Измена командармов

Гражданская война дает совсем немного примеров того, как старшие офицеры русской армии обретали популярность и статус народных вожаков и руководителей повстанческих и партизанских отрядов. Одним из таких офицеров был полковник Федор Евдокимович Махин — офицер, очевидно обладавший ко времени революции оформившимися убеждениями, не типичными для основной массы его сослуживцев, и заметной склонностью к политической активности.

Жизненный путь полковника Махина не вполне характерен для русских офицеров начала ХХ в. Наиболее точно он может быть охарактеризован фразой «Свой среди чужих и чужой среди своих».

Федор Евдокимович Махин родился в Иркутске 15 апреля 1882 г. в семье ветерана туркестанских походов и Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., кавалера полного банта Знака отличия Военного ордена, урядника Оренбургского казачьего войска Евдокима Васильевича Махина. Более отдаленные корни Махиных уходили в Донское войско.

Причина того, что оренбургский казак появился на свет в Восточной Сибири, нетривиальна. Дело в том, что Евдоким Махин был разжалован и сослан на бессрочную каторгу за оскорбление офицера, совершенное в нетрезвом состоянии в ночь с 22 на 23 декабря 1879 г. Такое начало пути уже кажется необычным, учитывая, что семья Махина была старообрядческой, а сам Федор хорошо читал Библию на голос[52]. Эмигрант Г.А. Малахов свидетельствовал, что Махин, даже будучи штаб-офицером, никогда не курил в присутствии отца[53]. Впрочем, в послужном списке младший Махин указан православным без каких-либо отметок о его принадлежности к старообрядцам.

На истории отца Махина следует остановиться подробнее. Евдоким Васильевич Махин родился в 1848 г. и происходил из казаков станицы Буранной 1-го военного отдела Оренбургского казачьего войска. Участвовал во взятии Чимкента, Ак-Булака, крепости Ниябек, Туркестана и Аулие-аты. Знак отличия Военного ордена (неофициально именовавшийся Георгиевским крестом) 4-й степени (№ 29587) урядник 2-й Оренбургской сотни Е.В. Махин получил 13 июня 1873 г. за храбрость, оказанную в делах 12–30 мая 1873 г. и под стенами Хивы. Три других креста (3-й степени — № 2060; 2-й степени — № 510; 1-й степени — № 171) были пожалованы приказом по войску от 29 августа 1876 г. № 155 за отличие в делах с кокандцами 21, 22 августа и 1 октября 1875 г.[54] Помимо полного банта Знака отличия Военного ордена Е.В. Махин имел светло-бронзовую медаль за Русско-турецкую войну 1877–1878 гг.

Инцидент с Евдокимом Васильевичем случился как раз при возвращении с войны на Донгузской почтовой станции, когда до родной станицы оставалось совсем немного. В приказе по войску № 184 за 11 сентября 1880 г. сохранилось подробное описание происшествия: «В ночь с 22 на 23 декабря прошлого 1879 года, быв в нетрезвом виде и встретив на Донгузской почтовой станции проезжавших из г. Оренбурга в Илецк майора 1-го Оренбургского линейного батальона Камбулина, купца Галдерина и купеческого сына Щербакова, стал к ним придираться и вмешиваться в их разговор, а когда майор Камбулин заявил, что он офицер и состоит на действительной службе, потребовал от Махина, чтобы тот не мешал им разговаривать, то Махин сначала замолчал, а затем, толкнув одного из проезжавших с майором Камбулиным лиц и положив руку на шашку, закричал: “Всех вас положу на месте”. Когда же майор Камбулин, желая предупредить дальнейшее буйство Махина, одел на себя форменный сюртук, то Махин, понося майора Камбулина, стал кричать, что майор Камбулин — изменник, что он имеет намерение покуситься на жизнь священной особы государя императора, и, бросившись на означенного офицера, намеревался сорвать с него погоны, а затем схватил его за руки и, стащив со стула, требовал веревок или вожжей, дабы связать и в таковом же виде пригнать в Оренбург для представления начальству»[55]. Всех участников инцидента доставили в Оренбург. По приказанию губернатора и Наказного атамана Оренбургского казачьего войска М. И. Астафьева было проведено полицейское расследование. Е. В. Махин, протрезвев, решил придерживаться своих прежних слов: «Махин по приезде в Оренбург заявил оренбургскому исправнику, что майор Камбулин, купец Галдерин и купеческий сын Щербаков позволяли себе на станции Донгуз осуждать существующий в России образ правления и выражать сожаление о неудавшихся покушениях на жизнь священной особы государя императора, что, однако же, по произведении исследования не только не подтвердилось, но оказалось совершенно вымышленным»[56]. В результате Е. В. Махин попал под суд.

3 июня 1880 г. Оренбургский военно-окружной суд вынес приговор: «за оскорбление офицера на словах и в высшей степени дерзкими действиями, соединенными с насилием при исполнении офицером служебных обязанностей и ложный донос» лишить Махина звания, наград, всех прав состояния и отправить на рудники в бессрочную каторгу. Однако в том же году император Александр II по докладу ходатайства о Махине сосланного в Оренбург великого князя Николая Константиновича ограничил срок каторги пятнадцатью годами[57]. Махину повезло — едва ли вступивший на следующий год на престол Александр III проявил бы подобное милосердие.

Махин попал на каторгу в селе Александровском Усть-Балейской волости Иркутской губернии и округа вместе с женой Агафьей. Именно там находился знаменитый Александровский централ — центральная каторжная тюрьма. У них родились дети Афанасий и Федор (в приказе по войску ошибочно указано, что родились в 1880 г., а не в 1882 г., но это дает основания предполагать, что речь шла о близнецах), а 14 мая 1887 г. третий сын Константин[58].

Через пятнадцать лет, в 1895 г., Махины смогли вернуться домой. Евдоким Васильевич был зачислен в войсковое сословие Оренбургского войска по поселку Буранному одноименной станицы с земельным наделом из буранинских дач. Местный журналист (по некоторым данным, это был Н.А. Ершов, но статья не подписана) отмечал, что «Махин был скорее несчастною жертвой своего времени, своего темперамента и неправильного понимания служебного долга, чем сознательным развращенным преступником.

Все это станичники знали и чувствовали, а потому и жалели его как несчастного, пока он был на каторге, и с радостью приняли в 1895 году в свою среду, когда это стало для него возможным, благодаря Высочайшей милости. Будучи человеком нравственным и всеми уважаемым до каторги, Махин остался таковым же и после нее. Возвратившись на Родину, он быстро снова снискал уважение и любовь своих станичников настолько, что был избран ими в последнее время в почетные судьи, а должность эта принадлежит к самым важным в станичной администрации, наравне с должностью станичного атамана, и на нее избираются только люди выдающиеся по своим служебным и нравственным качествам»[59].

Друг Ф.Е. Махина генерал П.С. Махров излагал эту историю со слов своего товарища следующим образом: «Биография Федора Евдокимовича полковника Махина была не из заурядных. Он был сын каторжника и родился где-то в местах отдаленных Сибири[60]. Его отец до ссылки был урядник оренбургского казачества и кавалер всех четырех степеней Георгиевского креста[61]. Эти награды он получил за бои при взятии крепости Геок-Тепе в 1881 г.[62], и ген[ерал] [М.Д.] Скобелев назначил его своим ординарцем[63].

Возвращаясь после войны в Оренбург, на одной из почтовых станций ему сделал офицер какое-то замечание. Урядник Евдоким Махин, будучи навеселе, ударил офицера по лицу. За это по суду он был лишен воинского звания, орденов и был сослан в Сибирь на каторгу. За ним последовала и его жена с двумя мальчиками. В пути один из них умер. Другой выжил. А на каторге Бог им послал сына Федора.

Через десять лет отец Махина за отличное поведение был переведен на поселение в район Иркутска, а в 1905 г. в день рождения наследника цесаревича государь император повелел восстановить Евдокима Махина в прежних правах и возвратиться в Оренбург[64]. Вся семья Махиных были старообрядцы. До 14-летнего возраста полковник Махин познал грамоту от своего отца по Псалтыри на древнеславянском языке и знал Псалтырь наизусть.

Он часто, видя несправедливость высшего начальства, особенно из аристократов, цитировал мне: “Не надейтеся на князя, на сыны человеческие — в них бо несть спасения”. Только в Оренбурге 14-летним мальчиком он взялся сам за учебу и чрез 4 года выдержал экзамен для поступления в Оренбургское казачье училище, откуда и был выпущен в офицеры. В 1911 году[65] он окончил академию Генерального штаба и был причислен к Генеральному штабу»[66].

Детство Федор провел в Сибири, получив домашнее образование. После амнистии отца в 1895 г. Махины возвратились в родную станицу Буранную, где жили до ссылки. Через год станичники избрали отца на должность почетного станичного судьи. После ходатайства прежнего сослуживца Махина атамана 1-го военного отдела генерал-майора А.С. Мелянина в Главное управление казачьих войск в июле 1898 г. Евдоким Васильевич был полностью восстановлен в правах, ему возвратили чин урядника и награды. Это событие было столь значимым, что попало на страницы губернской печати. В газетной статье в связи с возвращением наград отмечалось, что «Махин пользуется общею любовью и уважением всего станичного общества и, благодаря своей особенной судьбе, является человеком, выдающимся из ряда обыкновенных смертных»[67].

5 декабря 1898 г. состоялась торжественная церемония возвращения Е.В. Махину наград, на которую прибыли из Оренбурга генерал Мелянин с группой офицеров. Присутствовавший при этом журналист сообщал: «Хотя станица наша во время приезда комиссии всегда оживает, но в настоящем году жители ее были особенно ажитированы. Всем хотелось взглянуть на своего почетного судью, лихого и удалого воина, полного георгиевского кавалера, когда будут надевать на него “Егория”, а потому в день смотра 5 декабря вся огромная площадь около станичного правления была битком набита народом: тут были и седые старики, украшенные Георгиевскими крестами за храбрость и медалями, были и молодые еще безусые подростки-казачата, только еще думающие готовиться быть казаками. Во всей этой массе черных кафтанов, теплушек и полушубков, как цветы мака в траве, пестрели своими яркими платками буранинские красавицы и шныряли между взрослыми школяры и школьницы, сбежавшиеся полюбоваться на своих отцов и братьев. Словом, вся Буранка высыпала со всеми чадами и домочадцами. — Все почему-то ожидали, что сделано это будет тожественно, публично.

Но вот атаман отдела с офицерами отсмотрел местных казаков, проверил подготовку молодых, поблагодарил тех и других за исправность и распустил по домам, а Махину орденов все не надевает. Разочарованная толпа стала расходиться по домам.

“Стало быть, зря сболтали”, - решила она. Но оказалось, что слухи были верны.

Вечером во время юртового[68] схода в станичном правлении атаман отдела потребовал к себе старшего адъютанта подъесаула [Д.Г.] Серова и, когда тот пришел, сообщил ему что-то на ухо. Адъютант вышел и через минуту возвратился с книгою и коробкою в руках. “Ну, вот, вот!”… пронесся робкий шепот в рядах представителей и присутствовавших на сходе офицеров-станичников, и они устремили свои взоры на атамана отдела и адъютанта. “Урядник Махин[69]!” — позвал генерал. “Я!” — раздался громкий радостный голос, и перед генералом как из-под земли вырос высокий, стройный, сияющий 50-летний герой Махин. Глаза его горели почти юношеским огнем, на лице было написано невыразимое счастье; богатырский рост и мощная фигура казали его значительно моложе своих лет. “Прочтите”, - обратился генерал к адъютанту, взяв из рук его коробку. Все затаили дыхание. Громко и внятно прочитал адъютант приказ по войску (1898 г. № 374), в котором объявлена Высочайшая милость Махину о возвращении ему урядничьего звания и всех орденов. Когда кончилось чтение приказа, генерал вынул из коробки колодку с орденами и, прикладывая ее на груди Махина, сказал: “Поздравляю тебя, Махин, с Высочайшею милостью. Мне особенно приятно объявить ее тебе лично как своему старому боевому товарищу. Забудь прошлое и служи снова на пользу царю и Отечеству, на честь и славу родного войска и родной станицы, не щадя живота, как не щадил ты его и раньше, в сыпучих песках Туркестана и под стенами неприступного Карса. За Богом молитва, а за царем служба не пропадают. Да здравствует Его Императорское Величество государь император Николай Александрович. Ура!”

Коротка была речь генерала, но слова ее ударили по самым чувствительным струнам простых бесхитростных сердец казаков и вызвали у присутствующих целую бурю чистого неподдельного восторга, не поддающегося никакому описанию. Громовое бесконечное ура всех присутствующих было ответом на нее; по глубоким морщинам стариков-представителей текли восторженные слезы, слезы радости, какими многие из них не плакали, может быть, целую свою жизнь.

Махин буквально захлебывался слезами, говоря: “Ваше превосходительство! Я воистину воскрес из мертвых!” Присутствовавшие офицеры и представители наперерыв поздравляли его с царскою милостью, причем отставной войсковой старшина Захар Васильевич Рогожников, также полный георгиевский кавалер, троекратно поцеловал его, повторяя: “Слава Богу, слава государю; нашего полку прибыло!” Вообще радости и восторга всех не было конца. Да и было чему радоваться. В пожаловании Махину орденов мы, станичники, видели особую милость государя не к нему только лично, а ко всей станице, ко всему войску, так как и то, и другое представляют из себя одну военную семью, один военный лагерь, связанный одними общими интересами, а не какую-либо разносословную волость или губернию. Вот почему такая боевая награда, как Махина, составляет нашу общую гордость, нашу военную славу, которая не умрет вовеки, а будет переходить из рода в род до самых отдаленных потомков, пока не раскуют мечи на серпы, а копья на орала.

После провода комиссии представители Буранного станичного юрта вместе со всеми своими офицерами-станичниками постановили особыми приговорами благодарить Наказного атамана генерала [В.И.] Ершова и атамана отдела генерала Мелянина за их отеческое попечение и заботы о них вообще и за ходатайство о возвращении Махину всех его боевых заслуг в особенности»[70].

Позднее Евдоким Васильевич неоднократно избирался почетным станичным судьей. По данным на 1909 г. находился в отставке в чине вахмистра, награжден золотой шейной медалью «За усердие» на андреевской ленте[71]. 6 декабря 1913 г. почетному судье станицы Буранной отставному вахмистру Е.В. Махину император «в поощрение продолжительной, отлично-усердной и весьма полезной его деятельности» пожаловал чин хорунжего в отставке[72]. 20–21 мая 1914 г. приказом по Оренбургскому казачьему войску Наказный атаман утвердил отставного хорунжего Е. В. Махина в должности атамана станицы Буранной[73].

Драматическая история отца и каторжное детство, несомненно, повлияли на формирование личности и взглядов Федора Махина. Военную службу Федор Евдокимович начал в 1900 г. писарем Войскового хозяйственного правления Оренбургского казачьего войска, а на следующий год поступил в Оренбургское казачье юнкерское училище. Окончив последнее в 1904 г. по первому разряду, он был выпущен в чине хорунжего в 6-й Оренбургский казачий полк.

Полк дислоцировался в городе Новый Маргелан Ферганской области и входил в состав 2-й бригады 1-й Туркестанской казачьей дивизии I Туркестанского армейского корпуса. Как писал полковой историограф есаул В.П. Водопьянов, полк «вступил в ХХ век вполне благоустроенной строевой частью, на обязанности которой лежит трудная задача охранения политических прав империи на Памирах, составляющих одну из тех ее отдаленнейших частей, о которой большинство русского общества имеет самое смутное представление, а между тем служба на этой заоблачной окраине, не заметная для других, сопряжена для ее выполнителей с громадными нравственными и физическими лишениями. Отрезанные от всего живущего тройным рядом малодоступных и вечно снежных горных массивов, Памиры действительно составляют как бы крышу мира, на высоту которого в 12 тысяч футов жизнь, бьющая ключом у его подножия, достигает слабым отголоском…»[74]В 6-м Оренбургском казачьем полку Махин прослужил с октября 1904 по июнь 1905 г. и с конца декабря 1904 г. состоял делопроизводителем полкового суда. На дальнейшую его службу повлияли события Первой русской революции.

Телеграммой начальника 1-й Туркестанской казачьей дивизии 24 июня 1905 г. Махин был командирован в 7-й Оренбургский казачий полк[75]. В мирное время Оренбургское войско выставляло шесть первоочередных казачьих полков, и полка с 7-м номером не существовало. Полк был мобилизован в целях обеспечения государственной безопасности в конце июня 1905 г. в 1-м военном отделе Оренбургского казачьего войска из второочередных казаков[76]. Командовал полком полковник Г. Г. Колпаковский. Казакам предстояло заниматься подавлением беспорядков в Поволжье, на территории Саратовской губернии. 7 июля часть выступила из Оренбурга к месту службы.

События Первой русской революции, как и жестокое наказание отца, повлияли на мировоззрение Махина и формирование у него социалистических убеждений. Махин прибыл в полк 29 июня 1905 г. и прослужил в нем до 13 марта 1908 г., причем в декабре 1907 г. исполнял должность казначея полка.

Новая служба имела свою специфику. Для наведения порядка на обширной территории полк пришлось дробить на мелкие подразделения и даже группы казаков, что порождало неразбериху, вело к падению дисциплины и утрате управления. Например, во 2-й сотне полка доходило до дробления на группы в 3–8 казаков. При таком дроблении разбросанные по множеству населенных пунктов малочисленные казачьи подразделения подвергались революционной пропаганде[77].

Саратовский губернатор П.А. Столыпин в сентябре 1905 г. дал высокую оценку полку, однако позднее изменил свое мнение. 1 февраля 1906 г. он написал командующему войсками Казанского военного округа генералу от инфантерии И.А. Карассу, что 7-й Оренбургский казачий полк внушает ему серьезные опасения: «Казаки поголовно пьянствуют, предъявляют непомерные требования к экономиям и открыто начинают заявлять, что будут помогать крестьянам в разграблении помещичьих усадеб. Офицеры пьют вместе с ними и не пользуются никаким авторитетом. Некоторые сотни, где воровство и пьянство нижних чинов, ничем не сдерживаемое, превзошло всякую меру, должны были быть переведены в города, но сегодня мною получена телеграмма сердобского исправника, что переведенная в Сердобск сотня угрожает спокойствию города… Так как в других казачьих частях, расположенных в Саратовской губернии (например, Астраханского войска), подобного не происходит, то, несомненно, причина тут в плохом поведении офицеров и отсутствии всякого надзора со стороны полкового начальства, благодаря чему казаки обратились просто в шайку своевольных вооруженных мужиков»[78]. По сведениям Столыпина, казаки заявили, что обязаны служить царю, а не охранять помещиков и хотят идти домой.

2-я полусотня 3-й сотни полка под командованием Махина некоторое время была расквартирована в селе Сластуха Аткарского уезда в частных домах[79]. Казаков бесплатно содержал местный помещик. По одному из свидетельств, «лучше этой части и найти трудно. Никто и никогда не предъявлял на казаков этой полусотни никаких жалоб, и люди ведут себя во всех отношениях хорошо»[80].

Казакам 7-го полка пришлось заниматься наведением порядка свыше двух с половиной лет (с лета 1905 по весну 1908 г.). Лишь 24 ноября 1907 г. командующий войсками Казанского военного округа генерал-лейтенант А.Г. Сандецкий счел возможным отправить полк на льготу (обязательный перерыв в службе казаков, вызванный необходимостью развертывания полков 2-й и 3-й очереди в случае войны). 13 февраля 1908 г. демобилизацию санкционировал император Николай II. Демобилизация полка была завершена в марте 1908 г.[81] Тогда же, 13 марта, на льготу в комплект Оренбургских казачьих полков уволили и Махина.

Друг Махина П.С. Махров свидетельствовал: «В дружеской беседе со мной он как-то рассказал мне, что коренным образом изменило в нем чувство монархиста и вызвало потребность к размышлению о политике, к исканию правды.

В 1905 году он со своей сотней был вызван для усмирения крестьян, которые жгли усадьбы и грабили помещиков в районе Средней Волги.

Он видел там, как приведенных его казаками крестьян-зачинщиков по приказанию губернатора пороли, а после порки помещик устроил пир для губернатора и его чиновников.

Это зрелище произвело на Махина ужасное впечатление и вызвало чувство негодования. К тому же помещик плохо кормил казаков и расквартировал их в отвратительных помещениях… Более того, он высокомерно обращался с самим Махиным, давая ему разные нелепые указания и замечания. “Были моменты, — говорил мне Махин, — что я готов был исполосовать плетью морду этому ненасытному дворянину.” Там же в период усмирения Махин решил после виденной порки ближе подойти к мужикам-бунтарям и поговорить с ними “по душам”. От них он узнал причину крестьянских бунтов, которая была вызвана целым рядом невыносимых требований помещиков в отношении к крестьянам, особенно в период уборки хлеба на помещичьих полях. Помещик рабочий день оплачивал чрезвычайно низко. Когда крестьяне отказывались работать, то помещик обращался к губернатору и тот присылал из соседних городов солдат “на вольные работы”, которые собирали хлеб бесплатно или почти бесплатно, т. к. за “вольную работу” солдат помещик вносил в полковую казну грош с человека. И из этой ничтожной оплаты половина шла в так называемые хозяйственные суммы. В конце концов, солдат работал на помещика даром, радуясь только отдыхом от лагерной муштры. Далее ввиду того, что усадьбы помещиков было по существу гнездами пауков, опутывавших разбросанные участки крестьянских земель своими полосами лесов, лугов, своими дорогами, своими прудами, мельницами и пр., то крестьянин жить без “потрав”, без “лесных порубок”, без неоплаченного сбора грибов и ягод не мог. Все это вызывало постоянные недоразумения с помещиками, не говоря уже о том, что крестьяне продолжали выплачивать в казну “откуп” еще со дня освобождения от крепостной зависимости…

Так вражда между крестьянами и помещиками все более и более нарастала, и когда мужику становилось невмочь, он поднимался и “пускал красного петуха.”

Об этой его экспедиции усмирения мне Махин рассказывал с чрезвычайным волнением. Он занимался усмирением, будучи хорунжим 21 года, и что для него было мучительным воспоминанием, это то, что за эту службу царскую “в изъятие закона”, как за особый подвиг, был награжден орденом Св. Станислава 3-й ст.[82]

“С этого времени, т. е. с 1905 года, в моей душе произошел переворот. Я почувствовал, — говорил Махин, — что так продолжать жить в России нельзя. Но как, я не понимал, не знал, и стал искать ответа в книгах и у людей более меня образованных. Будучи уже в академии Генерального штаба, я стал революционером в душе.”»[83]

Награждение за участие в подавлении беспорядков впоследствии послужило поводом для нападок на Махина со стороны его врагов. В частности, недоброжелатель Махина и его бывший сотрудник М. В. Агапов (Агапов-Таганский) уже в послевоенной Югославии, исказив ряд деталей, вспоминал: «Где-то вскоре после приезда Махина в Белград в русском Союзе писателей и журналистов начали поговаривать, — сначала доверительно, тет-а-тет, а затем и совершенно открыто и публично (особенно выделялся этим А.[И.] Ксюнин), — будто Махин в бытность еще совсем молодым офицером удостоился ордена Св. Анны с мечами, который давался за военные заслуги. Дескать, получил он его за участие в подавлении восстания или революционного движения в Прибалтийском крае. Количество жертв среди местного населения, погибших в результате карательных экспедиций царских войск, там было очень велико (поговаривали, что около 50 000).

Я обратил внимание Махина на эти слухи, предложив призвать к ответу за оскорбления и клевету Ксюнина и прочих. Махин поначалу только молчал и никак не реагировал. Позднее, когда сплетни стали распространяться все больше, он в ответ на мои докучания признался, что ему несподручно привлекать клеветников к суду, потому что этим он навлечет на себя гнев со стороны Министерства иностранных дел. Кроме того, не следовало допустить, чтобы все дело выплеснулось на газетные страницы. При этом он добавил, что ему известно, кто мог первым начать распространять слухи, и он заставит его и прочих молчать, не прибегая к помощи суда. Кого он имел в виду и что собирался сделать — не уточнялось. По-моему, он ничего не предпринял, а подозревал одного из своих бывших товарищей. На эту последнюю мысль меня навело то, что Махин в те дни с большим раздражением говорил, будто среди офицеров Генерального штаба много людей порочных, карьеристов, смутьянов и интриганов»[84].

1908 г. ознаменовал новый этап жизни Махина. Наконец завершилась неприятная для него, изрядно затянувшаяся полицейская служба в Поволжье. Он получил чин сотника, орден, но, что намного важнее, поступил в Николаевскую академию Генерального штаба. Успешное окончание академии существенно влияло на кругозор и мировоззрение офицеров, а кроме того, открывало совершенно новые служебные горизонты и практически гарантировало благоприятную последующую карьеру.

По аттестации временно командующего полком войскового старшины Ф.И. Никитина за 1908 г., Махин «службу знает и любит ее, исполнителен, требователен и справедлив. Здоровьем крепок, умственные способности очень хороши. Военной службой и литературой интересуется. Хороший семьянин, не пьющий, азартных игр не любит. Нравственности прекрасной. Долгов не имеет, аккуратен, к командованию сотней не подготовлен»[85]. При поступлении в академию он получил следующие баллы (табл. 1).

Младший класс академии Махин окончил сорок седьмым, имея 9,9 балла по главным предметам, 10 баллов по вспомогательным предметам и 10 баллов по русскому языку (табл. 2)[87].

Получив на старшем курсе неудовлетворительный балл по военной статистике иностранных государств, Махин был в 1910 г. отчислен от академии[89]. В делопроизводстве академии сохранилась не подлежавшая оглашению записка ординарного профессора полковника А. Г. Елчанинова от 25 марта 1910 г., в которой маститый преподаватель отмечал: «Старшего класса сотник Махин. При большем знакомстве обнаружил больше слабого, нежели сильного. Знания — недостаточные. Взгляды — односторонние. При громадном старании, работа прямо не укладывается в нужные рамки. Считаю, — по причине малого развития. Только самая настойчивая работа в дальнейшем, по-моему, даст из него офицера Ген[ерального] штаба, сколько-нибудь сносного. Тактичность — чисто служебная — достаточная. Воли — мало для проведения в жизнь сильных решений. Усваивает новое туго. Вперед за год не двинулся. Вынужден поставить ниже всех в партии, особенно после военной игры. Общая оценка — 9 (девять) бал[лов]. Полковник Елчанинов»[90]. При этом в тот же день другой, не менее известный преподаватель академии, полковник А. Е. Снесарев отметил, что Махин — «офицер скромный и трудолюбивый»[91].

В 1910 г., при отчислении от академии, Махин имел следующие результаты (см. табл. 3).

В 1911 г. Махин снова держал экзамен сразу в старший класс академии[93]. В том же году Махин был произведен в подъесаулы (с 10 августа 1911 г.). Офицеру было разрешено сдать все предметы младшего класса (переводные экзамены в старший класс), не проходя повторного обучения в нем. В делопроизводстве академии сохранились сведения о полученных Махиным при этом баллах (см. табл. 4).

Средний балл, полученный Махиным при сдаче экзаменов за младший класс, позволил офицеру возобновить обучение в академии.

Во второй раз поступив в старший класс, Махин, видимо, осознал, что больше шанса успешно закончить академию у него не будет, и всерьез взялся за учебу, развивая в себе необходимые для генштабиста качества и, по возможности, пытаясь преодолеть свои недостатки. Результат не заставил себя ждать (см. табл. 5).

По итогам переводных экзаменов и полевых поездок старшего класса подъесаул Махин оказался сороковым по списку со средним баллом 10,3 (ровно столько же, сколько у его сокурсника и будущего сослуживца по антибольшевистским формированиям периода Гражданской войны И.Г. Акулинина)[96]. Полученный балл нельзя назвать блестящим, но его было вполне достаточно для перевода на дополнительный курс и преодоления еще одного препятствия на пути к заветным серебряным аксельбантам и черному бархатному воротнику генштабиста.

На дополнительном курсе Махин за тему по военной истории «Действия VIII-го армейского корпуса от вступления в Румынию и до сосредоточения у Тырнова» 10 января 1913 г. получил у генерал-майора Н.Л. Юнакова 10 баллов[97]. Затем он подготовил тему по военному искусству «Тягость воинской повинности в Германии, Франции и России». Оппонентами на защите выступили генерал-майор А.А. Гулевич (впоследствии представитель генерала Н.Н. Юденича в Финляндии) и генерал-майор Д.В. Филатьев (будущий помощник Верховного главнокомандующего адмирала А. В. Колчака по хозяйственной части). Защита должна была проходить 26 марта 1913 г.[98] Однако из-за болезни докладчика она была перенесена на 24 апреля. Причем Махин за эту тему получил 11,5 балла, что являлось очень высоким результатом[99].

По третьей (стратегической) теме Ф.Е. Махин получил следующие оценки (см. табл. 6).

Видя перед собой молодого слушателя академии, его оппонент по тактике артиллерии полковник А.К. Келчевский не мог предположить, что через десять лет умрет на своей квартире в Берлине от паралича сердца после острого политического спора с этим самым офицером о роли эсеров в революцию[101]. Не мог этого знать весной 1913 г. и сам Махин.

По итогам сдачи трех тем он получил в среднем 10,7 балла[102], что позволяло уже не беспокоиться об успешном окончании дополнительного курса, несмотря на хорошую, а не отличную оценку по верховой езде[103]. В анкетно-регистрационной карточке за 1923 г., заполненной уже в годы эмиграции, Махин указал, что знает французский и английский языки[104].

По свидетельству генерала Б.С. Стеллецкого, пересказанному недоброжелателем Махина, «в академии Генерального штаба он учился прилежно. Будучи очень дисциплинированным слушателем, старался снискать благосклонность тех, от кого зависело его будущее. С товарищами доверительных отношений не имел. С одной стороны, по-видимому, не испытывал в этом потребности, а с другой, и товарищам его не слишком пришлось по душе появление весьма амбициозного и при этом изворотливого и услужливого перед начальством казака.

Когда Махин окончил академию, Б. Стеллецкий потерял его из вида»[105].

Однокашник Махина по академии Д.Н. Тихобразов вспоминал об их выпуске: «После того как вычислены были все отметки и установлен был список по старшинству баллов, окончившие по 1-му разряду были собраны в конференц-зале. Там, в присутствии начальника академии генерала [Н.Н.] Янушкевича и правителя дел генерала [А.К.] Байова, была произведена разборка штабных вакансий по военным округам, согласно полученного списка…

7 мая 1913 года выпущен был приказ об окончании Военной академии офицерами моего выпуска. Не считая нескольких офицеров болгарской службы и четырех геодезистов, не входящих в общий состав выпуска 1913 года, в этом году академию окончило 89 чел.: по первому разряду с правом на службу в Генеральном штабе 60 чел. По первому разряду, но без права на службу в Генеральном штабе — 1; по второму разряду — 28…

Окончившие военные училища и академии обыкновенно “представлялись” государю-императору. Хоть вопрос об этом у нашего выпуска и подымался, но представление государю так и не состоялось, к нашему большому огорчению. Одни говорили, что в этом виноват военный министр, другие — что наш выпуск, как первый “новой школы”, считался вольнодумным, а потому милостью высших сфер не пользовался.

Замена генерала [Д.Г.] Щербачева представителем старой школы Янушкевичем до окончания учебного года казалась нам симптоматичной. Начальство наше никаких объяснений не давало. Неудивительно, что глухое чувство обиды омрачало нашу радость благополучного окончания академии и получения права ношения на правой стороне груди серебряного знака Генерального штаба. А насколько офицеры гордились полученным знаком, видно из того, что, снимаясь общей группой, многие заметно выставляли его, принимая соответственную позу.

Надо думать, что наши объяснения не отвечали истине. Государь не имел никаких оснований выказывать свою немилость. Необходимо принять во внимание, что в день выхода приказа об окончании нами академии государь отбыл в Берлин на бракосочетание дочери императора Вильгельма, а вернувшись 12— мая, почти сразу поехал на празднование 300-летия Дома Романовых, кончившееся лишь 28^го мая. Но с календарем Высочайших поездок никто из простых смертных знаком не был, что и было причиной нашей служебной “неудачи”.

Однако это не мешает тому, что в памяти моих однокурсников свежа легенда о злых интригах!

Как только выяснилось, что наше представление государю состояться не может, мы были отпущены в отпуск с обязательством явиться на место службы к 1 июля 1913 г.»[106].

Своим упорством Махин сумел добиться окончания академии по первому разряду, шестнадцатым в своем выпуске со средним баллом 10,5 за дополнительный курс и с причислением к Генеральному штабу[107]. Более того, за отличные успехи он был награжден орденом Св. Анны 3-й степени, получил право преподавания курса военной истории в военных училищах и попал на службу в престижный Киевский военный округ[108]. Вместе с Махиным академию окончили и его будущие сослуживцы по антибольшевистским формированиям Востока России И.Г. Акулинин, В.О.Каппель, П.П.Петров, А.Д.Сыромятников.

Для полуторагодичного цензового командования сотней Махин был назначен в 1-й Уральский казачий полк, однако прослужил там недолго — с начала апреля по середину июля 1914 г. Командовал 1-й сотней полка. В связи с началом Первой мировой войны он сдал сотню и был направлен в распоряжение начальника штаба Киевского военного округа.

26 июля последовало назначение в штаб 8-й армии исполняющим должность помощника старшего адъютанта оперативного отделения отдела генерал-квартирмейстера. Армией командовал генерал А.А. Брусилов при исполнявшем должность начальника штаба генерале П.Н.Ломновском.

2 февраля 1915 г. Махин был произведен в есаулы, переведен в Генеральный штаб с переменованием из есаулов в капитаны и назначен обер-офицером для поручений при штабе XXIV армейского корпуса. При этом в его служебном положении мало что изменилось — в тот же день он был прикомандирован к штабу 8-й армии в отдел генерал-квартирмейстера.

19 ноября 1914 г. Махин был награжден орденом Св. Станислава 2-й степени с мечами. 22 февраля 1915 г. последовало награждение орденом Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость», аннинским оружием, «за отличия в делах против неприятеля и труды, понесенные во время военных действий» (утверждено Высочайшим приказом 8 сентября того же года)[109]. Кроме того, 5 апреля 1915 г. Махин «за отличия в делах против неприятеля» получил орден Св. Анны 2-й степени с мечами.

С 5 мая 1915 г. Махин — помощник старшего адъютанта отдела генерал-квартирмейстера штаба 8-й армии, а с 17 октября — исполняющий должность штаб-офицера, помощника старшего адъютанта оперативного отделения отдела генерал-квартирмейстера 8-й армии. Был утвержден в должности 12 июля 1916 г.

Подробную характеристику службы Махина в штабе 8-й армии оставил его товарищ генерал П.С. Махров — в то время подполковник, штаб-офицер для поручений отдела генерал-квартирмейстера, с 20 января 1915 г. — старший адъютант того же отдела, с декабря 1915 г. — полковник, позднее исполняющий должность генерал-квартирмейстера штаба армии.

По свидетельству Махрова, в октябре 1914 г. «помещение, занятое под оперативное отделение, состояло из четырех комнат и кухни. Самая большая из комнат, очевидно, прежде служила столовой, примыкавшей с правой стороны к кухне, а с левой — к входу в залу, где стоял рояль и где теперь работали писари.

