, собирая сведения, которые обилием содержащихся в них точнейших деталей удивили даже начальника генерального штаба прусской армии фон Мольтке.

1865 год принес Пруссии победу над Австрией. Благодаря сведениям, собранным главным шпионом Бисмарка, штаб прусской армии сумел заранее составить форменное расписание своего победоносного марша. Солдаты Пруссии и её союзников были лучше обучены, лучше снаряжены и имели более искусных командиров, чем их противники, и без особых затруднений достигли целей, намеченных этим планом. Единственное серьезное сражение при Садовой положило конец военным действиям, а заодно и влиянию Вены на политику Союза германских государств.

Во время войны с Австрией Вильгельм Штибер впервые за восемь лет играл видную роль руководителя нового отряда тайной полиции, созданной Бисмарком для обслуживания полевого штаба. Штибер несколько неожиданно втерся в главный штаб. Аристократическое штабное офицерство смотрело на эту помесь шпиона и полевого жандарма как на нечто, стоящее ниже лакея, и отказалось допустить Штибера в свою столовую. После этого Бисмарк пригласил Штибера к своему столу. Не удовлетворившись таким афронтом чванному офицерству, канцлер попросил Мольтке наградить шпиона орденом за превосходную работу в Богемии.

Главнокомандующий пожаловал Штиберу медаль, но негласно извинился перед своими коллегами за то, что наградил презираемого ими человека. Бисмарк ответил на это назначением Штибера на пост губернатора Брюнна, столицы Моравии в период прусской оккупации.

С согласия и при поддержке Бисмарка Штибер впервые заложил в Германии основы организованной системы контрразведки в Германии. По собственному почину он внес много улучшений во французскую систему, созданную первыми контрразведчиками Наполеона.

Именно Штибер ввел строгую военную цензуру всех телеграмм и писем, идущих с фронта. Это нововведение привело, прежде всего, к расширению его власти. Оно ничего не давало для победы в войне, исход которой не вызывал сомнений. Австрийская армия была воспитана в духе обороны; личные наблюдения убедили Штибера, что по сравнению с новой прусской винтовкой вооружение австрийцев устарело. Эта пассивность и отсталость австрийцев подсказали Штиберу следующий ход - организованную военную пропаганду.

Штибер убедил Бисмарка, что дух прусской армии и гражданского населения можно здорово поднять, если в ежедневных сводках регулярно сообщать о тяжелых потерях врага, о панике, царящей в его рядах, о болезнях, недостатке боеприпасов, раздорах в руководстве. С этой целью он добился у Бисмарка разрешения организовать Центральное информационное бюро. Под такой, как он сам выразился, "скромной вывеской" Штибер начал наводнять Европу первыми образчиками тенденциозной военной информации.

При публичном праздновании победы над Австрией заслуги мастера шпионажа не были забыты. Он снова снискал расположение в Потсдаме и был произведен в тайные советники. Король Вильгельм, вскоре ставший императором, ещё недавно гнушавшийся Штибером и с недоверием относившийся ко всей его деятельности, стал называть его своим "плохо понятым и недостаточно оцененным подданным" и тайным агентом, заслуживающим не только обычной денежной мзды, но и общественного почета и военных отличий.

В период между 1866 и 1868 годами Бисмарк и Штибер вынашивали планы войны против Франции. Наполеону III не терпелось ввязаться в войну с Пруссией, и канцлер Бисмарк с холодным спокойствием предоставил ему возможность шагнуть в ловушку. Наполеон был весьма легковерен во внешней политике; положившись на многочисленные, но случайные шпионские донесения, он считал, что Австрия разобьет прусскую армию Мольтке. И когда Пруссия продиктовала Австрии позорный мир, французский император решил либо атаковать победителя, либо вырвать у него часть захваченной добычи.

Бисмарк помнил о Садовой и смело принял вызов. Военачальники Наполеона советовали выждать; они указывали своему лукавому политику и неосторожному дипломату, что его войска нуждаются в оснащении более современным оружием. В Америке пехота была вооружена автоматическими винтовками Энфильда. Военные атташе сообщили об их качествах. Но в Европе прусское игольное ружье все ещё являлось лучшим видом оружия пехоты, которому французы не могли противопоставить ничего равноценного. Чтобы исправить это упущение, изобрели митральезу; считалось, что она превосходит все бывшие тогда в употреблении винтовки. В 1868 году Штибер посетил Францию, чтобы проверить эффективность нового оружия.

Но ещё до того, как он пустился в эту пагубную для Франции поездку, произошло событие, которое показывает, почему именно на Штибера пал выбор государственного деятеля такого масштаба, как Бисмарк. Сохранив некоторые связи с русскими, Штибер узнал о готовящемся покушении на царя Александра II при визите того в Париж. Как гость и возможный союзник Наполеона III, царь должен был присутствовать на устроенном в его честь параде в Лоншане; там убийца-поляк и готовился совершить террористический акт. Посоветовавшись с Бисмарком, Штибер умышленно задержал передачу французам этих сведений почти до самого начала парада. Это поставило французскую полицию в крайне затруднительное и щекотливое положение. Перепуганные сыщики кинулись спасать положение, причем второпях сделали это настолько неловко, что обеспокоили царя, растревожили его свиту и учинили серию сенсационных арестов. Покушение не состоялось, но предостережение Штибера, по французским законам, не давало права и повода применять суровые наказания к лицам, лишь подозреваемым в намерении убить русского царя.

