Из творческого наследия. Том 2. Теория, критика, поэзия, проза

Природа, почему дала ты форму львам?

Помимо льва, кто съел бы дорогую,

Что есть, нет! Нет: была прекраснейшей из дам,

Чьи ласки, ловкость, лик, любовь – лелеял векую?

Тут умер, тут, тут, тут! (Закалывается)

    Вот я – убит

    Душа летит

  К небесному шатру

    Язык – погас

    Луна – отпалась (Уходит Луна)

    Ну, мру, мру, мру (Умирает)

Прощенью общих мест – луной

Подчеркнутые насажденья

И отнесенные за зной

Влюбленные предубежденья.

Напрасно! – Буйственный уход

Сомнет придуманные клумбы

И только поминальный код

Облыжно истолкует румбы.

Неперевоплотимых снов

Для неосуществимой тризны

О потрясении основ

Безотносительной отчизны.

По несмятой скатерти

Раскатывались

Мятные ликеры месяца:

Было так сладко, что хотелось повеситься.

Разверчивая путь коленчатый,

Дважды или вшестеро

Ad libitum¹ перекрещивала

Лыжи

Разговор искренно-лживый –

От роду ему лет восемь с перерывами…

Вашими молитвами!

От прошлой истерики стеклярус льдинок

Схоронил временно жестянки сардинок

И прочие памятники летние,

Вот отчего перевелись лешие.

Слева – пня тень,

Справа – трещит наст,

Слева – сейчас мель.

Счастье?

Переменим координаты:

Уходи ухабами, сухняк зубчатый.

Не надо бы радоваться

Подобранной раковине

Подобные шалости

Кому диковина;

Да и бросаться оттуда мокрым нечего –

Не осталось ума человеческого –

И мост отупел,

И товар убрел,

И остановил

Город нагорный сорных миганий улей

«Пищит ребеночек:

Косточки хрустят».

Можно и поговорить

Во всю однолета прыть

В воздухе пяти вечера мая…

Только даром почему столько добра пропадает? –

Ежедневно включают на куполе непонятные рекламы,

Не глядят на них ни мужья, ни дамы,

Ни обоюдные их поклонники

Воробьи окончательно занялись колокольнями,

А энтропия то, можно сказать, возрастает.

К чему такая трата мира?

Я ведь не скаред

Но всему есть мера –

Есть она и нашему терпению:

Это ведь не проволочное терние –

То по всем садам

(Виноват Адам)

Произрастает

В изобилии…

Косая птиц стая

Как шприц прямая

Через верхнюю яму.

Не довольно ли одной рекламы –

. . . . . . . . –

Ведь мог бы открыть со своей высоты,

Отчего это собственно

Фоксам рубят хвосты,

А у нас курносится прошлое?

И только антракты полиочные

Смолоду маки балкончатые…

И паки и паки

Нотные следы

Уводи…

Ешьте меня – собаки.

До последней запятой не брошу

И ни скобки!

Сохни,

Единственный стенной урожай –

Гуттаперчивый

Боб обойного огорода!

Наверстывай, моя отрада,

Смертоносное благо,

Трансформированных i

Клинки,

Верниссируя восклицательными блоками.

А за всем – железное клепанье

Двуопора;

Уничтожение невылазного семишопота,

Плавнем светового сифона,

Пронзительные

Тюльпаны

Парным

Клэр дел гонщикам

Бензовыми,

Расплющенными

Выхлестами…

Еще и еще страниц бы мне!

   Алло?

   Участье?

   В обиде?

  Он распался на четыре части –

  Добился конечного вида!

  Все равно не услышу выстрела.

 Предупредительность, ничем не вызванная,

 Со стороны гаража.

Чище первой пороши,

Ход по халве

Меховой голове

К страху, магнитами выкроенному…

Над домами, над домами, над домами

Телефона нити сини, иней

Сити, сети,

Цимбальный

Склон.

Сом

(Скользкий, коричневый).

Сон (лиловый, безлиственный)

Стой!

  Не дадут лифта мне!..

Вертикально вырастающая игра в кубики

Светит во тьме:

Хижины Дяди Тома…

Отцвела кабинка,

На подушку из мрака.

Родной верещит безысходней

Семидесятипятилетнего франта;

Горизонталятся мои надежнейшие

Посмертные сувениры:

Промежутки – тошные

Телеграммы из Балтиморы.

Полупомолвленные,

Колокола каленые.

Колючие, скорлупные,

Коломенскими скрупулами,

Колами закулемканы,

Отточено катучие,

Ракетами рогатые,

На молоко богатые,

Забодаю но –…

Готово – дверь не заперта.

Глубина.

Окна не удавлены шелковыми,

Да, на улице электричество отморозило себе головы.

Брысь, стук стула! Выплюнь, лампы, расцветку, гаже

Горе то горе –

Чем самого непозволительного Якулова

Обложка.

Всуе Вы

Отстаивали право на безвкусье…

Туфель то, туфель. Точно Вы вовсе сороконожка…

А под веками визитная карточка

Ваша – легендарный шахматист.

Злая! Вы не узнаете знакомого галстуха?

Мученица мистики

Кокетливой веры,

В роды и роды назидательно:

Стали Вы натюрмортом

(Что, впрочем, весьма сомнительно)

Примимирясь с небом и миром

В священодействии педикюра

Пьета.

Вырвать слова!

Но Неизбежен, непобедим Ярлык

Совершенно извращенного всеобщим вниманием каучука

№

№

№

Так что 31 = 81.

Случайно ли дополнение чека?

Или это ответ?

  Надо бы.

    Только

Что же,

  Когда каждому шагу ответ – бетон

  И откажет родник – фонтан

  Может ли,

  Согнутый

  На своем, на своем поле

  Отмахнуть семикожный

  Чернофигурный щит?

Еще один свисток и смеркнется

  Ноль –

    Разведи еще перекресток в заострении

    (Давний, давний спектр многоафишных щитов:

    Падайте, падайте, росказни лоскута)

НЕИЗБЕЖЕН

Коленом

Притиснутый к пальмету,

Растерянный,

Ощеренный,

Разверенный

Эриманфийский страх.

  И ЭТИ АПОТРОПИЧЕСКИЕ РУКИ

ТАЙ!

Безграалие на горе,

  Что до двойной провинциальности

Безграалие на горе,

  Ci-devant² столицы

Безграалие на горе,

  Все это лопающаяся пластика

  Хлюпающего зонтика –

Сверлит смрад систематики

  Селезенчатых готиков

   ОТЧЕго НЕ мЕДнОе оТВОРЯТь?