В столовой у стены, противоположной к двери моей комнаты, стоял мягкий диван пред большим овальным стильным, красивым столом и два кресла по сторонам его. У стола было еще два-три простеньких стула. Вот и все, что оставалось из мебели в этой комнате.

Вероятно, все наиболее ценное было заблаговременно вывезено из дому или разграблено местными жителями после бегства владельца имения, но следов разрушения и вандализма нигде не было видно.

О богатстве и вкусе бывшей меблировки барского дома говорили некоторые оставленные или забытые предметы. Среди них на стене против обеденного стола висела замечательной работы картина: из золоченой рамы, точно из окна, глядела очаровательная молоденькая блондинка в красном корсаже, держа в правой руке наполненный бокал вина.

Ее веселые голубые глазки искрились вызывающей плутовской улыбкой из-под густых темных ресниц, и казалось, вот-вот она заговорит.

Кто был творцом этого, несомненно, талантливого произведения, думал я, глядя на картину.

Кто заколдовал кисть художника волшебством улыбки этой красавицы и жестом соблазна бокала с вином?!»[110]

По воспоминаниям Махрова, «в оперативном отделении бессменно находился капитан [П.А.] Кусонский — помощник начальника отделения полковника [А.А.] Ткаченко. Два других офицера Генерального штаба: штабс-капитан [Л.В.] Костанди и подъесаул Махин дежурили на телефонной станции, находившейся рядом в бывшей кухне, примыкавшей к комнате оперативного отделения, служившей раньше столовой»[111].

По характеристике Махрова, Махин «был исключительно талантливый офицер, умевший разбираться в обстановке, очень добросовестно относившийся к службе, точный и исполнительный. К тому же он обладал могучим здоровием. Для него не спать две-три ночи подряд не имело никакого значения. Он был выше среднего роста, широкоплечий, грудь колесом, с лицом типично казачьим, с небольшой рыжеватой бородой, такими же усами и густыми волнистыми волосами на голове.

Голубые глаза его светились умом, юмором и добротою. Когда он смеялся, обычно от души, рот его обнаруживал замечательной белизны большие красивые зубы. Он отличался удивительным спокойствием и считал Брусилова и Ломновского “паникерами”. Сам же он в самую тяжелую минуту находил выход из положения, часто предлагая остроумную перегруппировку войск и маневр вместо “затыкания дыр”, что было присуще Брусилову»[112].

В другой характеристике Махров отметил: «Во время войны он попал в штаб 8^й армии ко мне в оперативное отделение, будучи в чине подъесаула, и с тех пор судьбе угодно было нам служить вместе до конца войны. По внешности он был типичный казак-оренбуржец. Выше среднего роста с рыжеватой бородой на круглом свежем красном лице. Он был грузный и полный, обладал могучей физической силой. Несмотря на свою полноту, Махин был очень подвижен и слыл замечательным наездником»[113].

Штабная молодежь скептически относилась к старшим офицерам, и прежде всего к самому командующему армией — генералу А.А. Брусилову. Махин даже завел особое дело под названием «Сатирикон», в которое подшивал казавшиеся штабным офицерам забавными документы Брусилова. П. С. Махрову запомнился документ, рассылавшийся командирам корпусов, включавший «ряд указаний, как следует действовать при атаке противника в предстоящем контрнаступлении. Подобные инструкции периодически посылались Брусиловым старшим войсковым начальникам. По существу, это были всем известные азбучные истины, но облеченные в витиеватую форму и снабженные выражениями: “наиэнергичнейше”, “до неприступности” и т. д.

В оперативном отделении такие приказы Брусилова юмористами — капитаном Махиным и Костанди — были окрещены названием “очередное поручение воину перед боем”.

Писались они или самим командующим армией, или по его приказанию Ломновским и Стоговым, которые проекты их творчества представляли Брусилову на утверждение. Так было и в данном случае с наказом, составленным Стоговым»[114].

О настроениях в штабе свидетельствует и другой пример. Служивший там же капитан Л. В. Костанди на вопрос П.С. Махрова о ходе дел в армии ответил: «Старушка барахтается в объятии злодея»[115]. Под старушкой подразумевалась 8-я армия, а под злодеем — Брусилов.

Над одним из написанных эзоповым языком писем самолюбивого Брусилова в штаб фронта «офицеры Генерального штаба хохотали самым беззастенчивым образом, а капитан Махин потирал руки от удовольствия, имея возможность подшить этот документ в дело исторического архива под названием “Сатирикон”»[116].

Недовольство молодых офицеров было небезосновательным. Связано оно со странностями командования армией Брусиловым и его окружением, с угодливостью командующего перед вышестоящими, с игнорированием предложений офицеров и с несоответствующими задачами, которые им порой поручали. К примеру, Махину однажды поручили перевозить лошадь барона К.-Г.-Э. Маннергейма[117]. Офицеры возмущались помпезными встречами, которые Брусилов готовил в штабе армии для императора или для своих родственников. Работников штаба интересовали причины выдвижения Брусилова. «В конце концов, приходили к заключению, как это предполагал капитан Махин, что карьере Брусилова мог оказать содействие вел[икий] кн[язь] Николай Николаевич, выдвинувший этого “лукавого царедворца” еще в мирное время с должности начальника Офицерской кав[алерийской] школы начальником 2-й гвардейской кав[алерийской] дивизии»[118].

Своими оценками штабные работники делились с товарищами по службе Генерального штаба, приезжавшими с передовой. Одним из них был будущий вождь Белого движения на Юге России генерал А.И. Деникин. Как вспоминал П.С. Махров, «мы — офицеры оперативного отделения — очень любили Деникина. Он часто приезжал к нам в штаб, заходил запросто в наш вагон поезда, чтобы отдохнуть после боев, и по нескольку часов непринужденно, просто, беседовал с нами, как товарищ по мундиру Генерального штаба.

Мы с ним «отводили душу» в откровенных рассказах о некоторых трагикомических случаях брусиловских приказаний, которые капитан Махин подшивал в особое дело для архива под заглавием “Сатирикон”»[119].

Сменивший Брусилова в марте 1916 г. на посту командующего генерал А.М. Каледин также воспринимался в штабе критически. «Махин с долей иронии заметил: “Да этот сфинкс почище Брусилова. Тот хоть эзоповским языком, да говорил, что ему нужно”»[120].

Недоброжелатель Махина М.В. Агапов впоследствии пересказал свидетельство генерала Б.С. Стеллецкого: «Снова встретились только во время Первой мировой войны. Оба были “связистами” (служба связи). В 1916 г. Махин оказался в Киеве, куда приехал то ли по службе, то ли в отпуск или подлечиться. Здесь в офицерском собрании[121] у него произошла острая стычка с одним офицером, который крайне нелицеприятно высказался о режиме, заявив, что ответственность за военные неудачи, в первую очередь, лежит на неспособных правителях. Махин почувствовал себя крайне оскорбленным подобными заявлениями и хотел донести об этом случае в разведывательное отделение. Ведь произошедшее задело его чувства как монархиста и “исправного” офицера. Другим офицерам едва удалось отговорить его от подачи заявления»[122].

Вполне возможно, что недоброжелатель, прикрывшись чужими словами, которые невозможно проверить, попросту пытался оклеветать Махина. Тем не менее Агапов настаивал, что «почти во всем слова Б. Стеллецкого совпадают с тем, что рассказывал б[ывший] генерал [В.В.] Крейтер. Я с ним не был знаком и даже никогда его не видел, но о том, что он говорил о Махине, слышал, по большей части, от генерала В.Н. Колюбакина, а также от прочих. Со слов Колюбакина и других, Крейтер стал свидетелем инцидента в киевском офицерском собрании, что и предопределило его отношение к Махину»[123].

24 марта 1916 г. Махин был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом, а в августе получил Высочайшее благоволение «за отлично-усердную службу и труды»[124]. В июле-августе 1916 г. он нес службу в Луцке, постоянно находясь под огнем неприятеля. 15 августа 1916 г. был произведен в подполковники, а с 17 сентября занимал должности штаб-офицера для поручений управления обер-квартирмейстера штаба XLVII армейского корпуса[125] и штаб-офицера для поручений управления генерал-квартир-мейстера штаба 6-й армии.

Журналист С.Л. Поляков-Литовцев вспоминал о своей встрече с Махиным в конце 1916 г. в Румынии: «Этот простой и храбрый офицер мне очень понравился, я бывал рад каждый раз, когда он в автомобиле брал меня в поездки по фронту. У нас даже завязалось приятельство. Но от мысли, что рядом со мною, в казачьей форме, сидит тайный эсер! я был далек за тысячу верст. Помню, я заботился о том, как бы его случайно не шокировать моими конституционно-демократическими убеждениями»[126].

С 3 декабря 1916 г. Махин — штаб-офицер для поручений по авиации при отделе генерал-квартирмейстера штаба 6-й армии. В конце года он был награжден мечами и бантом к ордену Св. Анны 3-й степени.

4 марта 1917 г. Махина назначили помощником старшего адъютанта отдела генерал-квартирмейстера штаба 6-й армии. 17 мая в результате тайного голосования офицеров и солдат отдела его избрали в состав дисциплинарного суда. С 29 мая Махин был допущен к должности старшего адъютанта военно-цензурного отделения того же отдела. С 27 июля назначен исполняющим должность начальника штаба 3-й стрелковой дивизии[127]. Эту должность он занимал до 9 декабря 1917 г., когда получил назначение начальником отделения управления генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта.

По аттестации от 29 августа 1917 г., составленной временно командующим 3-й стрелковой дивизией, Махин «службу знает и любит ее. Трудную обязанность начальника штаба выполняет образцово. Работает с большой энергией, уверенно и продуктивно, вникая в суть дела. В обстановке быстро и отлично разбирается, проявляя широкую инициативу.

Неся обязанности начальника штаба, не раз во время боевых операций проявлял отличное знание строевой службы и показал свою полную подготовленность к командованию отдельной частью.

Имеет солидный боевой опыт. К подчиненным настойчиво требователен и в высшей степени заботлив; всегда доступен. Солдаты его понимают и любят, хотя, безусловно, у них популярности не ищет. Характера ровного, всегда активен, самостоятелен, общителен и тактичен. Здоровья крепкого, очень вынослив. При всякой боевой обстановке совершенно спокоен, тверд и неустрашимо уверен в выполнении составленного плана действий. Вполне подготовлен и заслуживает назначения на должность командира полка и вне очереди.

Отличный»[128].

Временно командующий XLVII армейским корпусом к этому добавил: «За месяц совместной службы окончательного заключения о боевой и служебной деятельности аттестуемого дать еще не могу. Однако насколько присмотрелся, полагаю, что из него может выйти дельный начальник штаба дивизии и вполне достойный кандидат на должность командира полка»[129].

В штабе Юго-Западного фронта Махин вновь встретился с П.С. Махровым, занявшим в октябре 1917 г. пост исполняющего должность генерал-квартирмейстера штаба фронта. В этом штабе их и застал большевистский переворот.

По всей видимости, именно в 1917 г.[130] подполковник Махин вступил в партию социалистов-революционеров, впоследствии став членом штаба военной организации партии. В 1917 г. партия эсеров стала самой многочисленной политической организацией в стране (до миллиона членов), она же в конце 1917 г. лидировала на выборах в Учредительное собрание, набрав 39,5 % голосов[131]. Неудивительно, что программа эсеров привлекла и Махина.

Удалось обнаружить достаточное количество доказательств того, что Махин не только являлся убежденным сторонником эсеров, но и состоял в партии еще до Гражданской войны. Так, по свидетельству члена ЦК ПСР М.А. Веденяпина, в 1917 г. Махин был председателем бюро партии эсеров 3-й стрелковой дивизии, начальником штаба которой являлся[132].

По воспоминаниям П.С. Махрова, «Махин мне никогда не говорил, примыкал ли он к каким-либо политическим партиям. До революции он самым честным образом нес царскую службу. На Юго-Западном фронте в период керенщины я знал только то, что Федор Евдокимович был сторонником Учредительного собрания»[133]. Сын сотрудника Махина и знакомый второй супруги нашего героя эмигрант Г.А. Малахов упоминал о том, что в партию эсеров Махин вступил до революции 1917 г.[134]

Недоброжелатель Махина в югославский период М.В. Агапов приводил слова генерала Б.С. Стеллецкого: «В 1917 г. революция поставила перед Махиным задачу как-нибудь приспособиться к новой ситуации. В феврале-мае еще не было ясно, как будут развиваться события. В армии наступил разброд, дисциплина упала ниже некуда. Солдаты чинили расправу над неугодными офицерами. В этих условиях Махин не нашел ничего лучшего, как объявить себя толстовцем — приверженцем принципа “непротивления злу”. С одной стороны, это можно было расценить как признание собственной неспособности сопротивляться стихии. С другой — как некую защитную формулу: я никого не трогаю, никому не мешаю, и вы меня не трогайте, оставьте меня в покое. С третьей стороны, такая позиция позволяла выиграть время, а именно переждать, пока не станет ясно, в каком направлении станут развиваться события. В конце концов, если ему и пришлось бы отказаться от своего толстовства, никто не стал бы призывать его к ответу за него или мстить (толстовцы не имели ни партии, ни общества или организации).

Объявление себя толстовцем представляло собой временное решение. Собравшись с мыслями и оценив ситуацию, Махин отрекается от учения Л. Толстого. Ему ясно, что медлить нельзя.

Кто не успеет на поезд истории, тот не сделает карьеры и вообще останется без шансов на “пристойное” существование. “Опоздавшие всегда приходят в изумление, увидев, что все лучшие места заняты”. А Махин метил на хорошее место. Следовало сделать выбор в пользу того, что открывает перспективы и вселяет надежду, что удастся выплыть на поверхность. В то время (май-июль 1917 г.) взошла звезда А. Керенского. Казалось, что эсеры станут хозяевами положения и новыми правителями России. Махин предстал социалистом-революционером (эсером), последователем принципа: “В борьбе обретешь ты право свое”»[135]. Враги пытались представить Махина оппортунистом, примкнувшим к эсерам ради карьеры, однако весь жизненный путь Федора Евдокимовича свидетельствует о прямо противоположном — это был очень искренний человек, буквально выстрадавший свои убеждения. Вполне искренен он был и в восприятии эсеровской политической программы.

Обстановка на фронте в конце 1917 г. была крайне сложной в связи с переплетением здесь интересов различных политических сил[136]. Шел процесс украинизации войск фронта путем создания армейских рад (советов) и фронтовой рады, параллельно большевики и их союзники формировали сеть Военно-революционных комитетов (ВРК) в корпусах и армиях, а также фронтовой ВРК, солдаты из великорусских губерний стремились вернуться домой, ряд офицеров штаба фронта были настроены антибольшевистски и антиукраински. За контроль над штабом фронта боролись ВРК и представители украинской Центральной рады. Центральная рада стремилась сосредоточить на фронте украинизированные части, для чего содействовала отправке по домам тех войск, которые украинизироваться не собирались, в частности казачьих дивизий, перебрасывавшихся на Дон. Попытки временно исполняющего должность главнокомандующего армиями фронта генерала Н.Н. Стогова сгладить конфликт с украинцами результата не дали. Украинские власти рассчитывали разоружить войска без борьбы, однако реализовать этот замысел в полной мере не удалось в связи с сопротивлением большевиков, происходили в том числе боевые столкновения. Конфронтация дезорганизовала железнодорожное сообщение, в результате чего на фронте начался голод.

Махров вспоминал о событиях января 1918 г. в штабе фронта в Бердичеве: «Я постоянно был в контакте с Генерального штаба подполковником Махиным, который был начальником службы связи в штабе фронта и находился в дружеской близости с комиссарами, комитетами и вообще с революционным элементом. Он меня постоянно держал в курсе дела и обещал, как наступит критический момент, не только предупредить меня, но заехать за мной, чтобы вывезти из Бердичева меня с женой.

Еще в первой половине января он как-то зашел ко мне и просил меня сделать распоряжение дежурному генералу о выдаче Махину определенной суммы денег для оплаты добавочным жалованием шоферов и других чинов его отделения. Когда я прочел его доклад, он мне показался вполне логичным, но отпуск таких денег не был предусмотрен законом. Я это ему заметил, на что он, улыбаясь, ответил: “Но это нужно по моменту дня”. Я понял, что в это подлое время ему нужно было сохранить за собой расположение шоферов, которые и без того ему верно служили.

“Если так, — ответил я, — то суди меня Бог и военная коллегия”, и подписал бумагу.

Это было сделано, говоря на тогдашнем жаргоне, “по революционной совести…”

Махина я хорошо знал. Он был одним из моих подчиненных в штабе 8-й армии Брусилова в 1914-[19]15 [гг.], где я его познал как выдающегося офицера Генерального штаба, неутомимого работника, точного и исполнительного, человека с большой инициативой, со страшной силой воли и безумной отваги. К тому же Федор Евдокимович был очень хороший товарищ, человек благородной честной души. Мы с ним подружились, и я чувствовал, что в его лице я имею верного, преданного мне друга»[137].

Дальнейшие события в штабе фронта, по воспоминаниям П.С. Махрова, развивались следующим образом: «17 января на другой день после сдачи мной должности выбранному украинской фронтовой радой штаб[с]-ротмистру Кудре заехал ко мне на квартиру полковник Махин. Он был в штатском платье и, как всегда, в самом прекрасном настроении духа, как будто на фронте не было ни большевистских безобразий, ни украинских выступлений, ни разбоев, ни разбивания винокуренных заводов и хаоса самочинной демобилизации… “Ну вот, Петр Семенович, почитайте приказ ‘Головного Отамана Юго-Западному фронту’”, - сказал Махин, весело улыбаясь.

“Ну что? Красота! Этот прохвост Кудря и дурак, и подлец!” — сказал Махин и дальше нарисовал картину деятельности украинцев на фронте. “Они как дети захлебываются от радости своей полноты власти и как природные изменники изыскивают способы по их методу, что не ‘тот казак, що победиу, а той що выкрутиуся’. Вот теперь они виляют хвостом пред большевистскими делегатами на фронте. Между тем у них нет ни одного человека, понимающего их ужасное положение. Большевики самое большее чрез дней десять займут и Киев и Бердичев.”

В этот день Федор Евдокимович обещал мне, что как только он почувствует, что больше нам оставаться в Бердичеве нельзя, то он заедет ко мне, чтобы нам уехать в Житомир, где теперь он ведет подготовку организации дальнейшего нашего следования. Между прочим, он отметил, что его шофер верный ему человек и что в Житомире у него есть надежные люди»[138].

Отъезд из Житомира, по свидетельству Махрова, случился 30 января, после того как красные заняли Киев и Коростень. Махров вспоминал: «Федор Евдокимович Махин предупредил меня, чтобы мы были готовы к 12 часам дня к отъезду в Житомир.

Ровно в 12 часов дня у нашего подъезда раздался гудок автомобиля. Вошел Махин, раскрасневшийся от свежей погоды, веселый, с улыбкой во весь рот, как будто мы едем на свадебный пир. Нас окружила семья Райченко, мои верные друзья Вакуленко, Молостов и мой денщик Трофим Горбачев, который на этот раз не мог следовать со мной.

По русскому обычаю мы все присели, а потом, встав, перекрестились и попрощались со всеми, кого покидали.

Сели в большой автомобиль и покатили… Оглянулись — нам махали руками нас проводившие.

Когда мы приехали в Житомир, было уже темно. Город был переполнен. На улицах толпились отряды украинцев, гайдамаки с оселедцами, беглецы из Киева со своим жалким багажом и стройными колоннами в образцовом порядке проходили польские уланы. Как безумные носились на штабных автомобилях украинские комиссары и члены фронтовой рады. Попытка наша найти комнату в гостинице не имела успеха. Все было занято, переполнено польскими и украинскими офицерами и другими лицами, приехавшими раньше нас.

Я с женой направился в штаб Чехословацкой дивизии, в которой начальником штаба был подполковник [П.Е.] Дорман, а его жена Вера Никаноровна была подругой жены моей по Минской гимназии»[139].

На следующий день пришлось уезжать уже из Житомира: «У каждого из них было свое дело. Все же главным образом хотели знать, возможно ли уехать из Житомира и как скоро. Было около 7 часов вечера, как к штабу подкатил автомобиль с подполковником Махиным и присяжным поверенным [И.Я.] Германом. Войдя к Дорману, они сообщили, что приехали за мной, ген[ералом] [В.П.] Бреслером и ген[ералом] [Н.С.] Глинским, и просили нас, не теряя времени, отправляться на вокзал, где уже стоял эшелон Самурского пех[отного] полка, подлежащий следованию в Ставрополь по демобилизации.

Я был готов к отправке, будучи одетым, как солдат. Мне оставалось только взять на плечи мой солдатский мешок, куда моя жена спешно укладывала самые необходимые вещи. Это было не так просто, т. к. они должны были соответствовать моему положению солдата. А почти каждый предмет, начиная с белья, выдавал меня с головой…

В головном вагоне вслед за паровозом поместились Герман с женой, которая была одета в костюм сестры милосердия, ген[ерал] Бреслер, [под]полк[овник] Махин, начальник эшелона, кажется, полк[овник] Акчеев и ротмистр Попов. Их вагон был оборудован с некоторым комфортом, и все они имели денщиков. Устроившись в своем вагоне, я лег спать. Мой сосед, уступивший мне свое место против печки, с заботливостью спросил меня, довольно ли соломы, не твердо ли мне на нарах и не дует ли от стенки.»[140]

Ехали с приключениями. По свидетельству Махрова, «путешествие было благополучно до ст[анции] Коростень.

Здесь поезд был оцеплен красногвардейцами, командир хотел проверить документы и раздавались крики: “Кто ‘фицера’, выводи!” Однако обитатели нашего эшелона успели отделаться благополучно, и поезд был направлен на Гомель. В Гомеле произошли более серьезные затруднения. Красногвардеец комендант станции задержал поезд, отказавшись его отправить далее без разрешения из Москвы. Дело чуть не дошло до вооруженного столкновения. Красный комендант вызвал роту солдат около 200 человек. Начальник нашего эшелона по распоряжению Германа поставил своих пулеметчиков в полную готовность для действий.

Надо заметить, что эшелон нашего поезда, в котором следовал “революционный” Лысонский баталион, состоял из 113–120 человек, главным образом из партийцев-революционеров, верных Герману, и частично из лиц, пользовавшихся случаем, чтобы уехать с фронта домой.

В поезде же было 32 вагона, нагруженные снарядами, пулеметами, лошадьми, сбруей, полушубками, разными предметами снабжения и 2^мя полевыми орудиями. Такой состав поезда вполне имел вид войсковой части, перевозимой для демобилизации на свою базу[141]. Дело кончилось без кровопролития, наш поезд направлен на Бахмач. В Бахмаче опять наш эшелон был задержан, искали офицеров. Один из большевистских комиссаров высокого роста, красавец-солдат с красной повязкой на рукаве, подошел к вагону, в котором я ехал, и спросил: “Кто здесь офицеры? Выходи!” Нас было 6 человек, один я с подложным удостоверением техника 110[-й] рабочей дружины, что не соответствовало пассажиру Самурского пех[отного] полка. Он оглядел нас всех своими проницательными глазами, умными и серьезными, но, не спросив документов, прошел дальше. У меня стало легче на душе.

На станции стояло еще два эшелона с войсковыми частями красноармейцев, как я узнал, направлявшихся в Бессарабию против румын. Солдаты были хорошо одеты и производили впечатление дисциплинированных войск. На станции Бахмач всем руководил тот же комиссар, выделявшийся своим ростом и обращавший на себя внимание выправкой, корректностью и чистотой обмундирования. В буфете на вокзале можно было достать все, чтобы хорошо поесть, и даже выпить рюмку водки. Там толпилось много разного рода люду, но преобладала серая масса людей в солдатском одеянии. Многие, как и я, несколько дней не брились и не умывались, были с грязными ногтями, наивно надеясь этим скрыть свое действительное положение»[142].

Судя по всему, П.С. Махров потерял связь с Махиным 3 февраля 1918 г. в Гомеле. Махров затем доехал до Полтавы, где проживали его родственники, а Махин отправился в Москву.

В посвященном Махину некрологе Махров отметил: «Отличительной чертой этого выдающегося офицера Генерального штаба было то, что он был чужд всяких шаблонов, всякой схоластики и очень быстро оценивал обстановку и принимал соответствующие решения. Это был неутомимый работник и совсем не штабная белоручка. Всегда, как только нужно было разобраться, что происходит в действительности на передовых линиях, посылали подъесаула, а потом капитана Махина. Для него не было на войне невозможного. Где на автомобиле, где верхом, где пешком, в дождь, в вьюгу, [в] зимнюю стужу, всюду он исполнял ему данные поручения и всегда блестяще.

Уже перед Первой мировой войной, любя превыше всего свободу, он был революционером и даже вошел в соц[иал]-рев[олюционную] партию»[143].

Выше уже упоминался адвокат И. Я. Герман. По-видимому, этот человек, состоявший в ПСР, сыграл определенную роль в том, что Махин оказался одним из ключевых военных экспертов ПСР, а затем был внедрен в Красную армию. Как свидетельствовал П.С. Махров, «Иван Яковлевич Герман был идеалист и оптимист с большой волей и настойчивостью. Глубоко преданный идее Учредительного собрания, он не испугался 25 октября и считал своим долгом продолжить борьбу с узурпаторами власти. Он сблизился с Генерального штаба полковником Федором Евдокимовичем Махиным, бывшим начальником службы связи штаба Юго-Зап[адного] фронта, и нашел в нем драгоценного сотрудника.

Махин вполне разделял идею Германа, т. е. борьбу за Учредительное собрание, и записался в партию социалистов-революционеров, что, однако, держал в тайне. Оба они считали, что для борьбы нужно создать хорошо организованную, хотя бы небольшую армию, но состоящую из людей, верных идее Учредительного собрания. Таковых они видели главным образом в лице партийцев социал-революционеров.

Как-то в средине ноября [1917 г.] Махин зашел ко мне в штаб и поделился со мной их планом создания “Народной армии Учредительного Собрания”. Они намечали своей базой район Ставрополя, куда и решили, пользуясь стихийной демобилизацией, отправлять оружие и всякого рода снабжение. Он же мне предложил стать во главе будущей армии и принять теперь же активное участие в их деятельности. Я от этого отказался не потому, чтобы я не сочувствовал идее Учредительного собрания, а потому, что я скептически относился к социал-революционерам, выявившим свое лицо в керенщине.

Идея же их создать армию из верных партийцев социал-революционеров казалась мне плодом необузданной фантазии, что я и высказал с полной откровенностью Махину. Я знал, что офицеры, испытавшие на себе глумление над ними комиссаров Керенского, видевшие, как социалисты-революционеры отнеслись к Корнилову и Деникину, в эту армию не пойдут.

После разгона Учредительного собрания Герман уехал в Житомир, где и поместил свое управление в Римской гостинице, продолжая организацию отрядов для защиты Учредительного собрания. В Житомире он вошел в контакт с начальником снабжений фронта генералом Бреслером и инспектором артиллерии генералом Глинским. Ко времени моего приезда с Махиным в Житомир, т. е. 30 января 1917 года, Герман располагал остатками Самурского пех[отного] полка и двумя организованными им баталионами. Один назывался “баталион смерти”, другой — “баталион свободы, равенства и братства”. Самурским полком командовал полковник Акчеев, “баталионом смерти” — ротмистр Попов, а баталионом “свободы, равенства и братства” ротмистр Лодыжинский. Кроме того, был еще какой-то “революционный” Лысонский баталион под командой не то капитана, не то подполковника Х (фамилия точно мне не была известна)»[144].

В книге В. Ф. Владимировой цитировалось показание бывшего помощника украинского комиссара Юго-Западного фронта и революционного главнокомандующего фронтом эсера Ф. Е. Кудри на процессе ПСР: «Юго-Западный фронт не находился в руках большевиков, поэтому здесь эсеры начали подготовительные работы по организации будущего белого фронта. Бывший председатель местной комиссии по выборам в Учредительное собрание Иван Яковлевич Герман (с.-р.) быстро перестроил свой аппарат по выборам в аппарат по мобилизации военных спецов для будущего фронта. Он начал перебрасывать командный состав: группу [под]полковника Махина и других эсерствующих — в Москву и на Волгу для размещения в красные части»[145].

В воспоминаниях П.С. Махрова есть зачеркнутый текст, касающийся переезда Махина в Москву. Этот текст, однако, можно прочитать: «После пререканий, чуть ли не дошедших до вооруженного столкновения, Герман добился, чтобы его эшелон был направлен в Ставрополь якобы на базу демобилизации Самурского полка, а вагон-теплушка, в котором помещался Герман с женой и [под]полковник Махин и еще несколько лиц, по настоянию Германа, был прицеплен к поезду, шедшему на Москву.

Какую цель преследовали Махин и Герман, следуя в Москву, мне не было известно, тем более что оба они были сторонниками Временного правительства и могли быть каждую минуту там арестованными. В мае месяце я получил весть от Махина, извещавшего, что он поступил на службу в Красную армию и приглашал меня делать то же. Зная политические убеждения Махина, бывшего социалистом-революционером, его поступок был для меня необъяснимым»[146].

Махин состоял в специальной военной комиссии ПСР[147]. В 1918 г. он по приказу ЦК партии поступил на службу в Красную армию[148]. Как впоследствии вспоминал Г.И. Семенов (Васильев), некоторое время возглавлявший в ПСР красноармейский отдел, «мы сосредотачивали особое внимание на работе в красноармейских частях: на вливании в формирующиеся части возможно большого количества наших людей, подборе нашего командного состава для этих частей и создании наших ячеек»[149]. Таким путем подполковник Махин оказался в рядах Красной армии, где вскоре достиг высоких постов.

На судебном процессе эсеров в 1922 г. Семенов (Васильев) показал: «У нас была связь со штабом Красной армии через посланного нами туда помощника [К.А.] Мехоношина. При его посредстве мы проводили на ответственные командные посты своих людей. Начальником штаба красноармейской пехотной дивизии был назначен поручик эсер Тесленко, через последнего — командирами двух полков этой дивизии — эсеры. Командиром артиллерийской бригады — эсер полковник Карпов, который подбирал в бригаду эсеровских людей; командиром одной из бригадных батарей — эсер Блюменталь, эсер прапорщик Прокофьев — зав[едующим] хозяйственной частью, эсер Попов работал в канцелярии бригады. Командир химического батальона, меньшевик, был назначен на ответственный пост в Главное артиллерийское управление»[150].

Практически о том же свидетельствовал член военной комиссии ЦК ПСР И.С. Дашевский: «Мы считали необходимым принять активное участие в ее (Красной армии. — А.Г.) формировании, как по соображениям иметь в частях и на командных постах преданных нам людей, так и потому, что в случае близкого, как нам казалось, свержения власти большевиков Красная армия оказалась бы единственным зародышем организованной военной силы для обороны государства»[151].

Газета «Народовластие», издававшаяся в Хвалынске, в июле 1918 г. в посвященном Махину панегирике отметила, что «в качестве специалиста военного дела он был привлечен к работе в военной секции при Центральном Комитете партии соц[иалистов]-революционеров. Благодаря участию этого человека с законченным военным образованием и богатым опытом войны, секции удалось наметить план работы и создать необходимые центры, связанные с партией»[152]. Похожие сведения были напечатаны и в самарском «Городском вестнике»: «Ф.Е. Махин много работал в военной секции при Ц.К. партии с.-р. Благодаря его участию в этой работе удалось безболезненное освобождение Уфы от большевизма»[153].

Подробнее роль Махина осветил член ЦК ПСР М.А. Веденяпин: «Восьмым советом партии с.р. было принято, что основными задачами партии являются борьба за восстановление независимости России и возрождение ее национального государственного единства на основе разрешения социально-политических задач, выдвинутых Февральской революцией, и что главнейшим препятствием к осуществлению этих стремлений является большевистская власть.

Поэтому ликвидация ее составляет очередную и неотложную задачу. Для проведения в жизнь этого постановления военной секции Центрального комитета партии с.-р. пришлось вести методическую и всестороннюю конспиративную работу для свержения советской власти. В число работников секции в качестве военного специалиста вошел бывший председатель бюро партии с.-р. 3-й стр[елковой] дивизии, начальник штаба этой дивизии, Генерального штаба подполковник Феодор Евдокимович Махин.

Благодаря его участию как человека с законченным военным образованием и богатым опытом войны, военной секции удалось наметить план правильной организационной работы и создать необходимые центры, связанные с партией, при некоторых большевистских военных учреждениях. Это обстоятельство позволяло быть в курсе военно-организационных и оперативных предположений самозваных вершителей судеб России»[154].

Член ЦК ПСР В.М. Зензинов в эмиграции вспоминал о подпольной работе эсеров в 1918 г. и в том числе о сотрудничестве с Махиным: «Мы вошли в сношения с несколькими военными специалистами, стоявшими на необходимости вооруженной борьбы с большевиками и разделявшими демократические взгляды, но не примыкавшими ни к одной из существующих политических партий. Мы знали, что среди них были лица, которые не разделяли наших социалистических взглядов, и это нас не останавливало — мы вовсе не хотели замыкаться в нашей работе в узких партийных рамках. Наиболее крупным из них был полковник т[оварищ] Ткаченко[155], бывший начальник оперативного отдела штаба одного из командующих армией за время последней войны. При их помощи нам удалось в течение 4–5 месяцев создать в Москве строго законспирированную организацию, состоявшую из нескольких тысяч вооруженных людей, живших в разных частях города и готовых по сигналу выступить на улицу. В эту организацию входили рабочие (выбранные из организации Московского комитета), демократически настроенное офицерство и главным образом демобилизованные солдаты. Каждой частью ведало особое лицо, и все участники распадались на маленькие группы по 5-10 человек, каждая группа имела своего представителя. Время от времени делали им смотр: члены нашей организации собирались в церквах во время богослужения и молчаливо их обозревали[156].

Вряд ли надо говорить, насколько трудна и ответственна была эта работа. Она требовала огромной выдержки, организационного умения, конспиративности, она, наконец, поглощала огромные средства, так как большинство членов этой организации жило на средства партии. Кроме создания непосредственной организации, перед нами стояли и другие задачи: разведка и проникновение в большевистские организации. Здесь тоже была поставлена большая работа. Она облегчилась одним чрезвычайно существенным обстоятельством. Однажды в марте в редакцию эсеровской газеты “Труд” явился [под]полковник, только что приехавший с Румынского фронта[157]. Он искал связи по военным делам с Центральным комитетом партии социалистов-революционеров — его направили ко мне. Это был [под]полковник Генерального штаба Федор Евдокимович Махин, член партии социалистов-революционеров, сражавшийся на Румынском фронте в армии генерала [Д.Г.] Щербачева. В борьбе с большевизмом на фронте щербачевская армия оказалась одной из наиболее устойчивых. [Под]полковник Махин предложил в распоряжение партии те части, которые в это время, как демобилизованные, возвращались с Румынского фронта на Северный Кавказ (в Ставрополь), и брался, изменив направление этих частей в пути, направить их в Москву и здесь выступить с ними против советской власти. Он хорошо знал настроение этих частей, убежден был в том, что оно было достаточно крепким, и ручался за успех. Взвесив хладнокровно это предложение, имея в прошлом богатый и печальный опыт подобного рода начинаний, мы отклонили это предложение, боясь превращения его в авантюру, так как мы боялись настроения фронтовых частей, которые так часто при непосредственном соприкосновении с большевиками их беззастенчивой и ловкой демагогией разлагались как по волшебству.