Царь, как того и ожидали в Берлине, не желал признать таких юридических тонкостей. Этот бонапартистский выскочка, - неоднократно говорил он впоследствии, - так мало заботится о жизни настоящего императора, что даже не потрудился примерно наказать убийц, которые едва не преуспели в своем чудовищном намерении.

Отношения между Александром II и Наполеоном III заметно охладели. А этого только и нужно было Бисмарку, стремившемуся изолировать Францию и заманить её в ловушку.

Немало сделав для изоляции Франции в период подготовки к войне, Штибер в десять раз больше сделал для обеспечения победы Германии. Он и его главные подручные, Зерницкий и Кальтенбах, прожили полтора года во Франции, шпионя, выслеживая, отмечая все важное и в то же время устраивая на жительство во Франции множество своих агентов, которые должны были дожидаться вторжения германской армии. За это время шпионская тройка переслала в Берлин множество шифрованных донесений с описанием своих успехов; и когда шпионы наконец отправились на родину, они повезли с собой три чемодана дополнительных материалов.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Король ищеек

Шопенгауэр утверждал, что немцы отличаются абсолютным отсутствием того чувства, которое римляне называли стыдливостью. Может быть, это обстоятельство огорчало философа и причиняло неудобства некоторым его соотечественникам; но оно объясняет многие разительные факты из деятельности секретной службы. Вильгельм Штибер - адвокат, агент-провокатор, полицейский чиновник и военный шпион - хронически страдал тем же "абсолютным отсутствием стыдливости". Этот его моральный дефект весьма устраивал Бисмарка и династию Гогенцоллернов, не говоря уже о том, что он сильно укрепил его собственное положение в Пруссии.

Когда в 1870 году разразилась франко-прусская война, Штибер очутился в своей стихии. Впоследствии он хвастался, что имел во Франции, в зонах вторжения прусской армии, 40 000 шпионов.

Можно с уверенностью сказать, что цифра эта Штибером преувеличена. В его распоряжении имелось, вероятно, 10000-15000 человек, скомпрометировавших себя принятием платы за тайные услуги. Биограф Штибера доктор Леопольд Ауэрбах высказал мнение, что Штибер мог назвать не только 40 000 фамилий, но и адресов. Однако даже сеть всего лишь в 5 000 агентов предполагает наличие огромного аппарата для вербовки этих агентов, поддержания в их среде дисциплины, проверки их донесений и вознаграждения каждого по его действительным заслугам. Жаль, что никто не поймал Штибера на слове и не предложил ему действительно представить списки, ибо легенда об этой организации секретной службы огромных масштабов, заповеднике в 40 000 шпионов, продолжала угрожающе гипнотизировать европейские умы вплоть до того дня, когда Германия в 1914 году разожгла пламя мировой войны.

Полковник барон Стоффель, французский военный атташе в Берлине в 1866-1870 годах, был как будто зорким наблюдателем. Он ничего не слыхал об этих 40 000 шпионов, но сумел раскрыть немало тайных приготовлений, которые велись в знаменитом шпионском бюро Штибера. Так, он узнал многое о Штибере, о Зерницком, Кальтенбахе и их главных лазутчиках. Есть данные о том, что Стоффель доносил о своих подозрениях в Париж, но эти предостережения оставлялись без внимания, а сам он лишь заслужил репутацию паникера.

Французы все ещё были самой боеспособной нацией Европы. Считалось, что французские войска храбры и на континенте практически непобедимы. Одной лишь бездарностью Наполеона III и его окружения вряд ли можно объяснить последовавшую катастрофу. 6 августа - Ворт, через каких-нибудь 25 дней Седан, и великая военная держава вышла из схватки побежденной. Очевидно, в похвальбе Штибера о том, что его армия "наполовину выиграла войну" уже в тот момент, когда война только началась, есть какая-то доля истины.

Помимо Зерницкого и Кальтенбаха Штибер в этот период имел в своем распоряжении 27 других офицеров и 157 агентов и подчиненных, усиленных полевой полицией. Бисмарк, надо думать, держал своего главного шпиона поближе к себе, часто советуясь с ним и пользуясь его услугами в каждой фазе войны, завершившейся разгромом Франции.

Отправляясь во Францию, чтобы на месте ознакомиться с митральезой, Штибер сознавал всю ответственность этой задачи. Если бы он сообщил, что новое французское оружие намного превосходит прусское, Бисмарк отложил бы хитро рассчитанную провокацию против Франции до момента окончательного перевооружения немецкой пехоты. Неумеренное восхищение шпиона митральезами и винтовками новейшего образца смутило бы его руководство и затруднило выполнение Бисмарком далеко идущих планов. С другой стороны, если бы Штибер недооценил военный потенциал и боеготовность Франции, это было бы убийственным для прусских лидеров.

В критическом 1869/70 году Штибер не промахнулся. Он принял в расчет и свои возможные ошибки. Оценив все донесения, он пришел к благоприятному для Пруссии прогнозу.

Донельзя самоуверенное военное министерство Наполеона ввело бы в заблуждение менее хладнокровного и методичного шпиона. Один из рупоров этого министерства Лебеф заверил, например, встревоженную палату депутатов, что французская армия подготовлена "вплоть до пуговиц на гетрах". Другой на месте Штибера, услыхав это, протелеграфировал бы прусскому генеральному штабу приглашение войти возможно скорее в Париж или, по крайней мере, убеждал бы военачальников начать наступление до того, как французы спохватятся и заметят бездарных руководителей способными. Но Штибер, несомненно знавший, чего стоят эти "пуговицы на гетрах", только лишний раз сверил записи и усердно продолжал работу.