  Где это сердятся турники?

  Сколько морщин в этой улыбке!

  А башенные науки

  Шевелят робко

  Меловой милый лунь для луны

Проявлять ли теперь этот негатив?

НЕИЗБЕЖНО!

Потому что только воздух была песня

  (Несмотря на совершенно невыносимую манеру отельной

  прислуги отворять в отсутствии, окна на улицу)

Нет! Нет! Нет! Не поздно

И весть еще дрожит

И не будет тебе никакого сахара

Пока не уберут, не утолкут трут

Растоптанные войной над землей озими

Жалооконное

  О горестной доле,

  О канифоле,

  О каприфоле

    Безграалие на горе

И не видно ни краю, ни отдыха

Ах! Не хватило краски вина

   Кто, г‑спода, видел многоуважаемого архитриклина?

   Ясно разваливается голова на апельсинные доли;

То говорун дал отбой:

 Под тучей ключ перевинчен

 И когда падают деньги –

        звонок

 Когда падает палка –

        стук

 Когда падает…

        НЕТ!

Пегая поляна

   Палево бела

   Плакала былая

   Плавная пила.

     Кириллицей укрыть

     Кукуя видел?

НЕИЗБЕЖНО

И перебросился день

  День?

Так!

  Угарали коралловые сумерки

Вспомните меня

  Сумерки умерли

В многоледяной бридж

  И

   PAL MAL BAL

  Увял

  Платок

  Плакат

  На ток

  Окол –

  до –

  вавший УНОСИМЫЙ газ.

Уносись НЕИЗБЕЖНО в ярлык

  Со скоростью

  Превосходящей все последние изобретения в этой области.

Благодетели! Зовите пожарных:

Начинается мировая скорбь.

Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?

Ветер очень долго рулил по озеру, и умер. –

Оттого оно осеннего листа,

Над стерней берега

И разсеменилось много, много корешкой.

Раковина ли, купавка ли, туча или, прости Господи, земская камера

Никак не прибьется от севера;

Может быть, исходя будущим огнем хвороста –

Хвойно вершинит фитиль огарка,

Сквозь прозрачный рюш обведенных золотом облаков.

От воды к небу, от неба к воде не мерно.

Ветер долго ломал песок, холмик над останками третичного перламутра;

Озеро выросло в лодку и, обгоняя стрекозиные отражения, ищет знакомые причальные места

Много борозд по песку строчено, мерено;

Отвори мне двери, ради всех богов.

В тяжести вся опора

В скорости – высота:

Города погода

Дернулась, перевернулась – была.

Расчеркивайтесь же, прокалыванья –

Все переплелось в лицо;

Пришло; стало; поняли: притворяешься,

Пристальное колесо!

Только ровнее

Томный рему:

Тростники залетные,

Проволочная корма,

Милости не по адресу –

Перемешали, верно, в трубе.

Мольбища огненные, безследные, пасочные.

Восковые…

Сколько жалости

В этом больном кулаке.

«Радовался же

Горизонту над тополем?»

Непереубедимая моль.

Соображай, расклинивайся,

Свертывающийся толь.

Запомни: ветер нашлет надежду на траур

Дождь – бисер

И некчему заставлять себя завтракать,

Мыши, – кот на крыше.

Папирус очень сомнительной пустыни Египта

Обручения (два) – оазисы ли?

Одно видимое желание золотого слитка,

Другое на молнию претензии.

Не найти лощеней базальта на Ниле

И где полагается кварцевый обелиск.

Замкнутые медленно, но верно, сблизятся,

Одно ни причем – нет никаких улик,

За другим – только видимость,

Как заведено – мертвая и очень непрочная.

Мало ли ее такой славили?

И над этим полночным отчаяньем

В бескорыстии недосягаемом

Жертвенник Авеля.

Неизменно поворачивается вопрос «очень умный».

«Каин, где твой брат?»

Но и ответ, так же давно зазубрен,

Как и весь исторический шеколад.

Происходящее в том отдаленном лаке

Ноет о потопе,

Кое чьем гневе

И т. д., попался и света не видать тебе,

Если не сделаешь ничтожного движенья.

Предрассудки брошены, ими не пугаюсь:

Подчиниться им возможна стала роскошь.

Через улицу, стаканы, стайкой

Перебегают зайчики, –

Не застрянут, не застынут, в джин –

Это ли охота?

Где обещан сбор?

Только около стального сота

Пара, как один,

Горят и говорят о том, что день был сыт –

Вовсе выжат

Вовсе выжить

И –

Если бы не заставлять, то не взошел бы на востоке в кровь

Опять. – Опять

И не найти конца

Глазастой гусенице злой вокруг сосны.

А удержи дыханье – перестанешь быть

И это все почти что на вине.

Но не про это жук

Жует из Жьювизи:

«Можно удержать и без ужимки нить:

Жарко жаловаться».

Все равно – рассчитываться

Или еще налить,

Пренебрегая возрастанием за салфетками бархата

И полтора пера.

Заклеиваться марками

До другого дня.

Не надо ни боксировать, ни фехтовать, ни плавать.

(Ах! Если бы можно было и думать и думать, и радоваться и плакать!)

Надо смотреть на доску, на рамочника, на пламя,

Проводя на бумаге мягкие буквы, уводящие память.

Снова славится вечер властный

Неукоснительный амулет

На разочарованный и атласный

Небу индукционный след.

А и непредусмотрительными видами

Те, воображающие, не осуществя, вину. –

Пыльно водам,

Пробежавшему огню в саду

Через пепельницу.

Уходящие ко взрывам птицы.

На застывшем

Устарелый знак последних откровений –

Голова готова спрятаться под снег – крыло,

Да еще она видна от брызог.

Перепряжа.

О увядшем шуме и вольтаже ламп.

Умершем до жизни

И неизлечимом дне:

Коротко замкнулся и прославился книжно,

Совместно

Заплетенный, замоленный свет.

Причина неизвестна.

Засыпая в трухлом такси я думаю о небе перерезанном прожектором;

Этот сходящийся рельс повторялся колеями осенних дорог.

С тех пор я навсегда ушел от любви-геометрии.

Знаю только: ничего не имею против своей смерти.

Однако, я несомненно живу, потому что ношу монокль.

В бумагу высох, на тебя шуршу.

Я целый день словами порошу,

Что далее, то чаще да сырей

И злей, чем разстригаемый ерей,

Зрачков оберегу колючий лак

И страх, играющий скулою, как…

– Упрека ли боишься по весне?

А если бы и да? – он вовсе не

Острей, чем твой незаменимый шприц. –

Под вечер остывает щекот птиц,

А только расседаются в ночи

Противные сороки да грачи.

