Избранное

Вчера

На императорском приеме

Нам было худо.

В путь собравшись рано,

Мы на закате

С мыслями о доме

Подъехали

К отрогам Шоуяна.

Тут Ин и Ло

Седые катят волны,

И нет конца

Их грозному потоку.

Остановились мы —

Скорбим безмолвно:

Нелегок путь наш,

Что лежит к востоку.

И, раня душу,

Долго будет длиться

Печаль

О каменных дворцах столицы.

О, как мрачна

Великая Долина —

Здесь редкие деревья

Одиноки,

Здесь ливни летние

Размыли глину

И превратили

Ручейки в потоки.

Чтоб не застрять,

Не потонуть в болотах,

Нам надо будет

В горы подыматься,

Где даже кони

На крутых высотах

Разреженного воздуха

Боятся.

Боятся кони —

Уши их прижаты, —

Но кони вывезут,

Не в этом дело:

Скорблю о том я,

Что теряю брата,

С которым жить всю жизнь

Душа велела.

Нас выбросили

С отчего порога,

Но даже это

Показалось мало...

Кричит сова,

И горную дорогу

Перебегают

Волки и шакалы.

От мух все белое

Чернеет скоро,

Клеветники

Сплели искусно сети.

Нас разлучат

Великие просторы,

И я останусь

Одинок на свете.

Вот остаюсь я

С думою о друге —

Для дум никто

Не изобрел преграды.

Осенний ветер

Леденит мне руки,

Трещат в траве

Озябшие цикады.

Запущен мир,

И только мгла струится,

И солнце путь свой

Уступает звездам.

И за день

Утомившиеся птицы

Торопятся

К своим семейным гнездам

Бредет овца,

Отставшая от стада,

И на ходу

Дожевывает пищу,

И скоро все

Покою будет радо,

Лишь я далек

От своего жилища.

Вздыхаю я —

откуда ждать известий?

Нам воля неба

Неблагоприятна:

Один из тех,

С кем жил и рос я вместе,

Погиб —

А жизни не вернуть обратно.

Его душа

Над родиной витает,

Расставшись с телом,

Что лежит в могиле.

Пусть человек

Внезапно умирает —

Душа не хочет,

Чтоб ее забыли.

Родится

Слабый человек на свете,

Потом исчезнет,

Как роса на солнце.

Природа

Не дарует нам бессмертье:

Как тень и эхо —

Юность не вернется.

И я не камень,

Не металла слиток, —

Погибну я

Среди сердечных пыток.

Мне трудно дружбу

Выразить словами...

Мужчина создан

Не для закоулка:

Он властвует

Над четырьмя морями,

И десять тысяч ли

Ему — прогулка.

Его любовь

Не ложное искусство,

Что от разлуки

Выглядит усталым.

Ужели знают

Истинное чувство

Лишь те, кто спят

Под общим одеялом?

Мужскую дружбу

И ее объятья

Могу ль сравнить я

С женскою любовью?

Ведь если в мире

Расстаются братья —

То за разлуку платят

Только кровью.

К небесной воле,

Ко всему на свете

У мудрецов

Является сомненье.

Сун-цзы как будто бы

Снискал бессмертье,

Но обманул меня

В своем ученье.

Ведь даже миг

Приносит перемены —

Прожить сто лет

Почти никто не может.

Твой дальний путь

За горных кряжей стены

Жестокой болью

Сердце мне тревожит.

Побереги же

Яшмовое тело,

Живи и здравствуй

До седин почтенных...

Беру я кисть,

Чтобы она запела

Словами песен —

Самых сокровенных.

Поздней осени

Сумрачный срок наступил,

И деревья простились

С увядшей листвою.

Утром иней ложится

На яшму перил,

Рвется ветер

В дворцовые наши покои.

Ну, а днем

Проливные бушуют дожди,

Заливные поля

Превратились в болото, —

И крестьян

Вековечная гложет забота,

И убийственный голод

Их ждет впереди.

Богачи

О чужой не горюют нужде, —

Где такие,

Что нищим помочь пожелают?