Штибер - первый шпион, когда-либо работавший столь же методично, как счетчик переписи населения. Больше всего привлекали его внимание дороги, реки, мосты, арсеналы, запасные склады, укрепленные пункты и линии связи. Но он усиленно интересовался и населением, торговлей, сельским хозяйством, фермами, жилыми домами, гостиницами, местным устройством, политикой и моральным состоянием - всем, что, по его мнению, могло облегчить вторжение или пригодиться для наступающих войск.

Когда, наконец, пришли пруссаки, вооруженные информацией Штибера, реквизиции у гражданского населения были проведены без всякого труда. Деревенские "магнаты" - владельцы двух сотен кур - могли ожидать, что у них потребуют столько-то десятков яиц. Ближайший постоянный агент Штибера сообщал в своем донесении о максимальных возможностях снабжения армии за счет местных ресурсов. И если крестьянин сопротивлялся сдаче яиц или мяса или чего-нибудь другого, его вызывали к начальнику военной полиции, который допрашивал его, держа на столе незаполненный приказ о повешении.

Не один скопидом - буржуа падал в обморок, когда предъявленное ему требование внести такую-то сумму подкреплялось невероятно точным подсчетом всех его сбережений.

Штибер побуждал своих агентов безжалостно наказывать лиц, заподозренных хотя бы в отдаленной связи. с французской секретной службой. Немцы не считались с тем, что война велась в чужой стране, с обильным населением, враждебно настроенным к завоевателям. Крестьян и рабочих вешали, пытали, казнили только за то, что они осмеливались смотреть на немецкие поезда с боеприпасами или на кавалерийские колонны.

Маршал Базен и его лучшие войска были заперты в крепости Мец, Париж осажден вскоре после Седана и капитуляции Наполеона III с огромной армией. Теперь французским секретным агентам не для кого было производить разведку, поскольку она уже не могла причинить вреда пруссакам. Несмотря на это, Штибер преследовал с невероятной жестокостью даже самые сомнительные случаи французского шпионажа.

В Версале обер-шпион и его помощник устроились в особняке герцога де Персиньи. С самого начала вторжения во Францию Штибер вел себя исключительно нагло; но в сентябре 1870 года он начал третировать и французов и немцев с отвратительной снисходительностью выскочки, власть которого получена из темного, но высокопоставленного источника. Он всегда действовал, не советуясь со своими коллегами. Подчинялся он только Бисмарку и королю, и никто из генералов не осмеливался перечить ни ему, ни его агентам. Осаживаемый и оскорбляемый военачальниками, он противопоставил им невозмутимость своей моральной "толстокожести".

Теперь это был заносчивый мерзавец, познавший всю сладость возможности внушать страх порядочным людям. За пустяковое упущение он пригрозил виселицей десяти членам муниципального совета Версаля и с удовлетворением писал об этом своей жене.

Когда начались, наконец, переговоры о сдаче Парижа, он оказал услугу Бисмарку, переодевшись под лакея.

Жюль Фавр прибыл в Версаль в начале 1871 года для ведения переговоров с осаждавшими столицу пруссаками. Его провели в дом, где помещался секретный штаб Штибера, и за все время, пока Фавр находился в тылу противника, его обслуживали так хорошо, что Фавр счел необходимым поблагодарить немецких хозяев за оказанное ему гостеприимство.

Штибер взял на себя роль слуги при делегате Парижа и с тайным наслаждением исполнял лакейские обязанности. Жюль Фавр поддался на эту удочку. Все секретные документы и шифры, которые он привез с собой, каждая телеграмма и каждое письмо, которые он получал и отправлял, проходили контроль неотлучно находившегося при нем лакея. Можно не сомневаться, что Штибер использовал это свое положение до конца.

Когда Штибер наводнил Францию своими шпионами, он включил в их состав много женщин легкого поведения, - как он указал своим помощникам, "недурных собой, но не слишком брезгливых". Он предпочитал хорошо подобранных буфетчиц, горничных, служанок в маркитанских лавках, а также домашнюю прислугу французских политических деятелей, ученых и чиновников. Его агентами были большей частью фермеры или отставные унтер-офицеры, которым он помогал устроиться по коммерческой части. Впоследствии он признал, что эффективность мужчин как шпионов не могла идти ни в какое сравнение с работой в той же области женщин.

В 1875 году республиканская Франция начала поднимать голову: германская империя была ещё слишком молода, и как в Париже, так и в Берлине серьезно считались с мыслью о возможности реванша. Французский генерал де Сиссэ был снова военным министром. Находясь в плену в Германии, он познакомился и сблизился с прелестной молодой женщиной, баронессой фон Каулла, Штибер узнал об этом и сразу же повидался с баронессой. Найдя её "не слишком брезгливой", он сумел привлечь даму к секретной службе. Снабдив баронессу крупной суммой денег, он отправил её в Париж, где она должна была зажечь в сердце военного министра чувства, с помощью которых нередко удается раскрывать любые тайны.

Баронессе не пришлось прилагать особенных стараний, ибо она застала генерала в разводе с женой и в полной готовности возобновить приятные отношения, немало скрасившие в свое время суровые условия плена. Разыгравшийся затем скандал был результатом болтливости де Сиссэ. После секретного заседания палаты, длившегося всю ночь, генерал обычно спешил завтракать к своей любовнице, немецкие связи которой оказались раскрыты быстрее, чем предполагал её прусский шеф. Де Сиссэ прогнали с должности, а баронессу - из Франции; но она успела выведать достаточно секретных данных, которые отнюдь не предназначались для сведения Берлина.