Скрипя, что не даешь себя обуть

И отложить презлющий «добрый путь». –

– Хоть ихний храп и не совсем неправ,

Не говорю: перемените нрав,

Но… – Этот камень унеси с собой:

В нем трещина, а все он голубой.

И что внизу я нацарапал вам

И не на память, и не по глазам,

Которым не навязываю спор. –

– Кармин и пудра невеликий сбор

А времени то много у тебя. –

– Цените выдержку, не теребя

Прошу: не поцелуете на чай?

– А оглянуться то же некогда, поди, –

Прощай!

В Женеву малоезжий путь

  Светлей пути в Дамаск

Его огней не отпугнуть

  Многолеорду⁵ каск.

Мне, будто, восемнадцать лет,

  Меня не проведут:

Я вижу полосатый плед,

  И надоконный прут.

Через пятьдесят пять минут,

  Не изменяя курс,

Пересекать не преминут

  Нагорный город Курск.

Но (не определю) разъезд

  Или, размыв пути,

На выключенье ранних звезд

  Настаивал идти.

Там непомерною звездой

  Горела медь свистка,

Над отуманенной водой

  Светающе легка.

Так больше не цвела сирень

  А золотой жасмин

С тех пор не обращал плетень

  В глазурный каолин,

Всего же волшебства острей

  Был чуткий паровоз,

Сквознейший балерин кисеи

  И тени от стрекоз;

От рельса золотой росы

  За облака ввинтясь.

Святые осенял часы

  Земленебесный князь.

Им кто то, видимый едва,

  Кому то говорил,

Я и не разбирал слова,

  Но голос звонкий был.

Припомню паровик,

  Пожалуй потому –

Что с этого в любви привык

  Не верить ничему.

Всеосияиней луч косой

  Застраховал меня

Неслышней поступи босой

  Прозрачнее огня.

Из благоустроенной пасеки трут навсегда изгоняется,

И не надо, подруги, никакой идеализации…

Такси было расхлябанное,

Карбид вонючий:

Векрнулся усталый, но не раскаянный;

Залюбовался ее ключицей –

Освешение? – Закат за спиной колдовал. Тишина

За стеной промышляла охрипших ступенек…

А необходимо сказать, что она целый день была чрезвычайно нежна:

Подготавливалась экстракция денег.

И подкатывался щитовидный вопрос,

Конфузом: догадался – не догадался?

Притаился в ней от каблука до плачевно сожженных волос,

До гусиной улыбки, неоценимей семнадцатилетних признаний,

Что, что?.. Король собирался на подвиги –

Снарядился он на беду:

В поход трубили о вторнике

В среду объявился в плену.

На щуплой бумажной ленте спешили слова от Мальты, Оттавы, Посьета,

Уржумки, Дублина, Стокгольма, Тимбукту, Уайна, Сингапура.

Повторились правильно, только, сразу, предел 2 сантиметра –

Два города стали: это солнце весны расцвело во Владивостоке

И разорвался закат, ионизуя осенний прилив Сен Луи Патози.

На улице муниципальная машина

Вертится и размешивает грязь –

Свет не разведет своего клина:

Солнечный свет не газ.

Ну! Как эта канава раскапывалась –

Не упоминаем мы –

Где то многоэтажными шляпами

Direction Etoile-Italie⁸.

На улице проблески обыкновенного бензина

Муниципальный велосипедист;

Машина всяческого значения и смысла,

Вертится день между крыш.

Размешивает, но не рассмешит

Необутые ветки лип

Необузданный ветер липкий:

Неопознанная вещей лепкой

Статуя просто грязь.

Нами же создан свет.

Не нам только мост разведет

Лай своего пролета.

Что убедительней рычага и клина?

Что смелей, чем стремительный солнечный кран?

Свет! Свет! Свет! – бесконечно делимый –

Не газ, не фонтан,

А вот эта вот, необгоняемая улица

За огнем фонари и ацетилен

Окно, пол, лимонный соус, курица –

Маклореновский ряд дилемм.

Сколько бы я не крестил зулусов,

На пари – они меня съедят

В утверждение трансцендентальных вкусов

Той страны, где зреет кокотаж.

Право! – Отслужившего билета

Легче, отвалился день

Не подставили ему корзины,

Полируя регулярный стаж.

Прочерчиваюсь без перспективы.

Даже свистать – загадится

Корней угольного отложения –

Оттого – стыжусь, забыв ея заглавьице,

Не могу еще простить – оглавления

И немногочисленных листов икры.

Напрасны усилья белой печати:

Далек зеленоптичий край,

Не переставая громоздили дни,

Выкормленных, выпоенных считая

По неокаемляемому говоруну, свет, мигни.

Ты погас, мокрый звон

Не окликай меня

В этом неперпендикулярном воздухе

Где, обеззолотя тополя ЭКЛИПСЪ –

Зияющий подсолнух ветра,

Заглядываю на него мельком,

Да не надо и ответа мне –

За трамвайными тэтами

Расплетаются возможности всех цветов –

Электричество погушено,

Тучи густы

И еще не зажигали газ.

Милые мои друзья! – Облака, облака в улице:

Мало ли дразнить обломками состояний?

Обмылкамти поезда (кто его видел?) обдало.

Молимся радостью ропота в дали, дали, дали…

Отваля волненье разъезжее.

Радость разбежится еще кромешнее –

Волноломы ли у нас не мощные?

Устоять!

   Или он опять завертится,

Уравнитель, стачивающий свой эксцентрицитет

И, не уберегаясь от мерзости

Обезоруживающих цитат,

Подкошусь в ореол лазоревый –

Широкоувеличивающий окуляр

В метаэротическом лепрозории

Безапелляционных карт?

Наплевать!

   Мы давно повенчаны.

Я и этот распыляющий распев гудков

В затухании беспыльно ветренном

Просыхающих прощай – платков.

Не превозмозгла свое сиянье,

Дня полуотцвеченный разлив

Все еще ежеминутным садом

Завивая вялый перегиб.

Вот оно и все – Но только

Сколько, сколько звонкого просыпалось

Град ли? Велосипедные шарики? Вряд ли все-таки смех;

Но переключенье вспыхнуло

Безоглядным, неприятной, предотлетных стай

Раскатистою выходкой –

В опрокинутом стакане,

В белизне перил,

В окончательном расколе

Обещанья. Прям

Был еще последний вызов

И не отведен заход:

Свейся ея ветрило –

Турбина, эссенция, Нот.

