Избранные рассказы

Предохранительная прививка

Если я рассказываю вам, дорогие друзья мои, эту историю, то отнюдь не для того, чтобы дать вам новые пример лукавства женщин или глупости мужчин. Вернее всего, я рассказываю ее вам потому, что в ней имеются известные психологические курьезы, которые заинтересуют как вас, так и всякого другого, и из которых человек ознакомившийся с ними, может извлечь для себя в жизни большую пользу. Прежде всего, однако, мне хотелось бы заранее отклонить от себя упрек в том, будто я хвастаюсь своими дурными поступками прошлых времен, тем самым легкомыслием, в котором я от всей души раскаиваюсь в настоящее время и которое поддерживать теперь, когда волосы мои поседели и колени стали дрожать, у меня не осталось больше ни охоты, ни способности.

— Тебе совершенно нечего бояться, мой милый ненаглядный мальчик, сказала мне Фанни в один прекрасный вечер, когда ее муж только что вернулся домой, потому что мужья в общем и целом бывают ревнивы только до тех пор, пока у них нет для этого никакого основания. С момента же, когда им, действительно, дается основание для ревности, их как будто поражает неисцелимая слепота.

— Я не доверяю выражению его лица, возразил я, притихнув. — Мне кажется, он уже заметил что-то.

— Ты неверно понял это выражение, мой дорогой мальчик, сказала она. — Выражение его лица есть только результат открытого мною средства, которое я к нему применяю, чтобы раз навсегда заворожить его от всякой ревности и навеки оградить его от каких бы то ни было тревожных подозрений по отношению к тебе.

— Что же это за средство? спросил я, удивившись.

— Это нечто вроде предохранительной прививки. В тот самый день, когда я решила сделать тебя своим возлюбленным, я и ему также открыто сказала, прямо в лицо, что я люблю тебя. С тех пор я повторяю ему это ежедневно, когда встаю и когда ложусь спать. У тебя есть полное основание, говорю я, ревновать меня к этому милому юноше; я его в самом деле люблю от всего сердца, не твоя это заслуга, а также и не моя, если я не нарушаю своего долга; только от него зависит то, что я так непоколебимо верна тебе.

Тут мне стало ясно, почему ее муж при всей своей любезности иногда, когда он думал, что я не вижу его, взглядывал на меня с такой странной презрительно-сострадательной усмешкой.

— И ты, в самом деле, думаешь, что это средство сохранит свое действие? спросил я смущенно.

— Оно вполне надежно, ответила она мне с уверенностью астронома.

Несмотря на это, я все еще продолжал относиться с большим сомнением к верности ее психологических расчетов, пока наконец следующее происшествие самым поразительным образом не заставило меня изменить свое отношение.

Я занимал тогда в центре города на узенькой улице небольшую меблированную комнату в четвертом этаже высокого дома, предназначенного для сдачи, и имел обыкновение спать до бела дня. В одно прекрасное солнечное утро около девяти часов дверь отворяется, и в комнату входит она. Я никогда бы не стал рассказывать о том, что последовало затем, если бы это происшествие не дало собою образчика самого поразительного и все же наиболее понятного ослепления, которое только возможно в духовной жизни человека.

Она освобождается от последнего своего покрова и присоединяется ко мне. Дальше, дорогие друзья мои, вам нечего ждать от моего рассказа чего-нибудь рискованного и щекотливого. Я снова и снова должен заявить, что моя цель вовсе не заключается в том, чтобы занять вас непристойностями.

Едва одеяло успело прикрыть красоту ее тела, как у двери послышались шаги. Раздается стук в дверь, и у меня только только хватает времени быстрым движением надвинуть ей на голову одеяло, как в комнату входит ее муж с каплями пота на лбу и, запыхавшись от напряжения, которого ему пришлось сделать, чтобы подняться ко мне на сто двадцать ступеней, но с сияющим от счастья и радостно возбужденным лицом.

— Я хотел спросить тебя, не совершишь ли ты с Рёбелем, Шлеттером и со мной прогулку за город. По железной дороге мы поедем в Ебингауз и оттуда на велосипедах в Аммерланд. Собственно я хотел сегодня работать дома. Но жена моя с утра ужо ушла к Брохманам, чтоб справиться о здоровье их маленького, и тогда у меня уже не хватило настроения сидеть в такую дивную погоду дома. В Кафе Луитпольда я встретил Рёбеля и Шлеттера, и мы сговорились там насчет этой поездки. Без трех минут одиннадцать идет наш поезд.

Тем временем а собрался немного с мыслями.

— Ты видишь, сказал я улыбаясь, — что я не один.

— Да, я замечаю это, ответил он мне с такой же самой, полной значения улыбкой.

При этом его глаза загорелись, и челюсть заходила вверх и вниз. Нерешительно он сделал шаг вперед и остановился теперь возле стула, на который я кладу, обыкновенно, свою одежду. Сверху на этом кресле лежала тонкая батистовая кружевная рубашка без рукавов с вензелем, вышитым красными нитками и на ней пара длинных черных шелковых сквозных чулок с золотистожелтыми стрелками. Так как больше ничего, относящегося к женскому существу, не было видно, то глаза его и приковались с несомненной похотливостью к этим частям туалета.