В лисьей шубе

Легко позабыть о беде

Тех, кто летнее платье

Зимой надевает.

Вспомнил я о Янь Лине,

Которого нет:

Он расстался для друга

С мечом драгоценным.

Ты похож на него —

И всегда неизменным

Будешь другом моим

До скончания лет.

Я долго

На Лоян гляжу с холма —

Там все теперь

И тихо и пустынно.

Там все дворцы

И бедные дома

Огнем войны

Превращены в руины.

И во дворах,

У сломанных оград,

Так разрослись

Кустарники и травы,

Как будто

Всё заполонить хотят,

Уверившись,

Что нет на них управы.

Да и поля,

Покрытые травой,

Не вспаханы

На всем своем пространстве.

Нет, братья не узнают

Край родной,

Сюда вернувшись

Из далеких странствий.

Когда-то здесь

Из труб вились дымки

Над суетою улиц,

Сердцу милых...

А ныне

Я немею от тоски,

Которую

И высказать не в силах.

Растет в лесу

Спокойная сосна,

Ей десять лет —

Она еще ребенок,

И свежесть хвои

Нежно-зелена,

И стройный ствол

Еще и слаб и тонок,

Но дух ее

Окреп уже с пеленок:

Не подведет —

Всё выдержит она.

Легко я бросал

Города и уезды,

И бросил бродить,

Промотавшись до нитки.

Теперь под зеленой сосной

Мое место, —

Я если хожу,

То не дальше калитки.

Я бросил

Беспечное непостоянство,

Я бросил пирушки

И радуюсь детям.

Но я никогда

Не бросал свое пьянство —

И мы это с вами

Особо отметим.

Коль к ночи не выпьешь —

Не будет покоя,

Не выпьешь с утра —

И подняться не в силах.

Я бросил бы днем

Свое, пьянство святое,

Но кровь леденела бы

В старческих жилах.

Ну, брошу —

И радости больше не будет,

А будет ли, в сущности,

Выгода в этом?

А вот когда вечность

Мне годы присудят,

А птицы поздравят

С последним рассветом —

Тогда, равнодушно

И трезво, поверьте,

Я с плеч своих скину

Житейскую ношу

И с ясной душою

В обители смерти,

Быть может, действительно

Пьянствовать брошу.

Десять тысяч существ —

Всем пристанище в жизни дано

Лишь печальному облаку

Нету на свете опоры:

В темноте поднебесья

Плывет и растает оно,

Не увидев ни разу

Залитые солнцем просторы.

Благодатные зори

Ночной разгоняют туман,

Обгоняя друг друга,

Несутся лукавые птицы.

Только я не спешу:

Мне давно опротивел обман —

И к лачуге своей

Я по-прежнему рад возвратиться.

Я проверил себя

И остался на прежнем пути —

Не боюсь, что от голода

Тело мое пострадало б:

Нету старого друга,

И нового мне не найти,

И совсем ни к чему

Униженье упреков и жалоб.

Холод ранней зимы

Увенчал окончание года,

Я лежу на веранде,

В худой завернувшись халат.

Даже в южном саду

Ничего не жалеет природа,

Обнаженные ветви

Украсили северный сад.

Наклоняю кувшин —

В нем ни капли вина не осталось,

Погляжу на очаг —

И над ним не синеет дымок.

То ли стало темно,

То ли просто склонила усталость,

Но стихов и преданий

Читать я сегодня не смог.

Голод мне не грозит еще —

Гневному взгляду и слову, —

Не нуждаюсь я в пище,

Как праведник в княжестве Чэнь,

Вспомню нищих ученых —

Их мудрого духа основу,

И себя успокою я

В этот безрадостный день.

Старый Жун подпоясывал

Жалкой веревкой халат,

Но на лютне бренчал,

Хоть уж было ему девяносто.

В рваной обуви ветхой

Из дырок одних и заплат,

Юань Сянь распевал свои песни

Беспечн и просто.

От «Двойного цветения»

Сколько воды утекло!

Сколько мудрых ученых

С тех пор в нищете прозябали!

Лебеду в их похлебке

Мы даже представим едва ли.

И лохмотья одежд их

Представить сейчас тяжело.