Кто меня «любит не любит»,

Кого разлюбил – равно

Замерзнут и ресницы и слюни

На М (m – n + 2) оборот!

Смейтесь же над неудачей,

Сморкаясь по мере сил:

Только тогда заплатим

За перерыв пути

Если… «Берегитесь молодого»

«А старик Ваш никого не устрашит»

«Ожидайте, но не дольше года»

Уноси Ты, мое горе, уноси.

Я хочу задремать на том,

Что заклепано высотою

Покрываемые и дол и дом.

Отбуксовывают холостою,

Что до слабых вершин Монсо

Котелков распустили четки,

Что ловлю на лету серсо

Радиотелеграфной трещетки,

Что, холодный обведя валер

Обозначающий помост

Я на тебя накину флер –

Чужих и собственная подлость.

Неотменимый поворот

Извечно тянущая хорда –

Вот он, параллелизма и проблеск:

Изоляторы в звании непреходящих ioт,

Напрасная гордость!

Порхая крыльями рваного зонтика

Осень капелью осмеет

Периодический, лампа за лампой

На зеркальных асфальтах

Лакированный хоровод,

А зима в карнавальной заутрени,

Голубея в глубину, голубей

Благословя на Верленовой лысине,

Разведет метель конфетти.

И зашелестит бумажной радугой

На амвон, где застыли парные

Рубины туманов,

Где прессуется ожидание

Среди фарфоровых труб и слов,

Где сервируют научно препарированный поезд

На операционный стол,

Юркнула крыса в граммофонный рупор.

Звезды подземные.

Молчание караульных шагов.

Задумчивая грубость.

Но ведь это, все же, не та

Окончательная бесполезность –

Сна расклепанная высота

Иль‑де Франсовая окрестность.

Этот воздух, дымящий рассветом долин,

  Занесенных домами,

Потрясенный игрой беспечальных турбин

  И густыми низами

Полированных и отвлеченных метро –

  В нем играют не феи,

Не обезнадеживает в нем серебро

  Щекота Лорелеи

И пробьет его не знамени крик,

  Не рыданье ракеты,

Не передадут ему свой тик

  Жеванные эстеты:

С ними давно покончен процесс

  Его фонари помнят,

Не даром они ощетинили свой лес

  На ночной допинг.

Не даром рос обелиск, где пила

  Дистиллированную кровь площадь

Белая пена – согласие их помела,

  Как фонтаны полощат.

Но всегда и о чем бы ни захоаеть.

  В этих бережно – серых

Берегах – отразится живая сеть

  На былого примерах.

По снам отвесна, – в века полет

  Мировая антена

Ничего не спрося, все возьмет

  Из любого безмена,

Собирая в себя, как в ороенный сот,

  Мед веселья и стона

Эхоически примет, что ей принесет

  С Торонта до Сайгана

Этот воздух, пронизанный в пенье треск

  Тайной старого Герца

Воздух, кого ни один не оцарапал крест,

  Кровь планетного сердца,

Дай в последний раз втянуть тебя

  Мыслью с этой бумаги,

Опаленные годы вдали клубя,

  Сталью секундной шпаги.

Как Пушкин был верен М. Н. Раевской,

На пространстве пятнадцати лет,

Как Дант между парой штанов и курток детских

В сундуке терял решетки своих терцет

О несущественной Портинари,

Чтоб она проводила в рай,

Так Ты на планетном пожаре

Оду мне наиграй.

Ты будешь струнами странствия,

Ты станешь огня смычком,

Ты станешь ароматом пространственным

Ты будишь сна вином.

И качаясь головой запрокинутой,

В зрительном пиру,

Не перестанет дрожать мой, не оттиснутый

Ни на ком поцелуй,

Разбивающийся на ритмы и строки,

Прорезающий меридианы верст,

Скручивающий времена и сроки,

Быстрее миганья звезд.

Ты знаешь мой любимый зов,

  Ты знаешь как во мне

Гудит перекликанье сов

  При лаковой луне

На поле пепельных небес

  Браслет моей руки

И поцелуй за всех невест

  И прямы тростники,

Но ты, я вижу не со мной,

  В твоих глазах песок,

Ты смотришь, как на белый зной

  На мой тупой носок,

За множеством зеленых верст

  И бледно синих миль

Ты слушаешь как ревмя ржет

  Твой злой автомобиль

Твои улыбки не со мной,

  Твое пытанье – пыж

Летящий над земной корой

  Погаснуть на Париж;

Но если даже твой ответ

  Одно прости – прощай,

Смелей, заклинивая, свет

  Туши, но отвечай.

– Моя печаль, не плачь, не плачь,

  Машину не брони,

И я не обещал калач

  И Ты им не мани:

Авто мой нов, моя печаль,

  Но слушай, разве тут

Душиста не морская даль –

  Акании цветут

И если лес тебе видать

  Сквозь сердца моего

Что им успеешь удержать?

  Да равно ничего

Оно желаний вялых сеть

  И пьявками сосут,

Приятно ли тебе смотреть,

  На этакий сосуд?

Вот, надо этот переплет

  В железо превратить

И крашеный металомет

  Над гарью водрузить

Чтоб у героя на тулье

  Не траура перо,

А плещется на много лье

  Белей чем серебро

Прожектора прозрачный луч

  В неопалимом дне

Всецветен, ласков и колюч

  Тобою обо мне

И будет он гореть, гореть,

  Гореть, пока жива

Во мне твоя живая медь

  И есть во мне слова.

Девственнейшая страна.

Хирургическая роскошь.

Умывается в облаках

Твоя железная легкость.

А подержанный антука

Раскосого полушарья

Сильно побился по швам

И видать каркас.

Если то только тень обелиска

Не фонарный ли ты эпизод?

Нет.

– Но блестит, несется, хлещет

Невозвратным стремлением всегда к высоте

Крайний «всего земного шара»

Один непадучий фонтан.

Что ж, что ночью не вечно знамя,

Что созвездный дрожит почет:

Шаркая по небу правит

Прожектурного луча весло.

Кабачьи огни осыпятся,

Но бессонней, чем биржевой телеграф

Или тень того полководца.

Увидишь, как доскребаясь,

Петух выплюнет солнце

Счастья сквозь сон, в золотых бубенцах пробежит

Цветы зарежут набережную

И пушечной сальвой тебя поздравят

Железные жалюзи.