[Под]полковник Махин остался в Москве и вскоре сообщил нам, что через знакомых ему офицеров Генерального штаба большевики сделали ему предложение поступить к ним на службу. Взвесив все обстоятельства и узнав обстановку, мы посоветовали [под]полковнику Махину это предложение принять. Вскоре ему поручили при главном большевистском штабе заведование всей операционной частью — и мы таким образом всегда были в курсе всех военных операций на всех фронтах. Несколько раз, ранними утрами, до прихода политических комиссаров на службу, я виделся с [под]полковником Махиным в главном штабе большевиков — в прекрасном барском особняке, помещавшемся на Триумфальной-Садовой, и там получал от него нужные сведения. Позднее [под]полковнику Махину предложено было большевиками отправиться на Восточный фронт для борьбы с чехословаками. Он, опять-таки с нашего согласия, принял предложение, набрал штаб (почти исключительно из эсеров) и в нужный момент сдал Уфу чехословакам и войскам Народной армии без боя, перейдя вместе со всем своим штабом в распоряжение Комитета членов Учредительного собрания. В рядах Народной армии он оставался на самых ответственных постах до самого последнего времени, то есть до декабря 1918 года»[158]. И хотя Зензинов не вполне точно назвал место службы Махина, прямое и сравнительно подробное свидетельство о внедрении Махина в Красную армию по заданию ЦК партии эсеров представляется крайне важным.

Член военной комиссии ЦК ПСР И. С. Дашевский показал на процессе ПСР: «Я был вызван в Москву по решению Центрального комитета в первых числах апреля. Здесь я встретился с членом Центрального комитета [Е.М.] Тимофеевым, который связал меня с членами Центрального комитета Зензиновым и [Б.Н.] Моисеенко, сказав, что с ними мне придется взяться за организацию военной работы. Со слов Зензинова и Моисеенко, работа эта до сих пор велась слабо. Существовал военный штаб, человек 5–6, большинство военных, главным образом партийных с.-р. В этом числе было два человека беспартийных, сочувствующих эсерам. Из военных там были: полковник Ткаченко и Махин. В этот штаб, по моему мнению, входили представители ряда чисто военных, а не партийных организаций. Так, полковник Ткаченко был главой одной довольно крупной беспартийной военной организации. Фундаментом этого штаба был офицерский кадр. Рабочих дружин к моему приезду в наличности не оказалось. Были какие-то домовые охраны. Еще какие-то организации церковных приходов, — они были очень многолюдны с сугубо черносотенным православным оттенком и имели в своем распоряжении вооружение. Что касается офицерских организаций, то помимо организации Ткаченко, который персонально входил в штаб, было еще несколько менее крупных организаций. По докладу Моисеенко, организация Ткаченко насчитывала свыше 200–300 человек. Другие офицерские организации были меньше, они, конечно, не были партийными»[159]. «Махин заявил себя убежденным членом партии с.-р. и выразил готовность давать нам информацию и, когда возможно будет, содействовать назначению наших товарищей»[160].

Член ЦК Е.М. Тимофеев на процессе правых эсеров заявил, что подрывная работа эсеров в РККА началась после подписания Брестского мира: «С помощью [под]полковника Махина мы разваливали Красную армию и на фронте по Волге создавали свою военную силу. Дальше мы этот фронт приняли и преступную работу в Красной армии прекратили»[161]. Интересно, что Махина предполагали направить в Добровольческую армию[162], но затем планы изменились.

О подпольной работе Махина несколько раз упоминал в своей многочасовой обвинительной речи на процессе правых эсеров государственный обвинитель Н.В. Крыленко[163]. Он пересказывал показания управляющего делами ЦК ПСР А. Ю. Фейта[164] о том, что в военной комиссии «генералов не было, но два полковника были — один хороший, другой скверный, хороший — это знаменитый Махин, а скверный — Ткаченко… потому что он был не партийный, не эсер, за ним был хвост как за генералом Суворовым, хвост в 1000 офицеров»[165].

Крыленко цитировал и показания Дашевского о том, что эсеры в Москве вели работу «того же технического боевого военного характера по организации учета и подбора военных частей, как и в Петрограде, опять была налажена связь с офицерством, и офицеров направляли из Москвы на Восточный фронт»[166]. Крыленко отметил и показания члена ЦК ПСР Е.М. Тимофеева, вспоминавшего, «как он вместе с полковником Махиным. рассматривал карту и секретные военные документы, похищенные из мобилизационного отдела Всероссийского [главного] штаба Красной армии; они расценивали военные округа и тут же разрешали вопросы практической политики о назначении на командные должности в Красной армии “своих людей”, в том числе и позднейшего изменника Махина, предателя Уфы»[167].

Резюме Крыленко по поводу случая с внедрением эсерами в РККА Махина и его изменой было следующим: «Этот факт для меня чрезвычайно важен, ибо он превалирует по своему значению над всеми остальными моментами. Он выдвигает во весь рост уголовный момент, ибо именно эти лица в момент тяжелой борьбы 1918 года, когда Красная армия только что становилась на ноги, насаждали нам в армию предателей, всех этих махиных и карповых, благодаря действиям которых десятки и сотни тысяч красноармейцев потом пали мертвыми. Этим руководителям, изменникам и предателям, мы не простим той крови, которая тогда была пролита благодаря заседаниям вашего комитета, благодаря выкраденным вами документам. И пусть русские рабочие и крестьяне знают, что вами было сделано на ваших секретных заседаниях; пусть они вам предъявят сейчас счет за свои страдания и кровь! Не шутки шутить мы будем с вами. Вопрос идет о защите и обороне государства, которое мы завоевали, за которое отдали столько сил, крови и энергии, и так легко вам эти преступления не пройдут!»[168]

В обвинительном заключении по делу ЦК ПСР военной работе эсеров в Москве был посвящен целый раздел. Отмечалось, что после заключения Брестского мира эсеры взяли курс на союз с Антантой и возобновление войны с германцами. Поскольку широкие массы привлечь этим было невозможно, эсеры активизировали подпольную работу. В рамках такой деятельности они начали сотрудничать и с белыми, которым «приносят в дар весь свой громадный опыт конспиративной подпольной работы, систему явок, паролей, конспиративных квартир, переправляют белогвардейцев через фронт, снабжают паспортами и т. д.»[169]. До весны 1918 г. военная работа в Москве велась слабо и хаотично. С января 1918 г. ее курировал доктор А.Ю. Фейт. Затем ЦК ПСР усилил это направление, прислав в Москву в апреле И.С. Дашевского, который вместе с В.М. Зензиновым и Б. Н. Моисеенко должен был провести чистку офицерских организаций. По данным обвинения, непосредственно этой работой занимался сам Дашевский. Им была установлена связь с организацией полковника А.А. Ткаченко и с генералом В.Г. Болдыревым, в дальнейшем — активным участником подпольного «Союза возрождения России» и крупным военным администратором, сыгравшим видную роль в антибольшевистском движении на Востоке России. Новым направлением стало внедрение своих людей в Красную армию. В обвинительном заключении отмечалось: «Здесь начинается знакомство с Махиным, впоследствии известным предателем Уфы. Через Махина, занимавшего ответственный военный пост, начинается насыщение армии “своими людьми”, и наконец, сам Махин получает директиву от Ц.К. п. с.-р., переданную Дашевским от члена Ц.К. Тимофеева, — принять назначение на Восточный фронт и действовать сообразно с обстоятельствами»[170]. К сожалению, ничего не сказано о том, кто именно был внедрен в РККА через Махина. В связи с чем этот вопрос, равно как и достоверность такого утверждения, остаются непроясненными. По показаниям Дашевского, через Махина «была организована “разведка”, заключавшаяся в получении “информации по военным делам”, и при помощи связи с двумя телеграфистами, военная комиссия имела в своем распоряжении военные телеграммы и сводки»[171]. Содействовал Дашевскому О.С. Минор, впоследствии сотрудничавший с Махиным уже в эмиграции. Затем Дашевский уехал в Саратов, через который началась переброска офицеров на Восток, а военная работа эсеров перенеслась на фронты.

Упоминался Махин и в приговоре Верховного революционного трибунала на процессе эсеров, вынесенном в августе 1922 г. Там, в частности, говорилось: «Создается военная организация Ц.К. П.С.-Р., которая имеет перед собой задачи, аналогичные задачам петроградской военной комиссии. В числе прочих преступных деяний этой организации особо преступное значение имеет собирание через своих агентов сведений о Красной армии, похищение документов из мобилизационного отдела Всероссийского [главного] штаба Красной армии, изучение с преступными намерениями этих документов членом Ц. К. Тимофеевым, совместно с членом П.С.-Р., [под]полковником Махиным, вливание в целях дезорганизации в Красную армию враждебных Советской армии лиц вообще и на командные должности в частности, где эти лица наносят чрезвычайный ущерб Красной армии своими дезорганизаторскими действиями, прямыми переходами на сторону врага (особенно отчетливо эта тактика выявляется в случае с упомянутым [под]полковником Махиным, который, по указанию Ц.К. П.С.-Р., как провокатор, принял на себя ответственную командную должность в Красной армии, а затем под Уфой предательски перешел с частью находившихся под его командой красноармейцев на сторону врага, перебрасывание офицеров в пункты, намеченные для вооруженного восстания, и т. п. В этой военно-технической работе П.С.-Р. обслуживает белогвардейские элементы, предоставляя в их распоряжение весь свой опыт нелегальной работы, приобретенный ею в тот период, когда она еще вела борьбу с царской властью»[172].

Перебравшийся в 1918 г. в Полтаву П.С. Махров вспоминал: «В мае месяце я получил письмо из Москвы от моего друга [под]полковника Махина, который мне вместе с адвокатом Германом помог уехать из Житомира. К моему удивлению, это письмо пришло по почте и без всякой цензуры. В это время большевики, изощрившись в искусстве обысков, шпионства и сыска, еще, видимо, не поставили почтовое сообщение на свой лад. А может быть, среди почтовых служащих был “вредитель”, любезно письмо пропустивший. Точно я не знаю, но письмо пришло по назначению. Махин мне писал, что он поступил на службу в Красную армию, и назвал мне целый ряд офицеров Генерального штаба, занявших там ответственные должности. В числе их был ген[ерал] Клембовский Владислав Наполеонович, ген[ерал] Свечин Александр, [А.А.] Незнамов — профессор, Новицкий Василий, ген[ерал] Морозов Николай Аполлонович, мой родной брат Николай Семенович, ген[ерал][173] Каменев Сергей, мой товарищ по выпуску полковник Петин Николай Николаевич и, наконец, мой друг и начальник по ЮгоЗападному фронту генерал Николай Николаевич Стогов, получивший в Москве большую должность в Главном штабе. Махин мне писал, что офицеры Генерального штаба мне советуют приехать в Москву, т. к. они уверены, что я буду назначен начальником Генерального штаба. Письмо это меня удивило. Я знал Махина как непримиримого врага большевиков. Уезжая из Житомира, он имел целью формировать Народную армию Учредительного собрания и вдруг попал на службу к большевикам.

Предложение же мне поступить на военную службу к большевикам мне казалось чудовищным. Махин знал, что одна мысль быть под командой международного мошенника, жида Лейбы Бронштейна (присвоившего себе имя бывшего командующего войсками Виленского воен[ного] округа, благороднейшего человека и заслуженного генерала — [В.Н.] Троцкого), приводила меня в негодование. Для меня, великоросса, предки которого строили русское государство, самый факт, что паршивый жид будет играть главную роль в перестройке России, казался[174] кощунственным. Быть в армии, где русский солдат обязан был воздавать воинские почести жиду, всегда ненавидевшему русских, казалось позором и оскорблением для русского имени. За это оскорбление я презирал и Ленина.

Конечно, я на это письмо не ответил, но для меня осталось загадкой, как Махин и Стогов могли поступить на службу в Красную армию. Если полковник Петин очутился там, в этом ничего не было удивительного. Он в конце ноября 1917 года в Бердичеве и мне, и Стогову говорил, что “нужно идти с народом”»[175].

Разумеется, Махин писал не случайному человеку, а своему знакомому, взгляды которого отлично знал. По-видимому, это была попытка вовлечь Махрова в подпольную работу в рядах Красной армии. К сожалению, в дальнейшем Махров, общавшийся с Махиным в эмиграции, не выяснил подоплеку этого письма либо не счел нужным вернуться к этому в своих воспоминаниях.

Махин получил назначение на должность начальника оперативного отделения штаба военного руководителя Московского района[176]. Его московский адрес тогда находился в штабе на Садовой-Кудринской, 17. Штаб был укомплектован генштабистами старой школы. Военным руководителем (военруком) района являлся бывший генерал-лейтенант К.К. Байов, его помощником (первым заместителем) — бывший генерал-майор Л.А. Радус-Зенкович, начальником штаба — бывший генерал-майор Н.Г. Семенов. Для особых поручений при военруке состоял бывший подполковник В.Э. Томме, а еще одним начальником отделения, помимо Махина, был бывший подъесаул Г.Я. Кутырев[177].

Федор Евдокимович был зарегистрирован в отделении по службе Генерального штаба Всероссийского главного штаба и как специалист Генерального штаба, желавший получить назначение в Красной армии. Махина включили в «Список бывших офицеров Генерального штаба, зарегистрированных в отделении по службе Генерального штаба Всероссийского Главного штаба на основании постановления Высшего Военного Совета для назначения на соответствующие должности при предстоящих новых формированиях постоянной армии» № 8 от 7 июня 1918 г. В списке значилось, что он «желает получить должность в Приволжском или Приуральском воен[ных] окр[угах]»[178]. Подобное стремление — вовсе не случайность и не желание занять более престижную и высокооплачиваемую должность, как иногда утверждается. Еще весной 1918 г. социалисты-революционеры, придя к выводу о бесперспективности борьбы с большевиками в Петрограде и Москве, приняли решение о переводе своих организаций, в том числе и военной, в Поволжье и на Урал[179]. Судя по всему, Махин руководствовался именно этим решением ЦК ПСР. Просьбу Махина удовлетворили.

В начале июня 1918 г. возможное назначение Махина еще обсуждалось. В частности, начальник оперативного управления Всероссийского главного штаба С.А. Кузнецов 6–7 июня просил назначить Махина заведующим отделом Приволжского военного округа[180]. Все карты спутал захват Самары, где находился штаб округа, чехословаками 8 июня 1918 г. Тогда большинство генштабистов, служивших в штабе округа, примкнули к противникам большевиков[181]. В этой связи Махин получил иное назначение.

Член ЦК ПСР М.А. Веденяпин в статье, написанной в разгар событий, в июле 1918 г., отметил, что «начавшаяся на Волге и Урале в конце мая решительная борьба с предателями России — большевиками потребовала от военной секции Центрального комитета партии с.-р. самого активного участия.

Оценивая все колоссальное значение для Приуральского края такого узла железнодорожных и водных путей, как Уфа, учитывая географическое положение Уфы, по авторитетным отзывам воен[ных], считавших чуть ли [не] неприступным местом и являющимся в то же время оплотом большевизма в крае, военная секция [ПСР] решила во что бы то ни стало в самый кратчайший срок создать в Уфе могучую партийную организацию. Задачей этой организации поставлено освобождение Уфы от большевизма и предотвращение напрасных человеческих жертв, которые готова была принести советская власть, выполняя приказания из Берлина о разоружении чехословаков.

Для военной секции было совершенно ясно, что большевики мобилизуют все свои военные силы на Урале, и в частности в Уфе, для того, чтобы не дать соединиться чехословацким войскам, сосредоточенным в Самаре и Челябинске.

Волго-Бугульминская ж[елезная] д[орога] и водный путь по р[еке] Белой и Каме прочно связывали Уфу с центром Советской России и давали возможность постоянного и беспрерывного усилия[182] уфимских большевистских банд.

Выполнение задачи, поставленной военной секции Ц.К. партии, при указанных условиях могло быть возложено только на лицо с[о] специальным военным образованием и военным опытом. Таковым и являлся в партии Генерального штаба подполковник Махин.

Он должен был принять на себя обязанность начальника штаба большевистских войск, действовавших в Уфимском районе, составить свой штаб из партийных эсеровских работников и сделать все для скорейшей и безболезненной ликвидации и борьбы за овладение этим районом»[183].

По свидетельству Г.И. Семенова (Васильева), «через Мартьянова с.-р. [под]полковник Махин был назначен командиром одной из армий Восточного фронта, стоящей около города Уфы. Выдвигая кандидатуру Махина, Ц.К. полагал, что Махин всеми зависящими от него мерами будет способствовать продвижению Народной армии. Махин впоследствии с частью своего штаба, с планами и кассой перешел на сторону Народной армии»[184].

Нельзя не привести и мнение врага Махина М.В. Агапова, пытавшегося в эмиграции представить Федора Евдокимовича карьеристом и оппортунистом. Ссылаясь на свидетельства генерала Б.С. Стеллецкого, якобы хорошо знавшего Махина, Агапов писал, что после захвата власти большевиками Махин «быстро нашел решение. С одной стороны, он не верил, что большевики смогут долго продержаться (в это не верили многие видные фигуры в самой большевистской партии). С другой, он полагал, что возвращение к прошлому невозможно, и, судя по всему, в будущем эсерам и меньшевикам снова достанется важная роль. В пользу этого предположения говорил тот факт, что на выборах в Учредительное собрание за эсеров было подано 20 миллионов голосов из 22 миллионов проголосовавших. И вот какое решение принял Махин. Он отдался в распоряжение советской власти, от которой сразу получил должность заместителя московского “военрука” (военного руководителя Московского военного округа, который охватывал всю центральную Россию). Одновременно он тайно предложил свои услуги эсерам, а именно Уфимской Директории[185], которую левые антисоветские круги считали наследницей свергнутого Временного правительства. О последнем факте Махин рассказывал Стеллецкому, пытаясь объяснить, что он остался эсером и что в эмиграции его следует считать представителем партии эсеров. Б. Стеллецкий на это заметил, что Махин никакой не эсер, а член партии КВД — “Куда ветер дует”. О том, что приключилось с его однокашником[186] дальше, Стеллецкий узнал из рассказов Махина. Тот, единственно, умолчал, что, пока он служил московским “замвоенруком”, Уфимская Директория, то есть ее секретный штаб[187], расценивала его как обычного разведагента, а не как члена штаба, как того хотелось самому Махину»[188]. Думается, подобные наблюдения не соответствовали реальному положению вещей.

9 июня в Уфу прибыл поезд Высшей военной инспекции благоволившего Махину Н.И. Подвойского[189]. Махин же приехал, судя по всему, 16 июня, а уже 18 июня был назначен Подвойским временно исполняющим обязанности начальника Уфимской советской дивизии с возложением на него обязанностей военрука Уфимского губернского комиссариата по военным делам и начальника временного полевого штаба при комиссариате[190]. Это подтверждается и телеграммой Махина командовавшему войсками в районе Уфа — Самара В. Н. Блохину от того же числа: «Согласно приказания наркомвоен товарища Подвойского я сего числа принял командование войсками против чехословаков по линиям Уфа — Самара и Уфа — Челябинск. Военрук Махин»[191].

В приказе № 146 от 17 июня 1918 г. Подвойский писал: «Сегодня я выезжаю в Москву для личного доклада правительству рабочих и крестьян — Совету народных комиссаров — о чехословацком мятеже и соединенном с ним контрреволюционном движении буржуазии и правых социалистических элементов, идущих рядом с нею, которые на своих спинах, прикрываясь лозунгом Учредительного собрания, желают навязать народу вместо власти рабочих и крестьян — власть помещиков и капиталистов, как это и было до Октябрьской революции. Напоминаю, что главная цель капиталистов и помещиков — на спинах социалистов-революционеров ввести самодержавие, о чем пока говорят робкие маневры их, вроде открытия в Самаре памятника Александру II после взятия этого города чехословацкими мятежниками. Вдумайтесь в это, товарищи рабочие и крестьяне, соберите всю силу духа, используйте весь имеющийся у вас запас материальных и технических сил и средств, встаньте как один, создайте стройные боевые единицы, выступите все на защиту чести республики и революции.

Во главе всех сил, действующих на самаро-челябинском направлении, мною оставляется временный полевой штаб, учрежденный моим приказом от 13 июня № 138 при Уфимском губернском комиссариате по военным делам, во главе с прибывшим вчера ночью, по моему вызову из Москвы, товарищем Генерального штаба Махиным, обладающим великим боевым опытом, запасом совершеннейших знаний, и другими опытными военачальниками с прочно установленной боевой репутацией.

Товарищ Махин — военный руководитель Уфимского губернского комиссариата — ни один день не оставался в стороне, когда правительство призывало к созданию вооруженных сил Российской Федеративной Советской Республики.

Тов. Махин и прибывшие с ним его сотрудники, видные военные специалисты, в своей работе по руководству Уфимским губ[ернским] военным комиссариатом, формированием боевых частей и по руководству операциями против чехословаков с честью продолжат многодневную работу Высшей военной инспекции совместно с губернским комиссариатом по военным делам и найдут также всемерную поддержку от Уфимского губернского исполнительного комитета Совета рабочих и крестьянских депутатов и от уездных исполнительных комитетов.

Общее руководство всеми войсками против чехословацких мятежников и восставших урало-оренбургских казаков-богатеев передано Народным комиссариатом по военным делам особо назначенному Военно-революционному военному совету во главе с народным комиссаром [П.А.] Кобозевым.

Правительство рабочих и крестьян и трудящийся люд напрягают все свои силы, чтобы раздавить новый взрыв контрреволюции, застрельщиками которой явились находящиеся на службе и содержании французского буржуазного правительства чехословацкие войска.

Рабочие и крестьянская беднота и на этот раз раздавят мятежников.

Да здравствует Социалистическое Отечество.

Да здравствует Российская Федеративная Советская Республика.

Да здравствует власть рабочих и крестьян и их правительство — Совет Народных Комиссаров!»[192]

Махину было поручено руководство Уфимским губернским военным комиссариатом, формирование пехотной дивизии и руководство боевыми операциями против чехословаков на миасском и кинельском направлениях[193]. По-видимому, зарекомендовав себя способным военруком, Махин через девять дней после первого приказа получил назначение командующим армией.

В июне 1918 г. на Востоке России уже шла широкомасштабная Гражданская война. Еще в конце мая началось восстание против большевиков Чехословацкого корпуса. 13 июня постановлением СНК для руководства операциями против чехословаков был создан Реввоенсовет. Фактически возник Восточный фронт — первый из фронтов Советской России, хотя такое название употреблялось пока редко[194]. Возглавил фронт бывший подполковник М.А. Муравьев. В состав РВС вошли: П.А. Кобозев (председатель), М.А. Муравьев, К.А. Мехоношин и Г.И. Благонравов[195]. Еще до прибытия на фронт Муравьев распорядился о создании армейских штабов с привлечением бывших офицеров Генерального штаба. В войсках, в том числе вследствие боевой обстановки, происходил переход от отрядов к полкам, дивизиям и армиям[196].

Наряду с другими создавалась и 2-я армия. Приказ о ее создании путем сведения уфимской и оренбургской групп войск был подписан Муравьевым не позднее 22 июня 1918 г. Первым командующим декретом РВС Восточного фронта № 3 назначался В.В. Яковлев[197] (позднее перешел на сторону Комуча[198]), но уже 26 июня на основании декрета РВС Восточного фронта № 8 его сменил Махин, назначенный временно исполняющим должность командующего[199].

На 28 июня армия включала три группы, расположенные в районе Уфы, Златоуста и Оренбурга. Положение Уфы тогда было крайне сложным. Секретарь уфимского губкома РКП(б) Г.Н. Котов вспоминал, что «от центра мы оказались почти оторваны, так как связь наша шла окольным путем по Волго-Бугульминской железной дороге через Ульяновск[200]. Почта и газеты не приходили… Тов. Подвойский приехал в Уфу с большой, крайне серьезной и неотложной задачей: проверить и подготовить наши боевые силы к борьбе с чехословаками и учредиловцами. По ходу событий можно было уже думать, что нам предстоит продолжительная Гражданская война. Необходимо было создавать постоянную регулярную армию, способную не только на партизанские выступления, а на упорную позиционную и, может быть, даже окопную войну; к этому уфимская Красная армия не была приспособлена»[201].

Считается, что в должности командарма Махин пробыл с 26 июня по 3 июля 1918 г. Как уже отмечалось, его назначение состоялось при помощи бывшего прапорщика Н.Н. Мартьянова, в прошлом товарища прокурора Тифлисской судебной палаты, также состоявшего в ПСР[202]. На процессе эсеров в 1922 г. о Мартьянове упомянул член ПСР и один из организаторов военной комиссии ЦК ПСР И.С. Дашевский, показавший, что «одновременно с Махиным было решено послать другого нашего давнишнего военного работника, еще по Петрограду, по фамилии Мартьянова, бывшего в небольшом чине, кажется, в чине прапорщика или подпоручика, имевшего знакомство с Махиным, работавшего по установлению связи и информации. Кажется, он был назначен к Махину именно на должность начальника связи штаба. В частности, мы имели определенное предположение, что именно Мартьянов, известный нам с этой именно стороны как чрезвычайно расторопный, распорядительный и пронырливый работник, сумеет легче и быстрее всего организовать связи Махина с нашими товарищами как по ту, так и по эту сторону фронта… Махин получил назначение, вместе с Мартьяновым отправился на фронт и спустя некоторое время в районе Уфы перешел на сторону Самарского комитета Учредительного собрания. Вместе с ним перешел и Мартьянов»[203].

Приказ о назначении Махина был подписан командующим большевистским Восточным фронтом М.А. Муравьевым[204]. Наличие такого приказа давало возможность советским историкам предложить простое объяснение проникновения Махина на пост командующего посредством протекции другого будущего изменника Муравьева[205].

Авторов подобных схем не смущало, что Махин был эсером, а Муравьев примыкал к партии левых эсеров. В действительности Муравьев в то время был добросовестным советским военачальником и вносил весомый вклад в советское военное строительство[206], тогда как Махин работал по заданию ЦК ПСР.

Формирование армии сопровождалось неразберихой и многоначалием (в Уфе практически одновременно находились В.Н. Блохин, Ф.Е. Махин, Н.И. Подвойский и В.В. Яковлев), что облегчало подрывную работу. Неудивительно, что участник тех событий большевик П.В. Гузаков вспоминал: «Отступлению 2-й армии из Уфы предшествовали нерешительные действия со стороны штаба, выражавшиеся в том, что на дню они по нескольку раз меняли свое решение: утром на заседании губисполкома штаб доказывал необходимость укрепления гор[ода] Уфы, выставления тяжелой и легкой артиллерии, а на вечернем заседании губисполкома — необходимость сгрузить все на баржи и пароходы; и так продолжалось 3–4 дня подряд»[207].

Подрывную работу Махин вел и до официального назначения командармом. Так, на заседании военного совета в Уфе 24 июня Махин возражал против создания Горного штаба для руководства борьбой с чехословаками, наступавшими с востока (организации партизанских действий и диверсий на железной дороге). И хотя совет решил все же создать такой штаб, Махин и другие якобы сорвали это решение[208]. Отряды, прибывавшие в Уфу с горных заводов, отправлялись обратно.

Член ЦК ПСР М.А. Веденяпин позднее отметил, что «подполковник Махин со своим штабом, состоящим в значительной своей части из членов партии, по мандату члена Высшей военной инспекции Подвойского принял руководство большевистскими войсками, оперирующими в районе Уфы.

Невзирая на то, что большевистским доморощенным Наполеонам было совершенно ясно, что неорганизованные красноармейские части не в состоянии выдерживать удары образцовых регулярных чехословацких войск, оперативный план, составленный Подвойским, предполагал генеральное сражение под Уфой у станции Чишмы.

Вместе с этим предполагалось с целью задержания чехов разрушить важнейшие железнодорожные сооружения, как то: мосты, водокачки и произвести обвалы скал на горном участке жел[езной] дор[оги] к востоку от Уфы.

Подобная порча жел[езной] дор[оги] надолго бы прекратила сообщение России с Сибирью и поставила бы железнодорожных служащах Самаро-Златоустовской дороги в безвыходное положение.

Благодаря настойчивым требованиям подполковника Махина, большевистские полководцы отказались от задуманного Подвойским большого сражения под Чишмой и от варварского разрушения ж[елезной] дор[оги].

Полученные официальные донесения свидетельствуют, что приуральская цитадель большевизма Уфа пала без жертв, как с одной, так и с другой стороны.

Железнодорожный путь от Самары до Уфы подвергается только незначительным повреждениям со стороны распущенных до последней степени красноармейских банд. Взятие Уфы было совершено безболезненно, все сооружения железной дороги были в полной сохранности.

При взятии главных твердынь потери чехословаков выразились в количестве двух легко раненных.

В настоящее время мы считаем нужным осветить деятельность наших товарищей, посланных военной секцией Ц.К. со специальной целью в большевистский штаб, и указать на ту большую роль, какая выпала на тов. Махина и его товарищей по ликвидации боевого центра в г[ороде] Уфе.

При ликвидации Уфы деятельность т. Махина и остальных товарищей, командированных военной секцией при Ц.К., сыграла более чем видную роль, и Подвойский вполне оценил т. Махина, назначив за его голову 100 000 рублей»[209].

Секретарь уфимского губкома РКП(б) Г.Н. Котов с советской стороны подтвердил эти сведения: «Центр, очевидно, придавал Уфе в то время большое значение, и этот фронт бросать не намеревался. Поэтому в Уфу из центра со всеми надлежащими мандатами и прислан был эсер Махин. Как внешний его вид, так и манера держать себя не вызывали у нас никакого подозрения. Наоборот, на заседании расширенного губсовнаркома, где Махин делал доклад о том, с какими целями и задачами он послан к нам центром, он произвел на всех положительное впечатление. Ни шума, ни бахвальства им проявлено не было. Его познакомили с положением дел у нас, что он внимательно выслушал. В дальнейшем были обсуждены некоторые вопросы о том, как наладить связь и информацию между командованием и губсовнаркомом, как поставить дело с печатью. У всех настроение поднялось. Еще было не поздно, чтобы подготовиться к защите Уфы, хотя с фронта сведения поступали не особенно утешительные. Между тем мы энергичного сопротивления противнику не оказывали: не успев соприкоснуться с ним, все отступали и отступали, ограничивась только работой подрывных отрядов. Отряды, сформированные наспех, из добровольцев, посылались на фронт, но от них толку никакого не было. Нередко они бросали оружие еще по пути, а если доходили до фронта, то при первом же столкновении с врагом бежали. Были и такие случаи, что поступали в Красную армию специально с целью получения обмундирования.

Случалось мне, как секретарю парткома, бывать в штабе военрука Махина за информацией для комитета и для печати, он беседовал со мной всегда очень внимательно и серьезно, но жизнь в штабе шла, по-видимому, беспорядочно, — при мне же Махин не мог добиться требуемых сведений. Так продолжалось с неделю. Ознакомившись с делами на месте, Махин выехал на автомобиле на фронт и — не вернулся. Очевидно, ему было достаточно и недели, чтобы «наладить» нашу военную оборону. Он втерся к нам с заранее обдуманным намерением как провокатор, с целью предательства и проделал это очень удачно. Не торопясь, внимательно ознакомился с нашими военными и другими делами и уехал командовать войсками учредиловцев. Предательство Махина не было единственным»[210].

Лидер уфимских эсеров А. Шеломенцев отметил, что «июнь месяц уфимская организация существовала нелегально, подготовляясь к активному свержению большевиков и выполняя некоторые поручения Махина. Военный штаб и военное начальство… состоит в большинстве из белогвардейцев и авантюристов»[211]. Неудивительно, что о периоде конца июня секретарь уфимского губкома РКП(б) Г.Н. Котов вспоминал как о времени подготовки к эвакуации: «Возможность защищать Уфу все уменьшалась, а контрреволюция чуяла это и все смелела. Нужно было готовиться к отступлению; оно было возможно в двух направлениях — на пароходах по реке Белой, на Бирск и на Каму и в горы. Пароходы уже приспособлялись, и часть их загружалась»[212].

За время пребывания на руководящих постах в Уфе Махин изменил оперативный план штаба и захватил важные документы. Свой переход на сторону противника он совершил, когда, по некоторым данным, уже было издано постановление о его аресте и даже расстреле[213]. Впрочем, последнее представляется маловероятным.

30 июня в Уфу прибыл командующий Восточным фронтом М.А. Муравьев. Есть данные о том, что на объединенном заседании губисполкома и горисполкома именно он выдвинул идею генерального сражения под Чишмами, а затем и обороны на подступах к Уфе и в самом городе[214]. Под давлением Муравьева местные руководители поддержали эти предложения. До сих пор считалось, что Махин якобы добился пересмотра этого плана и, возможно, сыграл свою роль в том, что в итоге разрешено было взрывать только мосты, длина которых не превышала десяти саженей[215].

Однако документы свидетельствуют, что к этому времени Махин покинул Уфу и не мог участвовать в обсуждении. По некоторым данным, он уехал еще 27 июня. Тот факт, что ко времени приезда Муравьева Махин уже бежал, подтверждается телеграммой Муравьева, направленной 30 июня Троцкому: «Революционный совет в составе Муравьева и Благонравова находится в Уфе, здесь организуем оборону. Назначенный товар[ищем] Кобозевым военрук Махин, командующ[ий] войсками вместо назнач[енного] вами Яковлева, сбежал со всем оперативным штабом. Положение угрожающее, вследствие бездеятельности местного совета и бунта некоторых лиц, не имеющих отношения [к] делу военному. Надеемся исправить положение. Несмотря на многие директивы, войскам приказано перейти в наступление. Для поднятия наступления мобилизуются все преданные советской власти. Уфа дорого достанется противнику. Оренбургская группа ожесточенно борется с врагом, которому после трехдневного боя удалось с громадными для него потерями занять Бузулук»[216].

Г.Н. Котов описал приезд Муравьева следующим образом: «Он приехал тоже с вескими удостоверениями, да к тому же и был известен нам как командовавший раньше нашими силами на юге, а потому не вызвал у нас никаких подозрений. По своему поведению и приемам он представлял полную противоположность Махину; очень много шумел и горячился. И по случаю его приезда были созваны губсовнарком и наиболее активные товарищи. Если Махин скромно доложил о цели своего приезда и не поставил ни одного вопроса “ребром”, то Муравьев сразу же заявил: “Никаких разговоров о сдаче Уфы быть не может, надо не только готовиться к ее защите, но и к наступлениям. Ведь Уфа со своими окрестностями — такая естественная крепость, что смешно говорить о сдаче ее. Такова воля командования, и этому надо подчиняться безоговорочно, а тот, кто не захочет подчиниться и не будет выполнять приказаний, с того полетит голова долой. Иначе нельзя. Мы боремся с врагом, и революция требует таких суровых мер. Так вот давайте приступим со всей энергией к делу. Все для фронта”. Таково было содержание речи Муравьева. Конечно, на нас его слова произвели большое впечатление»[217]. По свидетельству Котова, на том же заседании Муравьев представил нового военрука А.И. Харченко.