Новый отряд шпионов-резидентов, которых Штибер начал размещать по всей Франции после того, как условия мирного договора были выполнены, в основном состоял не из немцев, как это было до 1870 года. Штибер чувствовал всю враждебность французов к немцам после войны, и потому вербовал агентов среди швейцарцев, говорящих по-французски, и среди многих других национальностей европейского континента. Чуть не в каждом иностранце, проживающем во Франции, можно было заподозрить наемника Штибера.

Лишь спустя десятилетие французская контрразведка стала достаточно организованна и сильна, чтобы начать борьбу со Штибером на равных. Тем временем Штибер нашел выход: он вербовал своих агентов среди прогерманской части населения в отторгнутых от Франции Эльзасе и Лотарингии. В 1880 году он сообщил императору Вильгельму I, что удалось сформировать из эльзас-лотарингцев отряд более чем в тысячу человек для организации диверсий во Франции. Он помог им устроиться на службу на французских железных дорогах и каждому выплачивал от себя 25% ставки. Штибер рассчитывал, что, когда вспыхнет война, достаточно будет одного его слова, чтобы эти агенты приступили к уничтожению или повреждению подвижного состава и другого железнодорожного имущества. Иначе говоря, Штибер полагал, что достаточно одного его распоряжения, и французская мобилизация в самый день её объявления будет парализована или, во всяком случае, сильно заторможена.

Шпионы, которых он определял на службу, получали задание устроиться либо на заводах, либо в лавчонках, как это было с большинством женщин, либо служащими в отелях. Он ждал от своей агентуры в гостиницах не только сведений военно-разведывательного характера, но и таких, которые можно было бы использовать для шантажа частных лиц за границей. Он обучил свою агентуру похищать или "изымать" для фотографирования важные секретные документы из багажа или портфелей влиятельных гостей.

Далее Штибер старался расширить свою сеть путем финансирования банковских и других международных учреждений, неизменно с целью ещё большего разветвления своей и без того разросшейся системы разведки. В некоторых случаях он, несомненно, добился успеха.

Штибер учитывал растущее влияние прессы и, уже приняв участие в создании полуофициального телеграфного агентства Вольфа, организовал в своем сложном ведомстве специальный отдел для изучени общественного мнения и наблюдения за иностранной печатью. Он всегда старался узнать, какие мотивы или чьи интересы кроются за той или иной явно антинемецкой статьей. Если ему казалось, что какой-нибудь издатель или журналист ненавидит Германию, он стремился узнать причины этой ненависти; и если деньги могли устранить или ослабить эту неприязнь, готов был щедро заплатить. Говорят, он покупал газеты чуть не во всех соседних странах, чтобы пропагандировать германофильские настроения и таким образом ослаблять возможных противников Германии. Уже состарившись, Штибер не прекращал энергичной деятельности; он послал своего секретного агента Людвика Винделя во Францию, где тот устроился кучером к генералу Мерсье, новому военному министру. Мерсье не раз приходилось инспектировать укрепленные районы. Шпион Штибера Виндель привозил французского военного министра в любую закрытую зону или укрепленный район, который министр должен был посетить по своему положению и кругу обязанностей.

Так Штибер продолжал свою прежнюю крупную игру, непрерывно ставя перед собой все новые задачи; он неизменно пользовался неограниченной поддержкой Бисмарка. И когда в 1892 году он слег в смертельном приступе подагры, он мог считать всю свою деятельность полезной и почетной. Полезной она, несомненно, была; но награды, которые он стяжал при жизни, были добыты нечистыми средствами.

Свидетельствуя его безграничную преданность и заслуги перед Германией, Пруссией и Гогенцоллернами, личные представители императора и монархов других государств отдали ему последний долг. Его похороны, действительно, были многолюдны, но присутствовавшие не слишком убивались. Пожалуй, многие явились только для того, чтобы лично убедиться, что старая ищейка действительно мертва.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Уроки суровой школы

На деятельности Штибера мы остановились так подробно потому, что почти все, что он создал или за что является хотя бы отдаленно ответственным, оказалось стойким злокачественным наростом. Именно Штибер придал современной секретной службе характер последовательной и преднамеренной жестокости как в военное, так и в мирное время. Зверства вооруженного нашествия, попирающие все принципы гуманности, Штибер перенес в секретную службу, как официальный образец желательного поведения.

Это Штибер, заразивший современников культом секретной службы, ввел в состав агентов "отставного офицера и дворянина". Он исходил из теории, что человек, получивший хорошее воспитание, сбившийся с пути и вынужденный подать в отставку, может восстановить "свою честь патриота", а может быть и списать часть своих долгов, обрушив свой дурной нрав на ближнего.

Князь Отто Гохберг, отпрыск знатного рода, но сам игрок и шулер, стал одним из ценнейших агентов Штибера. Люди, подобные Гохбергу, в состоянии обмануть даже своего благодетеля, хотя разведка штиберовского типа имеет средства поддержания дисциплины. Гохберг применял в шпионаже и в международных интригых те же грязные приемы, какими обирал офицерскую братию. После 1871 года, Штибер часто пользовался услугами людей такого рода.