Если кругом завивается

Метель Круксовых волн

Если «под Дохлым Зайцем»

Отель – утверждения – столп

Охоты, а препровождение

Любимое рвать себе

Сердце и сеять весело

Этакое конфетти на столбе

Решетчатом – решение

Если приветствуете это вы

Похваливая месиво

Для вольной головы:

Сделайте одолжение –

(Сконапель истуар³)

Душа наша с умилением

Делает тротуар:

Проела метаморфозы

Консерва крыса-гурман

На новые занозы

Фотосферных ран;

Чтоб летом было жарко

Чтоб полным горлом петь

Чтоб жизненная старка

Науськивала плеть

И что ни взмах – то зарево

Что ни жест – полоса

Флаг бело-сине-красный

Поднебесье ласкать.

Любуйтесь же сограждане

На вольности свои

И да будут дороги каждому

Интересы страны,

И мы у вас отпросимся:

Свободы трезвый тост,

Мы на небо возносимся

Через Кузнецкий мост.

Зачем свой неупругий позвоночник

Я захотел перед Тобой склонить?

Уже залились: «Отыскал источник

Кому, как „футуристу“ не чудить!»

Но если не избегну объясненья,

Не им его намереваюсь дать:

Мне тени, те – кому пустая тень я,

Кто спит и видит парную кровать.

Прийми его: я уверяю, Ты не

Останешься к поэту холодна,

Где зеркалом из яшмы на пустыне

Подвешена промерзлая луна;

Отправлен свет последнего трамвая

Кармин улыбки даже не солжет,

Дневная продается даром вайя¹,

Прокисли тени у тупых ворот.

И окрыляется былого заметь,

Пуранами бурана запросить:

Кто это сердце не умел изранить?

Кого оно успело не простить?

Ты, Ты одна. Светопылящей щеткой,

Щетиной неземного серебра,

Порхающим листом своей трещетки,

Уклоном ветробойного ребра –

Все замела, слила. В тебе изжитой

Из глубины взываю: усыновь

Последнюю, что вижу не убитой,

К своим стихам постылую любовь.

Не в иглу, колдовать на канве,

Крест на крест налагая жесты,

Не оркестра в росной траве

Увядать, как слеза челесты,

Не в порхание мотылька,

Не в преблагословение лилий,

Не в застенчивость василька,

Не в лиловый плач глициний,

Не в ванилевый солнцецвет,

Раз в году одурительный кактус,

Не в огнекудрявость комет

И не в жизнеспасающий артос:

Если мне выбирать, Насон,

Предмет моей метаморфозы

Я не оскоплю твой сон

И мольбой – «обратиться в розы».

Нет. Только в тот ветровой апаш,

Что скользит не глядя спиралью,

Через шестисотметровый третьяж.

Над его теневой скрижалью,

Чьи бесчисленные письмена,

Повторяя кресты Андрея

Сетью закинуты на

Город, что не найти острее,

Как на тот, незадачливый борт

Ловли, в полночь, Генисарета…

И по-прежнему этот жест простерт

Над злобой всякого поэта.

Значит в том числе и моей,

Чтобы ей перервать все препоны

И пучком неучитываемых огней

Вырваться в разлетающиеся ионы;

Далеко и прямым путем,

Вплоть до приисканья Америк,

Петь с лучом и шуметь с дождем

Вольно ото всех истерик,

Да земной завивать наплыв

В голубые прорывы робы

Неба, навсегда перезабыв

Кучевые страстей сугробы.

Ты была первой, кого я увидел.

Только Тебя я не разлюбил.

Кровью ли расклеивается мой пыл,

Магнитного океана житель?

Не о ней шелестите ль,

Под ревом своим, перекошенные решетом сил,

Хрустально звездящие тыл,

Окованный верками литер?

Все прозрачные или непромакаемые зонты вер

Ветру Твоему общелкнутый кливер,

Чтоб вымела, переплетя

Пустоши прозрачной воли моей, как

Несут кричащее дитя

В кокосовый гамак.

Ласково нас увлекает

В пене объявись душе

Юных золотистых заед

Волнопевное туше.

Плеск и блеск и восхищенья

Окружают ломкий трон,

Как винтовые круженья

Белят ровный Ахерон.

Потому ль, что мотобота

Не знавали пляжи кар,

Оттого ль что я деспота

Жестом уведен в Тенар,

Но обломок не весельный,

А веселья смертных дней

Правит правдой колыбельной

В бурунах базальтных пней

И ускоря равномерно

К роковой воронке плав,

Упоительно и скверно.

Жертва лучевых облав –

Счастие. Оно трепещет

Отступившим бытием

И далеко рукоплещет

Не донявшее мытьем

Да и катаньем. А строгой

Мачтою мечты пловца

Светоносною острогой

И эфирного гонца

Пристанью, не насмеется

Мой палладиум сквозной

Шахта вышнего колодца

И учитель ледяной:

«Рано пташечка запела –

Так не потерять себя

До поддонного предела

Не доходят разлюбя. —»

Как сейчас вижу себя на верхней платформе

С двумя истерическими, никуда не годными женщинами…

(Оне, конечно, будут говорить, что это я был никуда не годен.

Но у меня имеются доказательства противного. Веские.)

Сквозь рваное небесное трико,

Барахтаясь, вываливалась луна.

Не умирал Парижа гул

Было сыро, было тепло.

Была весна

И разбегалась, вдоль черных ул –

Иц чепцовыми, зелеными лентами.

Этим, надеюсь, все сказано.

      Прибавить нечего.

Свивая веселья

Не своей площади

Невиданного новоселья

Приворот пощади.

Мы всем эфритам раскололи бутылки,

Мы взорвали все корабли,

Мы всем чувствиям продавили затылки

И теперь вопим горю: «Пли».

Выспръ. Выспрь. Махинация

Сортового ковья

Вечная иллюминация

И дворец без жилья.

Не квартировать в чем построили,

Сквозь себя пролетим в пылу

Карфагены под ноги. Троили.

И гарь. (Гарь) в тылу.

Так прославим Тебя, о лилия,

Вырощенная из грозы желез,

Вознесенных сердец идиллия,

И Твой электролощенный обрез.

Пусть и взяли, и встретим сталь мы:

Пустяки – из-за всех застав

Тебе наши пальмы,

Наш кенотаф.

Я не забуду этой высоты

Жестокого железа треугольник,

Покрывший труб ея поклонник¹.

И как же мне не прославлять ее

Над корешком разбитого романа,

Когда находит на копье копье²,

А циферблата чуть белеет рана

И время в непрощающих путях

Неуклоняемым дыханьем дует

На пряжу трех присноблаженных прях?

И неопровержимо повествует

Вся эта даль еще святей о злом,

Какое мог когда нибудь представить.

Еще немей, чем ни одним веслом

Не взмыленная мельничная заводь,

Где тайно тают белые цветы,

Над пурпурной изнанкой ровных листьев,

Где распускаются души бинты

И ни один не раздается выстрел.