В Уфе подпольная работа против красных была поставлена на широкую ногу, и не один только Махин был послан туда антибольшевистским подпольем[218]. Секретарь уфимского губкома РКП(б) Г.Н. Котов отмечал, что «постепенно атмосфера все более насыщалась военными событиями, стали появляться белогвардейские офицеры. О цели их появления не надо было догадываться, она была ясна. Новый губисполком бездействовал, так как левые эсеры, чуя приближение грозы во всех делах, “умывали руки” и, очевидно, больше занимались подготовкой к бегству»[219].

2 июля Муравьев дал указание командованию 2-й армии не сдавать Уфу без боя и маневрировать к левому флангу 1-й армии М.Н. Тухачевского[220]. Однако этот приказ выполнен не был, тем более что после занятия чехами 26 июня Златоуста участь красной Уфы была по существу предрешена. 3 июля декретом РВС Восточного фронта № 10 командующим 2-й армией был назначен А.И. Харченко при политическом комиссаре В.В. Яковлеве[221].

Вопрос о том, была ли роль Махина в сдаче Уфы противнику ключевой, остается открытым. Дело в том, что город он покинул за несколько дней до его сдачи. По некоторым данным, уже 27 июня после вечернего заседания губисполкома Махин, видимо, понял, что ему не доверяют. Он отдал распоряжение не снимать на ночь артиллерию с укрепленных мест и высот в Уфе и заказал паровоз с вагоном для осмотра позиций. Затем Махин проехал за станцию Чишмы и по Волго-Бугульминской железной дороге вместе с неустановленными советскими частями ушел к линии фронта. Полотно Самаро-Златоустовской дороги, вдоль которой наступали чехословаки, было разрушено за Чишмами. При этом встреча с чехословаками произошла на Самаро-Златоустовской дороге[222]. Впрочем, секретарь уфимского губкома РКП(б) Г.Н. Котов и командующий Поволжской группой чехословацких войск полковник (впоследствии — генерал) С. Чечек отмечали, что Махин уехал из Уфы и прибыл к чехословакам на автомобиле, что ставит под сомнение вышеприведенные сведения.

По версии Чечека, Махин со своим адъютантом выехали на автомобиле ему навстречу. При встрече Махин заявил Чечеку примерно следующее: «Я начальник штаба[223] красных войск в Уфе. Зная о вашем приближении, я разослал все части так, что вы можете войти в город беспрепятственно. Дальнейшее мое личное пребывание в городе — невозможно. Возвратиться туда мне нельзя… Идите на эту крепость смело, не раздумывайте, достаточно одной части, чтобы забрать город»[224]. Таким образом, Махин сдал город чехословакам и Народной армии. На сторону противника перешел и преемник Махина на посту командарма А.И.Харченко.

Накануне падения города в Уфе была паника. Ее усугубляли отсутствие связи со штабом фронта, определенная растерянность, которую повлекли измены Махина и Харченко. Советские работники были заняты сборами. Часть учреждений красные эвакуировали на пароходах по реке Белой, другая группа отступавших из Уфы отходила в горы. 4 июля 1918 г. противники большевиков заняли Уфу без боя, причем некоторые горожане встречали новую власть с цветами[225].

Видный советский военный работник, член РВС Восточного фронта П.А. Кобозев вспоминал в 1931 г. (постфактум и с учетом последовавшей антитроцкистской конъюнктуры и послезнания об изменах): «В Уфе — дезорганизация сильная: т. [Б.М.] Эльцин — предисполкома, т. [А.И.] Свидерский… ропщут на наркомвоен — Подвойского, вздумавшего с согласия наркомвоен — Троцким перестраивать партизанские, испытанные красногвардейские боевые рабочие отряды в красноармейские полки, как раз в момент падения Самары, и теперь нет ни отрядов, ни полков. Ропщут на Яковлева, получившего от наркомвоена какие-то всеобъемлющие права командующего Оренбургско-Самаро-Саратовским фронтом и потому сдавшего Самару и разоружившего Уфу, увезя все замки от орудий в Саратов. Скандал полный, защищаться нечем.

Делаю смотр полкам, отведенным в лагери, и вижу: невероятную рвань и шпану, сотни явных босяков или “люмпен-пролетариев”, не могущих оторваться от кучи баб, даже когда я пытаюсь их построить; весь лагерь представляет собой рогожи, натянутые около вагонов, где “полки” валялись на земле с бабами среди собственных отбросов. С этим “войском” корпусов чехословацких не удержишь.

Узнаю, что единственной силой, сдерживающей чехословаков, является Блохин, с группой в 150–200 самарских железнодорожников, правильно отступающих перед натиском чехословаков по 20–25 верст в сутки, рвущий путь и находящийся сейчас в Белебее — Аксакове. Еду к нему один, на паровозе. Вижу героев-борцов, решившихся умереть, но не поддаваться панике, не бежать. Чехословаки пытаются обойти отряд Блохина на броневиках, но черноземные дороги не позволяют.

Вернувшись в Уфу, рекомендую Реввоенсовету назначить Блохина командармом-2 и убрать подозрительный штаб Яковлева — Махина подальше, получаю согласие Реввоенсовета и расформировываю штаб.

Уфа. эвакуировалась вниз по [реке] Белой. Блохин после Чишмы отступил туда же, и чехословацкие клещи сжимают Уфу, как с запада, так и с востока, где и Яковлев, и Махин перебежали к чехословакам.

Я едва-едва успел погрузить автомобиль на пароход, отходивший последним с членами уфимского исполкома»[226].

Чрезвычайно важное свидетельство о причинах и обстоятельствах падения Уфы представляет записка председателя уфимского губисполкома совета рабочих и крестьянских депутатов Б.М. Эльцина, подготовленная 8 августа 1918 г. Эльцин писал: «Падение Уфы было неминуемо. Лучшие боевые рабочие дружины были отосланы для подкрепления Самары (300 чел.) и Оренбурга (700 чел.). 2 советских полка в Уфе находились в процессе организации. Среди лиц высшего военного командования (Подвойский, [Ф.И.] Голощекин, [М.С.] Кадомцев, Яковлев) возникали постоянные трения, коллизии, тормозившие местную работу, царила полная несогласованность, и неизвестно было, кто является ответственным руководителем военных действий против чехословаков. Несмотря на близость военной опасности, т.т.[227] Подвойским, с одной стороны, Голощекиным, с другой, прежний уфимский боевой аппарат (рабочие дружины) был уничтожен, новый не был создан. Военные подкрепления не присылались. Плана военных действий, общих руководящих указаний не было выработано. Время тратилось на митинги и на организацию помещений для целого ряда штабов еще не существующих армий, дивизий, полков и отдельных частей.

А между тем время, достаточное для организации обороны, нам было случайно предоставлено судьбой: незаметный или неразгаданный по военным способностям т. Блохин, кстати, лицо с законченным высшим образованием военным, с маленьким отрядом в 22 челов[ека], задерживал чехословаков от Самары до Уфы в течение целых 22-х дней.

Делаемые т. Подвойским распоряжения и назначения как бы говорили за то, что он-то и является командующим и высшим руководителем военных и оперативных действий, на запрос об этом в губисполкоме т. Подвойский заявил, что он отказывается от этой чести. Неожиданно для губисполкома, когда разъезды чехословаков стали появляться по Волго-Бугульминской дороге, т. Подвойский заявил, что он через несколько часов уезжает и что во главе оперативного и военного комиссариата остается некто, кажется, Родионов.

Этим “некто” оказался теперь небезызвестный Махин. Политическим комиссаром при нем оказался Каменский.

К этому времени относится образование Военно-революционного совета и приезд к нам т. Кобозева. Последний пробыл у нас сутки, никаких общих планов не сообщил, руководящих указаний не дал, приказал только нагрузить прибывшие для продовольственных операций 15 грузовых автомобилей патронами, выдать для Оренбурга 6 миллионов денежных знаков и направить все это в Оренбург, куда он сам тотчас же и выехал. До Оренбурга все это не доехало, т. к. Кобозев при приезде в Оренбург дал распоряжение об эвакуации Оренбурга и вывозе всех войск на Ташкент.

Махин же, изучив позиции и подступы к Уфе для обороны ее, сместив Блохина с занимаемого поста, неожиданно открывается, перебежав к чехам.

Мы остаемся без Подвойского, без Кобозева, без Махина.

Тогда губисполком созывает военный совет боевых организаций, призывает рабочие дружины к активной деятельности, к энергичному отпору чехословаков и обороне Уфы.

Военный совет берется за эту задачу, дает знать по всем заводам о вывозе боевиков, избирает президиум из 3-х лиц и в качестве военного руководителя избирает т. Блохина. Работа ожила. Все ожи[ви]лось. Намечен был план защиты, в случае нужды намечено было правильное с боем отступление с разделением войсковых дружин на 2 части: горную, идущую по ж[елезной] д[ороге], мешающую противнику продвигаться дальше для соединения с Челябинским отрядом чехословаков, и долинную, идущую по реке Белой, мешающую противнику продвигаться вниз по Белой. При благоприятных условиях мы могли и во 2-м случае при отступлении от обороны легко перейти к наступлению, тем более что с минуты на минуту должна была прийти Уфимская дружина из Оренбурга (700 чел.), Богоявленская рабочая дружина (тоже в несколько сот[ен] челов[ек]), наскоро организовались дополнительно — рабочие дружины Белорецких заводов. Не успели еще прибыть и первые группы рабочих дружин, как прибыли к нам Муравьев и Благонравов. Объявили, что командующим армией назначается Харченко, декретирует оборону Уфы, грозят при ослушании “уменьшением роста человеческого на одну голову”, едут в Чишмы, где, по словам Харченко, указывают путь отступления советским (войскам) полкам, стоящим в Чишмах, на Бугульму и велят снять орудия с Уфимских позиций. Проделавши все это в течение 4–5 часов, они быстро уезжают из Чишмов по Волго-Бугульминской ж[елезной] д[ороге]. Возвратившийся Харченко смещает Блохина с занимаемого им места, назначив комендантом Уфы Амурского.

На другой день наши войска, увидя приближающихся к Чишмам чехословаков, стали разбегаться из Чишмов и прибывать в Уфу. Все перемешалось. Губисполком предлагает перейти к выполнению плана организованного отступления: часть в горы, часть по реке, и в ту же ночь (с 3 на 4 июля) вместе с военными властями оставляет Уфу. Харченко скрывается неизвестно как и куда. Мы успеваем вывезти все ценности, денежные знаки, все хлебные запасы, всю мануфактуру, портим телеграфный аппарат, снимаем с паровозов наиболее важные части, без которых затруднено передвижение, уводим все пароходы, баржи, снимаем конторки. Прибываем в Бирск»[228].

Бывший председатель Комуча В.К. Вольский в докладе на заседании IX Совета партии эсеров в июне 1919 г. отмечал, что «Уфа была взята при помощи с.-р. военной организации ([под]полковник Махин), и немедленно объявлена в ней власть Комитета»[229]. Генерал С.А. Щепихин впоследствии отмечал: «Удача улыбнулась эсэрам: член партии [под] полковник Махин (кадровый офицер русской армии) удачно организовал безболезненную сдачу Уфы чехам»[230].

О подпольной работе Махина сообщил в своих показаниях белым 25 января 1919 г. военный летчик штабс-капитан П.Ф. Петров, служивший в июне 1918 г. у красных в Уфе: «Из Чуваши[231] каждый день приходилось ездить в Уфу в штаб Красной армии, где вместо Подвойского, который уехал из Уфы в Казань, остался его заместителем Генерального штаба [под]полковник Махин, который также был подослан из Москвы [от] центрально-офицерских организаций, и с ним мы друг друга стали понимать без слов. Дня за 3–4 до занятия Уфы чехами [под]полковник Махин должен был скрыться, что он и сделал — поехал осматривать фронт и перешел к чехам. После его побега в Уфу приехал главковерх, знаменитый большевистский полковник Муравьев, который тотчас же потребовал меня к себе»[232]. Муравьев потребовал от Петрова сбросить на чехословаков бомбы. Последний же не собирался этого делать и отправил к чехословакам летчика, а затем 4 июля, в день падения Уфы, сумел перебросить к ним 33-й корпусной авиаотряд в составе 11 аэропланов. Отряд вошел в состав Народной армии Комуча. Возможно, это несколько преувеличенные показания заинтересованного лица. Тем не менее Петров тоже примкнул к белым, а приведенные им сведения о подпольной работе Махина подтверждаются другими документами. Свидетельство Петрова крайне важно еще и потому, что, по-видимому, проливает свет на обстоятельства перелета к чехословакам преемника Махина командарма Харченко. Скорее всего, он перелетел к противнику вместе с этими летчиками.

Сдача Уфы повлияла на стратегическую обстановку на Восточном фронте. Уже через день, 6 июля, на станции Миньяр в 110 километрах к востоку от Уфы произошло соединение челябинской (полковник С.Н. Войцеховский) и самаро-златоустовской (полковник С. Чечек) групп чехословаков, в результате чего под контроль антибольшевистских сил практически полностью перешла огромная территория от Волги до Тихого океана. Товарищ управляющего военным ведомством Комуча В.И. Лебедев вспоминал позднее, что Махин «удачно расстроил дело большевистской обороны гор[ода] Уфы»[233].

Оставление Уфы повлияло и на обстановку на Среднем Урале. Командующий Северо-Урало-Сибирским фронтом Р.И. Берзин сообщал 11 июля 1918 г. в Наркомат по военным делам, что «с занятием противником Уфы вся железная дорога Самара — Уфа — Челябинск — Омск оказалась в руках противника, вследствие чего он может свободно перебрасывать свои силы вдоль всего фронта и во всякое время может сосредоточить значительные силы для активных действий в любом пункте. Благодаря этому обстоятельству правый фланг моего фронта очутился под серьезной угрозой глубокого обхода противником из уфимского района в направлении на Бирск — Сарапул — Пермь или Бирск — Красноуфимск — Кунгур — Пермь, потому что части 2[-й] армии, действовавшей в районе Уфы, отошли в неизвестном направлении и связь с ними потеряна. В случае осуществления противником этого обхода, мой фронт окажется в крайне тяжелом положении, ибо с занятием Перми будет прервана ее коммуникационная линия, каковое обстоятельство крайне отрицательно отразится на духе войск и на настроении местного населения… Принять какие-либо серьезные меры для обеспечения правого фланга моего фронта от этого обхода я не в состоянии, ибо не имею ни сил, ни средств для удлинения фронта на такое большое расстояние. принятые мной меры считаю совершенно недостаточными для обеспечения своего правого фланга и поэтому ни в коем случае не могу быть спокойным и уверенным в его прочности, каковое обстоятельство много вредит делу, ибо отвлекает мое внимание от других не менее важных направлений. Ввиду этого прошу вас сделать распоряжение 2[-й] армии войти в самую тесную связь с отрядами красноуфимского направления, дабы на моем правом фланге не было той пустоты, в которую противник в любое время может двинуть значительные силы»[234].

Глава советской делегации на Украине Х.Г. Раковский телеграфировал своему другу, наркому по военным делам Л.Д. Троцкому 4 августа 1918 г. из Киева: «В номере от 2 июля в здешней правой эсеровской газете “Народное дело” напечатана корреспонденция из России под заголовком “Возрождающаяся Россия”, которая послана тебе в целости, а здесь делаю следующую выписку: “Крупную роль [в] организации новых армий играет бывший помощник генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего Юго-Западного фронта Генерального штаба [под]полковник Махин, как Махин, так и многие другие офицеры Генерального штаба должны были по принуждению занимать должности при советской власти, в первые же дни чехословацкого восстания они оставили советские войска и не допустили до взрыва целый ряд мостов, заводов и интендантских складов. Благодаря этому в руки восставших попали богатейшие запасы оружия, снарядов и амуниции, в которых недостатка совершенно не чувствуется”. Раковский»[235]. Вряд ли могла идти речь о номере газеты, предшествовавшем бегству Махина, но, видимо, дата была указана по старому стилю. Впрочем, на момент получения этой телеграммы в быстро менявшейся обстановке лета 1918 г. Троцкого заботили уже другие вопросы.

Если верить сотруднику Махина и его недоброжелателю М.В. Агапову, в эмиграции Махин пожалел о своих действиях: «Махин был весьма высокого мнения о собственной персоне и о своих способностях. В крайне редкие минуты хорошего настроения и откровенности или, наоборот, в моменты озлобления и разочарования он сетовал, что попал впросак и совершил огромную ошибку, связавшись с эсерами. А если бы остался в Москве, то был бы уже в Красной армии большой шишкой — выше Тухачевского (он говорил об этом в 1925–1928 гг., когда карьера Тухачевского находилась на подъеме)»[236]. Но, вероятнее всего, это клевета, призванная представить Махина оппортунистом. Тем более что в 1920-е гг. он еще не был пробольшевистски настроен.

Что же произошло с Махиным? Казалось бы, к эсерам перешел их агент в Красной армии, свой человек. Махин мог возглавить Народную армию самарского Комуча, но этого не случилось. Управляющий делами Комуча Я.С. Дворжец вспоминал: «Однажды мне доложили, что чешские офицеры привели арестованного. Я приказал его принять, а офицеров отпустить, но получил ответ, что офицерам приказано сдать арестованного лично из рук в руки мне. Я приказал ввести их в кабинет и был удивлен видом и фигурой арестованного. Очень полный, высокий с круглым мясистым лицом, выплывающим за воротник косоворотки, — в куцем потертом пиджаке, странных брюках весьма неопределенного цвета и рыжих сапогах.

На мой вопрос о том, кто он, арестованный просил меня несколько слов наедине, и я попросил его на балкон.

Выйдя туда, арестованный вытащил свое удостоверение личности, которое меня ввергло в величайшее удивление — перед[о] мною стоял команд[ующий] Уфим[ским] фронтом товарищ Махин, как о том свидетельствовало удостоверение, подписанное самим Подвойским. На мой крайне недоуменный взгляд и вопрос, который был в нем, тов. Махин сообщил, что он с.-р., член воен[ной] комис[сии] Ц.К. партии, командирован на службу к б[ольшеви]кам партией со специальным заданием занять видное место, как подполковник Ген[ерального] штаба, и действовать согласно директивам партии. Командуя фронтом, он в нужный момент спутал все карты, скрыл следы своих распоряжений для невозможности разобраться в директивах, данных им одним [для] запутывания другого, и скрылся, перебрался через фронт в распоряжение К[омитета членов] Уч[редительного собрания].

Конечно, я поспешил сообщить тов. Вольскому и др[угим] о прибытии тов. Махина, а прибывший вскоре тов. Веденяпин (как член ЦК), быв[ший] в командировке, подтвердил все сказанное тов. Махиным и опубликовал в печати.

Казалось бы, что, получив в свое распоряжение опытного офицера Генштаба, с.-р., выполнившего блестяще задание партии, — Ком[итет] У[чредительного] с[обрания] поспешит заменить им малоизвестного, определенно антипатичного и находившегося под контррев[олюционным] подозрением [Н.А.] Галкина, но, увы, уже здесь Ком[итет] У[чредительного] с[обрания] побоялся пойти на этот шаг под давлением провозглашенного всякой правой[237] печатью лозунга — армия вне политики, лозунга, который так блестяще и умно был выброшен и распропагандирован “Волжским Днем” — органом к. — д[238].

Было ясно, что этот походный и подлый орган господ Кудрявцевых, Воробейчиковых и Соловейчиковых (блестяще показавших себя при Колчаке) поднимет адский шум против назначения с.р. на столь большой пост и зазвонит о “вне политики”, о беспартийности и проч., и характерно, что уже в этот момент расцвета власти и наибольшего момента высоты ее стояния Ком[итет] У[чредительного] с[обрания] не решился на открытый шаг, на определенное заявление и пошел на суррогат, на маскировку.

Махину был дан мандат на право присутствования в штабе Н[ародной] армии в качестве связи с Ком[итетом] У[чредительного] с[обрания], но и этот шаг вызвал решительный протест и вопль со стороны Галкина и “демократического” штаба, и Ком[итет] У[чредительного] с[обрания] вынужден был согласиться на назначение Махина команд[ующим] Вольским фронтом, которое предложил штаб в желании избавиться от “контроля” эсеровского Генштаба.

Махин принял это назначение по постановлению воен[ной] комиссии П.С.-Р., которая нашла нужным его выезд туда для того, чтобы он побывал на фронте, зарекомендовал себя, а сами решились на постепенную, но упорную борьбу в среде членов партии за Махина и его ответственное назначение. С тоской подчинился Махин постановлению и уехал, чтобы больше не являться.

Было еще несколько моментов в жизни Ком[итета] У[чредительного] с[обрания], когда, казалось, левая оказывалась сильнее и мы с ВКВ[239] уже предвкушали отставку Галкина и назначение Махина, но в этот момент все дело портили… и Махин продолжал оставаться в немилости»[240].

Иное объяснение дается в материалах опроса бывшего управляющего военным ведомством Комуча Н.А. Галкина, проводившегося в 1936 г. советскими историками. Галкин отмечал, что «крупных офицеров-эсеров в Самаре не было за исключением Махина, командовавшего Сызранским фронтом»[241]. На вопрос, почему управляющим военным ведомством Комуча не стал Махин, Галкин ответил: «Прежде всего, потому, что, как уже указывалось в стенограмме, нельзя было при тогдашних настроениях офицерства поставить во главе военного ведомства эсера. Это повлекло бы за собой массовый переход офицерского состава в Сибирь. Офицерский состав называл эсеров говорунами и был убежден, что без контроля беспартийного военного руководителя все кончится крахом. В доказательство этого положения во всех своих выступлениях по этому поводу офицерство ссылалось на пример “керенщины”. Это обстоятельство побудило эсеров отказаться вообще от назначения кого-либо из эсеров во главе военного ведомства, а также от принятия автора[242] в партию, ибо вступление в партию грозило срывом популярности среди командного состава. Помимо этих положений в отношении Махина в среде офицерства не могли ему простить и понять его двурушническую политику и измену, хотя бы в то время и врагам, говоря, что “он может изменить и еще раз”»[243].

Этому же вопросу в своем докладе ЦК партии эсеров от 29 апреля 1919 г. уделил внимание и член ЦК М.А. Веденяпин, высказавший иное мнение: «Комитет назначил командующим Южной армией лучшего офицера Генерального штаба, Махина и известил товарищей в Советской России о предстоящем наступлении. Из военных был один человек — подполковник Махин, который должен бы быть во главе военного ведомства. Махин, перед тем как попасть в Самару, был в Уфе начальником штаба у большевиков; это сильно мешало дать ему сразу надлежащий пост; [В.И.] Лебедев, [Б.К.] Фортунатов и весь военный штаб отказывались сотрудничать с Махиным, как с лицом, бывшим на службе у большевиков. Только после того как на страницах партийного органа я официально заявил о том, что Махин был командирован в Уфимский штаб, удалось Махина назначить на Южный фронт командующим. К товарищам в Советской России не раз обращались с просьбой прислать нам военных специалистов, но из России к нам прибыл только Лебедев и “возрожденец”[244] ген[ерал] [В.Г.] Болдырев»[245].

В этой цитате любопытно позднейшее признание Веденяпина в том, что его газетные публикации в июле 1918 г. позволили добиться для вчерашнего военспеца и советского командарма Махина назначения на ответственный пост командующего одной из групп войск Народной армии. Правда, Веденяпин, по-видимому, рассчитывал на более высокое назначение для Махина с тем, чтобы иметь собственного выдвиженца во главе всей Народной армии или военного ведомства Комуча, но добиться своего не смог.

Сейчас уже затруднительно определить, что именно сыграло решающую роль при назначении Махина — его принадлежность к партии эсеров, служба на ответственном посту в Красной армии или же протекция Веденяпина. Как бы то ни было, потенциал Махина для эсеров был явно выше полученного им назначения.

Итак, Махин, перейдя к своим, оказался встречен со значительной долей недоверия[246]. Однако уже через несколько дней он влился в работу по укреплению Народной армии Комуча, причем не только военную, но и политическую. Так, в период с 8 по 11 июля он участвовал в работе Самарского уездного крестьянского съезда, пытаясь убедить крестьян дать новобранцев в армию[247].

14 июля 1918 г. Народной армией был занят Хвалынск, на следующий день там был образован штаб формирования частей Народной армии. Махин, согласно приказу Главного штаба Народной армии № 19 от 21 июля 1918 г. и приказу войскам Народной армии № 19 от 23 июля 1918 г., получил назначение начальником частей Народной армии, формируемых в Хвалынском районе (с 17 июля 1918 г.), с подчинением начальнику Сызранского района полковнику А.С. Бакичу[248]. При этом группа Махина имела самостоятельное значение. Начальником штаба Махина стал капитан М.Н. Руссет. Кроме того, Махин стал начальником гарнизона Хвалынска. К 15 августа 1918 г. в распоряжении Махина имелись, помимо 7-го Хвалынского и 8-го Вольского стрелковых полков, Хвалынская добровольческая дружина и Вольский отдельный конный дивизион[249]. Состав войск района периодически менялся — прикомандировывались мелкие подразделения из Сызрани и Самары.

Войска Бакича составляли Центральную группу войск Народной армии, севернее действовал капитан А.П. Степанов, южнее — подполковник Ф.Е. Махин. Общая численность войск составляла 6,5 тысяч штыков, 3,3 тысячи сабель, 150 пулеметов и 35–40 орудий[250]. Таким образом, несмотря на изначальное недоверие, Махин сравнительно быстро получил высокий пост в армии.

В отличие от многих старших офицеров, участвовавших в борьбе с большевиками, Махин по своим политическим взглядам был убежденным противником монархии, по этой причине в Народной армии Комуча он пришелся ко двору. Тезисно политическая позиция Махина изложена в его записке «О ближайших задачах, стоящих на очереди в связи с возобновлением войны с Германией», составленной для Комуча 17 июля 1918 г. в Самаре, и состояла из трех пунктов: 1) подъем народных масс на борьбу при опоре на рабочих и крестьян; 2) единственно возможный лозунг — «Земля и Воля, независимая демократическая Россия»; 3) борьба с большевиками[251]. Все эти положения соответствовали политической программе ПСР.

В докладе шла речь о восстановлении Восточного фронта против германцев, что могло бы сыграть решающую роль в разгроме Германии и сочеталось с распространенной в то время среди офицерства патриотической позицией о необходимости возобновления борьбы против Центральных держав. При этом мало говорилось о ближайших задачах, стоявших перед Народной армией. Махин предлагал отказаться от добровольческого принципа комплектования армии, оборудовать тыловую базу (Екатеринбург — Челябинск — Оренбург), создать штаб командующего действующей армией. Ближайшей оперативной задачей Махин считал выход на линию река Ока — река Цна — Царицын. Махин наметил четыре района сосредоточения армии: Вятка — Пермь — Сарапул; Казань — Самара — Уфа — Оренбург; Саратов — Царицын — Уральск; Астрахань. Важной составляющей своего плана Махин считал подготовку народных восстаний и партизанских действий в тылу красных, а также установление тесной связи с антибольшевистскими организациями на Дону, Кавказе и Украине. По мнению Махина, на Востоке России можно было развернуть 42 дивизии[252], что, однако, было явным преувеличением. Кроме того, избыточные надежды он возлагал на помощь союзников.

Махин должен был, действуя от Сызрани и Хвалынска вдоль Волги, овладеть Вольском. Хвалынск имел исключительное значение как база для новых формирований и операций на Саратов и Николаевск. Махин действовал практически без помощи чехов, причем, по мнению одного из мемуаристов, «лишь его способностями и мужеством можно объяснить те результаты, которых он достигал при этом»[253]. У Хвалынска Махин сосредоточил свои главные силы (около 3000 человек, по другим данным, на 16 августа 1918 г. в Народной армии Хвалынского района числилось 295 офицеров и 2118 солдат и добровольцев[254]) и затем перешел в наступление.

В боях 21–23 июля войска Махина отбросили красных от Хвалынска, после чего появилась возможность высадить десант на левом берегу Волги, что и было сделано[255]. Сбив противника, Махин двинул свой отряд на Вольск. Расстояние между двумя городами составляло около 70 верст. Левый фланг народоармейцев прикрывала речная флотилия.

26 июля Махин получил благодарность Комуча за победу 24 июля на хвалынском направлении: «Комитет членов Всероссийского Учредительного собрания искренно приветствует Вас и в Вашем лице вверенные Вам доблестные войска Народной армии за одержанную 24 сего июля победу [на] Хвалынском направлении, за геройство и самоотверженное исполнение своего долга перед Родиной и выражает Вам свою благодарность и уважение»[256]. 28 июля пришла благодарственная телеграмма командующего войсками Народной армии полковника С. Чечека: «Искренне благодарю весь Ваш отряд за примерную борьбу; достигнутые успехи укрепляют веру в нас и наши собственные силы. Чешское братское наздар[257]»[258]. Газеты не скупились на похвалу в адрес Махина. Звучали громкие заявления о том, что Махин — один из наиболее крупных военных специалистов Поволжья и Сибири[259].

Полковник Я.М. Розенбаум, поступивший в этот период на службу в Народную армию и получивший приказ формировать в Хвалынске полк, вспоминал о знакомстве с Махиным: «До Хвалынска добрался 22 июля. В тот же самый день под проливным дождем ходил к начальнику группы Махину представлять себя и 23-го утром рано уехал на передовую в деревню Яблонька, где в тот момент действовали пять рот, собранных вместе за неделю до этого. Хвалынск — совершенно русский город: неубранные улицы утопают в грязи и навозе, дома маленькие и грязные. Пару домов еще можно было бы назвать красивыми, но на тот момент грязь заполонила все.

[Под]полковник Махин на вид был суровым человеком. Полковник Генерального штаба, по взглядам социал-революционер. Из-за этого он мне совсем не понравился, потому что военный человек не должен принадлежать к какой-либо партии, а должен сохранять нейтралитет. Когда я сообщил ему, что некоторые офицеры из казаков в Самаре носят погоны, он ничего не сказал мне на это, а лишь недовольно пошевелил губами. В штабе у Махина была сплошная молодежь. Начальником штаба был [штабс-]капитан Руссет, молодой человек лет двадцати. Адъютантами были все совсем мальчишки»[260].

Махин был требовательным начальником, благодаря чему его войска выигрышно смотрелись в сравнении с другими. В частности, продавцов самогона — «спекулянтов, наживающих состояние на деньги жалких, беспринципных или больных людей» во вверенном ему районе Махин предупреждал о том, что они «ответят в 10 раз больше, что для них пощады не будет»[261]. По оценке генерала Н.А. Галкина, части Махина под Сызранью оставались единственно надежными, хотя были потрепаны и устали[262].

Анализ приказов Махина позволяет прийти к выводу о том, что в Поволжье он помимо боевой деятельности активно претворял в жизнь идеи Комуча по созданию революционной армии из сознательных бойцов. Он обращал внимание на агитацию[263] и повышение культурного уровня чинов своей группы. Так, в приказе войскам Народной армии Хвалынского района № 34 от 15 августа 1918 г. Махин отметил, что «в рядах Народной армии должно быть обращено самое серьезное внимание на поднятие культурного уровня ее чинов и развитие сознательного отношения к происходящим [событиям]. В этих целях должны быть использованы все культурные силы частей, а начальствующие лица должны приложить все усилия к тому, чтоб вверенные им части своевременно ориентировались о всем происходящем. Все начальники должны находиться в постоянном общении с подчиненными, стремясь давать ответы на возникающие вопросы»[264]. Пожалуй, это единичный случай среди белых офицеров, в большинстве своем чуждых эсеровской идеологии.

Отряд Махина не имел резервов и не превышал даже в лучшие периоды своего существования 3,5 тысячи человек. Стержень отряда, по мнению одного из мемуаристов, составляла рота чехословаков под командованием Гусарека[265]. Другой автор, правда, полагал, что ядро отряда составляли балаковские мужики (Балаково тогда было городом неподалеку от Вольска на самарской стороне Волги)[266].

Сам Махин действовал на левом берегу Волги, на правом его с 30 июля замещал капитан М.Н. Руссет. Махин развивал наступление на Вольск. Его удар удачно пришелся в стык 1-й и 4-й советских армий (общая численность около 28 000 штыков и сабель, около 80 орудий, свыше 380 пулеметов). В общей сложности войска Махина в ходе наступления продвинулись на 40–50 километров[267]. Фронт стабилизировался в 20 километрах от Вольска. Часть войск во главе со штабс-капитаном Л.Л. Касаткиным двигалась по линии железной дороги на Аткарск. Однако основной удар Махина был направлен вниз по Волге. Судя по всему, Махин рассчитывал овладеть Вольском и Саратовом и соединиться с осаждавшими Царицын донскими казаками, однако наступление застопорилось.

Вопрос о стратегии Народной армии остается дискуссионным. Существуют различные версии причин неудачи. Эсеровских деятелей из Комуча иногда обвиняют в преднамеренном ослаблении сил на саратовском направлении из опасения возможного соединения Народной армии с южнорусской контрреволюцией. Такие опасения были вызваны более правой политической линией Добровольческой и Донской армий, а также риском поглощения этими армиями Народной армии[268]. Вследствие этого якобы возобладало стремление наступать на Казань и далее на Нижний Новгород и Москву.

Однако едва ли все было столь однозначно. Председатель Комуча В. К. Вольский отмечал, что как по стратегическим, так и по политическим соображениям было принято решение наступать на Саратов. Занятие этого важного центра позволяло устранить угрозу Уральску и району Самара — Сызрань — Николаевск. Делались расчеты и на антибольшевистские настроения местного населения. С одной стороны, это давало возможность значительно пополнить Народную армию. С другой, лидеры Комуча надеялись на восстание крестьянства Саратовской губернии, которое могло бы подтолкнуть на борьбу с большевиками и соседние губернии[269]. Однако эти планы сорвала заманчивая идея захвата Казани, которая овладела умами товарища управляющего военным ведомством Комуча В. И. Лебедева, корнета Б.К. Фортунатова, капитана А. П. Степанова и подполковника В.О. Каппеля.

Лидер эсеров В.М. Чернов лично познакомился с Махиным летом 1918 г. после того, как сам перешел через линию фронта на территорию Комуча. Махин произвел на Чернова благоприятное впечатление как «демократ по натуре и настоящий социалист по убеждениям»[270]. Впоследствии Чернов заметил: «Единственная смелая наступательная попытка [под]полк[овника] Махина в сторону Саратовской губ., исконного центра аграрных движений, была обессилена тем, что назначенные для его усиления воинские части были самовольно захвачены В.И. Лебедевым и Степановым для улыбавшейся им скороспело задуманной военной авантюры. Эти люди, правда, выгодно отличались от старого генералитета большим пониманием природы Гражданской войны, законным пренебрежением к догмам правильного фронта, наступательным порывом; но притянутые магнитом золотого запаса, эвакуированного большевиками в Казань, и подбодренные случайным перевесом в речных судах, они сочли кружной путь по изгибам Волги — через Симбирск, Казань и Нижний Новгород — тем путем, который, скорее всего, приведет их к Москве. Их движению суждено было захлебнуться в относительно спокойных губерниях Верхнего Поволжья»[271].