Я-то знаю, что значит

Богатый халат на меху,

Но почти что всегда

Он путями нечестными добыт.

Цзы умел рассуждать,

Но витал где-то там — наверху,

И меня бы не понял,—

Тут надобен собственный опыт.

Благородный Цань Лоу,

Не зная тревог и печали,

В независимой бедности

И в неизвестности жил.

Ни посты и ни почести

В мире его не прельщали,

И, дары отвергая,

Бессмертие он заслужил.

И когда на рассвете

Окончился жизненный путь,

Даже рваной одежды

Ему не хватило на саван.

До вершин нищеты он возвысился —

Мудр был и прав он,

Только Дао он знал —

Остальное же так, как-нибудь...

Сто веков отошли

С той поры, как из жизни ушел он,

И такого, как он,

Мы, быть может, не встретим опять.

Все живое жалел он,

Добра и сочувствия полон,

До последнего вздоха...

Что можно еще пожелать?

Юань Аню, бывало,

Метель заметала жилье —

Он сидел взаперти,

Но не звал на подмогу соседей.

Юань Цзы, увидав,

Как народ беззащитен и беден,

Проклял царскую службу

И тотчас же бросил ее.

Жили оба они

Не желая нужду побороть,

Сено было их ложем,

И пищей служили коренья.

Кто же силы им дал на земле

Для такого смиренья,

Чтобы дух возвышался,

Презрев неразумную плоть?

Стойкость бедности — вечно —

Сражается с жаждой богатства,

И когда добродетель

В таком побеждает бою

Человек обретает

Высокую славу свою,

Ту, что будет сиять

На просторах всего государства.

Безмятежный Чжун-вэй

Нищету и покой предпочел —

У соломенной хижины

Выросли сорные травы.

Никогда никому

Ни одной он строфы не прочел,

А ведь были б стихи его

Гордостью Ханьской державы.

И никто в Поднебесной

И ведать не ведал о нем,

И никто не ходил к нему,

Кроме седого Лю Гуна.

Почему же поэт

В одиночестве скрылся своем?

Почему в одиночестве

Пели волшебные струны?

Но святые стихи

Он за совесть писал — не за страх,

Независим и горд,

Даже мысль о карьере развея.

Может быть, ничего я

Не смыслю в житейских делах.

Но хотел бы последовать

В жизни—примеру Чжуи-вэя.

Плывут облака

Отдыхать после знойного дня,

Стремительных птиц

Улетела последняя стая.

Гляжу я на горы,

И горы глядят на меня,

И долго глядим мы,

Друг другу не надоедая.

Стихи о Чистой реке

Очищается сердце мое

Здесь, на Чистой реке;

Цвет воды ее дивной —

Иной, чем у тысячи рек.

Разрешите спросить

Про Синьань, что течет вдалеке:

Так ли камешек каждый

Там видит на дне человек?

Отраженья людей,

Словно в зеркале светлом, видны,

Отражения птиц —

Как на ширме рисунок цветной.

И лишь крик обезьян

Вечерами, среди тишины,

Угнетает прохожих,

Бредущих под ясной луной.

Вижу белую цаплю

На тихой осенней реке;

Словно иней, слетела

И плавает там, вдалеке.

Загрустила душа моя,

Сердце — в глубокой тоске.

Одиноко стою

На песчаном пустом островке.

Храм на вершине горы

На горной вершине

Ночую в покинутом храме.

К мерцающим звездам

Могу прикоснуться рукой.

Боюсь разговаривать громко:

Земными словами

Я жителей неба

Не смею тревожить покой.

В восточных горах

Он выстроил дом,

Крошечный —

Среди скал.

С весны он лежал

В лесу пустом

И даже днем

Не вставал.

И ручейка

Он слышал звон

И песенки

Ветерка.

Ни дрязг и ни ссор

Не ведал он —

И жить бы ему

Века.

С дивной лютней

Меня навещает мой друг,

Вот с вершины Эмэя

Спускается он.

И услышал я первый

Томительный звук —

Словно дальних деревьев

Таинственный стон.