Со мной веселое воспоминанье…

Воспоминанье ли. Пожалуй время

Играет старые, сухие шутки

Охрипшим выкрикам гнилой кукушки

Не выносящей ни моих стихов,

Ни дикции моей, ни зорких глаз

Слушательниц. О Время, Время, Время.

Не благодарная, беда-стихия;

Неблагодарная, как все признанья

Принявшие с прикрытым удовольствием

И явно кислосладкою улыбкой.

Ты право: знаешь как тебя люблю,

Я виноват: давненько проболтался

Про свой огонь. Но ты теперь ошиблось

Ты ошибаешься: я порываю,

Я попираю наши отношенья,

Я покажу зимующего рака.

И если напишу я снова: «Ты»,

Не вздумая и воображать поклон

Себе: одна, одна любима мной –

Железная и пламенная дева,

Дочурка Эйфеля, Парижа стержень

И (здесь необходимо примечанье)

Зачем нам время, если есть причинность?

Гори, гортанным грохотом огромность

Раскрашенного изгарью гиганта;

Игрой скрипичным грифом в горизонте,

Горячим, раскаляемым проклятьем,

Гримуаром³ бренных драк и спешной бойни

Где замерло дыханье корсиканских

Ублюдков ароматом керосина

Святого. Прям горбатый, как стрела.

А не бунтуй. Но было все напрасно

И дорого пришлось платить Курбэ

За статую и бронзу на столбе.

Тот вал не спал и плавно лавируя

За шустро зашептавшей тишиной

Распрыгался пакетами фаналов⁴

Полез на стены дыбами наклеек

И прободая всякие дефанс⁵

Клыками белых букв изъерзал стекла.

Тай, золотой по серому финал

Топтанья дня, интрада шалой ночи,

Парад произрастанья фонарей

С эподом дискоблещущих каштанов,

С чеканной сихомифией решеток,

С агоном Лувра и часов Киклопа,

И климаксом светолегящих шифров:

Все это просит слов и словарей.

Как часто в этот час на неподвижной

И запертой пустыне позабытого

Пустого Сен-Луи я караулил

Тот вздох огня, неудержимой своре

Свист доезжачего: я сам был зайцем

И я не знал, каким святым молиться

По незнакомству с заячьей религией

И зная только ихнюю капусту.

Глаза открылись. Сердце оборвись.

Да, Ты пойдешь по каждому желанью

Ударишь по всему, что наслаждающимся

В шампанской углекислоте пришипилось

И пьяной пеной оснежает пальцы

В игре ночных камей и звезд суставных.

Ты – всех сердец пурпуровый прибой,

Из будущего нагнетенный ветер,

Волна всех четырех материков.

Так обвала ровно и свирепо

Вне шума, им служившего составом

Все слизывая, в счастье утонувших⁶,

Но процвели огнем, огнем холодным

И пламенным веков тройным заветом

Где холод неба, жар желаний жадных

А между них – безжалостный жемчуг:

Соцветье спектра и венец бурунный.

И если посмотрю на твой пилон,

Если поглажу пальцем запыленный

Борт лифта твоего и безнадежно

Пойду платить тщедушный телескоп:

Вся выльется росой отбойной боль,

Вся вспыхнет и ухлопнется ракетой

Трусость, – Тебе отбелится любовь

Моя. Она не малое количество.

Не отвергай ее, Твое Величество.

Тебя одну живописал Делонэ

  Он не портретист царей –

В Твоем стегне, не в Троянском коне

  Ждал своих богатырей.

Хотя он не один, раньше, изобразил собор,

  Но, ангажировав харит,

Только Твой простор, Твой убор

  Взял – за ними стоит.

И конечно не безбожье сказалось в том,

  (Куда мне о том болтать)

Но каким же венком, каким листом,

  Воскороновать их рать?

Только Ты, в лад богинь неземным шагам,

  Упруга, земна, легка

Кованый вигвам, дева – линагм

  Целуй, в грудь, облака.

И благодарить, и превозносить маневр

  Всеслышащей Твоей головы

Повинен всей силой нерв, до разрыва плевр

  Вассал Девы-Совы.

Я таскался в жару по холерным торцам города

  Который от крови полгода пьян

Завалился и дрыхнет, трубой, так что из за гранитного ворота

  Его пророс бурьян.

И от этой непроходимой гнусности я вспомнил пророчества

  Ну а если впрямь над Сеной волкам завыть?

Доведет нас до этого, злостного оборончества

  Неизлечивающийся мыт.

Ну, да что я? Разве над Сеной шпили

  Золотые обныряет стриж?

Разве тем зевоту куранты били?

  Разве не защитишь Париж

Ты, всеозирающая платформа,

  Небесная из желез земля,

Житница соловьиного корма.

  Любвей наших. О, конопля,

Где настаиваются миров наркозы

  Чей бесстрастного гнева жест

Разлущит, проще мертвой розы,

  Осквернителей твоих мест.

Я собственно, не слагал песни

Я не пробегал регистров

Бланк диатон, чернь хроматизма

И не моей рукой жужелились струны.

Это Ты на себе наиграла знак

Это Ты для себя глядишь вниз

Это Ты не увидав нас

Методически минируешь визг,

Дрожа от фарфоровой почки изолятора

  К другой такой же

  (Они Тебе ниже пояса

  А я у каблука)

  Но все ли перемелется и будет ли мука?

Продовольственный вопрос стоит очень остро

Вот что наделала любовь к остроте,

Но это теперь, а тогда Твои астры

Приготовляли гаданья царские

И надежд пехота

Парадировала без присмотра

Только, вели мне кто, я бы на них не смотрел.

Тебе знать почему –

Я Твой менестрель

Ищу

Твою слабую струну

Дринь дру.

С‑сы лаешься на вечные побеги,

Цвет легковейный, неподвижный прах,

Непреходимость альфы и омеги,

Уток неразделимой тройки прях?

Нет! Угнела огоренных лига,

Но о беспеременном затая

Вечерний пыл, разрозненного ига

Избавиться бессилен мата я.

Удар ударом издавна исправлен,

Определишь, куда его ронять?

Пожалуй, поднимаю камень Савлин,

На горизонты занеся печать?

Кто запаял крутые горизонты?

Земная! Прорываешься в зенит.

Остановясь

Нерасплавной закон Ты.

Рази!

Виновный?

Ты!

Стихом звенит.