Генерал С. А. Щепихин, занимавший тогда в чине полковника должность начальника полевого штаба Поволжского фронта, позднее перечислил те негативные последствия, которые принесло Народной армии взятие Казани: «1) Авторитету главного командования был нанесен удар. Правда, 10 августа, когда я вступил в должность начальника штаба войск Волжского фронта, полковник [А.П.] Степанов был предан полевому суду и вызван в Самару, но он предпочел дезертировать, и я его больше не видал не только в районе Волги, но и много позже, в районе Сибири. [В.И.] Лебедев явился в Самару, по пути к своей новой командировке принес полковнику Чечеку свои извинения, сопроводив их фразой “победителя не судят” и “повинную голову меч не сечет”. 2) Взятие Казани заставило потерять две недели (с 26 июля по 7 августа), в течение которых отряд [В.О.] Каппеля (частично, конечно, не оставляя совершенно Симбирска) с успехом выполнил бы операцию, совместно с батальоном чехов [К.] Воженилека, по ликвидации [В.И.] Чапаева. Вероятно, Николаевск был бы взят не временно, на один день (20 августа), а значительно раньше и навсегда. 3) Продвижение Махина к Вольску тормозилось все время действиями против нашей флотилии, сильно облегчавшей тяжелый путь Махина, того же Чапаева. Можно сказать, что взятие Казани помогло Чапаеву вырасти почти в легендарную фигуру всего Заволжья. 4) Неподчинение Степанова распоряжениям самарского командования отразилось очень печально на прочности общего противобольшевицкого фронта: уральцы, стремясь на соединение с войсками Самары, выполняя не только приказания, но и все пожелания главного командования, после казанского похода сильно охладели к Самаре, усмотрев в факте взятия Казани неблагоприятный для них признак, а именно перенесение центра тяжести главных операций на правый фланг, а не на ближний им, левый. Они стали к голосу Самары почти равнодушны: “Раз со своими не умеете справляться, то нет вам нашего подчинения — вы сами себя лишили права на это. Ваша зараза передастся и нам — надо от вас держаться подальше”. Так ответил мне, начальнику штаба фронта, один из крупных начальников ближайшей к Николаевску группы Уральской армии генерал [М.Ф.] Мартынов. Что я ему мог ответить?.. Со взятием Казани фронт на Волге необычайно растянулся: ограничившись закреплением за нами устья и нижнего течения р[еки] Камы, мы тем самым надежно обеспечили бы свой правый фланг и могли бы, перегруппировавшись, продолжать планомерное наступление к Саратову, заручившись прочной поддержкой казаков»[272]. Сторонники Каппеля, однако, оспаривали эти замечания, утверждая, что помочь Махину Каппель попросту не мог[273].

После этого Махин сосредоточил усилия на других участках, расширяя подконтрольную ему территорию и содействуя соседям. В целом, операции Махина были успешными, хотя и носили локальный характер. Его войска освободили от красных несколько волостей Самарской губернии и приволжские волости севера Саратовской губернии. Действовать приходилось и в Николаевском уезде Самарской губернии, известном своими революционными традициями с 1905 г. Возможно, Махину пригодился имевшийся у него опыт подавления революционного движения в этих местах в 1906–1907 гг.

О деятельности Махина в этот период высоко отозвался лидер эсеров В.М. Чернов, который писал, что «видел на Вольско-Хвалынском фронте крестьян-добровольцев Самарской и Саратовской губернии, которые начали борьбу с большевиками чуть не голыми руками; это была горсть людей, которые, под командой с. — ра полковника Махина, начали борьбу с одной жалкой пушкой, с разнокалиберными винтовками, почти без патронов; но я уже застал их довольно сносно экипированными и вооруженными из захваченных большевистских обозов, не боящимися атаковать вчетверо сильнейшего неприятеля и гордыми своей военной добычей — двадцатью семью орудиями, отнятыми у большевиков и обращенными против них же. Я был свидетелем злосчастного финала борьбы — когда этих, дравшихся как львы бывших фронтовиков восторжествовавшие реакционеры перебросили, безопасности ради, из родных мест, в которых они каждую пядь земли готовы были орошать своею кровью, — в чуждые, дикие пустыни Средней Азии, где палящий зной и бездушность дутовского казачьего режима медленно, но верно иссушили их усталые сердца»[274].

Не ранее 16 августа Махин подписал листовку к красноармейцам с призывом переходить на сторону Учредительного собрания: «Опомнитесь, куда вы идете! Ведь вас все еще обманывают, когда весь народ понял, что лживая и разбойничья власть большевистских комиссаров ведет страну к гибели.

Народ не хочет быть рабом и не хочет преклоняться пред генералами Вильгельма и их приказчиками Лениным и Троцким, которые продали Россию Германии, а вас заставляют сражаться против своих же братьев.

Вам говорят, что против советской власти вооружились кулаки, помещики и буржуазия. Все это — ложь…

Против советской власти сражается не белая гвардия буржуазии, а Народная армия, в ряды которой призваны ваши братья. Она одинаково борется со сторонниками старого режима и защитниками разбойничьей советской власти.

Поймите, ведь только на ваших штыках еще держатся проклинаемые всем трудовым народом комиссары, которые вас обманывают и заставляют идти против народа и против Учредительного собрания.

Оставьте ваших насильников комиссаров, избавляйтесь от их разбойничьего и предательского владычества, переходите на сторону Учредительного собрания, и вам простятся ваши ошибки и заблуждения, и вы, тем самым, приостановите братоубийственную войну.

Да здравствует единая независимая Федеративная Российская Демократическая Республика!

Да здравствует народовластие!

Да здравствует Всероссийское Учредительное собрание!

Да здравствует Народная армия!»[275]

Базируясь на Хвалынск, Махин действовал от него в нескольких направлениях — на запад, юго-запад, юг и юго-восток, содействуя в своих операциях в том числе и уральским казакам.

Полковник Розенбаум, впрочем, оценивал своего начальника критически. Например, он считал, что в результате боя за деревню Опалиха в начале августа 1918 г. путь на Саратов был открыт, «однако наши силы были не столько велики, чтобы сразу продолжать наступление, а [под]полковник Махин не был настолько дальновидным человеком, чтобы сразу провести общую мобилизацию и уже большей силой идти дальше в наступление»[276].

Махин отличался большой личной храбростью. Так, в бою под Левенкой (в другом написании — Левинкой или Ливянкой) 8 августа 1918 г. он, находясь на передовой, всего в 100 шагах от неприятеля, был ранен ружейной пулей в лицо, причем была пробита правая верхняя челюстная кость. Связано это было с тем, что при наступлении Махин обычно ехал в экипаже впереди головной заставы своих сил, перед ним двигались лишь дозоры. При обнаружении противника Махин оставлял экипаж и лично производил разведку. В этот раз красные сделали вид, что сдаются, а когда народоармейцы приблизились, открыли по ним огонь. Одна из пуль попала Махину в голову, войдя возле носа и выйдя в районе уха[277].

Несмотря на тяжелое ранение, Махин до конца боя остался в строю и руководил боем. Более того, один из мемуаристов писал, что «в самый, как казалось нам, разгар боя к батарее (2-й Самарской. — А.Г), неожиданно на тройке подъехал раненный в шею полковник Махин и приказал немедленно сниматься с позиции и отходить назад. Предупредив, что все и на всех участках фронта давно уже отступили, он куда-то быстро умчался…»[278] Красные в Левенке имели большие запасы имущества, около 500 000 руб. Первоначальный успех войск Махина сменился неудачей после провокации красных, надевших отличительные знаки Народной армии и вывесивших белые флаги. Последним Махин явился на перевязочный пункт. Махина перевязали на пароходе, а затем перевезли в штаб в Хвалынск, где он снова вернулся к работе, игнорируя категорический запрет врачей[279].

По итогам боя Махин 13 августа издал приказ войскам Народной армии Хвалынского района № 31, первый параграф которого уместно воспроизвести целиком: «Солдаты-граждане! Бой 8 августа под д[еревней] Левинкой обещал нам крупную победу. Противник в Левинке имел большие запасы военного имущества. При отряде находились более полумиллиона рублей денег. Героическим порывом назначенных для атаки рот первое сопротивление противника было сломлено. В рядах его произведена паника. Расстройство неприятеля увеличилось после того, как был убит главный бандит, Баулик[280]. Неприятель в панике бросился к восточному выходу из деревни, пытаясь спастись бегством от занесенного над ним удара. Но в самый критический для неприятеля момент боя наши герои, введенные в заблуждение благодаря вероломству противника, надевшего наши отличительные знаки и выставившего части с белыми флагами, вынуждены были отойти на западную окраину деревни. В боях подобные случаи встречаются нередко. Бой складывается из ряда наступательных и отступательных движений, называемых общим словом — маневр. Отступление в бою имеет целью отвести войска из создавшегося невыгодного положения, дабы сейчас же использовать в более выгодных условиях. В бою под Левинкой атакующим частям предстояло выйти из сферы ружейного огня, пользуясь местными укрытиями от него. Здесь войска должны были закрепиться, пользуясь лопатой, дабы быть готовыми к выполнению новой задачи. При таком положении противник бы оставался охваченным железным кольцом наших цепей и естественно вынужден был бы продолжать предпринятое большинством его частей отступление на Восток. Вместо этого наши роты, доблестно выполнившие первую задачу, но мало знакомые с условиями боя, начали безостановочный отход, причем самарские роты, вместо того чтобы отходить на правый фланг, с которого они начали наступление, двинулись за 3[-й] ротой Вольского полка, чем и обнажили правый фланг и артиллерию. Незначительная партия противника воспользовалась этим случаем и стала охватывать справа выдвинутую из резерва 2[-ю] роту Вольского полка, чем, в конце концов, и принудила эту последнюю, несмотря на героическое сопротивление ее, начать отход. В результате блестящая победа, которая была достигнута нашими войсками, оказалась неиспользованной. Противник, очистивший Левинку почти одновременно с нашим отходом, вышел из тяжелого положения, оставивши только 70 трупов. Молодые войска Народной армии, героически ринувшиеся вперед, оказались не в состоянии задержаться вблизи поля сражения и отошли от него на весьма значительное расстояние. Обращаю на это внимание, как к[оманди]ров, так и солдат. Требую от первых — объяснить солдатам порядок отхода, который установлен военной наукой и военным опытом. От солдат требую большей веры в себя, веры [в] великую историческую роль, которая ими выполняется теперь, сознание которой должно давать большую стойкость при невыгодных положениях.

Все должны знать, что в бою успех, в конце концов, остается на стороне того, кто сильнее духом. Приказываю начальникам частей производить тактические учения с обозначенным противником, в которых практиковать как наступательные, так и отступательные движения. Вполне уверен, что при должном внимании и интересе к нашему военному делу наши молодые части обретут необходимое умение пользоваться с выгодой для дела всяким создавшимся в бою положением. Мужество наших войск не подлежит никакому сомнению. Оно и не может быть иначе, т. к. мы защищаем великую Россию и завоевания великой революции.

Солдаты! Больше веры в себя! Приказ этот прочесть во всех ротах, батареях, эскадронах и командах»[281].

16-19 августа Махин ездил в Самару. Еще на заседании Комуча 19 августа было постановлено произвести его в следующий чин[282]. На следующий день, 20 августа 1918 г., Махин был произведен постановлением Комуча в полковники[283]. Соответствующий приказ Комуча № 253 датирован 24 августа 1918 г. Мотивировка производства была следующей: «За проявленное мужество и самоотвержение в боях и искусное руководство вверенным ему отрядом»[284]. Старшинство в чине было установлено с 8 августа, т. е. со дня боя под Левенкой. Тогда же персональными приказами в следующие чины произвели и других видных военных деятелей Комуча: Н.А. Галкина, В.О. Каппеля, В.И.Лебедева, Б.К.Фортунатова.

По данным к 26 августа 1918 г. в Народной армии Хвалынского района (Хвалынской группе Народной армии) числилось 329 офицеров, 10 врачей, 10 военных чиновников, 109 унтер-офицеров, 1282 добровольца, 1790 военнообязанных при 631 лошади[285]. Таким образом, боевой состав войск Махина был равен 3510 бойцам. В подчинении Махина находились 7-й Хвалынский и 8-й Вольский стрелковые полки 2-й стрелковой дивизии, 4-я батарея 1-й артиллерийской бригады, 5-я и 6-я батареи 2-й стрелковой артиллерийской бригады, конный дивизион 2-го Сызранского кавалерийского полка.

Однако инициатива уже переходила к красным. Наступление Махина застопорилось под Николаевском, которым его отряд овладел на один день 20 августа[286]. Уже утром 21 августа в город вошли чапаевцы[287]. Войска Народной армии отошли на Хвалынск. В частях вспыхнула эпидемия тифа и малярии.

6 сентября в 18 часов Махин взял Вольск, ворвавшись в город фактически на плечах красных. Была разбита Вольская советская пехотная дивизия (на момент поражения входила в состав 4-й советской армии, 7 сентября передана в 1-ю армию), погибли ее начальник и начальник штаба, в плен попало около 400 человек, вся дивизионная артиллерия (6 орудий), пулеметы и делопроизводство штаба дивизии[288]. Косвенно подтверждает гибель командования дивизии то, что 9 сентября в дивизию был назначен новый начдив И.Н. Гаврилов[289]. Речь шла о созданной незадолго до этого на основе Поволжской группы войск слабой дивизии численностью 1080 человек при 6 орудиях и 9 пулеметах без налаженной дисциплины, с неустойчивым личным составом из мобилизованных и слабым аппаратом управления[290]. Все это не умаляет достоинств Махина как умелого тактика. Наступление красных на Хвалынск было отбито. Махин развивал успех далее. Генерал С. А. Щепихин впоследствии отметил: «Хвалынск и Вольск были трофеями Махина, и Саратов мог считать свою участь предрешенной»[291]. Однако вышло иначе.

9 сентября командующий Поволжским фронтом Народной армии генерал-майор С. Чечек телеграммой поздравил Махина с победой: «Полковнику Махину и его храбрым войскам. Поздравляю от души с новым успехом, которым опять доказали жизненную силу молодой армии. Передайте всем своим сознательным солдатам мою искреннюю благодарность и признательность и весть, что с востока двигаются уже эшелоны братских по оружию народов для подкрепления и смены»[292]. Впрочем, братских эшелонов бойцы Народной армии так и не дождались.

Реальное положение частей Махина было достаточно сложным. Очень ярко проблему нехватки сил демонстрирует телеграмма Махина командующему фронтом и управляющему военным ведомством Комуча от 8 сентября: «Ввиду продвижения войск за Вольск необходимо выделение сил для гарнизонной службы [в] Хвалынске и охраны этапов тыла. Прошу разрешения немедленно развернуть Хвалынскую добровольческую дружину с 79 человек до трехротного состава, мобилизовав граждан города Хвалынска от 25 до 30 лет.

Без этого я принужден буду оттянуть часть сил с фронта, что сильно ослабит боевое положение Вольска»[293]. Когда судьба фронта зависит от наличия нескольких сотен человек подкрепления, это свидетельствует о глубочайшем кризисе военной системы, принятой в Народной армии, и о том, что за несколько месяцев существования Комуча вопрос с пополнениями так и не был возведен в систему, а массовая мобилизация провалилась. При таком положении вещей многое зависело от личных способностей командиров. Результатом усилий Махина, проявившего себя в целом в качестве грамотного и энергичного полевого командира, стала постепенная трансформация повстанческих формирований в боевые части[294]. При этом даже самые выдающиеся личные качества командующего, как и его глубокая убежденность в правоте дела борьбы за Учредительное собрание, не могли привести Народную армию к победе при отсутствии планомерного военного строительства, массовой мобилизации и регулярного пополнения войск.

Служивший в войсках Махина артиллерист Н.Н. Голеевский свидетельствовал: «Несли потери, а резервов никаких не было. Дрались с большевиками, надеясь больше на Провидение свыше… Сдерживать красных не имелось достаточно сил»[295].

По оценке однокашника Махина по академии П.П. Петрова, на решении вопроса развертывания Народной армии негативно сказывалось «отсутствие во главе военного дела опытного, проницательного, энергичного руководителя. Ни работавшие на фронте полковники Каппель и Махин, ни чины штаба — большею частью молодежь, также не были достаточно опытны в разрешении этих вопросов, да кроме того слишком далеко стояли от власти»[296].

Нет ничего удивительного в том, что войска Махина, в течение лета и осени 1918 г. непрерывно находившиеся в боях без смены и пополнений, оказались переутомлены. Доходило до подачи командующему коллективных петиций. Так, 10 сентября 1918 г. казаки 1-й полусотни 1-й сотни и 3-й сотни 2-го Оренбургского казачьего полка обратились к Махину с коллективной докладной (орфография сохранена): «Ввиду непрерывной месячной боевой работы, от которой мы никогда не отказывались и которую мы исполняли так, как толко позволяли наши силы, у нас в полусотни появилось много больных казаков и лошадей; оставшихся здоровых людей настолько мало и они настолко устали, что им одним выполнять боевую работу на одних и тех же лошадях не представляется возможным: посему очень просим Вас, г[осподи]н полковник, заменить нас смено возможно скорее сотней подъесаула [Н.Л.] Чигвинцева, пришедшей нам на смену или другими частями. Казаки вышеупомянутой полусотни»[297]. Это было пока еще мягким предостережением со стороны казаков.

В итоге 12 сентября Махин телеграфировал генералу С. Чечеку, что «беспрестанные бои в течение двух месяцев, особенно тяжелые в последние недели, утомили людей страшно, и даже успешность последней операции не поборола усталости войск вследствие крайней их утомленности.

Занимая слишком растянутый фронт, не имея никаких резервов, части не могли устоять перед давлением противника. Начатая с таким успехом операция могла бы закончиться успешно только при введении свежих частей. В данный момент войска находятся в полном отступлении, и я не имею уверенности, что при данном положении они выполнят задачу по обороне Хвалынска. Только при условии подкрепления свежими частями можно рассчитывать задержаться на хвалынских позициях. Считаю своим долгом о вышеизложенном донести Вам»[298].

Кроме того, в войсках возникали проблемы с дисциплиной. В частности, 7 сентября Махин требовал от командира 7-го стрелкового Хвалынского полка полковника Я.М. Розенбаума прекратить самочинные обыски и аресты жителей и разного рода эксцессы[299].

Непростой была ситуация и с обеспечением войск Махина. В частности, он дважды просил штаб армии прислать автомобиль, так как в ходе Заволжской и Вольской операций приходилось передвигаться в экипаже (по свидетельству очевидца, на тройке[300]), что осложняло управление войсками, а штаб не имел ни железнодорожного, ни водного сообщения с тылом[301]. Телеграф работал безобразно, из Вольска накопилась масса неотправленных телеграмм.

Тогда же, 9 сентября, Махин обратился к председателю Комуча с протестом против возрождения в Народной армии дореволюционных наград, полагая награждение ими в сложившейся обстановке «немного несвоевременным»[302]. Из доводов Махина видны и его политические взгляды в тот период. Свою позицию Махин аргументировал тем, что «эти обычные шаблонные награды, казалось бы, не соответствуют моменту, когда награда дается за исключительную доблесть при сражении за цельность России и за Учредительное собрание.

Было бы самым желательным, если бы совершенно не было установлено наград или же, если это не может быть проведено в армии, то я полагаю, что в настоящее время за доблесть, оказанную в боях в защиту Учредительного собрания, было бы желательно установление особой единой награды, каковая бы резко отличала храброго и доблестного защитники Родины в боях настоящей войны.

Таковой наградой является особая вновь установленная военная медаль, которая должна быть одинаковой как для солдата, так и [для] офицеров, ибо офицеры сражаются в рядах войск Народной армии как ее рядовые бойцы. Награждение ею[303] должно бы производиться с особой тщательностью наиболее отличившихся в бою воинов[304], отдающих все свое мужество, всю жизнь в защиту Учредительного собрания.

Кроме этой особой награды, являлось бы наградой и производство исключительно за боевые заслуги в следующие чины.

Малое же количество наград, которое вытекает из сего, повлекло бы за собой лишь то, что награды сии[305] жаловались бы Родиной истинным ее сынам.

Считаю долгом доложить, что известие о возобновлении прежних наград в войсках и прежнего порядка представления встречается несочувственно»[306]. Таким образом, Махин в условиях Гражданской войны и развала дисциплины неизбежно вынужден был ориентироваться на мнение и настроения своих бойцов.

Несмотря на успехи Махина, обстановка быстро менялась. 10 сентября Народная армия оставила Казань, 12 сентября красные заняли Симбирск и в тот же день без сопротивления овладели Вольском, ухудшилось положение и под Сызранью. 17 сентября под ударами 1-й и 4-й красных армий пал Хвалынск. На следующий день в город с визитом прибыл нарком по военным делам Л.Д. Троцкий. 28 сентября Махину удалось отбить город, но 29 сентября войска Народной армии ушли из Хвалынска уже окончательно, отступив на Сызрань и далее к Самаре[307].

На подступах к Сызрани в районе деревни Ореховка Махин дал двухдневный решающий бой, разбил красных, разъезды его отряда дошли до Хвалынска, но это уже не изменило общей стратегической обстановки. Тем более что 30 сентября 1918 г. в бою под деревней Васильевкой Махин был второй раз ранен, что ослабило оборону Народной армии. Ранение он получил в шею и несколько дней находился на лечении, передав командование штабс-капитану Л.Л. Касаткину. Поскольку Махин в августе-сентябре 1918 г. получил два ранения в лицо и шею, имеет место некоторая путаница, куда именно он был ранен в каждом случае.

Сохранилось относящееся к этому времени письмо интенданта войск Хвалынского района В. Ушакова брату в Омск, в котором говорилось: «Буду до последнего дня в войсках Хвалынского района. Нас теснят. В руках Народной армии осталась на правом берегу Волги одна Сызрань. Причина наших неудач — нежелание мобилизованных сражаться с большевиками, несмотря на все усилия со стороны последних по части грабежей, насилий и разбоя. 75 % мобилизованных дезертировали; держимся только офицерами и добровольцами; происходит уничтожение всего интеллигентного, отважного и патриотического. Положение не безнадежное; еще месяц продержимся. К великому своему огорчению должен признаться, что своими силами нам не стать на ноги, до того мы исподлились и ослабли под влиянием большевизма. В Народной армии ничего не сделано для водворения дисциплины; служат только желающие, а так как умирать добровольно никому не охота, то при первых выстрелах солдаты бегут. Для восстановления дисциплины у нас пока ничего не сделано… Надеюсь на Сибирь и на союзников»[308].

Махина высоко ценили как старшие, так и младшие офицеры. Главком В.Г. Болдырев писал о Махине: «Считаю его одним из доблестнейших офицеров, пользующихся полным доверием и уважением в войсках»[309]. По характеристике участника Гражданской войны на Востоке России и ее историографа поручика Б.Б. Филимонова, Махин — «кадровый офицер, пожилой — лет 40–50, среднего роста, состоял в партии эсеров, прекрасный боевой начальник»[310].

Рапорт хорунжего 1-й сотни 2-го Оренбургского казачьего полка Г.Л. Тимашева командиру полка войсковому старшине Бычкову от 22 сентября 1918 г. свидетельствовал о том, что Махин пытался насаждать в подчиненных ему войсках революционную дисциплину, что натолкнулось на неприятие более консервативных оренбургских казаков: «Доношу, что за время моего пребывания на Хвалынском фронте я обратил внимание на то, что командующий войсками Хвалынского района полковник Махин ослабляет и без того слабую дисциплину в войсках его фронта, что видно из следующих, хотя и мелких, но характерных примеров: приехав в мое отсутствие в казармы Вольского конного дивизиона в Хвалынске, где стояла моя полусотня, он, поздоровавшись с казаками, сделал им замечание, что нужно отвечать не “здравие желаем, господин полковник”, а “здравствуйте, гражданин полковник”, на что казаки ответили, что такого приказа у них не было.

Затем казаки просили его разрешить им рваную обувь заменить новой, на что полковник Махин сказал им, что “ваше начальство присылает вас только обмундировываться, а не воевать”. Подобное заявление полк[овника] Махина я считаю неосновательным с его стороны.

После этого он собрал солдат конного дивизиона и говорил им речь; между прочим сказал, что после войны с большевиками им (т. е. солдатам) придется, может быть, сразиться против генерала Краснова и сибирских войск; после чего все казаки с собрания ушли. Должен заметить, что в своем полевом штабе он разрешал находиться совершенно посторонним штатским лицам, как, напр[имер], г[осподи]ну Каменскому, редактору или сотруднику газеты “Земля и воля”.

Эта газета, будучи под наблюдением полковника Махина, писала открыто статьи явно провокаторские, как, напр[имер], в одном из номеров этой газеты была статья о каких-то необыкновенных зверствах уральских казаков в гор[оде] Новоузенске и много др[угих] статей. Подобные статьи полк[овник] Махин также оставлял без внимания.

Кроме того, при отступлении из Вольска он разрешил г[осподи]ну Чернову в селе Семеновском собрать солдатский митинг, на котором было одно безобразие, слышалось то ура, то свистки, то непристойные выкрики.

Относительно боевых действий, происходивших при мне, могу сказать только, что воевать при такой обстановке невозможно. С началом отступления и так недисциплинированные войска совершенно развалились, бросали оружие, перебегали на сторону красных. Командный высший состав забывал совершенно о частях, их местоположениях, оставляя их на произвол судьбы или отдавая прямо преступные приказания, как, напр[имер], приказание полковника Розенбаума моей полусотне за № 15, к сему прилагаемое, когда Апалиха была с утра еще занята противником и, подойдя к селу вплотную, я потерял 2^ух казаков пленными: Дмитрия Донковцева и Ивана Донскова, которые вошли уже в самое село; сам я с разъездом почти в упор был расстреливаем из пулеметов и винтовок и не имел потерь благодаря случайности и наступавшей темноте. Всю картину развала на Хвалынском фронте я считаю обязанностью Вам донести, а также и причины его, т. к. воевать при такой обстановке — это только развращать наши казачьи части и деморализовать. Хор[унжий] Тимашев»[311].

На следующий день войсковой старшина Бычков сообщил в Самару командующему войсками Приволжского фронта: «В настоящее время в распоряжении полковника Махина состоит 4^я сотня вверенного мне полка; считаю нахождение ее в отряде полковника Махина неподходящим и ходатайствую о переводе 4[-й] сотни в распоряжение начальника отряда Сызранского фронта для участия в боевой обстановке с частями чехословаков. Одновременно об этом доношу начальнику военного отдела Оренбургского казачьего войска для доклада Войсковому атаману того же войска»[312].

5 октября Махин, пользовавшийся авторитетом и в Народной армии, и у чехов (как отметил Я. Сыровы)[313], несмотря на недавнее ранение, вступил в командование всеми русскими частями Самаро-Сызранского района и должен был оборонять Самару. Штаб Махина формировался из прежнего штаба войск Хвалынского района. Подчинявшийся до сих пор лишь штабу Народной армии независимый полковник А. С. Бакич был переведен под начало своего прежнего сослуживца и, более того, подчиненного по борьбе на правобережье Волги, что не могло быть воспринято им позитивно. Махин развернул поистине кипучую деятельность. Формировал дружины ополченцев, занимался эвакуацией учреждений Комуча, однако стратегическое положение осталось неизменным — Народная армия отступала от Волги.

Кризис на фронте усугубил дисциплинарный вопрос, причем нарушителями дисциплины становились даже офицеры. 6 октября Махин отдал приказ 1-му Офицерскому батальону выступить на позиции для прикрытия эвакуации, однако офицеры отказались выполнять приказ, угрожая Махину арестом, после чего самовольно ушли в тыл. В ответ Махин отдал приказ о расформировании батальона и разжаловании мятежников в рядовые[314]. Но вышестоящее начальство отменило этот приказ, рекомендовав офицерам принести извинения. Авторитет Махина оказался подорван. Впрочем, начальник штаба Самарской группы войск полковник С.А. Щепихин объявил в печати, что принятые меры не являются окончательными, а итоговым будет некое решение, вынесенное по единому для всех закону[315].

7 октября пала Самара, Махин, несмотря на конфликтную историю с офицерским батальоном, был назначен командующим Поволжским фронтом, а с 9 октября возглавил Бузулукский участок фронта (позднее — Бузулукская группа войск)[316], руководство Западным фронтом перешло к чешскому генералу С. Чечеку[317].

Войска отходили в двух направлениях вдоль линий железных дорог — на Уфу и на Оренбург. На Уфу отступали основные силы армии, чехословацкие части, органы управления, тыловые учреждения. На Оренбург отходили 2-я Сызранская стрелковая дивизия А.С. Бакича, уральские и оренбургские казачьи части.

В те дни Махин занимался эвакуацией имущества узловой станции Кинель. Для ее обороны он сформировал сильный арьергард под командованием штабс-капитана М.И. Василенко — человека не менее удивительной судьбы. Вскоре после этих событий Василенко перешел на сторону красных, а примерно через год стал командующим 11-й советской армией. Позднее командовал еще несколькими советскими армиями, принимал участие в разгроме войск А.И. Деникина и С.В. Петлюры. Впоследствии стал членом Военного совета при наркоме обороны СССР и комкором. Расстрелян в 1937 г.[318]

В приказе от 9 октября Махин инструктировал Василенко: «Вам с приданными частями… надлежит прикрывать отход частей колонны войск, следующих на Бузулук по железной дороге, поддерживая самое тесное соприкосновение с противником и оказывая ему упорное сопротивление. При благоприятных условиях имейте в виду возможность дать противнику отпор с вводом резервов и в случае успеха возможность перехода в наступление частями колонны. Необходимо бороться с привычкой людей сидеть в вагонах. Надлежит на остановках выставлять сторожевое охранение, захватывая возможно более широкий фронт. Имейте в виду всю важность выигрыша времени для успокоения войск и сосредоточения резервов у Бузулука.

Штаб мой находится на ст[анции] Тростянка. Держите со штабом беспрерывную связь, обязательно обрезая провода в сторону противника. Необходимо основательно разрушить ж[елезно]д[орожный] путь, взрывая водосливные здания или причиняя им трудно поправимую порчу. Обязательно разрушайте телеграфные линии»[319].

Эвакуацию Кинели Махину удалось осуществить к 10 октября — весь подвижной состав, включая испорченные паровозы, был направлен на Бугуруслан, взорваны стрелки, уничтожены телеграфные провода[320].

Впрочем, есть и иное свидетельство. Вот как описывал обстановку войсковой старшина Н.Н. Лесевицкий, командированный атаманом А.И. Дутовым в Кинель для организации отвода на Оренбург артиллерийских грузов: «Я встретил на станции командира легкой батареи и без труда уговорил его отойти (его батарея была погружена в вагоны и имела паровоз) на Оренбург. В Кинели я нашел много брошенных вагонов с орудиями, винтовками и даже один вагон с сукном и, разумеется, все это прицепил к своему эшелону. Вообще на станции можно было делать все что угодно, так как все было брошено и никто ничем не распоряжался.

Вечером недалеко от Кинели стали видны разрывы тяжелых орудий красных, а в два часа ночи, забрав решительно все, что могло пригодиться в Оренбурге, я отошел со своим эшелоном на Бузулук»[321]. Близкое к этому свидетельство оставил со стороны красных военный комиссар 214-го Симбирского полка Н.И. Кирюхин, отметивший, что части РККА захватили на станции Кинель огромное количество трофеев[322]. Таким образом, на узловой станции Кинель при отступлении Народной армии царил хаос. Но, по мнению атамана А.И. Дутова, войска Махина при отступлении от Самары сделали все, что только возможно[323]. Сам Махин с подчиненными частями отходил на Бузулук и Оренбург.

11 октября атаман А.И. Дутов объединил войска, оказавшиеся на бузулукском направлении, в Бузулукскую группу войск под командованием полковника Махина (2-я Сызранская стрелковая дивизия, Оренбургская казачья сводная дивизия, 11-й Бузулукский стрелковый полк, батальон 2-го Башкирского пехотного полка, дивизион Уральского казачьего полка) с задачей прикрывать железную дорогу от Кинели на Бузулук[324]. Таким образом, Махин оказался в оперативном подчинении оренбургского атамана.

11 октября в 22 часа 30 минут полковник А.С. Бакич из Бузулука направил телеграмму на имя начальника штаба Верховного главнокомандующего с копией в Оренбург атаману Дутову. Ничем иным, кроме как попыткой интриговать против своего непосредственного начальника, эта телеграмма полковника Бакича охарактеризована быть не может. Бакич телеграфировал: «Вторая Сызранская стрелковая дивизия с начала формирования 20 июня сего года и с этого времени (так в тексте. — А.Г.) находилась беспрерывно в боях под Вольском, Хвалынском, Сызранью, по пути Сызрань [-] Самара [-] Кинель. Формирование дивизии, насколько позволяла обстановка, было произведено достаточно полно. Однако мне как начальнику дивизии почти совсем не удалось командовать ею при выполнении боевых задач: на сызранском направлении 7[-й] и 8[-й] полки были откомандированы в распоряжение полковника Махина, а оставшиеся 5[-й] и 6[-й] полки, раздерганные по частям, входили в состав войск, подчиненных полковнику Петржику, а ныне — на бузулукском направлении части дивизии, выполняющие боевые задачи, опять подчинены полковнику Махину. Выходит, что я как начальник дивизии, ответственный за ее формирование и боевую подготовку, лишен возможности руководить ею в бою, ограничиваясь лишь хозяйственной и административной ролью. Благодаря указанному и вмешиванию (так в тексте. — А.Г.) в руководство частями дивизии посторонних лиц, ничего общего с нею не имеющими (так в тексте. — А.Г.), дивизия пришла [в] состояние, что на нее как на боевую силу почти не приходится рассчитывать (здесь и далее текст подчеркнут в штабе Дутова. — А.Г.). Согласно указаниям штафрон[325] Поволжского после отхода от Самары дивизия должна была сосредоточиться [в] районе Бузулук с целью привести в порядок части, но это не удалось, и части продолжают оставаться в бою, причем руководить частями во всех отношениях я опять лишен возможности, так как ими, не являясь моим начальником, без моего ведома распоряжается полковник Махин. Докладывая об изложенном, прошу указаний: чем вызывается недоверие мне как начальнику дивизии в смысле руководства ею в бою, и если будет признано, что я по своим служебным и боевым качествам не соответствую занимаемой должности, то назначить на мое место другое лицо, так как выносить умаления моего служебного положения я больше не могу, второе [-] дать приказания, кому я с дивизией [в] настоящее время непосредственно подчинен, третье [-] чьим распоряжением дивизия будет пополняться солдатами, последнее необходимо ввиду большого некомплекта благодаря дезертирству мобилизованных, причем некоторые артиллерийские части почти совсем не имеют прислуги, четвертое [-] будет ли дана дивизии возможность собраться наладить разрушенную организованность частей в утвердительном случае, когда и где, пятое [-] как поступить с требованиями оренбургских и уральских казаков о передаче им разного имущества и вооружения, шестое [-] дать директиву, кто является ответственным боевым начальником на бузулукском направлении, так как на этот предмет пока никаких указаний не имею, кроме задачи укреплять позиции [в] районе Бузулука… Начдив 2[-й] стрелковой полковник Бакич»[326].