И звенел,

По камням пробегая, ручей,

И покрытые инеем

Колокола

Мне звучали

В тумане осенних ночей...

Я, старик, не заметил,

Как ночь подошла.

Забыли мы

Про старые печали —

Сто чарок

Жажду утолят едва ли,

Ночь благосклонна

К дружеским беседам,

А при такой луне

И сон неведом,

Пока нам не покажутся

Усталым,

Земля — постелью,

Небо — одеялом.

У самой моей постели

Легла от луны дорожка.

А может быть, это иней? —

Я сам хорошо не знаю.

Я голову поднимаю —

Гляжу на луну в окошко.

Я голову опускаю —

И родину вспоминаю.

Великая горная цепь —

К острию острие!

От Ци и до Лу

Зеленеет Тайшань на просторе.

Как будто природа

Собрала искусство свое,

Чтоб север и юг

Разделить здесь на сумрак и зори.

Родившись па склонах,

Плывут облака без труда.

Завидую птицам

И в трепете дивном немею.

Но я на вершину взойду

И увижу тогда,

Как горы другие

Малы по сравнению с нею.

С белого шелка

Вздымается ветер и холод —

Так этот сокол

Искусной рукой нарисован.

Смотрит, насупившись,

Словно дикарь невеселый,

Плечи приподнял —

За птицей рвануться готов он.

Кажется, крикнешь,

Чтоб он полетел за добычей, —

И отзовется

Тотчас же душа боевая.

Скоро ль он бросится

В битву на полчище птичье,

Кровью и перьями

Ровную степь покрывая?

Когда бреду

Тропинкою знакомой,

Всегда топорик

Я беру в дорогу.

Деревья тень бросают

Возле дома,

Рублю негодные —

А все их много.

Кизиловые

Я не вырубаю,

А вот цзиси

Вовек щадить не буду.

Негодное,

Теперь я это знаю,

Роскошно

Разрастается повсюду.

Так неприметен он и мал,

Почти невидимый сверчок,

Но трогает сердца людей

Его печальный голосок.

Сверчок звенит среди травы,

А ночью, забираясь в дом,

Он заползает под кровать,

Чтоб человеку петь тайком.

И я, от родины вдали,

Не в силах слез своих сдержать

Детей я вспомнил и жену —

Она всю ночь не спит опять.

Рыданье струн и флейты стон

Не могут так растрогать нас,

Как этот голосок живой,

Поющий людям в поздний час.

Он, говорят,

Из трав гнилых возник —

Боится солнца,

Прячется во тьму.

Слаб свет его ночной

Для чтенья книг,

Но одинокий путник

Рад ему.

Под дождиком —

Я видел иногда —

Он к дереву

Прижмется кое-как.

А вот когда

Настанут холода,

Куда, спрошу я,

Денется, бедняк?

Я седлал тебя часто

На многих просторах земли,

Помнишь зимнюю пору

У северных дальних застав?

Ты, состарившись в странствиях,

Отдал все силы свои

И на старости лет

Заболел, от работы устав.

Ты по сути ничем

Не отличен от прочих коней,

Ты послушным и верным

Остался до этого дня.

Тварь, — как принято думать

Среди бессердечных людей, —

Ты болезнью своей

Глубоко огорчаешь меня.

Дикие гуси

Летели за тысячи ли,

Нынче на север

Они возвращаются снова.

Глядя на странника

Этой далекой земли,

Пара за парою

В путь улетают суровый.

Их уже мало осталось

На отмели тут,

Резко кричат они,

Перекликаясь на воле.

Ну, а рассказ

О письме, что они принесут,

Все это милая,

Глупая сказка, не боле.

Дикий гусь одинокий

Не ест и не пьет,

Лишь летает, крича

В бесприютной печали.

Кто из стаи

Отставшего спутника ждет,

Коль друг друга

Они в облаках потеряли?

Гусю кажется —

Видит он стаю, как встарь.

Гусю кажется —

Где-то откликнулась стая.

А ворона —

Пустая, бездумная тварь —

Только попусту каркает,

В поле летая.