Момент был решительный. Еще миг и он должен был припомнить, что где-то в этой жизни он уже видел однажды эти части одежды. Во что бы то ни стадо, я должен был отвлечь его внимание от рокового зрелища и так занять его чем-нибудь, чтобы оно не ускользнуло больше от меня. Но достичь этого можно было только чем-нибудь совсем сверхобычным. Эти мысли с быстротою молнии пронеслись у меня в голове и заставили меня совершить грубость до такой степени чудовищную, что я и теперь еще, двадцать лет спустя, не могу простить ее себе, хотя в то время она и спасла положение.

— Я не один, сказал я. — Но еслиб ты имел малейшее понятие о прелести этого создания, ты бы позавидовал мне.

При этом моя рука, только что надвинувшая ей на голову одеяло, судорожно прижалась к тому месту, где я предполагал рот, для того чтобы помешать с риском даже, что она задохнется, всякому проявлению жизни с ее стороны.

Его глаза жадно забегали взад и вперед по волнистым линиям, которые образовало одеяло.

И тут приближается то самое чудовищное, то совсем сверхобычное. Я схватил одеяло за нижний конец и откинул его вверх, до самой шеи, так что только голова ее осталась еще прикрытой.

— Видел ли ты хоть когда-нибудь в твоей жизни такое великолепие? спросил я его.

Его глаза смотрели, не отрываясь, но он видимо почувствовал себя неловко.

— Да, да... надо сознаться... у тебя хороший вкус... ну, я... я пойду теперь... извини, пожалуйста, что... что я помешал тебе.

При этом он отступал к двери, а я не спеша снова опустил покрывало. Затем я быстро вскочил на ноги и стал возле двери, против него так, чтобы он никоим образом не мог больше увидеть лежавших на кресле чулок.

— Во всяком случае я приеду с двенадцати часовым поездом в Ебингауз, сказал я в то время, как он взялся уже за ручку двери. — Быть может вы подождете меня там в гостинице «Почта». Затем мы поедом вместе в Аммерланд. Это будет великолепная прогулка. Я очень благодарен тебе за приглашение.

Он сделал еще несколько добродушных, шутливо веселых замечаний и затем покинул комнату. Я стоял, как пригвожденный, до тех пор, пока его шаги не замерли внизу, под лестницей.

Я хочу избавить себя от описания того ужасного состояния ярости и отчаяния, в котором находилась после этой сцены несчастная женщина. Она словно потеряла душевное равновесие и проявляла ко мне такую ненависть и такое прозрение, каких я не встречал больше во всю свою жизнь. Торопливо одеваясь, она грозила плюнуть мне в лицо. Само собою разумеется, я отказался от всякой попытки оправдывать себя.

— Куда же ты думаешь идти сейчас?

— Я не знаю... в воду... домой... или быть может к Брюхманам... узнать о здоровьи их маленького... Я не знаю.

В два часа пополудни мы сидели все вместе, Рёбель, Шлеттер, мой друг и я, под тенистыми каштановыми деревьями возле гостиницы «Почта» в Ебингаузе и лакомились жареными цыплятами и яркозеленым сочным салатом. Мой друг, к душевному состоянию которого я тревожно присматривался, вполне успокоил меня своим необычайно веселым настроением, в котором он находился. Он бросал на меня шутливо-проницательные взгляды, победоносно улыбался и потирал себе руки, впрочем нисколько не обнаруживая того, что собственно вызывало в нем такую радость. Прогулка совершалась без всяких дальнейших препятствий, и часам к десяти вечера мы снова были в городе. Приехав на вокзал, мы решили зайти куда-нибудь выпить кружку пива.

— Разрешите мне только, — сказал мой друг, — отправиться сейчас домой и привести сюда мою жену. Весь этот дивный день она просидела у больного ребенка и может рассердиться па вас, если и вечер мы заставим ее провести дома в одиночестве.

Вскоре после этого он явился с пей в назначенный сад. Разговор естественно вертелся около совершенной прогулки, полное отсутствие происшествий в которой общими стараниями всех участников было превращено в достойные рассказов приключения. Молодая женщина была несколько молчалива, несколько подавлена и не удостаивала меня ни одним взглядом. Она же, наоборот, еще больше, чем в продолжении дня, проявлял на своем веселом лице то, загадочное для меня, победоносное выражение. Впрочем, теперь его вызывающие и торжествующие взгляды предназначались больше его задумчиво сидевшей тут супруге, чем мне. Было несомненно, что он испытал какое-то внутреннее глубоко осчастлившее его удовлетворение.

Только месяц спустя, когда я опять в первый раз был наедине с молодой женщиной, для меня объяснилась эта загадка. После того как я еще раз должен был вынести целый град горячих упреков, последовало наконец, с большим трудом достигнутое, поверхностное примирение. И тогда она рассказала мне, как ее муж в тот самый вечер, когда они были вдвоем дома, скрестив руки, преподнес ей следующую тираду:

— Твоего любезного, милого юношу, мое дитя, я теперь великолепно узнал. Каждый день ты признаешься мне, что ты его любишь, и при этом ты но подозревать даже, как он потешается над тобой. Сегодня утром я застал его дома; само собой разумеется, он был не один. И конечно, мне теперь вполне ясно, почему он не обращает на тебя внимания и презрительно отвергает твои чувства. Его возлюбленная обладает такой обольстительной умопомрачающей красотой тела, что тебе и остатками твоих отцветших прелестей и думать нечего соперничать с ней.

Это, дорогие друзья мои, было действие предохранительной прививки. Я рассказал вам об нем только для того, чтобы вы могли оградить себя от этого магического средства.