Бакич слукавил, указав, что Махин не является его непосредственным начальником, однако интрига удалась. Из Оренбурга телеграмму передали генералу С. Чечеку в Уфу и в Челябинск, по всей видимости, в штаб Чехословацкого корпуса, через некоторое время Махина сняли, а Бакич стал самостоятельным начальником, возглавив Бузулукскую группу Юго-Западной армии[327].

17 октября 1918 г. из частей Оренбургского, Уральского и Астраханского казачьих войск, а также стрелковых частей была сформирована Юго-Западная армия под командованием Войскового атамана Оренбургского казачьего войска генерал-лейтенанта А.И. Дутова. Войска Махина, ранее находившиеся в оперативном подчинении Дутова, вошли в состав этой армии в качестве Бузулукской группы.

Практически сразу последовали кадровые перестановки. 18 октября 1918 г. Махин получил назначение на должность начальника 1-й Оренбургской казачьей пластунской дивизии с зачислением по Оренбургскому казачьему войску и оставлением по Генеральному штабу[328]. 20 октября он выехал к новому месту службы на железнодорожную станцию Ак-Булак Ташкентской железной дороги, расположенную на участке между Илецкой Защитой и Актюбинском[329]. Одновременно Махин назначался командующим Ташкентской группой Юго-Западной армии. Должности офицеров штаба дивизии и Ташкентской группы совмещались. Вместе с Махиным в Ак-Булак приехали и его прежние сотрудники. Целый ряд постов заняли сотрудники штаба Самаро-Бузулукского района. Начальником штаба Махина стал его соратник по борьбе в Поволжье капитан М.Н. Руссет (ранее — офицер для поручений при штабе Самаро-Бузу-лукского района), позднее — штабс-капитан Л.Л. Касаткин. Бузулукскую группу возглавил полковник А.С. Бакич. К месту назначения Махин ехал через Оренбург, в который прибыл не позднее 22 октября[330].

О мотивах назначения Махина на неизвестное ему и второстепенное направление можно только догадываться. Судя по всему, они не имели отношения к его качествам как командующего, а скорее обусловлены политическими причинами, интригой полковника А.С. Бакича и, возможно, опасениями атамана А.И. Дутова, видевшего в Махине вероятного соперника. Впрочем, последнее — лишь предположение. Очевидно, что подобное волюнтаристское распоряжение Дутова и отрыв от боевых товарищей, с которыми Махин воевал в Поволжье с июля 1918 г., не могли не задеть Федора Евдокимовича. Тем более что все это почти совпало с понижением из командующих фронтом в командующие группой и начальники дивизии. Не исключено, что подобные действия Дутова способствовали вовлечению Махина в заговор против оренбургского атамана, сложившийся в конце 1918 г.

К сожалению, документов о деятельности Махина на новой должности почти не сохранилось. Известно лишь, что Ташкентская группа Махина после перегруппировки должна была перейти в решительное наступление и взять город Актюбинск, приготовившись «к безостановочному продвижению на Ташкент»[331].

Возможно, с этим периодом связано свидетельство эмигранта Г. А. Малахова, пересказавшего рассказ вдовы Махина: «В одной из уральских станиц карательной экспедицией против сторонников белой армии руководил местный большевик. По его приказу было убито несколько казаков — “врагов народа” с их женами и детьми.

Сразу же после этого варварства станицу занял отряд Ф.Е. Махина. Большевику с женой и детьми удалось бежать. Но отряд Махина нагнал его. Большевик, его жена и дети стали на колени и просили о пощаде, но Ф.Е. Махин их не простил и приказал всех расстрелять.

Эту историю мне рассказала вдова Ф.Е. Махина, Надежда Георгиевна, когда я посетил ее в Земуне (часть Белграда) в 1958 году перед отъездом в Россию.

— Всю жизнь мужа мучила совесть за этот расстрел, — сказала Надежда Георгиевна»[332]. Впрочем, достоверность этого рассказа вызывает вопросы.

В связи с новым назначением Махин оказался оторван от деятелей Комуча. Тем не менее связь вскоре установилась по прямому проводу.

Из его штаба, по-видимому, в Уфу сообщали: «У аппарата Майстрах[333]. Полковник Махин срочно выехал на фронт. Нам очень хотелось получить К.[334] Полковник Махин назначен командующим Ташкентской группой… возможно… желал бы [быть?] хоть на вашем[335] фронте. Не знаю, считает ли он более важным оставаться на своем месте. мне же кажется, что он имеет основания думать о том, что его забыли. Сам же он этого не высказывал, не теряем надежды снова с вами увидеться, хотя в дебри забрались мы порядочно. На нашем фронте наступила зима. Противник активен. Возможно в ближайшем будущем серьезное столкновение; чувствуем себя оторванными; не имеем сведений о происходящем. Прошу сообщить об общем положении, о союзниках и ваших планах действий.»[336] К сожалению, подобные переговоры, где часть сведений подразумевается или зашифрована, вызывают больше вопросов, чем дают ответов.

Войсковой старшина Н.Н. Лесевицкий вспоминал, что по возвращении из Бузулука в Оренбург «был послан в штаб Южного отряда полковника Махнина (здесь и далее — так в документе. — А.Г.), мне было очень нужно и интересно туда поехать, т. к. в это время я был назначен нач[альником] артил[лерии] I Оренбургского казачьего корпуса, и наш корпус должен был занять как раз этот боевой участок. Махнин был С.Р.[337], поэтому Дутов ему не доверял, и он вскоре принужден был уехать в Сибирь»[338].

18 ноября 1918 г. в результате переворота в Омске к власти пришел адмирал А.В. Колчак, ставший Верховным правителем и Верховным главнокомандующим всеми сухопутными и морскими вооруженными силами России. Временное Всероссийское правительство прекратило свое существование, а часть его членов, принадлежавших к ПСР, была арестована и выслана за границу. Это событие консолидировало белый лагерь Востока России, существенно его укрепив. В то же время переворот повлек за собой попытки противодействия со стороны эсеров.

ЦК ПСР объявил адмирала А.В. Колчака «врагом народа» и заочно вынес ему смертный приговор[339].

Реакция политических и военных деятелей Востока России на омские события оказалась неоднозначной[340]. Психологически фронт к появлению диктатора был готов — слухи о готовящейся диктатуре муссировались еще с лета 1918 г.[341] Одним из первых военно-политических лидеров Востока России 20 ноября 1918 г. признал верховную власть Колчака и вошел в его оперативное подчинение атаман А. И. Дутов. Оформлено это было Указом Войскового правительства Оренбургского казачьего войска № 1312[342]. Неофициальное подчинение, вполне возможно, произошло уже 18–19 ноября.

Дутов к тому времени пользовался значительным авторитетом в белом лагере. Во многом принятое им решение повлияло на выбор остальных. Как впоследствии отмечал помощник Дутова генерал-майор И.Г. Акулинин, «поддержка атаманом Дутовым той или другой стороны в те дни имела первенствующее значение»[343]. Как вспоминал видный сибирский политический деятель, товарищ министра народного просвещения Директории Г.К. Гинс, «претендовать на звание Верховного правителя он (Дутов. — А.Г.) не собирался. Это связало бы его как человека, любящего, прежде всего, независимость атамана[344]. Он сразу признал адмирала, но от имени войск Оренбургского и Уральского он сделал запрос адмиралу по поводу отношения его к Учредительному собранию, так как войска якобы волновались ввиду конфликта между адмиралом и Учредительным собранием»[345].

Не смирившись с потерей власти, эсеры предприняли несколько попыток взять реванш. Одной из наиболее опасных для белых можно назвать попытку захвата власти в Оренбурге. Именно там возник военный заговор против Войскового атамана Оренбургского казачьего войска и командующего войсками Юго-Западной армии генерал-лейтенанта А.И. Дутова, а следовательно, и против Колчака. Одним из активных участников заговора оказался и Махин.

В лице полковника Ф.Е. Махина партия эсеров имела своего верного сторонника, чего нельзя было сказать о других старших офицерах, ранее служивших в Народной армии, которые, как писал современник, «вели политику, для Комитета вредную, направляя свое внимание и усилия к укреплению Сибирского правительства, отвечавшего их привычкам и симпатиям»[346]. Более того, некоторые офицеры «в прилегающих к Волге местностях… предпочитали идти на юг в Добровольческую армию, несмотря на ее отдаленность, а не в Народную, в надежность которой не верили, усматривая в общем курсе политики определенное партийное течение»[347]. И, как позднее писал управляющий ведомством внутренних дел Комуча П.Д. Климушкин: «Между Комучем и офицерством с самого же начала гражданского движения на Волге создалось взаимное непонимание, приведшее потом к полному расхождению»[348].

Махин был негласным военным консультантом Комуча[349], однако лидеры последнего склонны были видеть в Махине потенциального военного вождя и, видимо, не доверяли ему до конца. По крайней мере, Махина не назначили на пост начальника штаба Народной армии, на который он вполне мог рассчитывать[350]. Скорее всего, это связано с опасениями эсеров в отношении офицерства и возможного установления военной диктатуры. Впоследствии, однако, эсеровские деятели не скупились на похвалу в адрес Махина и выражали сожаление, что в рядах Комуча Махин не получил должного служебного продвижения.

В частности, председатель Комуча В.К. Вольский в своем докладе на заседании IX Совета партии эсеров (июнь 1919 г.) заявил: «Только один был у нас, один, чей образ светлым лучом врезался в каждого, кто только с ним встречался. Знаток военного дела, подлинный военный вождь, организатор, глубоко понимавший душу народа и знавший ключ к его душе, полный личного бесстрашия и храбрости и глубочайшей преданности идее демократического восстановления России — таков был незабвенный Федор Евдокимович Махин, подполковник Генерального штаба, бывший начальником штаба[351] одной из армий. Он ускорил июльское взятие Уфы… и благодаря этому попал под подозрение офицерских кругов… Как это ни чудовищно, но именно Фортунатов и Лебедев категорически протестовали против какого бы то ни было его назначения. И этот вождь вынужден был негласным консультантом пребывать при Комитете, разрабатывая вопросы возобновления войны с Германией.

Лишь впоследствии Лебедев и Фортунатов признали возможным дать Махину Хвалынскую группу, состоявшую преимущественно из добровольцев-крестьян. Там Махин проявил все свое организаторское умение и создал могучую военную величину, вполне демократическую. Там же он был два раза ранен, оба раза на волосок от смерти. Раненый, он продолжал вести командование и, еле оправляясь, возвращался к своим обязанностям. Лебедев и Фортунатов стали даже соглашаться на то, чтобы ввести его в Главный штаб, тогда уже переорганизованный в военное ведомство. Но только перед самым падением Самары удалось выдвинуть Федора Евдокимовича на ответственный пост, что для спасения Самары было уже поздно, но все же несколько упорядочило беспорядочное отступление. Махин был переведен сперва на западный, потом на восточный Оренбургский фронт и попал в распоряжение Дутова.

После колчаковского переворота Махин был арестован и отвезен в Омск. Не желая расстроить фронта, он не воспользовался своим влиянием на казаков и дозволил себя арестовать беспрепятственно. О его положении в Омске были только слухи. Если кто достоин был стать военным руководителем, главою военного дела революционной демократической трудовой республики, то это был Махин. Если кому и можно было вручить временную[352] и политическую диктатуру, то это только Махину, славному и честному демократу с.-р., редкостно мощной личности.

Несчастье Комитета, который в военном деле вынужден был полагаться на с.-р. Лебедева, Фортунатова, затем Взорова[353], не дало ему возможности поставить Махина в центр своего военного дела. Комитет полагался на своих в штабе, но толку в них оказалось мало»[354]. Как писал С.Н. Николаев, «после падения Уфы, в начале июля, Комитет мог ввести в органы центрального управления Генерального штаба подполковника Ф.Е. Махина, но допустил ошибку, назначив его на фронт…»[355] Впрочем, эсеры даже в ноябре 1918 г. не знали, какое применение найти Махину. В переговорах между Уфой и Омском 5 ноября 1918 г. прозвучало предложение от одного из руководителей московского эсеровского подполья Д.Д. Донского прислать им Махина, по-видимому, для последующей отправки представителем в Добровольческую армию[356].

Не имея возможности повлиять на решение Дутова в связи с омскими событиями, эсеры предприняли попытку срыва его переговоров с Колчаком. Еще до 21 ноября произошел перерыв связи с Оренбургом[357]. В разговоре по прямому проводу между представителем Совета управляющих ведомствами Комуча (орган исполнительной власти Комуча, сохранившийся после образования Директории в Уфе) М.А. Веденяпиным и представителем Чехословацкого национального совета доктором Куделей первый заявил: «Попытка Совета[358] воспрепятствовать сговору Колчака с Дутовым по прямому проводу парализована генералом Сыровым, который запретил даже доставлять Совету контрольную ленту, обеспечив монархистам возможность беспрепятственно осуществлять свой заговор и лишив Совет возможности принять меры противодействия. Кроме того, генерал Сыровой крайне ограничил даже круг лиц и учреждений, которым Совет управляющих может посылать политические телеграммы и не только на фронт, но и на всей территории, освобожденной от большевиков. Сейчас генерал Сыровой требует отправки Дутову пяти миллионов, которые будут употреблены для содействия Колчаку против демократии. Генерал Сыровой требует передачи в руки военного командования милиции и государственной охраны, без чего Совет не сможет осуществлять важнейшие свои функции охраны безопасности граждан, государственного порядка и самой государственной власти, Совету известно предположение о назначении генерала Каппеля командующим Самарского и Симбирского фронта. Совет отдает должное военным заслугам и способностям генерала Каппеля, но он (Каппель. — А. Г) никогда не скрывал своих монархических убеждений и назначение его на столь ответственный пост в момент монархического Омского мятежа равносильно активному содействию этому мятежу. Указанные меры, ослабляющие позицию демократии и содействующие монархистам, оправдываются будто бы интересами фронта. Совет управляющих и вся русская демократия более кого бы то ни было заинтересованы в укреплении фронта, разрушение которого грозит потерей последней территории, откуда может вести борьбу демократия, и содействующие монархистам уже вызвали тревогу на фронте, поколебали его стойкость и угрожают окончательно разложить его, ибо войска демократии не смогут и не захотят драться за монархию. Мы гарантируем успешную защиту Самарского и Симбирского участка фронта при условии назначения командующим русскими частями этого фронта полковника Махина при общем командовании Войцеховского. Все указанные меры были бы приняты, меры оккупационные монархического неприятельского отряда[359], но совершенно непонятны, когда они исходят от имени демократического правящего органа дружественной чехословацкой нации. Мы полагаем, что меры эти представляют ряд недоразумений, которые мы просим выяснить. Если же такие меры, как изъятие из рук Совета милиции и Государственной охраны, назначение командующим фронтом генерала Каппеля, предоставление Дутову возможности сговориться с Колчаком и отправка ему денежных средств для осуществления своего заговора, будут приводиться в исполнение, то Совет управляющих, лишенный возможности исполнять свои задачи и нести ответственность, вынужден будет сложить свои полномочия. Мы надеемся, однако, что между чешской и русской демократией не может возникнуть таких разногласий и что указанные недоразумения будут Вами устранены»[360].

Как впоследствии вспоминал генерал-лейтенант Д.В. Филатьев, «антигосударственная партия [эсеров] и такой же Комуч… теперь с легким сердцем готовы были начать войну с тылом во имя торжества партийных догм, а если ее не открыли, то только потому, что за ними никакой силы не оказалось и надежда на какую-то мобилизацию “всех сил” не оправдалась, как не осуществилось желание втравить в борьбу с Омском чехов»[361].

События в Оренбурге следует рассматривать как подготовку одного из эсеровских выступлений, заблаговременно раскрытую сторонниками омской власти. Об этом свидетельствует и высказывание В.М. Чернова в беседе с делегатами английской независимой рабочей партии в апреле 1920 г. о том, что после событий в Екатеринбурге и Челябинске «борьба была перенесена в Оренбург»[362]. Хотя идея выступления в Оренбурге появилась у заговорщиков еще до директив ЦК ПСР.

Уже 19 ноября (впрочем, в том же деле есть и другая датировка -20 ноября) атаман Дутов сообщил Колчаку по прямому проводу, что «Комитет Учредительного собрания своими воззваниями мешает работать и нарушает спокойствие. Все идет из Уфы. Доношу, что во вверенной мне армии полный порядок. И я свято исполняю Ваши приказы [и] приму меры, чтобы армия не коснулась политики. Просил бы Ваши директивы по отношению гражданских управлений и населения. Как относятся союзники и Чешский совет? Как Америка, Италия и Япония[?] Я уверен, что чехи лишь по тактическим соображениям не говорят открыто, лишь в душе сочувствуют. Где генерал Болдырев и что он предпринимает[?] Сейчас перехватил радио о занятии союзниками Петрограда — буду проверять. Убедительно прошу ежедневных Ваших директив и полной информации, без чего сейчас нельзя. Могу ли рассчитывать на это[?] Счастливо оставаться. Атаман Дутов». Известен ответ Колчака: «Всей душой благодарю Вас, господин атаман, за Ваше согласие работать со мной [ради] общей цели по спасению Родины. Из всех полученных мною заверений в поддержке и помощи от союзников и начальников частей мне особенно дорога Ваша помощь и поддержка как сильного защитника и первого защитника Родины, не прерывавшего борьбы с ее врагами. Вчера у меня была депутация представителей всех казачьих войск и сообщила мне солидарность со мной и готовность совместно работать. Препятствия к общественной безопасности исходят из указанного Вами источника, а также партии, связь с которой бывшего Правительства послужила причиной Омских событий. Очень озабочен этим вопросом, но затрудняюсь сообщить Вам свои соображения по [этому] поводу и пошлю Вам их шифром…»[363]

Опасность оренбургского заговора для белых заключалась в том, что в числе его организаторов были представители нескольких разноплановых и достаточно влиятельных политических сил: член ЦК ПСР В.А. Чайкин, башкирский лидер А.-З. Валидов, казахский лидер и автономист М. Чокаев, представители оренбургской казачьей интеллигенции: командующий Ташкентской группой Юго-Западной армии Генерального штаба полковник Ф.Е. Махин и атаман 1-го (Оренбургского) военного округа полковник К.Л. Каргин. Несмотря на кажущуюся «реакционность» казачьей столицы, именно в Оренбурге заговорщики могли рассчитывать на поддержку воинских частей, входивших в состав ЮгоЗападной армии Дутова и непосредственно подчиненных противникам оренбургского атамана Валидову и Махину. Захватив власть, заговорщики могли расколоть антибольшевистский лагерь на Востоке России и тем самым привести к падению всего Восточного фронта. Башкирский лидер А.-З. Валидов, судя по его воспоминаниям, ненавидел Колчака больше, чем многие эсеры, и открыто называл его своим врагом[364]. При этом Махин пользовался доверием Валидова[365]. По характеристике последнего, Махин — «очень ценный человек и мой личный друг»[366].

Противоречия резко усилились после обнародования 21 ноября приказа Колчака о ликвидации казахского и башкирского правительств и о роспуске Башкирского корпуса. Впоследствии, в январе 1919 г., башкирское правительство издало приказ о том, что считает этот приказ недействительным и приступает к восстановлению корпуса[367].

22 ноября в командование корпусом вступил сам Валидов. По мнению генерала И.Г. Акулинина, Валидов вел постоянные переговоры по прямому проводу с членами Учредительного собрания в Уфе[368]. Для координации подпольной работы в Оренбург прибыл член ЦК ПСР, лидер туркестанских эсеров, политик крайне левого толка В. А. Чайкин. Он был давним другом Валидова, и они легко нашли общий язык[369]. По поводу политических взглядов Чайкина депутат Е. Е. Лазарев писал Е. К. Брешко-Брешковской 6 ноября 1918 г.: «Непримиримо левым оказался член ЦК Чайкин, молодой, очень неглупый и человек настойчивый, который резко порицает ЦК за то, что тот допустил даже Уфимское совещание и явно участвовал в измене и предательстве Учредительного собрания и самой партии с.-р. …»[370]

Вместе с еще одним будущим заговорщиком — депутатом от Ферганской области и вторым товарищем председателя Съезда членов Учредительного собрания (от мусульманской фракции) Мустафой Чокаевым Чайкин 22 ноября 1918 г. бежал из железнодорожного вагона, доставившего их из Екатеринбурга в Челябинск. Среди депутатов распространился слух, что всех их арестуют, и Чайкину с Чокаевым было поручено заготовить на всякий случай семь троек с надежными ямщиками[371]. Они ушли из вагона со всеми своими вещами и больше в поезд не возвращались. Как писал М. Чокаев: «Мы теперь убедились, что совместная с белыми борьба против большевиков не приведет нас к нашей цели»[372].

Именно тогда, согласно воспоминаниям Чокаева, у них созрел план освобождения Туркестана от красных, для чего необходимо было смещение Дутова[373]. Это решение, таким образом, было принято двумя депутатами вне связи с официальными директивами руководства партии и съезда. Если верить в этом отношении Чокаеву, то получается, что цели у всех заговорщиков были разные, но план действий один: смещение Дутова и восстановление власти Учредительного собрания.

Для сравнения, сам Валидов позднее писал о событиях тех дней так: «Единственное, что можно было сделать для победы демократии — это, договорившись с верными демократической идее уральскими и оренбургскими казаками, отстранить генерала Дутова. Если бы это удалось, было бы восстановлено правительство Комуча, и красные могли бы быть снова отброшены за Волгу»[374]. Конечно, наивно думать, что восстановление власти Комуча могло способствовать каким-либо успехам на фронте (приоритет явно за диктатурой), но в этой цитате — политическая программа заговорщиков.

Валидов лично инспектировал верные ему части на Актюбинском фронте 6 и 25 ноября, именно на фронте он встретился с будущими заговорщиками — полковниками Махиным и Каргиным (Каргин до революции некоторое время находился под негласным надзором полиции[375], происходил из той же станицы Буранной, что и отец Махина) и представителями уральцев — и договорился с ними о мерах против Дутова[376]. Свержение Дутова, одним из первых признавшего Колчака, для оппозиции могло стать символом скорой победы и над самим Колчаком.

Таким образом, заговор стал складываться как минимум с 25 ноября. Такого же мнения придерживался и М. Чокаев, утверждавший, что «переворот этот мог быть задуман только после прихода к власти адмирала Колчака»[377]. Однако в мемуарах Валидова есть фраза, относящаяся уже к неудачному исходу заговора, которая дезавуирует предыдущее высказывание: «Так за несколько часов провалился план, который готовился в течение нескольких месяцев»[378]. Следовательно, начало формирования заговора можно отнести к периоду августа-сентября 1918 г. — времени наиболее острого противостояния между Комучем и атаманом Дутовым, а приход к власти Колчака лишь способствовал консолидации левой антиколчаковской и антидутовской оппозиции. К сожалению, любые заговоры, особенно неудачные, оставляют после себя минимальное количество источников. Поэтому нельзя точно сказать, когда начал формироваться этот заговор.

Известно лишь, что уфимские эсеры активно участвовали в переговорах со своими сторонниками на Южном Урале еще до омского переворота. В ноябре 1918 г. М.А. Веденяпин вел с полковником Махиным переговоры по прямому проводу, сам факт участия в которых был служебным проступком со стороны Махина — армия не должна вмешиваться в политику. Есть данные о том, что эти разговоры были регулярными, однако сохранились тексты только двух из них.

6 ноября между Уфой и станцией Ак-Булак Ташкентской железной дороги, на которой находился Махин, состоялся первый документально подтвержденный разговор: «Веденяпин: Здравствуйте, Федор Евдокимович, привет Вам от всех нас. Я Вас слушаю.

Махин: Доброе здоровье, Мих[аил] Александрович. Во-первых, я хотел ответить на Ваш вопрос [о] посредничестве [в] деле Майстраха с Петровичем[379]. Прибыть лично для переговоров не могу, говорить только по аппарату, во 2-х, узнать от Вас об общем положении.

Веденяпин: Вас запросил, потому что Майстрах указал на Вас, сделал это только для формалистики, знал заранее о неосуществимости суда. Общее положение таково. Временное правительство на днях издаст акт о ликвидации всех областных правительств, в том числе и нашего Совета. Сибирский аппарат министров и административный переходят в распоряжение Вр[еменного] правительства], другими словами, Сибирское правительство становится Всероссийским (здесь и далее — подчеркнуто в документе. — А.Г.). [В] настоящее время на этом сосредоточено все внимание. [В] настоящее время положение [для] нас значительно ухудшилось. Съезд в Екатеринбурге приступил к работам. В Уфе нас четыре человека: [В.Н.] Филипповский, [И.П.] Нестеров, Климушкин и я. На фронте у нас только добровольческие части Каппеля, Фортунатова, батальон имени Учредительного собрания и русско-чешский полк и Ваши части. Есть приказ ген[ерала] Болдырева о прекращении формирования добровольческих частей и о роспуске имеющихся. Ижевск все еще борется, туда сегодня поехали Былинкин[380] и Несмеянов[381]. Донской[382] шлет Вам привет и очень просит Вас приехать к нему в Советскую Россию. Прибыл курьер из деникинской армии, который сообщает, что якобы армия насчитывает до 120 тысяч штыков.

Махин: Собственно на моем Ташкентском фронте мы заставили противника перейти к обороне. Менее успешно идут дела на Самарском фронте. Там инициатива в руках противника. Перспективы пока трудно там наметить, ибо они в значительной степени будут зависеть от числа союзнических войск, которые будут находиться в России. Лично я продолжаю пока не верить в близком будущем союзной помощи с их стороны, но твердый курс политики Временного правительства заставляет думать, что у него есть большая реальная сила, вероятно, таящаяся где-либо в Сибири. Где генерал Галкин. Тогда трудно объяснить (на этом документ обрывается. — А.Г.)»[383].

11 ноября Веденяпин в связи с распоряжением Омска о роспуске областных правительств беседовал с оренбургским представителем башкирского правительства: «В Омске Сибирское правительство восторжествовало. Мы боимся, что не только будет ликвидирован Совет управляющих, но будут также ликвидированы (здесь и далее — подчеркнуто в документе. — А.Г.) договорные обязательства Комитета, в частности и договор между Комитетом и Малой Башкирией и Алаш-Ордой. Поэтому необходимо нам солидарно действовать, чтобы наш договор не был нарушен. Считаю необходимым приезд Вашего представителя в Уфу»[384]. Башкиры отправили своих представителей в Уфу, однако были слабо осведомлены о положении в Омске.

16 ноября Веденяпин беседовал с начальником штаба Махина: «У аппарата начальник штаба полковника Махина. Командующий войсками полковник Махин дня три не получает от Вас информаций. Поэтому поручил мне с Вами переговорить и справиться, когда последний раз Вами передавалась очередная информация, и, если есть что-либо новенького, будьте добры передать, я запишу.

Веденяпин: Очередная информация передавалась каждый день. Вчера последний раз была отправлена в 10 часов вечера. Сегодня мы справимся, куда делись посланные Вам телеграммы. Сейчас же абсолютно нет времени и трудно сообразить, что Вам в настоящее время передать. Вечером мы постараемся Вам все сообщить. Сердечный привет Федору Евдокимовичу.

Начальник штаба: Благодарен. Последние сведения были получены от Вас от 13 числа. Очевидно, они где-нибудь задерживаются, поэтому я просил бы Вас передавать нам сведения по прямому проводу. Сведения нам крайне необходимы, т. к. мы издаем газету “Ташкентский фронт” и нуждаемся в материале.

Веденяпин: Постараемся. Провод часто бывает занят военными депешами, и это лишает нас возможности передавать непосредственно. Сейчас приму меры, чтобы Вы получили сведения.

Начальник штаба: Очень благодарен. Счастливо оставаться»[385].

Связь Махина с Уфой не прекратилась и после омского переворота.

19-20 ноября он вновь беседовал с Веденяпиным. Махин заявил: «Теперь на нас лежит большая задача спасти Россию и восстановить границы, как Франция восстановила в семьдесят первом году.

Веденяпин. — Приезжайте к нам, Вас ждем. Все Вам шлем привет, в настоящее время на Самарском фронте развивается наше наступление и можно ожидать большой трепки большевикам (подчеркнуто в документе. — А.Г.)».

Махин ответил на это: «Ура. Будем стараться, только дальше от всех тех самарских авторитетов, которые в верхах творят здания военной мощи России. К Вам постараюсь приехать. Держите крепко свое знамя. До свидания»[386].

В ночь с 1 на 2 декабря 1918 г. (по другим данным, 5 или 6 декабря[387]) заговорщики провели свое первое и последнее совещание в Оренбурге, в здании Караван-Сарая — резиденции башкирского правительства. Случайность или нет, но незадолго до совещания 19 ноября 1918 г. комендант зданий Караван-Сарая Такиулла Алиев был произведен из подпоручиков в поручики и тем же приказом из поручиков в штабс-капитаны[388]. На совещании, по воспоминаниям одного из его участников, М. Чокаева, присутствовали: Валидов, Чокаев, Махин, Каргин и Чайкин[389]. Однако, по мнению генерал-майора И.Г. Акулинина, присутствовали также члены башкирского правительства, местные социалистические лидеры и несколько офицеров башкирских полков[390]. Впрочем, сам Акулинин не являлся участником совещания и не мог в точности знать состав присутствовавших.

На совещании заговорщики утвердили состав будущего объединенного правительства трех стран (Казахстан, Башкурдистан, Казачье государство). Полковник Махин должен был стать главнокомандующим, атаман 1-го военного округа Каргин — Войсковым атаманом Оренбургского казачьего войска[391], от Башкурдистана участвовал Валидов, Казахстан — представитель Алаш-Орды в Оренбурге Сейдазим (Сейдазым) Кулмухамедович Кадирбаев (ранее — уполномоченный Комуча по Тургайской области, утвержден в должности 25 июля 1918 г. по представлению Дутова[392]) и М. Чокаев (пост министра внешних связей), В. А. Чайкин также получил должность в этом правительстве. Позднее он писал, что в Оренбурге принимал «руководящее участие в подготовке восстания против атамана Дутова»[393]. Есть сведения о нерешительности заговорщиков — в частности, К.Л. Каргин предлагал повременить с арестом Дутова[394].

Существенно позднее, 24 апреля 1919 г., Дутов в письме Колчаку дал краткую оценку этим событиям: «Пользуясь моим пребыванием в Омске, выпустили из тюрьмы Каргина, бывшего атамана 1[-го] округа, разложившего округ и казачьи части, следствием чего и были неудачи на Оренб[ургском] фронте. Этот же Каргин агитировал против Вас как правителя и против меня как атамана. Каргин [-] участник заговора башкир, совместно с Валидовым и полк[овником] Махиным 5 декабря 1918 г. Я арестовал этого господина, и в мое отсутствие [его] выпустили. Я, как приехал, так вновь арестовал и, не надеясь на суд Троицка, отправил его в Ставку. При таких обстоятельствах работать трудно»[395].

Во время совещания в Оренбурге были расквартированы четыре башкирских стрелковых полка (1, 2, 4 и 5-й), Атаманский дивизион Оренбургского казачьего войска, 1-й Оренбургский казачий запасный полк, в котором обучались молодые казаки, конвойная сотня и караульная рота, а также артиллерийские и технические части[396]. Таким образом, у заговорщиков, при опоре на башкирские части, были все основания рассчитывать на победу. Однако поручик Али-Ахмед Велиев (Ахметгали), по характеристике Валидова — татарский купец из Челябинска[397], - донес о тайном совещании коменданту г. Оренбурга, капитану А. Заваруеву. Тот, в свою очередь, предупредил об этом главного начальника Оренбургского военного округа генерал-майора И.Г. Акулинина (по стечению обстоятельств однокашника Махина по академии). Как свидетельствовал Валидов, Дутов «в броневике выехал из города, вернулся с верными ему отрядами казаков и занял позиции на улицах города. Махин не пошел на кровопролитие. Так за несколько часов провалился план, который готовился в течение нескольких месяцев»[398]. И хотя отъезд Дутова из города на броневике, судя по всему, был выдумкой Валидова, в целом ход событий изложен верно.

По версии другого лидера башкирского национального движения, большевика Х.Ю. Юмагулова, предателем оказался татарский (для башкирских авторов и в этом варианте истории с предательством важно было подчеркнуть такой момент) вольноопределяющийся Галлиев (Алиев) — сын челябинского купца[399]. Юмагулов, правда, ошибочно отнес дату заговора к 8 декабря, а также отметил, что это была попытка убийства атамана А.И. Дутова и захвата Оренбурга.

Участник совещания М. Чокаев в 1935 г. подверг критике изложение тех событий А.-З. Валидовым, в том числе его попытку посредством упоминания татарского офицера-предателя подчеркнуть враждебную роль татар[400]. Чокаев отметил: «Я не стану здесь писать об антитатарской агитации Валидова, о татаро-башкирских и о татаро-турецких взаимоотношениях. Цель моя рассказать правдивую историю неудавшейся попытки революционного переворота в Оренбурге.

Не будет преувеличением, если скажу, что не только в эмиграции, но и во всем Туркестане никто кроме меня не знает истории этой попытки, ибо лично я был одним из участников подготовки ее»[401]. Чокаев процитировал свои записи 1918 г.: «Арестованным пр[авительст]вом Колчака в Екатеринбурге и доставленным в Челябинск — 22.XI.918 г. — мне и Вадиму Чайкину удалось бежать из жел[езно]дорожного вагона, служившего местом заключения для нас. Мы теперь убедились, что совместная с белыми борьба против большевиков не приведет нас к нашей цели. И у нас созрел план — объединившись с частью казаков и башкирскими войсковыми частями, попытаться освободить Туркестан от красных. Атаман Дутов, будучи противником участия своих казаков в борьбе вне пределов казачьей территории, был против этого плана. Среди казачьих главарей с нашей точкой[402] зрения были согласны Каргин и Махин. Они изъявили согласие на смещение Дутова. Каргин согласился стать на место Дутова атаманом. Махин, давний член партии соц[иалистов]-революционеров, в это время командовал Актюбинским фронтом. Башкиры ему доверяли.

В центре нашего плана было, разумеется, участие в деле башкир с Заккием[403] во главе, башкирское правительство и башкирские офицеры изъявили полную готовность идти вместе. С фронта вызвали Махина и приступили к подготовке переворота. На наших секретных совещаниях принимали участие Закки, Вадим Чайкин, Махин и я. Закки всегда приходил в сопровождении одного из своих адъютантов. Всем должно быть известно, что подготовка всякой революции требует, чтобы в ней, кроме самых непосредственных участников, никто посторонний участия не принимал. И вот Закки, который в огромном Петербурге из одного конца города в другой таскал на себе пудами книги, теперь брал с собою адъютанта, который должен был нести за ним совершенно ненужный и весом в несколько золотников портфель. И в таком виде он являлся на наши секретные собрания… Я не хочу этим подвергнуть сомнению честность адъютанта Заккия, но шествие по городу в сопровождении второго лица не могло не обратить на себя внимания посторонних.

И вот, наконец, когда мы ожидали, что вот завтра план наш будет приведен в исполнение, узнаем о предательстве.