Ты навеки простился

С прозрачным ручьем

И лежишь на столе,

Превращенный в жаркое;

Раз не смог ты

В убежище скрыться своем,

То нельзя и роптать

На событье такое.

Мир давно уже груб,

Безобразен и зол —

В наши дни

Красоту постигает несчастье:

Оттого-то

Чиновников праздничный стол

Ты украсил —

Разрубленный в кухне на части.

Конь примчался

С северо-востока,

Стрелами

Седло его пробито.

Жаль того,

Кто пал в бою жестоком, —

Что теперь

Узнаешь об убитом?

Может, рядом с ним

На поле боя

Нашего

Сразили полководца...

Смерть сейчас

Бредет любой тропою —

Знаю,

Много слез еще прольется.

Уже улетают гуси

К югу — для нас чужому.

Цветут в садах хризантемы,

Краснеет в лесах листва.

И мысли мои подобны

Ножницам из Виньчжоу:

Отрежу кусок пейзажа —

И переложу в слова.

Расцветают цветы

Под весеннее пение птиц,

Словно в утренний снег

Облачаются горы над нами.

Разделить бы мне тело

На тысячи зрячих частиц,

Чтоб под каждою сливой

Лу Ю любовался цветами.

Не о себе печалюсь

Ночью, в глухой деревне —

О родине и Лунтае

Тревожусь я вдалеке.

Под завыванье ветра,

Шатающего деревья,

Мне снятся железные кони

И лед на зимней реке.

Возносятся к снежным тучам

Чистые звуки рога,

Лежит в военной палатке

Наместник — седой старик,

Скорбя о прожитой жизни,

Где сделано так немного:

Умрет — и о нем не вспомнят

Ни на единый миг.

Восходит луна над пустым двором,

Сияя среди ветвей.

Лукавых сорок неспокойный сон

Тревожа издалека.

И я, наивный седой старик,

Учусь у глупых детей:

Дрожащей рукою хочу поймать

Летящего светляка.

Вздыхаю о нищих семьях,

Подобных разбитым лодкам, —

Весной они спать не могут,

Боясь дождя проливного.

А осень придет — мечтают

Хотя б о дожде коротком.

Томительный год проходит —

Такой же начнется снова.

На севере и на востоке

Темнеют старые хаты, —

Заботливо и усердно

Строили их когда-то.

А ныне — люди бежали

От грабежа и захвата,

И все заросло травою, —

Нигде она не примята.

В моем саду давно уж тихо,

Кусты закрыли низкий домик,

Тропинка меж густых деревьев

Травою скоро зарастет.

Лежу, читаю Тао Цяня,

Но вновь откладываю томик:

Накрапывает дождь — и надо

Спешить с лопатой в огород.

Ни жемчужный, ни яшмовый

Дождь не идет,

А пошел —

Это риса посыпались зерна.

Где от засухи

Так исстрадался народ,

Чтобы все распродать,

Погибая покорно?

А когда урожая

Придут времена,

И людей наконец

Пожалеет природа, —

Вновь заплачет народ,

Захмелев от вина,

Вспомнив тех, кто не дожил

До этого года.

Убогая хижина

Еле вмещает меня,

Расшатаны зубы,

И волосы выпадут вскоре.

Лежу у окна я

На склоне осеннего дня,

А сердце летит

Далеко, до Восточного моря.

Врача не позвать,

А сердечная боль велика,

Но есть еще книги —

И я нищету забываю.

Лишь позднею ночью

Под сонное пенье сверчка

Я искры нагара —

Багряные — с лампы сдуваю.

Скоро стукнет мне

Седьмой десяток,

Несложны теперь

Мои заботы.

Счастлив я,

Что сил моих остаток

Все еще годится

Для работы.

Жизнь крестьян

Убога и сурова,

С ними я схожусь

Все ближе, ближе.

...В полночь встану

Покормить корову —

Свет Большой Медведицы

Увижу.

В развалинах города крик обезьян

Слышен по вечерам,

А на другом берегу Янцзы

Стоит Цюй Юаня храм.

Тысячу лет с половиной прошли, —

Быстро идут года,

И только на отмели шум воды

Таков же, как и тогда.