1. Воде нести радужные пятна

взмылен пегий небесный конь

2. свертываться спиралью улитки

дать себя прорыть кроту,

3. неисчислимые мысли – весом

центробежной силе само –

сливки

храненье юлит

4. поглощать доблесть небесного

расплавленным рвать горы гор

золота

5. и пустота пресного покоя

самоцвет самоцветов, руда руд

6. западный ветер заливает

душа кудри его пурпура

набережную

1. Аорта расчленяется волосинками

улица дождь чужая лампа

кабеля

2. короткое включение слезы металла

гадай тенью отшиневшего

сплава

3. взброшенное – голубь земного

солнцем выстрелены все лучи

центра

4. и сжатие отбрасывает заводную

залп вспышки – удар поршней

ручку

5. о, осень желтых зерен

о, бесцветный гроб зеленей.

6. Д – зззз, х – хххх ветреют листья

внезапный фонарь заплакал

дождем

1. лиственной зари тигровая поступь

отравой воззрившихся

сладких рос

2. сноп жерла бессемеровой реторты

гибкость в бьющемся

3. писк отвечающий срезанному реву

теплом осаженный

камелии расцвет

4. скальпирующийся скорлупой

павлин считающий глазки

сесстин (сонетов)

хвоста

5. непроходимых степей перекипающие

снежат ветром лепестки

горизонты

слив

6. нетерпеливо капнет яблоко

кровавый золотой

отравленное

фиалковой радугой

1. Всякий пульс убивает сердце

нагнетающая его любовь поет

2. поднимающийся шаг строит

пересчитывает свои капли

ступени

водомет

3. поверженные тени заглушают

слышен только шахмат стук

дыханье

4. своеручно извлекаться из болота

дыша тяготения сохранять

учет

5. на синь причитания чаек

натянуть железа строгий уток

6. населяя безбрежный эфир

тогда полетит снежный аист

межзвездности

1. поэт горы стань огнеедом

пустота попрана потухшим

чугуном

2. подножье туч лава самогасителя

облака завивают пудру высот

3. ощипи гаданье Додонского леса

подлинно дерево станка зимы

4. сумерки свертывают снежную

гора выдула раструб луны

полость

5. рука сжимает месяца бебут

кровь тучам свету смерть

6. ярчайший день скрипучего снега

лыжа крылата слезы лед.

1. Стих меча вражьим мечом

песня колокола от железа

2. вековому зеркалу юных взглядов

светлый кречет чистого ветра

3. неуставаемые цветы собой

До Тебя Простительница

распускать

вырубиться

4. слуху облича мировой станок

кованный горизонт подметая

светом

5. прорастать тучи, облетая орб

неподвижными ярусами

беготни сумасшедшей

6. встречными взлетами Твоими

протянуть руку полярной

Башня

звезде

Летите нефтяные кони

Дельфиновой чешуи,

Скоростью, какой нет в каноне,

Ниспадающей водяной струи

И пусть ваш автомедон, как проклятый

Распускает мысль по ветру:

Оседлав воздух вылетят ямы, повороты, переезды и пропасти

Мысль уцелеет одна:

«Встречного в порошок сотру».

А мое дело смеяться,

Спину вогну в капитонаж –

Многих к тому обстоятельств

Выкопался дренаж.

Да и что мне иное прочее,

Какому еще огню пожру –

Давно по счетам уплочено,

Щеткой стер всю игру.

Но не потому прямо на выстрелы

Царственно клубящейся новизны

Еду. Не потому что пути немыслимей нет.

Не потому, что грязны

Стали все патентованные краски,

Протух анилин,

Пафос в могилу уволок Херасков,

А Роллина – сплин:

Исполняю Твое приказание

День электрических зорь –

Тобой поднят венец состязаний,

Небесная корь.

И когда неизвестного цвета пеною

Я, собой, опылю пассат,

Твой во мне, самосветной вербеною

Выгнется повергаюший взгляд.

Аспидом мансарды, рустами их зданий,

Оплетаешь Милой поющие токи

Дымчатый вершитель моих назиданий

        Многоок далекий.

Сняв со счет лет двести; бурбонских историй

Знамена по ветру, летает там пудра,

Где ныне прославен одной из факторий

        Руконог премудро.

А в месте почета, шелками облитый

Смотрел как проносят эслантон и банник

Подбородком острым, рвя линии свиты

        Риторист посланник.

Определив тесно в небо выспрь улета

Перенапрягая лук словесных радуг

Незаконоломно буднего намета

        Цифровых укладок

Устраивал тайну. Перевоплощений

Отвергнуты нами буддистские басни

Но не отрицаем иных прощений:

        Кто простит прекрасней.

Башни среброкудрой, ввысь бьющей гнев слова?

«Завет, данный Нами, все таки чтите ль?»

Спрашивает строго с подзвездного крова

        Кантемир-учитель

Плыл дым и тлели тихие афиши

Заглядывая в зеркала неслышных машин

Фыркавших елками нежных шин,

А лентам их краснели крыши

Из за жестяных, суставчатых

Труб. Так славили заключительную кадриль…

И вечер прыгнул, сусальный

И испуганный эквилибрист.

Бедный верил в трапецию

И душеспасительную сеть,

Несчастный – ждал местную милицию,

Думая не навек висеть,

Нет, дескать, будет, дудки:

Сыграл и с круга снят,

Да чужим ли считать у меня в желудке –

Сейчас все честные люди спят.

Плыл дым и тлели тихие афиши,

Мигая в зеркала занавешенных машин

И хлюпала грусть все тише,

В саду, где цвел бензин.

И на крышах распяленный вечер,

Связки в крике сгубив,

Изверился даже в Беккер

Истязующяй музыкальный миф.

Сбесился и плеваться стал

Куда ни на есть,

Рассыпаясь сумрака пастами

И растрачиваясь на пустую месть.

Ни я, ни мы не замечали

И, ручаюсь, не найдется там гражданин,

Услышавший те печали

В быстрых, летучих звездах небесных равнин

Лишь Ты, сама звезда и звезда земная

Людям из маяка, тьму

Назвала, разрубила все и хрусталем тысячегранным

Смерть предложила⁷ ему.

Взял. Был и сплыл: сумасшедшей мыши

Зарылся в первый зарешеченный магазин:

Пал первый час и кисли мертвые афиши

Вспыхивая в лучах машин.

Париж протянулся шлейфом

Расшитым светляками бирюзой реки –

Твоим, красавица Эйфелева,

Отправляемым лаской невидимой руки.

И дни и ночи

Послушные скрипу Твоих пульсирующих скреп

(Времени скат по-прежнему и неизменно свиреп)

Пестрят его зернами человеческих многоточий.