Махин под арестом[404]. Каргин спасся бегством. Чайкин и я спаслись тоже бегством из Оренбурга. Один только Закки остался в Оренбурге.[405]

Я часто думал об этой одной из самых тяжелых трагедий в моей жизни. Некоторое время тому назад помощник оренбургск[ого] атамана ген[ерал] Акулинин, хорошо известный и Заккию, в газ[ете] “Возрождение” написал свои воспоминания об этой оренбургской революционной попытке и напомнил, что секрет переворота был выдан офицером башкирских войск. Тяжесть прежних моих переживаний усилилась еще больше. Письмом от 28.1.[1]933 г. узнаю, что (и после этого) башкирские войска продолжали получать из складов Оренб[ургского] каз[ачьего] войска оружие и из казачьей казны деньги, как и раньше (до попытки переворота) и что между Заккием и Дутовым отношения оставались по-прежнему.

Видно, что “антибашкирская вражда” офицера-татарина Али-Ахмеда Велиева не принесла никакого вреда ни башкирскому делу и ни лично самому Заккию.

Если из принимавших участие в подготовке оренбургского переворота пяти лиц четверо спаслись лишь бегством, то один только Закки продолжал сохранять добрые отношения с Дутовым и даже продолжал получать деньги из его казны.

Прошло еще несколько месяцев. Закки, принимавший участие в подготовке оренбургск[ого] переворота для освобождения Туркестана от красных, сам, во главе своих башкирских частей, перешел на сторону красных… Еще через некоторое время Закки вошел в компартию… Послужив укреплению сов[етской] власти верой и правдой, перебросив национальные башкирские части в стан красных, Закки переходит к туркестанским басмачам (повстанцам)»[406].

После поступления сигнала о встрече заговорщиков были приведены в боевую готовность Атаманский дивизион и запасный полк, установлено наблюдение за Караван-Сараем и казармами башкирских частей, в распоряжение коменданта города вызваны русские офицеры, служившие в башкирских полках. Однако, поняв, что инициатива перешла к сторонникам Дутова, Валидов в полдень 2 декабря выехал из города, захватив все имевшиеся в наличии вагоны. Он остановился в селе Ермолаевка Оренбургского уезда Оренбургской губернии. Так или иначе, но попытка заговора против власти Дутова и Колчака провалилась.

2 декабря 1918 г. Дутов писал помощнику военно-морского министра по казачьим делам генерал-майору Б.И. Хорошхину: «Меня травят везде и всюду, но, пока я на своем посту, — я не брошу борьбы, как бы тяжело и обидно подчас ни было. Казаки меня понимают. В самом Оренбурге тоже имею сильных врагов — атамана Каргина и полк[овника] Махина. Характеристику обоих спросите у [Н.С.] Анисимова; я писать не буду: долго и много надо говорить. Башкурдистан сошел с ума и выразил неподчинение адмиралу; ну да я очень-то не буду разговаривать, а вы там устройте так, чтобы им не давали денег на их дела, ибо это преступление — жить на российских хлебах и вести интригу и не подчиняться власти. Полки свои втянули в политику, и мне много приходится тратить времени и труда, чтобы все это улаживать. Алаш-Орда тоже шипит, а татарва уже заявила свой нейтралитет. Противно это все. Валидов — это одна сплошная глупость и недоразумение. Работы так много, что последние нервишки кончаю и устал безумно.»[407]

Как отмечал член ЦК партии эсеров М.А. Веденяпин, «после ликвидации Совета управляющих [ведомствами] была сделана попытка сгруппировать свои части в Башкирии, откуда ударить на Колчака. В Оренбурге была сделана попытка убить Дутова и произвести переворот. То и другое не удалось, начались аресты среди наших частей, и они были поставлены в такое положение, при котором пробираться в Башкирию было невозможно, да и военная организация была не на высоте своего положения. В Оренбурге офицер Королев, организатор покушения, был расстрелян, а полковник Махин арестован. Наши союзники Малая Башкирия и Алаш начали искать удобного момента перейти на сторону большевиков, чтобы ударить против Колчака»[408].

Похожее свидетельство и у лидера ПСР В.М. Чернова: «В Оренбург мы попали вскоре после ликвидации, благодаря предательству нескольких башкирских офицеров, заговора наших товарищей против Дутова, причем был расстрелян наш товарищ Королев, захвачен в плен и увезен в Омск Махин и с трудом скрылся наш союзник, глава башкирского правительства Валидов»[409].

Генерал С.А. Щепихин оценил взаимоотношения Дутова и Махина следующим образом: «Не ладил Дутов и с нашими волжанами, особенно с Махиным. Махин — сам оренбурец, казак, и этим все сказано: двум медведям никак не ужиться в одной, хотя и родной обоим, но, видимо, тесной берлоге. Кроме того, Махин откровенный эсер, а Дутов — ренегат.

Махин — предатель, и ему не смыть этого антиэтического, по взглядам старого служаки Дутова, поступка. Кто раз изменил, изменит легко и в другой раз — не без основания сетовал Дутов.

Махин в долгу не оставался и вел эсеровскую пропаганду у своего союзника»[410]. Как бы плохо ни относился Щепихин или Махин к Дутову, очевидно, что в этой ситуации Махин поставил партийные интересы выше служебных и дисциплинарных.

Дальнейшая судьба заговорщиков различна. По имеющимся данным, атаман Каргин ездил по округу и агитировал казаков переходить к большевикам[411], по постановлению окружного съезда 1-го военного округа был смещен со своей должности и даже попал в тюрьму, в отсутствие Дутова выпущен, затем вновь арестован и отправлен в Ставку[412]. Чокаев отправился в Гурьев и далее в Баку[413]. Вадим Чайкин уехал вместе с Чокаевым[414]. Башкирские части были выведены из Оренбурга на усиление Северного участка Юго-Западной армии, прикрывавшего территорию Башкирии[415]. А.-З. Валидов через некоторое время перешел на сторону большевиков.

В тот период не увенчались успехом и другие попытки эсеров противостоять колчаковцам[416]. Не помогло даже наличие сторонников в военно-политическом руководстве антибольшевистских сил Востока России. Эсеры и лидеры национальных окраин, ведя подрывную работу против Колчака, сами того не желая, фактически содействовали красным. То же происходило и в других местах. Однако в условиях Гражданской войны при полном напряжении сил воюющих сторон никакого третьего пути, демократической альтернативы, попросту не было. Как следствие, подобная политика оказалась гибельной для самой партии эсеров, приведя ее членов либо в советские тюрьмы, либо в эмиграцию.

После провала заговора Махин получил от штаба Юго-Западной армии предписание отправиться в Омск, причем ему была гарантирована полная безопасность. В приказе по штабу 1-й Оренбургской казачьей пластунской дивизии № 15 от 10 декабря 1918 г. сообщалось, что начальник дивизии полковник Махин убыл в служебную командировку в Омск и с 6 декабря снимается с довольствия[417]. 11 декабря штаб дивизии был ликвидирован. В командование Ташкентской группой, преобразуемой в штаб I Оренбургского казачьего корпуса, вступил генерал-майор Г.П.Жуков.

В Омске Махин, по свидетельству Щепихина, прямо заявил Колчаку, что не может служить при диктатуре[418]. По свидетельству К.С. Буревого, мятежный полковник был арестован[419].

После заговора фигура Махина начала обрастать различными мифами. Один из них в эмиграции воспроизвел анонимный автор апологетической статьи «Светлой памяти атамана А.И. Дутова» под псевдонимом «Оренбуржец» (очевидно, оренбургский казак). В статье говорилось, что Махин был участником заговора против Дутова. Якобы целью заговорщиков являлась передача власти соратнику Дутова генералу И.Г. Акулинину, что диаметрально противоположно реальным событиям. По утверждению автора статьи, после раскрытия заговора Дутов вызвал Махина и заявил: «По законам военного времени я обязан предать Вас суду, но, уважая Вас как георгиевского кавалера и своего товарища по академии, я оставляю при Вас золотое оружие, дарованное Вам императором, но прошу Вас немедленно оставить войско»[420]. Примечательно, что Махин георгиевским кавалером не являлся. Тем не менее автор заключал: «Этим красивым жестом А.И. Дутов победил своих врагов и продолжал вести войско против общего врага — большевиков»[421].

Существует даже легенда об убийстве Махина в Харбине сибирскими офицерами. Эта легенда, приведенная в мемуарах генерала К.Я. Гоппера, сопровождалась подробнейшим описанием преследований Махина по его приезде в Омск. Сложно сказать, насколько достоверно описание событий в Омске, которое оставил генерал К.Я. Гоппер. Сам Гоппер долгое время сотрудничал с эсерами. В своих воспоминаниях он написал, что приказ убить Махина был фактически санкционирован начальником штаба Колчака Д.А. Лебедевым в присутствии генерал-квартирмейстера Ставки полковника З.Ф. Церетели. При всех профессиональных недостатках Лебедева, в это невозможно поверить. Особую роль в организации убийства Махина якобы играл некий полковник Деммерт[422]. Вероятно, речь шла об артиллеристе, полковнике Р.А. Демерте, служившем в антибольшевистских формированиях Востока России[423]. Впрочем, по данным картотеки бюро учета потерь в Первой мировой войне, уроженец Казанской губернии, офицер 35-й артиллерийской бригады Р.А. Демерт в чине штабс-капитана умер от туберкулеза легких в октябре 1915 г.

При том, что свидетельство Гоппера в целом носит фантастический характер, оно содержит отдельные достоверные детали, позволяющие предположить, что какими-то подлинными данными о Махине мемуарист все же располагал: «Практиковались еще и другие способы искоренения инакомыслящих. Об одном таком случае мне стали известны даже мелкие подробности, почему и расскажу его тут. Бесследно исчез из Омска популярный в Народной армии полковник Ген[ерального] штаба Махин. Он был арестован в Уфе после омского переворота и обвинялся в принадлежности либо в сочувствии партии правых эсеров, а по доставлении в Омск был освобожден и жил на частной квартире. В начале декабря один из офицеров отряда Ставки, штабс-капитан Д., был вызван в Ставку, где в присутствии начальника штаба генерала Лебедева и ген[ерал]-кварт[ирмейстера] полковника Церетели полковник Деммерт предложил ему организовать убийство полковника Махина, объяснив, что последний является опасным государственным преступником, но предание его суду нежелательно, чтобы не придавать делу широкой огласки. Поэтому необходимо его убрать, чтобы никто не знал. Штабс-капитан Д. ответил, что он как офицер исполнит все, что ему будет приказано. Через несколько дней была организована облава на квартиру полковника Махина. Ночью на 3-х санях вооруженный отряд около 10 чел. подъехал к квартире полк[овника] Махина, но встретил вооруженное сопротивление нескольких человек. Произошла перестрелка, в которой со стороны охраны полк[овника] Махина было убито 3 человека. После этого ворвались на квартиру, но шт[абс]-кап[итан] Д. полковника Махина там не нашел. Убитые были подобраны и привезены в Ставку во двор и спрятаны там. Впоследствии похоронили их под видом убитых во время Рождественского восстания. Полковник Махин, однако, был каким-то образом арестован, и спустя несколько дней тот же шт[абс]-кап[итан] Д. получил снова от полк[овника] Деммерт поручение конвоировать Махина до Владивостока, но по дороге убить его. По некоторым признакам, шт[абс]-кап[итан] Д. усомнился в действительной виновности полковника Махина и потому прежде, чем отправиться исполнить поручение, посоветовался со своим ротным командиром. Последний посоветовал ему уклониться от этого темного дела, почему Д. подал рапорт о болезни. Тогда полковник Деммерт то же поручение предложил еще 2-м офицерам отряда Ставки, которые также уклонились; наконец, исполнить это поручение взялся некий подпоручик Степанов и, в компании с еще одним агентом из контрразведочного отдела Ставки, отправился конвоировать полк[овника] Махина во Владивосток. По возвращении Степанов заявил товарищам, что он доставил Махина во Владивосток, и показывал расписку в приеме его комендантом Владивостока; но впоследствии уже на фронте у Степанова были замечены вещи полк[овника] Махина, причем Степанов признался, что он действительно поручение выполнил в гор[оде] Харбине, застрелив Махина по пути с вокзала в город, куда Махин отправился, поверив уверениям Степанова, что тот его не тронет»[424].

На самом деле Махина никто не убивал. Как сообщала выходившая в Красноярске газета «Енисейский вестник», «с последним омским экспрессом во Владивосток… прибыл полковник Генерального штаба Махин, в сопровождении конвоя, во главе которого находится штабс-капитан Степанов, известный своей борьбой с большевизмом. Полковник Махин выселяется за границу»[425]. В эмигрантской анкетно-регистрационной карточке, заполненной Махиным в Праге 13 апреля 1923 г., отмечено, что Россию он покинул 17 января 1919 г., имея заграничный паспорт, выданный омским областным комиссаром 23 декабря 1918 г.[426]

Сведения о первых годах эмигрантской жизни Махина отрывочны. Видимо, это связано с активной подрывной деятельностью Махина против Советской России в тот период. Известно, что с Дальнего Востока Махин в январе 1920 г. выехал в Японию. Вероятно, о нем генерал В. Г. Болдырев упомянул в своих дневниковых записях: «Токио. 30 января. Заходил Махин. Он встревожен падением Оренбурга и другими неблагоприятными сведениями из Сибири. Опять уговаривает меня поехать в Париж, где, по его мнению, мой голос авторитетного военного и бывшего члена правительства имел бы большой вес»[427]. Затем, по свидетельству его товарища генерала П. С. Махрова, уехал в Америку[428], после чего перебрался в Англию и во Францию (Париж).

Находившийся в Лондоне общественно-политический деятель, присяжный поверенный М.С. Маргулиес встретил там Махина 14 мая 1919 г. и зафиксировал их встречу и разговор в дневнике: «Встретил полковника Генерального штаба с.-р. Махина, сражавшегося на противо-большевистском фронте на Волге, на юге (Оренбургский участок). Он не верит в успех Колчака. Окружают Колчака очень негосударственные элементы… Министры его — маленькие местные люди без широкого кругозора. Атмосфера вокруг Колчака очень скверная. В тылу у Колчака — враждебный ему [Г.М.] Семенов, — по-видимому, японский агент. Японцы женили Семенова на русской танцовщице из Харбина, всецело находящейся в их руках. Махин с ней встречался в Иокогаме, куда она поехала продавать какую-то богатейшую концессию; она показывала ему свое богатое колье»[429].

В начале июля 1919 г. Махин написал письмо, в котором изложил свои мытарства. Предположительно послание адресовано генералу В. Г. Болдыреву (хотя некоторые особенности этого документа вызывают сомнения как в авторстве Махина, так и в том, что адресатом мог быть Болдырев — например, незнание автором письма имени и отчества адресата, несмотря на недавнюю встречу): «Многоуважаемый генерал (очень извиняюсь, что не знаю имени отчества[430]). После странствий я добрался до Парижа, был проездом в Лондоне. В Париж я приехал в конце мая. Как здесь, так и в Лондоне официальная ориентация — колчаковская. Члены Директории, по-видимому, раскололись во взглядах на русскую политику, часть склонна помириться с Колчаком, другая занимает позицию — ни Ленина, ни Колчака. К сожалению, как показали события, Колчак оказался не в состоянии спасти страну. Мне думается, что Деникина постигнет та же участь. Ни Колчак, ни Деникин не могут создать массовых движений народа, не могут подойти к нему с такими идеалами, которые имели в виду счастье народное. Официальные представители Англии и Франции пытаются, по-видимому, сделать все, чтобы поддержать современных вождей антибольшевистских войск, но, по моему убеждению, пока не будут двинуты иностранные войска, на успех рассчитывать нечего. Письмо Ваше к Вашей супруге я отправил в Екатеринодар с [М.С.] Аджемовым, который вместе с ген[ералом] [Д.Г.] Щербачевым ездил из Парижа на деникинский фронт. Я думаю, что оно попало по назначению. Пока что я продолжаю оставаться в Париже и знакомлюсь с нравами и настроениями французской массы. Народ здесь волнуется так же, как и в других странах, но до революции, по-видимому, далеко еще. Настроение мое в общем угнетенное, вследствие того хаоса идей, которые царят в здешнем русском обществе, среди которого я никого не вижу, кто бы совершенно объективно работал во имя России и народа. Очень хотел бы получить от Вас хотя бы небольшое письмецо. Шлю Вам пожелания всего лучшего. Ф.[431] Махин. Адрес: Paris, 17 rue la Fremoille VIII Mme Sergeeff pour Mer Makhine»[432].

В одной из эмигрантских статей о Махине отмечалось, что в Париже он устроился работать на завод простым токарем. В некрологе была указана другая парижская профессия — столяр[433]. Помимо работы Махин сотрудничал в эмигрантских изданиях партии социалистов-революционеров. Прежде всего, в выходившей на французском языке в Париже газете (позднее — информационный бюллетень) «Pour la Russie» («За Россию»), направленной против «диктатуры генералов»[434], и в пражской газете «Воля России». В «Pour la Russie» Махин печатал «блестящие анализы Гражданской войны на Юге России, с точным предвидением ее исхода»[435].

Генерал П.С. Махров вспоминал о своем приезде в Париж в начале 1920-х гг.: «Проходя по Елисейским Полям в один из этих дней, я неожиданно встретил моего друга Генерального штаба полковника Федора Евдокимовича Махина. Увидев меня, он бросился ко мне и обнял меня так, что у меня захрустели кости.

Он был среднего роста, широкоплечий, довольно полный с круглым розовым лицом, слегка попорченным от оспы, и с рыжеватой бородой. Я его хорошо знал, т. к. он был одним из моих помощников сперва в штабе 8-й армии Брусилова, а потом в штабе Юго-Западного фронта. Это был замечательный офицер Генерального штаба, умный, образованный, исполнительный и точный, с головой полной творчества и человек чрезвычайно сильной воли, могущественного здоровья и исключительной энергии»[436].

Махров далее отметил: «Я предложил Махину вместе со мной позавтракать, на что он охотно согласился, и отправились на Итальянский бульвар, где был Сербский ресторан, по кухне своей напоминающий русскую.

Из разговора с ним я узнал, что теперь он работал грузчиком на цементном заводе. Работа была очень тяжкая и плохо оплачиваемая. “Вот теперь, — сказал он, — я понимаю святой клич: ‘Пролетарии всех стран, собирайтесь!’ ”

В беседе нашей между прочим я спросил его, почему он не поступил ни в армию Деникина, ни Врангеля. Он мне ответил: что, во-первых, он не верил, что и тот и другой встретит сочувствие народа, а во-вторых, не любит ходить “в шорах диктатора”. В свою очередь он поинтересовался, почему я не поступил в Народную армию Учредительного собрания. Я ответил, что я предпочитаю служить диктатору, что в смутное время неизбежно, чем правительству, состоящему из сборища революционных болтунов вроде Керенского и ему подобных. Потом я спросил его, не встречал ли он в Париже Савинкова, с которым мне хотелось бы повидаться. Он мне предложил пойти после завтрака в одно кафе, поcещавшееся всегда социал-революционерами, где можно увидеть Владимира Ивановича Лебедева, морского министра в правительстве Керенского.

После завтрака мы отправились в это кафе. Я с В.И. Лебедевым никогда не встречался и только знал о нем, что во время войны 1904-1905 года он служил младшим офицером в одном из пехотных полков. После войны, разочаровавшись в военной службе, он вышел в отставку, стал революционером и вступил членом в партию социал-революционеров.

Это излюбленное место встречи социал-революционеров находилось в Латинском квартале. Махин меня ввел в довольно большое кафе, полное народу, где стоял шум и галдеж.

В углу у окна за несколькими рядом стоящими столиками в клубах невероятного табачного дыма сидели шесть человек, пили кофе и пиво. Махин, указав на них, сказал: “А вот и Лебедев”. Мы подошли, Махин представил меня мужчине лет 45, среднего роста, крепко сложенному, с большой черной с проседью бородой и с копной всклокоченных волос на голове. Его лицо освещалось большими черными оживленными, добрыми глазами. Одет он был более чем небрежно, в затрапезный серый костюм, без жилета: мятый воротничок не первой свежести был повязан очень свободно болтающимся дешевым ярким галстуком… “Так вот это морской министр правительства Керенского!.” — мелькнуло у меня в голове.

Мы поздоровались со всеми. Среди присутствующих было четыре еврея, неизменных спутника[437] революционных собраний во все времена русской смуты.

Я спросил Лебедева о Савинкове. Он мне ответил, что Савинков в Париже, но адрес его ему неизвестен.

Далее мы заговорили вообще о Савинкове и о его политической деятельности, и я поинтересовался, не знает ли Лебедев, что поделывает Савинков в Париже. Он ответил, что Савинков нашел себе работу в каком-то коммерческом предприятии.

“Значит, он покончил с политикой?” — спросил я.

“О нет, вы мало знаете Савинкова, — ответил Лебедев, — он не из таких, чтобы сложить руки после неудачи”.

“Конечно, что он намерен делать, он не говорит, но я убежден, что он будет продолжать свою деятельность”, - сказал Лебедев. Дальше разговор коснулся ген[ерала] Врангеля, которого присутствующие критиковали, как монархиста и лицемера в своей деятельности, называли его реакционером и “реставратором”.

В дальнейшем велась беседа о Керенском, которого Лебедев превозносил до небес и сваливал всю вину за его поражение на генерала [П.А.] Половцова, который якобы не исполнил приказа Александра Федоровича разогнать совет солдатских и рабочих депутатов.

Когда мы вышли на улицу, я спросил Махина, за какие добродетели Лебедев, ничего не понимавший в военно-морском деле, мог попасть в морские министры. Махин мне ответил: “Разве вы не знаете, что он разлагал своей пропагандой в 1905–1907 году матросов Черноморского флота”, - и при этом улыбнулся. В его глазах светился огонек иронии и сарказма.»[438]

К этому времени Махин и Лебедев, сотрудничавшие, по-видимому, с 1918 г., уже подружились[439]. Владимир Иванович Лебедев (1885–1956) сыграл значимую роль в жизни Махина в эмигрантский период, оказавшись одним из его близких соратников. Как и Махин, это был человек авантюрного склада с поразительной биографией. В прошлом — эсер-боевик, участник Русско-японской войны и Первой русской революции, эмигрант, участник Первой мировой войны в рядах французской армии, товарищ военного и морского министра Временного правительства А. Ф. Керенского, управляющий Морским министерством, один из организаторов Народной армии Комуча. В эмиграции Лебедев проявил себя как журналист. Состоял в масонской ложе. Был одним из руководителей Объединения российских земских и городских деятелей (Земгора) в Чехословацкой республике — общественной организации, возникшей в Праге 17 марта 1921 г. и частично финансировавшейся чехословацким правительством. Пражский Земгор функционировал до 1934 г. Его первым председателем был В.М. Зензинов[440]. Лебедев участвовал в работе Нансеновского комитета Лиги Наций по вопросам помощи русским беженцам. По-видимому, по этой линии ему удавалось получать финансирование для их с Махиным проектов. В 1929 г. нелегально побывал в СССР и прожил там более месяца. Взгляды Лебедева и Махина эволюционировали в эмиграции примерно в одном направлении, что привело обоих впоследствии в Оборонческое движение. В 1936 г. Лебедев уехал в США, где прожил еще двадцать лет.

Недоброжелатель Махина М.В. Агапов, по профессии психолог, впоследствии размышлял о дружбе и сотрудничестве Махина с Лебедевым: «Все сказанное о В. Лебедеве как о члене партии эсеров и “партийном работнике”, в известной мере, справедливо и в отношении Ф. Махина. Можно сказать, что избыточно активный, жизнелюбивый и одновременно интеллигентный В. Лебедев импонировал Ф. Махину как личность. Лебедев служил для него примером того, чего может добиться энергичный, гибкий и сметливый человек. Махин отдавал себе отчет, что в чем-то не дотягивает до Лебедева, который отличался более быстрой реакцией. Махин, будучи более гибким, в то же время медленнее думал и ориентировался в новых условиях, медленнее работал и осуществлял свои планы. Кроме того, он еще не располагал такими связями и не был настолько посвящен в “закулисную политику”. А в амбициозности он ничуть не уступал В. Лебедеву. Что же было делать в этом случае? Выход прост — нужно подружиться с В. Лебедевым и действовать с ним viribus unitis[441]. Присоединившись к нему, Ф. Махин, разумеется, не имел причин не поддержать “деятельность” своего товарища по партии. Напротив, с помощью Лебедева и его фракции он получил возможность прорваться на ведущие позиции в партийной иерархии. Этому благоприятствовал и тот факт, что во главе партии стояли люди, напрочь лишенные энергии, решительности и тем более боевого духа»[442].

Президент Чехословакии Т.Г. Масарик симпатизировал эсерам. Неудивительно, что Прага стала центром эсеровской эмиграции. К тому же свою роль играли сложившиеся еще в России в годы Гражданской войны контакты эсеров с чехословаками. Дата первого приезда Махина в Прагу неизвестна. Судя по всему, это произошло в конце 1920 г. Во всяком случае, он писал о предстоящем отъезде из Парижа в Прагу «бабушке русской революции» Е.К. Брешко-Брешковской 21 октября 1920 г.: «Дорогая бабушка!

Завтра еду в Прагу. Впечатление уношу самое тяжелое. Вполне ясна чешская украинофильская политика. Вместо моста в Россию они строят здесь барьер и оплот украинских самостийников.

Я намеревался остаться еще на несколько дней, но приезд А.Ф. Керенского в Прагу заставляет меня ускорить отъезд, т. к. нужно его ориентировать о том, что здесь творится.

Будьте здоровы, бабушка.

Ф. Махин.

Привет Вашей заведывающей»[443].

По агентурному сообщению в Иностранный отдел ГПУ от 3 августа 1923 г., Махин прибыл в Прагу якобы из Сербии вместе с чехословацкими легионерами и группой эсеров, включавшей И.М. Брушвита, В.М. Зензинова, П.Д. Климушкина, Е.Е. Лазарева и В.И. Лебедева. «При полном отсутствии каких бы то ни было политических организаций прибывшие эс[е]р[ы] организуют [учреждение] по типу парижского Земгора. Пражский Земгор, похитив чужое имя и идею, работал от парижского Земгора вполне самостоятельно и независимо.

Прикрываясь аполитичной формой объединения земских и городских гласных, Земгор, по сущности своей, организация чисто эсеровская, и доступ в нее инакомыслящим совершенно невозможен.

По уставу Земгора новые члены, т. е. бывшие городские и земские деятели в России, принимаются не как таковые, а закрытой баллотировкой учредителей, т. е. с[оциалистов]-р[еволюционеров]…

С приездом “директорцев”[444] организацией пражского Земгора из Парижа переносится эсеровский центр в Прагу, где к этому времени начинает выходить “Воля России” под редакцией Зензинова и [О.С.] Минора. В Прагу переезжает Керенский, Брешко-Брешковская, Виктор Чернов. А за ними тянется вся эсеровская мелочь, кормящаяся при Земгоре и редакции “Воли России”. Земгор широко развивает свою деятельность, но первоначально занял слишком односторонне-партийную позицию и поэтому отпугнул от себя значительную часть русской эмиграции в Праге, не исполнив, таким образом, своего задания стать объединяющим центром всей эмиграции в Чехословакии.

Изменив впоследствии тактику и привлекши не с[оциалистов]-р[еволюционеров] в состав комитета, Земгор остался в глазах эмигрантской массы “эсеровской лавочкой” и в значительной степени одиозен, хотя услугами его эмигранты и не прочь воспользоваться»[445].

В эмиграции прежние связи Махина с эсерами заметно окрепли, а сам он стал сравнительно известной фигурой в партии. Первые годы существования эсеров в эмиграции и связанные с этим периодом попытки реванша за неудачу в Гражданской войне изучены слабо. Эсеровской организацией, которая вела такую работу в начале 1920-х гг., был «Административный центр внепартийного объединения». В работе центра активно участвовал и Махин. В начале 1921 г. лидер ПСР В.М. Чернов в письме ЦК отнес Махина, как и самого себя, к левому крылу партии[446].

История «Административного центра» следующая. В Париже 26 июля 1920 г. возникла «Инициативная группа внепартийного объединения» (в ней числился и Махин[447]). Своей задачей группа ставила свержение большевиков и создание Российской республики на федеративных началах и на принципах Февральской революции. Текущая работа организации была возложена на «Административный центр» в составе известных эсеровских деятелей Н.Д. Авксентьева, И.М. Брушвита, В.М. Зензинова, А.Ф. Керенского и Е.Ф. Роговского. Одной из составляющих работы «Административного центра» была разведывательная деятельность в отношении Советской России. «Административный центр» оказывал поддержку антибольшевистским силам в России, прежде всего участникам Кронштадтского восстания, участникам восстаний на Северном Кавказе, агитировал среди военнопленных и интернированных соотечественников в Германии и Польше. Центром издавались газеты «Воля России», «Народное дело», журнал «Современные записки», информационный бюллетень «Pour la Russie». Центр работал параллельно в Париже и Праге. После того как в июне 1922 г. некоторые документы центра были похищены капитаном В. Коротенко (Коротневым) и переданы в Советскую Россию, где использовались на показательном политическом процессе над партией эсеров[448], объединение прекратило свою деятельность. Другой причиной этого, помимо скандала, являлось отсутствие денежных средств[449].

Одним из направлений работы организации была разведывательная деятельность на территории Советской России. С ноября 1920 г. Махин состоял в коллегии службы связи центра[450] и должен был отправиться в Софию для организации пункта связи на Одессу, Крым и Кавказ, однако был назначен руководством центра на работу в Париж[451]. Кроме того, Махин участвовал в работе 1-й сессии Совета Внепартийного объединения, состоявшейся 12–13 ноября в Праге[452].

В письме «дедушке русской революции» видному эсеру Е.Е. Лазареву от 3 декабря 1920 г. Махин писал: «Многоуважаемый Егор Егорович!

Очень благодарен Вам за то, что Вы не забыли меня и написали обо мне Осипу Соломоновичу Минору. Я пока задержался здесь, в Париже, благодаря работе в газете “Pour la Russie”, но думаю, что скоро поеду в Чехию, если, однако, в России не произойдут такие события, которые позволят вернуться в Россию.

Здесь, в Париже, обстановка для работы очень тяжелая. Наши товарищи разбились на группы, благодаря чему потеряно было много времени зря. Все это Вам, вероятно, рассказал Василий Васильевич Сухомлин.

Очень прошу иметь в виду мой приезд в Прагу, и если можете, то сообщите, стоит ли ехать в Прагу и будет ли там работа, которая была бы полезна и чехам и нам.

ПриветИ.М.Брушвиту иКлимушкину.

Ваш Ф. Махин»[453]. Затем Махин все же переехал в Прагу.

Еще в период Кронштадтского восстания марта 1921 г. эсеры занялись активной подготовкой его военной поддержки[454]. Лидер заграничных эсеров В.М. Чернов в своем письме в ЦК партии отметил, что «кронштадтские события были огромным толчком для “заграницы”… Явилась тяга к России, вера в близкое “движение”. Сразу зародились планы перенести больше сил и материальных средств на территории, прилегающие к России»[455].

Базой для работы по поддержке кронштадтцев стала территория Эстонии. Здесь такую деятельность развернули В. М. Чернов и И.М. Брушвит[456]. Помимо Эстонии эсеры работали и в Финляндии. Разумеется, подобная деятельность была бы невозможна без благожелательного отношения со стороны властей лимитрофных государств. Известно, что и разведывательные органы этих государств активно работали на советской территории[457].

Махин также участвовал в этой работе. 15 февраля 1921 г. в «Административном центре» для ведения разведывательно-диверсионной и организационной работы на советской территории был создан «Особый отдел» под руководством Махина. Сотрудниками были в основном военные. 20 апреля Махин утвердил инструкцию отделу, которая среди прочего содержала и лаконичные программные лозунги: «Низвержение большевиков, утверждение народовластия, обеспечение Учредительному собранию должного нравственного авторитета»[458]. Широкомасштабная Гражданская война уже завершилась, а лозунги эсеров почти не изменились. По линии «Особого отдела» с Махиным сотрудничали Н. В. Воронович, обладавший опытом организации повстанческого движения, а также эсер Е.Ф. Роговский[459].

Советский государственный обвинитель на процессе ПСР Н.В. Крыленко иронизировал над этим начинанием Махина, казавшимся мальчишеством: «Кого, говорят, бог захочет наказать, у того он отнимет разум. В известный период революции разбитые партии вырождаются и впадают в детство. Вот этот период полного вырождения и забвения элементарнейшей азбуки политической работы при трактовке политических явлений и переживает, видимо, зарубежная эмиграция; наиболее конкретным выражением этого вырождения является организация Особого отдела “Административного центра”»[460].

8 марта 1921 г. член ЦК партии эсеров и «Административного центра» В.М. Зензинов писал эсеру Е.Ф. Роговскому из Праги о поддержке Кронштадта: «Когда Советская Россия узнает, что освободившийся от большевиков Кронштадт немедленно получил из Европы продовольствие — эта весть будет искрой в бочку пороха… Телеграфируйте, едет ли Махин — ведь здесь дорога каждая минута. Держите нас телеграммами в курсе дела»[461]. В письме от 13 марта Зензинов просил о получении проездной визы для Махина и других[462]. Сохранилась датированная серединой марта 1921 г. просьба Махина к Л.В. Росселю в Праге об отправке ему вещей[463].

В Ревель Махин прибыл уже после подавления восстания. Тем не менее даже тогда эсеры не свернули свою деятельность. Махин принял участие в формировании эсеровских отрядов, в том числе из бывших участников Белого движения на Северо-Западе России[464]. Ревельская группа делала все возможное для осведомления общественности о восстании[465].

Весной 1921 г. Махин предполагал, что в России назревает народное антибольшевистское движение[466]. Как опытный генштабист он занимался расшифровкой писем, поступавших из Советской России[467]. Сохранились кодовые имена, присвоенные Махину и другим эсерам для секретной внутрипартийной переписки. Махина звали «Самуил», «Георг» и «Никанор»[468]. Также он пользовался псевдонимом Ф.Е. Устинов (видимо, по имени супруги — Устинья)[469]. Некоторые названия были придуманы не без доли иронии. Н.Д. Авксентьева именовали «Розалия», социалистов — «бактерии», революцию — «буря», большевиков — «должники», контрреволюцию — «засуха», правых — «солитеры», а членов Учредительного собрания — «патриции»[470].

Работа продолжилась и после подавления восстания. В Государственном архиве Российской Федерации сохранилось дело с донесениями Махина о работе в Прибалтике за период с 20 мая 1921 по 17 января 1922 г. на 78 листах[471]. Эти материалы представляют несомненный интерес как для оценки тех событий, так и для биографии самого Махина. Письма отправлялись в «Административный центр», почему и оказались в архиве организации.

Первое донесение из Ревеля датировано 20 мая 1921 г. Махин сообщал, что прибыл в город 16 мая. Положение эсеровской группы здесь было непростым — средства отсутствовали даже на отправку телеграмм, газета, которую издавали, оказалась по той же причине на грани закрытия, группа была дезорганизованной, не хватало людей, а соседняя финляндская группа держалась обособленно[472].

Махин с энтузиазмом взялся за дело. Несмотря на то что Кронштадтское восстание было уже подавлено, он оптимистически сообщал руководству, что «обстановка в Питере принимает в отношении большевиков угрожающее положение, необходимо быть готовыми к принятию, быть может, важных решений в самом скором времени. Наши товарищи в Москве после провала всего ЦК успели образовать Центр[альное] организац[ионное] бюро и выслать своего человека в Псков для связи с нами, указывая, что они имеют возможность направлять литературу от эст[онской] границы в Москву и Питер»[473].