4 октября 1870 года Мольтке отдал в своей ставке в Феррьере приказ: "Есть доказательства, что между Парижем и Туром все ещё поддерживается связь через курьеров. Известно, что один из них пробрался в столицу 4-го числа сего месяца. Лицам, которые окажут содействие аресту курьеров, везущих правительственные депеши, будет выплачено вознаграждение в размере 100 золотых за каждого задержанного курьера".

Приказ этот возымел действие. Были задержаны курьеры, зашивавшие важные французские депеши в жилетную подкладку или прятавшие их в тросточках и палках. Документы прятали также в подошвах, в козырьках кепок, в искусственных зубах и даже в десятисантимовых монетах, распиленных, выдолбленных и заново спаянных, причем шов заглаживался действием уксусной кислоты. Некоторые особо важные сообщения, перехваченные немцами, были найдены в покрытых резиной пилюлях, которые их владельцы проглатывали в случае опасности. Французов, заподозренных в том, что они являются агентами - связниками, немцы обыскивали, раздевали догола, давали им сильнодействующее слабительное и держали под постоянным наблюдением. И если в течение недели не обнаруживалось ничего подозрительного, задержанного отпускали, напутствуя все же советом - впредь не попадаться. Уличенных расстреливали на месте.

Но расстрелы не могли остановить храбрецов, когда французский народ, наконец поднялся не на защиту гнусного императорского режима, а для отпора иноземному нашествию. Агенты и курьеры, столь доблестно помогавшие секретной службе, были в большинстве своем крестьянами, лавочниками, лесниками, таможенными или акцизными чиновниками, т. е. людьмии, благодаря самой своей профессии прекрасно изучившими оккупированные районы Франции. Жандармы, солдаты и матросы тоже занимались шпионажем в пользу Республики. Многие из этих агентов выдавали себя за бельгийских подданных, и подчиненным Штибера приходилось тратить много времени и энергии на проверку фальшивых паспортов. В течение всей кампании начальники французской секретной службы совершали одну и ту же серьезную ошибку: они скупо оплачивали тех, кто добровольно брал на себя опасную миссию, обещали больше, чем могли дать, или обещали слишком мало. Обычная плата за доставку донесения через фронт колебалась между 50 и 200 франков; однако часто платили не больше 10-20 франков, особенно крестьянам.

Немало находилось горячих патриотов, с риском для жизни проскальзывавших сквозь сеть Штибера, не думая о каком-либо вознаграждении. Один из этих отважных людей предложил нарядить его прусским уланом, а так как он не говорил по-немецки, просил отрезать ему язык. Другой, разносчик, по фамилии Машере, поклявшийся отомстить пруссакам за сожжение села Жюсси, доставил важное сообщение из французской ставки коменданту Вердена, а затем пробрался в Мец; он отказался взять предложенные ему 1 000 франков, заявив, что считает себя достаточно вознагражденным уже тем, что удалось перехитрить врага.

Чувство патриотизма и национальной гордости, поднятая кампания в защиту Франции - все это значительно повысило осенью 1870 и зимой 1871 года уровень рядового агента секретной службы. Только теперь, через много лет, мы понимаем, насколько Вильгельм Штибер, помимо своей воли содействовал этому улучшению французской секретной службы. Как ни сильны были удары, нанесенные им во время войны, именно они в основном обусловили ответное оживление французской секретной службы после закючения мира. Так родилось Второе бюро фрацузского генерального штаба, усвоившее и сохранившее в действии некоторые из худших приемов работы секретной полиции, введенных в свое время Штибером.

Следует все же подчеркнуть, что самые основы секретной службы, возродившейся во Французской республике после победы Германии, унаследованы были не столько от Штибера, сколько от Фуше и даже забытого роялиста де Сартина,.

Подручные Тьера сожгли множество полицейских досье. Уголовный мир был весьма этим обрадован, но радость его оказалась непродолжительной, ибо одним из первых мероприятии правительства Тьера после захвата Парижа было распоряжение о восстановлении весьма ценных досье. Это была огромная работа, требовавшая наведения справок во всех тюремных, судебных и газетных архивах и вообще хранилищах публичных документов. И в два года удалось восстановить пять миллионов новых досье, заключенных в восьми тысячах ящиков.

Французская республика, несмотря на контрибуцию, которую из неё выколачивали пруссаки, нашли средства поддерживать полицейский шпионаж. Майор Артур Гриффитс, видный полицейский авторитет Великобритании, был обескуражен, обнаружив в Париже шпионов "среди всех классов общества... в гостиных, среди прислуги, в театрах, среди журналистов, в армии и среди людей виднейших профессий".

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Контрразведка преступного мира

В нашей книге мы не можем обойти молчанием системы частной разведки "контрполицейские" системы, существовавшие во всех частях земного шара для борьбы опаснейших преступников с полицией.

Среди этих мастеров борьбы с полицией одно из первых мест занимает Доминик Картуш. Его внушительные авантюры представляют собой своего рода секретную службу, построенную на военный лад, снабженную всеми видами оружия, исключая разве артиллерию. Эта организация, действовавшая с преступными целями, состояла из уголовников, объединенных в целую разбойничью бригаду. "Непобедимый" Картуш обладал качествами крупного вожака. Имя его, однако, связано только с удачными уголовными преступлениями крупного масштаба.

В октябре 1693 года шорник по имени Франсуа-Луи Картуш, живущий в Париже, зарегистрировал рождение сына Луи-Доминика. После казни сына отец признался в том, что неизвестный дворянин и видный представитель влиятельных кругов принесли ему будущего вожака преступников ещё в пеленках и платили крупные деньги за воспитание ребенка и сокрытие от него тайны его действительного происхождения.

