Избранное

Если — в самые разные сроки —

Ты ни разу не сдался в бою,

То сойдутся в одно твои строки

И составят поэму твою.

Пусть теперь, через многие лета,

Ищешь ты отпущенья грехов —

Лебединая песня поэта

Начинается с первых стихов.

По ночам, чтоб отдохнуть от зноя,

Трудится — безропотен и строг —

Под широкой лунной белизною

Караван неторопливых строк.

Верен многолетней дисциплине,

Продолжает он ночной поход...

Где-то — за пределами пустыни —

Лают псы. А караван идет.

Молчанье озлобляет нас. Но ложь —

Она, в своем рассчитанном звучаньи,

Давно Поэзию не ставит в грош

И потому — опаснее молчанья.

Где ж Совнаркома грозная печать

И ленинская подпись под декретом,

Где навсегда запрещено поэтам:

Во-первых — лгать, а во-вторых — молчать?!

Быть может, надеялись где-то,

Что наша работа — пустяк,

Но в таинствах мрака и света

Мы знали, что это не так:

Ведь было бы попросту глупо —

Как воду носить решетом, —

Чтоб наша бродячая труппа

Играла в театре пустом.

Поэт, как время над просторами,

Царит в степи своей голодной;

Тот, кто уходит в глубь Истории,

Уходит в глубь души народной.

Там, где в пещере люди грезили,

Там — на стене — его начало:

Там молчаливая Поэзия

Свои стихи нарисовала.

Если, бросив дурные привычки,

Ты в иные поверишь пути —

Мы поедем с тобой в электричке,

Чтобы сказочный терем найти.

Я заранее ставлю в известность

Человека, такого как ты,

Что приедем мы в дачную местность,

В самый полдень ее духоты.

Но тотчас же за пыльным вокзалом,

Миновав овощные ларьки,

Мы пройдем к чудесам небывалым,

Но реальным — всему вопреки.

Видишь издали, в солнечном блеске,

Как в окно устремившийся день

Очертил на сквозной занавеске

Знаменитого профиля тень.

Нам остались забор и лужайка,

Чтобы все повидать наконец, —

Чтобы вышла седая хозяйка,

Приглашая гостей во дворец.

Ты забудешь вокзал и киоски,

Ахнув, словно в кино детвора:

Почему на высокой прическе

Не надета корона с утра?

Все забудешь ты в этом чертоге,

Где сердца превращаются в слух,

Подивясь на волшебные строки —

На ее верноподданных слуг.

Нет, на старость они непохожи,

Потому что сюда в кабинет

Или Смерть, или Молодость вхожи,

Но для Старости доступа нет.

Может, песню ты сложишь про это

От своих заседаний вдали, —

Как спокойная гордость поэта

Стала гордостью русской земли.

Смотри и слушай: не сейчас ли

И звук звучит, и светит свет?

Покамест звезды не погасли,

Готовься встретить день, поэт.

Вновь будут звезды загораться

И птицы петь в ночной тиши, —

Пойми их труд, чтоб разобраться

В системе вечных декораций

К последним подвигам души.

И если крылья не повисли

И ты не выдохся в борьбе —

Звук мысли и рисунок мысли

Ты вновь соединишь в себе.

«Всю ночь грома мои гремели

И справедливый длился бой —

А ты проспал его в постели,

И мы не встретились с тобой.

Теперь иная правит сила,

Теперь сияет солнца свет —

Я добровольно уступила

Ему плоды своих побед.

Лепечут птицы — те, что спали

Иль трепетали до утра,

И голоски их зазвучали,

Как не могли звучать вчера.

Нет, не пришла к поэтам мудрость:

Гроза и Солнце — мы равны,

Как день и ветер, ночь и утро,

Чередоваться мы должны.

Зари сияющей предтеча —

Моею начата слезой...»

Гармония противоречий

Приходит только за грозой.

Зная прихоти мгновенья,

Мне в костер стихотворенья,

Чтоб огонь его не гас, —

Надо вновь подбросить строчку

Из таких,

Что в одиночку

Отыскал я

И припас.

Хороши вы,

Строчки эти:

Эту выбрать

Или ту?

Мой костер в тумане светит,

Искры гаснут на лету.

Позабыть она сегодня вправе

Все, что ей солгало бытие:

Грустную неправду фотографий,

Ханжеское зеркальце свое.

Лунный вечер оказал ей милость, —

В колдовской воде отражена,

Девушка внезапно убедилась,

Что была русалкою она.

Так слагали древние народы

Правду сказок, канувших во тьму,

Где живая живопись природы

Учит нас искусству своему.

Вздохнула утомленная земля

Под ветерком в блаженный час заката,

И сосны отдыхают, как солдаты,

Могучими ветвями шевеля.

А в озере, где рябь смутила воды,

Там отраженья воинов дрожат, —

Как будто рабский страх объял солдат

В меняющемся зеркале природы.

Есть мир

Таких понятий и предметов,

Такого самомненья

Торжество,

Что только

Племя грозное поэтов

Быть может в силах

Одолеть его.

Я никогда не оскорблю работу

Кого-то из числа моих коллег:

В Искусстве нет женитьбы по расчету

И он несчастен — слабый человек.