А ветер,

Чист и прозрачен, впору Твоему лучу,

Облаками играет в мячик

Или пляшет качучу.

Путая утро и вечер.

Ветер!

Когда же

Из сажи

Ежедневных жертвенников аборигена

Вынесешь сургучную печать декрета о преодолении плена?

Тебе, Любимая, к лицу летучий мак.

Очаруй, не скромничай, очаруй всех, заломив фригийский колпак

Наш красный флаг на весь свет.

    Вертелось колесо

Топали и гудели ради праздника.

    Весна хихикала пестро,

Рубинами загорался метро,

Волокли в участок безобразника.

И закат вылетал раскаленной полосой

Из‑под вальца прокатного.

Мятой лаской распученных камер

Двойственностью аллегро сонатного

День звякнул и замер.

Тогда все, что плясало и грело,

Все что было умно, хитро или неумело,

Лопнуло, растворилось и брызнуло

В единственно-свободный угол

В небесную призму,

На плафон сутулый.

С золотыми гвоздиками созвездий

Это Ты тогда засветилась одна за всех –

Милый светляк одна,

Прости наш невольный грех:

На миру и смерть красна.

Эйфелея XXVI

Я не знал какая Ты страшная

Пока не стих у ног Твоих,

Все таки спрашивая,

Что может убивать мой стих.

Неисчислимый гнет опоры

Одной, а всю Тебя не охватить,

Давит злей, чем Андов горы,

Чем детонущий пикрит.

Так, отступая и слабея,

Под смех голубо-рдяных искр,

Не мог ввериться Тебе я

И стук метро не казался мне быстр,

Пока огнистую игрою

Большой фарфоровой трубы

Меридиан не выдал рою

Гуляющих беглого. Из гурьбы

Домов и шляп, и мягких фетров,

Где то у Porte d’Orlean⁸.

Что то рвало отвесным ветром

Парижский мартовый туман.

Туман сама, лучами стали

Из серо-аспидной коры

Твои движенья вырастали

Столбом толкучей мошкары

И вертелась вокруг Тебя столица,

Вернее. Ты вертела ей,

А каждая улица была спицей

Строчащей Зингерки Твоей.

Так Ты со мной играла в швейку,

На расстоянии держа

И, полуостров, к перешейку

Любви я приникал дрожа.

Небо было серое

Сена – зеленая

Грустно или весело

Не к чему вспоминать.

Вечера и утра

Межи перепутаны

Торцы отполированы

И оковы каштанов звенели;

Фонтанов сантинели

Пенились и подковы

Печатали счастье

В Булонском лесу!

Это растенье многодольной семьи,

От пяти до семи.

Вечером и утром всегда обнаруживались кражи;

Башня тоже была все та же.

Мил и светел был

Этот бег на месте,

Рев машинных кобыл

В несчетном заезде.

Хлюпала вода

Хлюпала вода.

И виснули провода.

Вот бал,

Кто не спал

Себя веселил

Брызгами чернил.

У у! Как шлепает дождь, сквозь антену в крышу:

Трешишь, Милая, Тебя слышу.

Неумолимо стройны канелюры

Органного Парфенона,

Пестрят пляски молящихся,

Играют с пчелами в песне их

Амуры

Анакреона.

Но выше и пламенней

Железный скелет с мускулами прессованного бетона

Семидесятиэтажные факелы

Лонг-Эйленда, Чикаго или Бостона

И снующие в колодцах машины,

В колодцах не знавших плесени,

Подымающие крик львиный

Сияющие полярней льдины,

На площадях авеню и скверах предместий.

Когда тени ультрамариновы,

А гребни марины забрызганы апельсином,

Когда мечутся горластые афиши,

Когда всюду протискивается газет петит

И на всякую страсти пищу

Раскрывает пустыней пасть

Волчий аппетит;

Тогда слово взрезывает сутолоки массу,

Как со лба уходящий, безукоризненый пробор,

Тогда свалка слогов низлагает слух

И качается стих над невиданнейшей из флор:

Царственно всем излетающий, худой и чуткий бамбук.

Но, вроде взглядов с набережной Палоса

Провожавших архаический парус

Прищурено много узколучных штор,

У которых стихает шторм.

Есть и ревность за ребрами лаковых жалюзи

И не один крематорий впереди…

Так налей же, ночь, огней вина,

Чтоб его поцелуи были, как наши ритмы едки,

И нам, как треугольнику Эйфеля,

Всю тебя вплести в свои клетки.

Как над изголовьем больного

Перекрещиваясь стрекочат спицы,

Как птицы,

Испуганные ружьем со стоном

Несчетных крыльев

Взметываются, переломанным столбом,

Как быстрейшие фильмы

Пробивают время лбом,

Возвращая нам жесты покойников,

Так Ты, неутомимейшая и непреклоннейшая

Не перестаешь строить себя

Вязать миру плащ,

Роняя на Сенские берега

Пламени своего бьющийся мяч.

Прыгнул и стал осколком,

Ударился в мириады искр,

Пропастями ухает и звенит щелками,

Покоряя всякий регистр.

Но работа твоя недреманная:

Игла на иглу легла,

Пока мира обкормленного

Желтуха⁹ не прошла.

Только тогда узкий угол своего вязанья

Свернешь на клубок,

Воткнув последней спицей сверкающей

Красному шелку флагшток.

Любовь ли, укор ли, ненависть ли,

(Стоит ли узнавать?) вплела

В эту безлунную, перистую

Ночь два огненных ствола.

К ним, грудью, несу, ими запертый,

Переулок сухой травы,

Роняя сегодняшне завтрашний

Час упрямейшей головы,

Поднимавшей клубы и молнии

Черногрудых, грозовых облаков

В путь, где светит твой лет долгий:

Ненависть ли, укор, любовь.

Твоим желаньям ли обо мне,

Крылатым ли ревности заботам

Кружить по звонкой темноте

Над сердца моею сотом?

Слышу, но не разобрать,

Счастье ли это, грусть ли?

Горюет ли горе мать?

Или роняют гусли?

Нет, сам я к тебе в эти пустые дни

Час посылал, бой за боем.

И вот – вернулись они

Гудящим до уза роем.

Родимый берег отделяют

Холодные туманы,

А впереди нас ожидают

Пути, бои и раны.

Гори костер, дыми синее

Зелеными дровами:

Кому то завтра сломят шеи –

Судьба не за горами.

Забудем свет, любовь и горе,

Забудем жизнь и время,

Как забывают волны моря

Судов разбитых бремя.

Так пей же пиво полным рогом

И пой пока поется,

Не рассуждая по дорогам,

Когда и кто вернется.