В четырнадцать лет Доминика отправили в знаменитую иезуитскую школу, куда был отдан и юный Франсуа-Мари Аруэ, впоследствии обессмертивший себя под именем Вольтера. Большинство учеников грубо и пренебрежительно третировало сына шорника. Озлобленный несправедливостью и подозрениями, которыми он был окружен в школе. Картуш вступил в труппу бродячих акробатов. Тогда это был малорослый, но крепкий, мускулистый юноша, с веселым открытым лицом, и первые его соратники называли его "Дитя". Подобно многим видным преступникам, он был атлетически сложен и имел природные актерские способности. Легкость, с которой он изменял свою внешность, была поразительна. Картуш появлялся то в образе молодого дворянчика, солдата или аббата, то в виде игрока или маклера, расталкивающего толпу у биржи, то под маской остроумца, бездельничающего в только что открытом кафе "Прокоп".

Это была для него хорошая реклама, ибо Картуш стремился удвоить и учетверить ежедневно пополнявшуюся свиту своих удальцов. Стемясь расставить своих агентов повсюду, он получал от них шпионские донесения или помощь соучастников. Именно ему пришла в голову мысль вербовать честных людей в осведомители и соучастники, не подрывая их доброй репутации или положения в обществе; это делало их особенно ценными для его организации. В ней на службе оказалось немало полицейских. Жандарм, стоявший у дверей Королевского банка в Париже, был агентом уголовника Картуша; немало клерков этого и других финансовых учреждений были тайными "картушевцами". Шайка Картуша в пору своего расцвета насчитывала свыше 2 000 человек. С каждого из них было взято обязательство исполнять все приказания вожака. С другой стороны, он никогда не растрачивал сил на невыгодные или малообдуманные задания и многократно доказывал своим соратникам, что блюдет их интересы наравне со своими собственными.

Могущество Картуша обусловливалось многочисленностью и преданностью его соратников, умелой тактикой, готовностью всегда быть впереди в минуту опасности и удивительным пониманием всей важности хорошо поставленной разведки.

Огромные дережные суммы и дорогие изделия из золота и драгоценных камней становились добычей Картуша и его шайки. Королевских стрелков, тюремных смотрителей, даже высоких придворных чиновников нетрудно было подкупить и вовлечь в шпионскую организацию этого короля разбойников. Даже видные врачи, пациенты которых принадлежали к сливкам парижского общества, сопровождали по ночам Картуша в его налетах, в случае необходимости отдавая все свое искусство уходу за ранеными бандитами.

Столь дерзкий разбой ставил полицию в тяжелое положение, и она делала вид, что никакого преступника, именуемого Картушем, нет и в помине, что само имя "Картуш" есть лишь условное название, придуманное для себя сборищем воров и грабителей для устрашения честных людей. В ответ на это Картуш бросил вызов властям и начал появляться на публике, сопровождаемый одним из своих подручных и ещё несколькими товарищами. Бывало, он внезапно появлялся в какой-нибудь веселящейся компании, объявлял: "- Я - Картуш!", обнажал оружие и либо обращал всю компанию в бегство, либо увлекал её с собой для участия в грабеже. Человек двадцать из его свиты, одетых и загримированных под Картуша, неоднократно появлялись в разных кварталах Парижа в один и тот же час.

Полиция была бессильна поймать настоящего Картуша, как не умела справиться и с его разбойничьей армией, действовавшей отрядами в полсотни и больше человек. Картуш и его молодцы утащили из дворца посуду, украшенную драгоценными камнями, рукоятку шпаги принца-регента, а в дальнейшем украли огромные серебряные канделябры. Возмущенный бездарностью полиции, регент Гастон Орлеанский вызвал представителя военных властей, облек их неограниченными полномочиями и назначил огромную награду за поимку главного разбойника и доставку его живым или мертвым На всех окнах и заборах Парижа появились железные решетки с заостренными пиками. Полк королевских гвардейцев постоянно находился под ружьем. Хотя Картуша охраняли только его проворство и превосходная система шпионажа, все эти мероприятия правительства ни к чему не привели.

Однако то, чего не могли сделать все силы полиции, сделал в конце концов мешок с золотом. Один из картушевцев, некий Дюшатле, польстился на деньги, и король парижских уголовников угодил за решетку. "- Вы меня не удержите", - заявил он тем, кто его схватил, и многие поверили этой похвальбе. У Картуша были шпионы в каждой тюрьме, и он надеялся бежать из камеры, где его приковали цепью к стене и в часы, свободные от пыток и допросов, держали под неусыпным наблюдением четырех сторожей.

После очередной неудачной попытки побега его перевели в фактически неприступную тюрьму Консьержери. Наконец, после того как палачи истощили на нем всю свою изобретательность, его отвезли на Гревскую площадь, где огромная толпа собралась смотреть, как его будут колесовать. Говорят, он и тогда надеялся на спасение; но заметив, что в толпе нет никакого движения, Картуш понял, что помощи ждать неоткуда. Тогда он нарушил свое упорное молчание и стал исповедываться тут же, возле орудия казни Он продиктовал отчет о своих преступлениях и сообщниках, "заполнивший 36 листов мелко исписанной бумаги".