Нет, нелегко брести такой дорогой

И продолжать однообразный труд,

Живя с поэзией своей убогой,

Как с нелюбимой женщиной живут.

Неведомых художников холсты,

Внезапно получившие признанье,

Музеи купят в громе суеты,

Чтобы пополнить пышное собранье.

Но неизвестных стихотворцев труд,

Стихи, рожденные для долгой жизни,

Их ни в какой музей не продадут:

Они давно подарены Отчизне.

«Нам — хлеб за мысль! Да это что — угроз?

Мыслитель должен быть — во все века —

Гранильщиком алмазов, как Спиноза,

Иль сторожем морского маяка.

За это ремесло он будет вправе

Есть хлеб земной и прокормить семью,

И продолжать, не думая о славе,

Бессонный труд — нагую мысль свою.

Та Мысль — Бессмертье, Правота и Свет

Живых людей и формул отвлеченных...»

Так говорил храбрейший из ученых.

А что Искусство сочинит в ответ?

Мы странное испытываем чувство,

Внезапно обнаружив, что подчас

Бесспорный подвиг братского искусства,

Тревожа мысль, не покоряет нас.

Как будто наши кровные страданья

Отражены в характере чужом,

Высокомерном даже в покаянье

И в справедливом замысле своем.

Чудеса да и только — порою

Поражался я им: почему

Восхищается мальчик строкою,

Не совсем еще ясной ему?

И душа его юная рада,

И полна неожиданных сил,

Словно нынче от старшего брата

Он внезапно письмо получил.

Но, поездив по белому свету,

Разгадал я сие колдовство:

И любовь, и пристрастье к поэту

Начинаются с веры в него.

Стихотворенье —

Отклик на событье!

Нет, добрый критик мой:

Само оно

Должно быть фактом

В нашем общежитие

И праздничным событьем

Быть должно;

Притом внезапным,

А не календарным,

Чтоб от всего

От сердца своего,

Поистине

Тепло и благодарно

Откликнулся читатель

На него.

Невелик твой ратный подвиг

В ежедневной кутерьме —

По строфе, а то и по две

Сочиняешь ты в уме.

И за это не осудишь —

Запиши, а то забудешь.

Бог один тебе судья.

Тише едешь — дальше будешь!

Эту мысль усвоил я.

Когда тебе в былом

Не поддавались строфы —

Размолвка с ремеслом

Казалась катастрофой.

А ведь была она —

Среди сомнений мрачных —

Наивна и смешна,

Как ссора новобрачных.

Сколько книг лежат и продаются,

И не продаются, а лежат.

Проповедники и правдолюбцы

Разберутся — кто тут виноват.

Все обдумают и все докажут,

А пока, над временем скользя,

Видят правду, да не скоро скажут

Наши осторожные друзья.

Какую-то основу из основ

Мы, очевидно, постигаем с детства:

По памяти досталась нам в наследство

Определенная оценка слов.

Ее младенческую правоту

Любой из нас усвоил не по книгам —

И между генералом и комбригом

Проводим мы особую черту.

Не забывай

На праведном пути

То, что старик Марк Твен

Сказал когда-то:

Ты должен

Слово нужное найти,

А не его

Троюродного брата.

...Теперь, после сотен прочитанных книг,

Учителю честно сказал ученик:

— Мне мало бессонниц и вдохновений,

Мне мало таланта — мне надобен гений.

В разноцветном лесу, в воскресенье,

Молодежь разжигает костер,

И неведомо ей опасенье,

Что безумный художник — хитер.

Только старость почувствует это,

И уже не обмануты мы

Бурным праздником красок и света

Этим пиром во время чумы.

Вместивший стыд и срам

Условных зуботычин —

Искусства старый храм

Вполне реалистичен.

Но не боясь угроз,

На окнах — ради ссоры —

Нарисовал мороз

Абстрактные узоры.

Отчетливо-твердо

Представилось мне:

Такому бы черту

На добром коне

Лететь в бездорожье

Навстречу врагу.

А проседь похожа

На бурку в пургу.

Как эти злые краски хороши:

Там боль и гнев лежат у изголовья,

И проступает — сквозь болезнь души

Улыбка плотоядного здоровья.

Уж если говорить о переводах,

Которым отдал я немало лет,

То этот труд — как всякий труд — не отдых,

Но я о нем не сожалею, нет!

Он был моей свободою и волей,

Моею добровольною тюрьмой,

Моим блаженством и моею болью —

Сердечной болью, а не головной.

Пытаясь современными словами

Перевести восточный старый стих,

Я как бы видел древними глазами

Тревогу современников своих.

И так я сжился с опытом столетий,

Что, глядя на почтенных стариков,

Невольно думалось: ведь это дети —

Я старше их на столько-то веков!

В этом нет ни беды,

Ни секрета:

Прав мой критик,

Заметив опять,

Что восточные классики

Где-то

На меня

Продолжают влиять.

Дружба с ними,

На общей дороге,

Укрепляется

День ото дня

Так, что даже

Отдельные строки

Занимают они

У меня.

Верю я, что оценят потомки

Строки ночью написанных книг, —

Нет, чужая душа не потемки,

Если светится мысли ночник.

И, подвластные вечному чувству,

Донесутся из мрака времен —

Трепет совести, тщетность искусства

И подавленной гордости стон.