Еще до того, как он погиб страшной смертью, отряды солдат и полиции уже рыскали по всему Парижу, вылавливая его сообщников. Было произведено около четырехсот арестов. Признания Картуша, из мстительных побуждений назвавшего всех, кого он презирал за то, что они его покинули, равно как и признания его подручных, раскрыли в подробностях всю обширную шпионскую систему уголовников. Больше половины торговцев Парижа скупали краденое добро, причем некоторые, несомненно, делали это поневоле, ибо Картуш любил роскошь и обычно настаивал на погашении своих долгов натурой. Большинство городских трактирщиков также оказались агентами или осведомителями, связанными с секретной службой, организованной Картушем.

Перенесемся из века Людовика XV в 1870 год и из Парижа в Австралию, в Новый Южный Уэльс, в "Край Келли"; ибо знаменитый Нед Келли и его шайка были ограждены системой разведчиков и осведомителей, которые в своем умении сопротивляться закону уступали разве лишь "секретной службе" Картуша.

Братья Келли были настолько уверены в своих силах, что не искали содействия тысяч активных приверженцев, которыми так дорожил французский уголовник; и все равно сумели завоевать абсолютную власть над территорией в 11 000 квадратных миль. Нед Келли, его брат Дан и их главные помощники Стив Харт и Джо Берн имели десятки друзей и сочувствующих, которые регулярно осведомляли их о действиях полиции, а также заблаговременно извещали о погрузке золота, о поступлении и перевозках в банки звонкой наличности и других сокровищ. А те жители, которые не оказывали прямой помощи бандитам, боялись давать против них показания, ибо Келли опирались на большее число приверженцев, чем слуги короны. За выдачу преступников назначали крупные награды. Первоначально во всех районах действий Келли дежурило не больше полусотни констеблей; но после стычки у Вомбата, где разбойники прикончили сержанта Кеннеди и несколько его подчиненных, полиция мобилизовала значительные подкрепления.

Секретным агентам полиции помогали знаменитые австрийские "черные следопыты", при участии которых власти надеялись захватить твердыню разбойников в северо-восточном углу Нового Южного Уэльса. Несколько друзей Келли арестовали; но так как узнать от них почти ничего не удалось, а улик против них не нашлось, их отпустили на свободу. Когда общая сумма назначенных наград поднялась до 4 000 фунтов стерлингов, бывший сообщник Келли Ларон Шерритт донес, что Нед Келли с товарищами замышляют налет на банк в Джерилдери на реке Биллабонг. Но разбойникам удалось сделать свое дело и скрыться с добычей до того, как власти собрали достаточные силы, чтобы помешать им переправиться через реку Муррей.

Старая миссис Берн, мать безрассудного Джо, была одним из самых энергичнейших разведчиков разбойничьей шайки. Она обнаружила констеблей, скрывавшихся в хижине Шерритта, и поспешила уведомить разбойников об измене их бывшего союзника. После этого один из сообщников Дана Келли и Берна хитростью выманил ночью Шерритта из хижины и застрелил его, хотя в нескольких шагах находились выделенные для охраны Шерритта четыре констебля. Это убийство вызвало в колонии сильное возбуждение; ему предшествовал ряд других преступлений, как, например, захват разбойниками Юроа - городка, находившегося меньше чем в ста милях от Мельбурна. Там они обобрали дочиста местный банк, расположенный рядом с полицейским участком.

Нужно отметить, что самое совершенство шпионажа бандитов и привело в конце концов к их гибели, ибо донесения шпионов толкнули разбойников на одно из самых необычных и опрометчивых в истории уголовщины покушений. Братьям Келли стало известно, что против них будет выслан весь наличный состав полиции и что в Бичуэрт, по соседству с которым скрывались разбойники, будет отправлен экстренный поезд. Поезд предполагалось отправить в воскресенье, когда обычное движение прекращалось; и разбойники решили устроить крушение этого поезда, взорвав рельсы близ Гленроэна. Таким образом сразу и одним ударом удалось бы избавиться от констеблей, сыщиков и "черных следопытов". Тех же, кому удалось бы уцелеть, пристрелили бы, едва те выберутся из-под обломков поезда. После этого Келли предполагал ограбить Беналлу и соседние городки до того, как власти собрали бы новый отряд полиции, забрать добычу и покинуть эти края.

Таким отчаянным ходом разбойники надеялись терроризовать всю Австралию. План был поистине наполеоновский, если учесть, что его придумали и должны были исполнить всего четверо бандитов. Но счастье уже отвернулось от них, и последние кровавые замыслы вызвали роковой для них отпор. На гленроэнскую общину они напали в субботу вечером, захватили гостиницу близ железной дороги и превратили её в тюрьму, куда согнали всех жителей этой округи.

В числе узников оказался серьезный и умный человек, местный учитель Керно, у которого были свои представления о секретной службе. Он втерся в доверие к разбойникам, проводившим целые часы в увеселениях вместе со своими пленниками, пьянствовавшим и игравшим в карты, чтобы убить время до полуночи, когда полицейский поезд должен был дойти до Гленроэана. Как раз в полночь Керно уговорил одного из братьев Келли отпустить его и тотчас поспешил раздобыть фонарь и красный плащ.

Поезд опаздывал на два часа, и Керно удалось выставить свой сигнал об опасности перед длинным участком разобранных путей, где разбойники в то утро заставили попотеть железнодорожных рабочих.

Полицейский поезд и следовавший за ним состав с подкреплениями вовремя остановились. В последовавшей затем "битве у Гленроэна" вооруженные разбойники, несмотря на неравенство сил, четыре часа выдерживали осаду. Но битва могла иметь лишь один исход. Говорят, что Берн погиб в самом начале сражения. Дан Келли и Харт покончили с собой. Не участвовавшие в схватке узники бежали из гостиницы; а тяжело раненный Нед Келли едва не удрал верхом. Когда его нагнали, он понял, что ему пришел конец; на эшафот он взошел с бесспорным мужеством и видимым раскаянием.

Другие вожаки бандитских шаек преподали властям не один урок действиями своих сил разведки и шпионажа. Корсиканские бандиты Романетти, Спада и их многочисленные предшественники заставляли чуть не все население острова присматривать за жандармами и зажиточными людьми. Шпионаж поддерживал власть малайского "принца пиратов" Раги, который семнадцать лет господствовал в Макассарском проливе между Борнео и Целебесом. Этот морской разбойник, отличавшийся хитростью, умом и варварством, размахом и смелостью своих предприятий и полным пренебрежением к человеческой жизни, имевший своих шпионов повсюду, дал клятву не брать европейцев в плен и сдержал её. Он любил собственноручно рубить мечом головы капитанам захваченных кораблей; но после того как его пираты захватили в плен и перебили большую часть экипажа шхуны "Френдшип", правительство Соединенных Штатов отправило комендора Даунса на фрегате "Потомак", и принц Рага вместе с его вороватыми вассалами были уничтожены, а малайские форты взяты штурмом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Конгресс в Берлине

Вокруг Берлинского конгресса 1878 года витал целый легион шпионов и осведомителей во главе со Штибером. Здесь были представлены и прочие великие державы, пославшие в Берлин агентов своих разведок. Однако одержать победу в этом состязании секретных служб довелось человеку, в сущности постороннему, и это явилось одной из ярчайших демонстраций разведывательной техники XIX века.

Штибер, работавший на Бисмарка, доказал превосходство своего искусства над Францией, Австрией и другими противниками. Но Анри де Бловиц оказался искуснее всех, не исключая Штибера и его "железного канцлера". Анри де Бловица, представителя лондонской "Таймс", многие тогда именовали величайшим газетчиком своего времени. А ведь это был героический период международного репортерства. И Бловиц явился на конгресс с твердым намерением показать его читателям не только с парадного, но и, так сказать, с черного хода.

Берлинский конгресс вообще должен был быть окружен глубокой тайной. Вопросы высокой политики всегда решаются сугубо конфиденциально. Бисмарк предложил перекроить карту Европы, что задевало жизненные интересы миллионов людей. Он приказал Штиберу облегчить проведение своих замыслов, а затем начал требовать от участников конгресса полного сохранения в тайне всего, что касалось его работы.

Во всех этих планах не учли только одно - существование Бловица. Он регулярно посылал своей газете ежедневные отчеты обо всем, что происходило на заседаниях конгресса, и увенчал свою деятельность тем, что "Таймс" получила возможность опубликовать текст Берлинского трактата в тот самый час, когда его подписывали в Берлине.

Бловиц не только перехитрил Бисмарка, но и посрамил Штибера. Ему удалось найти друга и сообщника в лице одного атташе, прикомандированного к конгрессу. С помощью этого друга каждый день по окончании заседания он узнавал содержание принимавшихся статей и другие данные; вооружившись столь важными фактами, Бловиц получил возможность составлять достаточно полные отчеты о ходе совещаний.

Чтобы сбить со следа Бисмарка и его агентов, Бловиц прибег к простой уловке. Он никогда не обменивался со своим сообщником документами, никогда с ним не встречался, никогда не показывал, что они вообще знакомы. Точно так же бумаги, предназначенные для Бловица, никогда не передавали посреднику или самому Бловицу в каком-то условленном месте. Оба просто ежедневно приходили обедать в один и тот же ресторан. У обоих были шляпы одного и того же покроя и приблизительно одинакового размера; уходя, они обменивались шляпами. В той, которую брал Бловиц, был обычно спрятан за подкладкой отчет о последнем заседании конгресса.

Умелые действия и профессиональная ловкость Бловица дали возможность широкой публике, несмотря на все препятствия, быть в курсе дел, обсуждавшихся дипломатами. Однажды тот же Бловиц помог самому конгрессу сделать удачный ход и предотвратить крупный биржевой крах.

Утром 22 июня 1878 года "Таймс" опубликовала соглашение, заключенное накануне вечером между Великобританией и Россией по болгарскому вопросу. Этот вопрос вызвал столько затруднений, что заседания конгресса пришлось отсрочить, и Дизраэли, то ли всерьез, то ли в виде демонстрации, заказал экстренный поезд, с котарым собирался через день покинуть Берлин.

Его отъезд был равносилен катастрофе; весь Европейский континент, затаив дыхание, ждал сообщений; и репортер "Таймс" не обманул ожиданий своей публики.

Соглашение было подписано в полночь в пятницу 21-го числа, и стало известно в Лондоне в 6 часов утра следующего дня, а в остальной Европе между 8 и 9 часами. Если бы Бловиц не связался столь быстро со своей редакцией, биржу охватила бы в субботу настоящая паника. Но быстрота, с которой он сумел выведать сокровеннейшие тайны Берлина и сообщить их по телеграфу в Лондон, предотвратила эту угрозу.

Говорят, знаменитый журналист нажил себе немало врагов среди английских джентльменов, рассчитывавших на возможный разрыв между Англией и Россией. Но все эти события были лишь прелюдией к кульминационному пункту его карьеры, посвященной главным образом тому, чтобы бить дипломатов их собственным оружием.