Махин предлагал развить работу в направлении Двинска, где городским головой был старый эсер. Все упиралось в отсутствие средств. По оценке Махина, те огромные расходы, которые были произведены на организацию базы эсеров в Прибалтике, себя не оправдали и шансов на успех не дают, «нас здесь могут застать большие события совершенно врасплох»[474]. Приостановка выпуска газеты также ограничивала агитационные и информационные возможности группы. Между тем редакция газеты из активной молодежи произвела на Махина благоприятное впечатление.

В целом же организацию работы центра в Прибалтике Махин оценил критически: «Сонм командированных сюда лиц не знал главной цели наших действий. Проносясь по Прибалтике, как метеоры, они не оставляли никакого после себя следа и не создали никаких организованных аппаратов. Есть нагромождение отдельных лиц, иногда с совпадающими задачами, которые сохнут от тоски, вызываемой безделием, неясностью своего положения»[475]. Были среди этих лиц и люди с темным прошлым.

Главной задачей Махин считал «внесение организационного начала в назревающее народное движение в России»[476]. Для этого требовалось издавать брошюры, вербовать сотрудников, организовывать народное движение в военном отношении. Целью была антибольшевистская революция в России.

Структуру организации Махин видел в создании в подчинении центрального органа содействия революции («Административного центра») двух областных органов — Северного и Южного с центрами в Риге и Львове. Северному подчинялись бы местные органы в Финляндии (Выборг), Эстонии (Ревель) и Латвии (Двинск), а южному — в Польше, Галиции и Причерноморье. Для северной организации требовалось восемь сотрудников, включая самого Махина. Готовились выехать, по данным Махина, В.М. Зензинов, В.И. Лебедев и Л.В. Россель. Могли подойти также И.М. Брушвит, И.П. Нестеров, В.О. Фабрикант и Е.Ф. Роговский[477]. Такой коллектив, как считал Махин, позволил бы развернуть работу. Руководство движением предлагалось из удаленного от советских границ Парижа перенести в Прагу. Подытоживал Махин тем, что «без утверждения этого плана у меня будет потеряна вера в успех, а теперешняя картина положения заставляет опускать руки»[478]. При этом безденежье было таково, что Махин занимал средства у редакции[479].

Сложно сказать, на чем основывалась вера Махина в успех. Лейтмотивом его первого донесения была просьба о выделении денежных средств. В приложенной к письму записке об обстановке в Прибалтике он отметил, что никаких баз в Советской России организация не имела. Исследование границы на предмет создания активных ячеек в приграничных советских районах едва началось[480]. Определенная подготовка в этом отношении велась только в Ингерманландии. Махин был убежден, исходя из сообщений информационных агентств, что в Петрограде назревают волнения, однако в его распоряжении ни людей, ни средств для организации движения не имелось. Для работы требовались еще два офицера Генерального штаба[481]. Кроме того, перспективным направлением работы Махин считал сотрудничество с эстонским Генеральным штабом в вопросах борьбы против большевиков, в том числе на случай советского вторжения в Прибалтику. Также предполагалось вести работу среди интернированных и собирать под свои знамена все демократические силы.

В своей речи на процессе эсеров в Москве обвинитель Н.В. Крыленко цитировал, видимо, одно из перехваченных писем Махина неизвестному адресату: «Начать военную подготовительную работу можно только тогда, когда будут созданы предполагаемые органы содействия революции; шансы на успех могут быть тогда, когда мы разовьем свою деятельность на фронте от Выборга до Двинска. Дипломатическая подготовка, по-моему, должна быть. Она должна быть построена на нашей готовности помочь латышам и эстонцам, в случае движения на них большевиков, и на нашей работе среди населения. Я думаю, что с местными Генеральными штабами можно договориться о содействии»[482].

21 мая 1921 г. в письме Е.Е. Лазареву Махин сообщал: «Дорогой Егор Егорович!

Приехал сюда и нашел дело в плачевном состоянии. Главное, не осталось здесь с отъездом А.Е. Малахова никаких руководителей, ни денег. Между тем в Петрограде неспокойно, идут забастовки, митинги, стрельба по рабочим, в воздухе носятся события очень серьезные. Может быть, все это окончится ничем, а может и развиться в крупное движение. У нас же налажена только кой-какая передача литературы в Сов[етскую] Россию, далеко в недостаточном размере. Назрела необходимость в создании здесь на месте революционных органов, которые бы видели перед собой одну задачу — поддержку народного движения, из лиц, которые могли бы заниматься только этим одним делом.

Быть может, некоторое время им придется заниматься только, так сказать, черной работой, но нет сомнения, что настанет и такая пора, когда им нужно будет выйти на широкую арену.

Я написал доклад об этом А[дминистративному] ц[ентру] с просьбой ознакомить с ним всех товарищей, Вы можете у них попросить его для прочтения.

Вы оказались правы в том отношении, что действительно нужно было бы захватить денег из Праги, т. к. здесь никаких свободных ресурсов нет. В случае движения большевиков можно оказаться без всяких средств на выезд. Судя по разговорам с высшими военными лицами эстонской армии, такого положения в скором времени не предвидится, хотя большевики пускают слухи, что в половине июля пролетариат эстонский начнет борьбу против буржуазного правительства. Быть начеку необходимо.

Пишите, Егор Егорович, что у Вас нового, как обстоит дело с денежными средствами.

Поклон Росселю, Сухомлину и прочим.

Адрес пишите на редакцию Народного дела Ф.Е. Устинову»[483].

Второе донесение Махина в «Административный центр» датировано 30 мая. Он сообщал, что удалось установить живую связь с ЦК партии эсеров в Москве через прибывшего в Ревель представителя ЦК, бывшего военного. Обсуждался вопрос отправки в Россию литературы и взаимодействия[484]. Установление такой связи позволило конкретизировать планы работы, в том числе внутри Советской России. Теперь Махин предлагал действовать в трех районах: 1) Прибалтика; 2) Витебская, Смоленская, Орловская, Тульская, Калужская губернии; 3) Украина. В Прибалтике партийные организации эсеров были слабы и едва функционировали. Во втором районе якобы существовали активные силы эсеров и сильные организации. Наконец, на Украине партия эсеров также якобы росла и увеличивалась за счет рабочих[485]. В Петрограде, по полученным данным, партийный центр был разгромлен. Однако надежды возлагались на приграничные районы в связи с наличием в Лужском уезде Петроградской губернии очага действий «зеленых» в несколько тысяч человек. Махин уже видел новой целью работы подготовку вооруженного восстания, выдвигал лозунг «все для фронта» и требовал перевода всех эмигрантских сил «на новую линию, непосредственно соприкасающуюся с Россией, чем будет создан первый этап обратного движения демократ[ической] эмиграции в Россию, получится возможность подать руку помощи нашим товарищам, изнемогающим от тяжелого большев[истского] режима»[486]. Какие основания для этого существовали, кроме рассказов эмиссара Москвы, неизвестно. К сожалению, данных об эмиссаре установить не удалось. Неизвестно и то, не был ли он советским агентом.

Махин рассчитывал из Прибалтики организовать поддержку «зеленых» по другую сторону границы, готовить кадры из местных лиц для дальнейшей борьбы и переправлять часть людей через границу для партизанской работы и сплочения «зеленых». На других участках он намеревался действовать через партийные ячейки, создавая очаги восстаний. Успех этого предприятия Махин считал историческим долгом эсеров[487]. Махин признавал второстепенность значения Прибалтики и недостаточность работы в отношении одного лишь Петрограда. Вопрос сотрудничества с украинцами требовал отдельной проработки. При этом эсеры не должны были забывать о борьбе с правыми кругами эмиграции.

В отношении военных мер Махин намечал создание двух пунктов-маяков для разведки и связи с «зелеными» со штатом в четыре сотрудника каждый. Требовалось также упорядочить работу в Финляндии, где находились до шести активистов, не знавших, что им делать[488]. Кроме того, Махин надеялся на издание газеты для красноармейцев, что позволило бы распропагандировать главную силовую опору советской власти. Он рассчитывал, что голод в Советской России создаст эсерам широкий круг сторонников.

Из документов Махина видно, что должного единства в рядах эсеров не было. Так, он отмечал, что в ревельской группе образовалось правое крыло, установившее связь с известным террористом Б.В. Савинковым[489]. Махин отмечал, что нужно активизировать работу: «Мы можем натолкнуться на организованное противостояние правых, если своевременно не вытесним их на второстепенные позиции»[490].

В еще одном письме от 31 мая Махин указал, что «приходится буквально изворачиваться на все лады, дабы показать посторонним для нас лицам, что мы все же организованный коллектив»[491]. Махин вновь ставил вопрос о получении денег, которых явно не было. Кризис в группе произошел уже в июне, когда одного из сотрудников пришлось исключить якобы за интриганство. Для Махина это стало неожиданностью, поскольку, как он сообщал в письме А.Ф. Керенскому от 1 июля 1921 г., «группа, состоявшая, в своем большинстве, из юных людей, политически неподготовленных, производила на меня впечатление крепко сплоченной среды»[492]. Общая численность группы на тот момент составляла 23 человека[493]. Было созвано общее собрание для разбора вопроса. «От собрания у меня остался отвратительный осадок от того моря инсинуаций и нетерпимости, которые были допущены членами собрания. Группа проявила себя с самой неприглядной стороны личных счетов, мелкого самолюбия»[494], - констатировал Махин. По итогам собрания из группы вышли еще два члена.

Важным вопросом было установление связи с соседними группами «Административного центра». Как отмечал Махин, существовала телефонная связь с Финляндией, что позволяло ежедневно обмениваться информацией[495]. Велась работа над организацией военно-политического пункта в Двинске (Латвия) для работы в Витебской и Смоленской губерниях. А.Ф. Керенскому 31 мая Махин прямо написал: «Если же наше финансовое положение ухудшается и нет надежд его улучшить, то лавочку нужно закрывать»[496]. Помимо Ревеля Махин вел работу и в Тарту.

Летом 1921 г. сотрудники «Административного центра» пытались развернуть деятельность на советской территории. Требовалось вести активную пропаганду. В Ревеле работали три сотрудника под псевдонимами Георг (Махин), Леонид (прибыл 19 июня 1921 г.) и Анатоль. Георг отвечал за секретарскую часть, особые и специальные назначения. Леонид — за почту, бухгалтерию, отчетность, хозяйственное обслуживание транспорта. Анатоль курировал политическую часть, связь с другими политическими организациями и распределял материалы для транспортировки[497]. Члены коллегии намеревались потребовать от местных эсеров выделить две пары людей для связи и разведки через границу. Один человек должен был на постоянной основе жить в Пскове. Другого сотрудника в июне направили в Москву для проживания там и ориентировки «в специальном отношении». Однако из-за конспирации его не удалось использовать для связи с ЦК партии эсеров. Для такой связи требовался еще один агент. Сведения из Москвы поступали по прежнему каналу, хотя он и считался рискованным. Однако приток людей в Прибалтику и Финляндию прекратился. Между тем активистам требовалось еще по два сотрудника для Латвии и для Финляндии, а также один для Эстонии.

25 июня Махин писал А.Ф. Керенскому: «Наш план текущей работы на ближайшие дни сводится… к срочной посылке одного надежного человека со специальной подготовкой в Москву для информирования нас о положении Москвы, ведения там разведки в военном отношении, зондирования почвы среди командного состава Красной армии.

Во-вторых, мы должны были послать одного человека в лужском направлении для установления связи с нашими единомышленниками и разведки о “зеленых”»[498]. Махин также отмечал, что «начаты работы дипломатического свойства. Военное министерство и Генеральный штаб на нашей стороне»[499].

Из Советской России поступали сведения о том, что бывший коммунист В.Л. Панюшкин основал свою Рабоче-крестьянскую социалистическую партию. Эти достоверные данные сочетались с откровенным вымыслом о том, что его соратником был знаменитый матрос Железняк (А.Г. Железняков), как известно, погибший еще летом 1919 г.[500] Впрочем, поступили сведения и об аресте членов этой партии.

Обнадеживающая информация шла также из Двинска. Представитель организации сообщал оттуда, что в приграничном районе имеется до 500 человек эсеров и сочувствующих. Сложность заключалась в том, что в Латвии, в отличие от Эстонии, эсеры не могли легализоваться. Для их легализации активистам требовалось провести переговоры со знакомыми в латвийском правительстве.

Продолжалась работа и в Эстонии. Удалось добиться ускоренного порядка получения виз, облегчения деятельности сотрудников на границе, а также упрощения перехода границы курьерами организации. Кроме того, корреспонденция организации отправлялась без обычной цензуры и в зашифрованном виде. Через Финляндию активисты готовили отправку 100 пудов литературы для ЦК партии эсеров. По информации из Москвы, спрос на такие материалы там был огромным.

Работа активистов проходила не без затруднений. В частности, кронштадтский ревком во главе с С.М. Петриченко, ушедший в Финляндию, стал устанавливать контакты с правыми кругами[501]. Активистам требовалось укреплять связи с кронштадтцами. Разногласия имели место и с ингерманландской группой.

Практически с самого начала группа Махина попала в поле зрения Иностранного отдела ВЧК. Сведения о группе вошли в сводку о деятельности эсеров в Эстонии и Финляндии, составленную в Гельсингфорсе 10 июня 1921 г. В документе отмечалось, что военные вопросы курировал полковник Махин, прибывший в Ревель из Праги. «Выработали много военных проектов, имеющих целью организовать общее восстание против Советов, но все эти проекты пока еще только на бумаге. Составили также различные инструкции для сотрудников группы, занимающихся вопросами наступления и обороны. Эти инструкции очень обширны и делятся на две части: первая содержит военные сведения, другая — все остальное. Члены группы ездили много раз в Петроград для разрешения этих вопросов, но они почти не достигли никаких результатов. Военные проекты эсеров отличаются своей обширностью, предполагают, между прочим, послать членов группы во все большие деревни, чтобы организовать повсюду военные отряды, но ввиду отсутствия денег этот проект пока оставлен, т. к. у эсеров нет ни одного военного отряда (батальона, роты и т. д.), ни оружия»[502].

В донесении от 1 июля Махин писал о том, что для дальнейшей работы понадобятся два офицера Генерального штаба: один — для Латвии, другой — для Финляндии. «Конечно, без политических представителей прибытие их будет бесполезным. Продолжаю рекомендовать Колоссовского, если он еще с отчаяния не отошел от нас»[503]. Речь шла о ветеране украинской армии подполковнике В.В. Колоссовском. Рассчитывал Махин и на прибытие из Франции полковника Мальгина. Однако в Эстонии известен только капитан А.П. Мальгин, вернувшийся в июле 1921 г. из Франции, куда он уезжал на заработки после ликвидации Северо-Западной армии.

Резюмировал Махин не совсем оптимистично: «В общем, должен просить Вас не преувеличивать значения нашей работы здесь. Делается только подход к работе, и результат нашей деятельности пока еще резко не обнаружился»[504]. Свои донесения Махин завершал фразой: «С товарищеским приветом».

Одной из важнейших тем переписки Махина летом 1921 г. стал вопрос о голоде в Поволжье. Эсеры рассчитывали на рост недовольства населения и активизацию антибольшевистского движения. Обсуждался вопрос о том, как помочь голодающим крестьянам[505]. Такая помощь могла бы дать эсерам политические дивиденды. Махин сообщал товарищам по борьбе о настроениях в России, приводил выдержки из советских газет, предоставлял статистические данные. Анализировалось и повстанческое движение. Поступала информация о Тамбовском восстании, выступлениях в Поволжье и на Кубани[506]. Причем численность «зеленых» на Кубани оценивалась более чем в 30 000 человек. При этом оценка боеспособности «зеленых» была невысокой: «И если большевики держатся на Кубани в атмосфере общей к себе ненависти и злобы, то лишь за счет распыленности зеленых отрядов, за счет отсутствия самой элементарной организованности. Отряды зеленых весьма бедны материальными средствами, снарядами и оружием и еще более бедны руководителями. Во главе их, в большинстве случаев, становятся или искатели приключений из офицерской среды, или люди, не обладающие организаторскими способностями», — сообщалось в донесении от 12 июля 1921 г.[507]

Разумеется, не все сведения, поступавшие из Советской России, были достоверны. Например, Махин пересылал товарищам информацию о смертельной болезни председателя Реввоенсовета республики Л.Д.Троцкого[508], что не соответствовало действительности.

Сохранились материалы переписки, из которых следует, что ревельская группа была связана с французским Генеральным штабом через начальника французской военной миссии в Риге полковника Аршара[509]. Французы даже предоставляли Махину свой автомобиль для поездок в приграничные районы.

Будучи офицером с большим и разносторонним опытом, Махин занимался разработкой тактики и стратегии повстанческого движения на советской территории. В издававшемся в Ревеле эсеровском журнале «Революционная Россия» в августе вышла его статья «Крестьянство в Гражданской войне»[510]. Анализ этой статьи позволяет уточнить политические взгляды Махина в тот период. Он писал, что «больше трех лет, протекших со времени большевистского переворота, открывшего эру Гражданской войны, крестьянство России служит пушечным мясом в руках то красных, то белых диктаторов, возлагая свои надежды то на тех, то на других и, в конце концов, проклиная обе стороны»[511]. По мнению Махина, до сих пор крестьянство не могло найти свою дорогу — «дорогу борьбы за свои, а не за чужие цели»[512]. Далее автор анализировал «Зеленую книгу» Н.В. Вороновича, в которой описывалось повстанческое движение на черноморском побережье Кавказа. Эту книгу Махин рассматривал как практическое руководство по организации повстанческой борьбы и в связи с ней даже предложил собственную военно-стратегическую теорию крестьянского движения.

Суть теории Махина заключалась в идее повсеместного и одновременного восстания трудовых масс, которое могло бы бороться как с красными, так и с белыми. С самого начала требовалось проводить идею народовластия посредством привлечения в органы власти самих трудящихся. Необходимы были достаточные для противодействия красным и белым вооруженные силы, а повстанческие части должны были действовать по единому плану. Движение начиналось с подготовительного периода, а затем вступало в решительный период. В первый период шел конспиративный процесс сплочения масс, создавались будущие руководящие органы, вырабатывались планы, допускались и партизанские действия, которые затем перерастали из малой войны в полноценную. Во второй период происходило массовое вооруженное выступление и «захват повсеместно власти народом»[513].

Махин писал о том, что задачами крестьянского ополчения служат: «Нападения на крупные административные центры, решительные схватки с более или менее значительными гарнизонами и регулярные действия с крупными неприятельскими частями, результатом которых может быть очищение от противника больших территорий. С каждым успехом размах действий увеличивается, и малая война превращается, благодаря притоку новых сил и средств, в войну крупными массами, способную достигать самых решительных стратегических успехов»[514]. Как Махин себе представлял боевые действия крестьян против регулярных войск, не вполне понятно. Очевидно, опыт Гражданской войны его ничему не научил.

Стратегические идеи Махина заключались в следующем: «Стратегия в крестьянском движении сводится к выяснению основных и важнейших стратегических центров, как то: важные ж[елезно]д[орожные] узлы, переправы через большие реки (напр[имер], Волга), промышленные пункты и т. п., захват которых может решить дело борьбы. Сообразно этим центрам на каждом участке должны быть определены операционные направления, которые и служат основными данными при определении районов партизанских отрядов и ополченских частей. В Гражданской войне захват центров имеет неизмеримо большее значение, чем в войне с внешним врагом. С потерей их власть утрачивает авторитет, лишается части своей административной системы, выпускает из рук управление, дезорганизуется, революционное настроение захватывает все большие участки территории, подневольные защитники этой власти освобождаются от гипноза ее силы и переходят на сторону народа.

Стратегия властно диктует начинать народное движение на возможно большей территории, а лучше повсеместно. Сила одновременного и повсеместного выступления громадна. Никакая власть не в состоянии справиться с ним. Моральное воздействие такого выступления на войска, защищающие власть, огромно. Армия, составляющая кость от кости и плоть от плоти народа, невольно воспримет общее настроение и пойдет рука об руку с народной массой»[515].

По концепции Махина, повстанцам опираться можно было только на собственные вооруженные силы. В качестве тактики предлагалась партизанская война, а партизанские отряды должны были стать ядром, вокруг которого сплотится крестьянское ополчение. К пленным Махин предлагал относиться исключительно по-братски. Очевидно, что эта теория была не только наивно-идеалистической (например, Махин писал, что борьба крестьянства «может вестись только во имя высших идеалов правды и гуманности»[516]), но и утопической, слабо укладываясь в реалии начала 1920-х гг.

В Советской России эта статья Махина была использована для дискредитации эсеров как партии, строящей агрессивные планы в отношении Советской республики[517]. Разоблачения публиковались в преддверии процесса по делу ПСР. Вывод из этой статьи Махина его советскими оппонентами делался однозначный и, в целом, справедливый: «Что же, все это сочинение — суть невинное развлечение безработного полковника или кровавые планы партии эсеров? Да, это именно планы, это программа практического действия, основанная на опыте контрреволюционной борьбы с советской властью. Полковник Махин ничего не выдумывает, он обобщает опыт вооруженной борьбы, проделанной эсерами в 1920 и 1921 гг. в Тамбовском крае, в Сибири, на Северном Кавказе»[518]. Далее критик переходил к пропагандистскому восклицанию, с которым сторонникам эсеров трудно было спорить: «Господа социал-демократические адвокаты, известна ли вам эсеровская “военно-стратегическая теория крестьянского движения”? Если неизвестна, то как вы смеете говорить о том, чего не знаете, как вы смеете уверять европейских рабочих в безгрешности и невинности партии эсеров? Но если вам известны эсеровские преступления и эсеровские планы, то почему выступаете вы в их защиту? Почему берете вы под свое покровительство кровавых авантюристов и контрреволюционных ненавистников советской власти?… «С каждым успехом размах действий увеличивается и малая война превращается. в войну крупными массами». Рабочие Европы и Америки отныне будут знать, кто пытается зажечь в России новую Гражданскую войну, поднять “мужицкую Русь” против революции и кто всеми силами защищает и оправдывает контрреволюционных поджигателей»[519]. Свои взгляды по вопросу тактики борьбы с большевиками на советской территории Махин излагал и на страницах издававшегося эсерами в Ревеле с октября 1921 г. журнала «За народ», ориентированного на красноармейцев. В этом издании вышла его статья о том, как следует подрывать Красную армию изнутри. Наряду с В.М. Зензиновым и В.И. Лебедевым Махин входил в редакцию журнала.

В августе 1921 г. Махин все еще сохранял надежду на перспективы роста антибольшевистского движения в России. Из Советской России поступали оптимистические сведения о том, в частности, что на Юге России готовы восстать 110 000 человек[520]. В начале месяца Махин констатировал, что ввиду недостатка средств дела затормозились[521], но в конце месяца сообщал уже о выжидательных настроениях крестьянства в России[522]. По-видимому, последние выявленные донесения Махина в «Административный центр» относятся к этому времени. Многие сообщения этого и последующего периода зашифрованы, что не позволяет установить, о чем идет речь. Не всегда очевидно и авторство документов.

Иностранный отдел ВЧК продолжал наблюдать за деятельностью группы Махина. В сводке от 24 августа 1921 г., адресованной заместителю председателя ВЧК И.С. Уншлихту, сообщалось, что «ген[ерал] [П.В.] Глазенап после совещания в Праге с Махиным вошел в сношения с с[оциалистами]-р[еволюционерами] и получил от них средства на работу. До недавнего времени он носился с проектом организации повстанческого движения на Украине»[523]. В похожем контексте Махин фигурировал и в следующей сводке от 12 сентября, из которой можно сделать вывод о том, что чекисты имели возможность читать письма Махина (в частности, было перехвачено его письмо генерал-майору Е.П. Долинскому по поводу деятельности генерал-лейтенанта Глазенапа)[524].

Деятельность Махина не могла не привлечь внимание и правых кругов русской военной эмиграции. Так, генерал Н.А. Клюев несколько запоздало писал генералу Е.К. Миллеру 27 октября 1921 г.: «В Ревель приехал от соц[иалистов-]револ[юционеров] полковн[ик] Генерал[ьного] штаба Махин — образованный, энергичный, знающий языки, уже успевший составить себе положение среди иностранцев. Цель его, по-видимому, сплотить около себя офицеров С[еверо]-Западн[ой] армии, в большинстве бедствующих; соц[иалисты-]рев[олюционеры] уже помогают им одеждой, а может быть, и денежно. Махин одного выпуска из академии с эстонск[им] военным министром Соца (правильно — И.Г. Соотсом. — А.Г) и в дружеских с ним отношениях. Л[ьвов][525] предполагает, что как Соца, так и иностранцы помогают Махину.

По мнению Львова, в Эстонии необходим наш военный представитель, способный уравновесить влияние Махина, иначе утечка и переходы к нему с[еверо-]зап[адных] офицеров все будут[526] возрастать. Об этой утечке мне пишет и Игнатьев[527]»[528].

Есть сведения за начало 1922 г., согласно которым Махин возглавлял специальную службу «Административного центра» и курировал в ней организацию антибольшевистских восстаний в северо-западной части Советской России[529]. Махин в итоге прожил в Эстонии почти два года. В его анкете отмечено, что только 23 февраля 1923 г. он получил паспорт, выданный МВД Эстонии, после чего покинул эту страну и 4 апреля того же года за свой счет прибыл в Чехословакию[530].

К сожалению, деятельность Махина с осени 1921 и до его отъезда из Эстонии весной 1923 г. по документам проследить не удалось. Можно лишь отметить, что в Советской России 24 февраля 1922 г. Президиум ГПУ включил его в список эсеров, которым в связи с организацией процесса по делу ПСР предъявлялось обвинение в антисоветской деятельности. Однако дело было выделено в связи с нахождением Махина за границей до его возвращения в РСФСР[531].

Эсеры-эмигранты в своих надеждах весны 1921 г. на назревающее народное антикоммунистическое движение в России просчитались. Действительно, череда крупных восстаний 1920–1922 гг. в Советской России могла создать иллюзию близкого падения советской власти. Однако на самом деле это была уже агония антибольшевистского сопротивления. Восстания не имели столь организованных форм, образованных вождей, ресурсов и поддержки из-за рубежа, как антисоветские движения периода широкомасштабной Гражданской войны 1918–1920 гг. В результате они были подавлены силовым путем, а большевистский режим с переходом к новой экономической политике пошел на сравнительную либерализацию для успокоения общественных настроений.

Оказавшиеся за рубежом эсеры находились в состоянии раздробленности, размежевались на фракции, конфликтовавшие друг с другом, что препятствовало эффективной работе. Неразбериху создавало наличие у «Административного центра» руководящих органов как в Праге, так и в Париже. Не было единства даже в мелких группах активистов, как, например, в ревельской, где и работал полковник Махин. Отсутствовали у них и средства для осуществления какой-либо активной деятельности в отношении Советской России. Между тем проживание активистов в лимитрофных государствах, издание газет и брошюр, их транспортировка, засылка курьеров в Россию, переписка — все это требовало денег. Неудивительно, что практически в каждом письме Ф.Е. Махина за весну-лето 1921 г. ставился вопрос о финансировании.

Эмигранты надеялись на реванш, стремились вернуться в Россию и свергнуть ненавистных им большевиков, однако эти надежды оказались несбыточными. К тому же советские спецслужбы смогли нанести удар по «Административному центру» посредством хищения его документов, использованных затем на процессе по делу партии эсеров в Москве. Эти документы выявили причастность «Административного центра» к подрывной деятельности на советской территории. В совокупности все это привело к сворачиванию активной работы эсеров в лимитрофных государствах.

В Чехословакии Махин возглавлял бюро труда Земгора[532]. 16–24 ноября 1923 г. в Праге прошел первый съезд заграничных организаций партии эсеров. Результатом форума стало учреждение руководящего партийного органа в зарубежье — Областного комитета заграничных организаций партии, который должен был организовывать партийные группы на местах, налаживать связь между ними и способствовать дальнейшему развитию партийной работы. В состав комитета, наряду с такими видными эсеровскими деятелями, как О.С. Минор, И.П. Нестеров, В.И. Лебедев, был избран и Махин[533].

Ветераны Гражданской войны на Волге обладали обширными связями с чехословацкими легионерами. Отдельные представители последних заняли видные посты в военно-политической иерархии межвоенной Чехословакии, что давало определенные возможности их прежним русским товарищам. Например, знакомый Махина генерал С. Чечек стал заместителем начальника Генерального штаба, а позднее — начальником военной канцелярии президента Чехословакии Т.Г. Масарика.

Доктор В. Гирса, которого Махин не раз упоминал в письмах пражским друзьям, стал заместителем министра иностранных дел Чехословакии и одним из организаторов «Русской акции» помощи беженцам.

С деятельностью Махина в этот период было связано и трагическое событие. После политического спора с ним скончался бывший преподаватель Махина в академии генерал-лейтенант А.К. Келчевский. Полковник (позднее — генерал-майор) А.А. фон Лампе записал в дневнике 1 апреля 1923 г.: «Сегодня ночью после большого политического спора у [В.В.] Колоссовского с эсером полковником Махиным, прибывшим из Риги, скончался от разрыва сердца Анатолий Киприанович Келчевский, мой руководитель по академии, потом сотрудник [В.И.] Сидорина по Донской армии, герой процесса в Крыму, выступавший против белой армии в Сербии, потом редактор журнала “Война и мир” в Берлине.

Спор шел о том, какой вред причинили русской армии эсеры с их психологией попустительства, и был принят Келчевским очень близко к сердцу. Ночью, после разговора, он умер!..

Интересна информация Махина, по его заявлению, монархисты работают вместе с большевиками, и для этой цели [П.Н.] Врангель командировал в Ригу [Е.К.] Миллера. который сейчас мирно сидит в Белграде!

По его словам, Керенский, Зензинов и пр. выключены из партии эсеров и газет[534], “Дни”, если и социалистические, то не партийные, а лично Керенского!

Он уповает на то, что Красная армия пойдет против большевиков, и тогда власть снова пойдет в руки эсеров, которые теперь научены, что так миндальничать, как миндальничал Керенский, нельзя и надо установить диктатуру. блажен, кто верует, не будет у них власти никогда, большевики те же социалисты и идею социализма похоронили на много лет!

А смерть Келчевского считаю потерей — журнал[535], по-видимому, попадет в руки сменовеховцев типа [А.А.] Носкова или [Е.И.] Достовалова и пойдет прямо на большевистскую дорожку! А пока он велся хорошо!»[536]

Из записи фон Лампе следует, что в то время Махин начал эволюционировать от своих прежних эсеровских взглядов в направлении допустимости диктаторской власти. Впоследствии это приведет его к принятию коммунистической идеологии и сделает активным сторонником СССР.

2 апреля фон Лампе написал о случившемся генерал-лейтенанту П.А. Кусонскому: «Вечером 31 марта в редакцию журнала пришел Генерального штаба полковник Махин, только что прибывший из Риги, который, как известно, состоял в партии социалистов-революционеров и является их ярым сторонником. Произошел разговор, в котором Келчевский сильно разгорячился и нападал на Махина, обвиняя его и вообще всех социалистов-революционеров в развале русской армии, разложении страны и т. д. Келчевского успокаивали, а через несколько времени, придя домой, он скончался, по-видимому, от разрыва сердца.

Смерть Келчевского ослабляет умеренную группу и может допустить к редакторскому креслу Носкова, что не может не отразиться губительно на самом направлении журнала, в особенности в отношении к Русской армии»[537].

По агентурному сообщению в Иностранный отдел ГПУ от 3 августа 1923 г., «полковник Махин, толстый, опускающийся, величина сильно раздутая, эсеровский главковерх[538], заведует при Земгоре биржей труда — роль его второстепенная, никаких связей с военными организациями не имеет»[539]. По-видимому, к этому времени Махин отошел от активной подрывной работы в отношении СССР и занялся более насущными для эмигранта вопросами.

Махин участвовал в работе организованного эсерами казачьего сельскохозяйственного съезда и вошел в ревизионную комиссию как представитель немногочисленных в Европе оренбургских казаков[540]. 3 сентября 1923 г. Махин для вступления в Чешский сельскохозяйственный союз заполнил опросный лист, в котором отметил, что родился в Иркутске в 1882 г., до поступления в военное училище и на льготе занимался сельским хозяйством, владел домом в станице Оренбургской, обрабатывал свой земельный пай[541].

Махин переехал из Праги в Белград по приглашению королевского правительства в начале 1924 г.[542] В феврале 1924 г. он уже находился на новом месте. Сделал он это по предложению В.И. Лебедева, который организовал в Белграде отделение пражского Земгора[543]. Полковник Е.Э. Месснер вспоминал, что приезд Лебедева и Махина состоялся по настоянию министра иностранных дел Чехословакии Э. Бенеша, «убедившего белградское Министерство иностранных дел, что “зубровый” характер российской эмиграции в Югославии компрометирует это демократическое государство и что поэтому надо эту эмиграцию разбавить социалистами»[544]. Такие задачи соответствовали и интересам пражских эсеров, стремившихся уменьшить доминирующее влияние правых, установившееся в русской эмиграции в Королевстве сербов, хорватов и словенцев (КСХС; название Югославии до 1929 г.). Между прочим, в некрологе Махина впоследствии было отмечено, что он являлся личным другом Бенеша[545].

В статье к юбилею пражского Земгора отмечалось, что «по инициативе редактора «Воли России» В.И. Лебедева, у которого с давних пор были большие связи среди политических и общественных деятелей Югославии, возникает план образования отделения пражского Земгора в Белграде. Для изучения местной обстановки и для ознакомления с условиями жизни беженской массы в Югославии Комитетом Земгора командируется в Белград Ф.Е. Махин. Результаты, привезенные Махиным, не оставляют никаких сомнений в необходимости и возможности приступить к работе в Югославии. Беженская масса стонет под игом генералов и врангелевских штабов. Беженец связан во всех своих движениях. За доставленную ему работу он обязан дорого платить. За книжку в библиотеке — платить; за лечение платить. Его насильно заставляют производить отчисления в кассы великих князей и атаманов. За ослушание — бойкот, преследование. За вольное слово — суд, наказание, вплоть до ареста. Все демократическое забито, загнано в подполье. Таково положение беженства. Это положение прекрасно осознано передовыми кругами сербского общества и государственными деятелями Югославии. Исконная любовь сербов к русским вообще поругана действиями и поведением представителей старой России, перенесшими на сербскую почву все старорежимные безобразия. Такова картина, нарисованная Махиным по его возвращении из Югославии»[546].

Недоброжелатель Махина секретарь Земгора М.В. Агапов позднее утверждал, что «как и все люди с отчетливо выраженными параноидными наклонностями, он (Махин. — А.Г) с трудом признавал любой авторитет, кроме своего собственного. Однако существовал один авторитет, который он признавал без колебаний. Речь идет о Владимире Ив. Лебедеве, которым Махин восхищался и расположением которого очень дорожил. По сути, Лебедев был его spiritus rector[547] и, к сожалению, по этой причине стал злым духом белградского “Земгора”»[548]. В другом месте Агапов отмечал: «Привлекши на свою сторону Махина, он (Лебедев. — А.Г.) получил возможность влиять на всю деятельность белградского “Земгора”. Только влияние это нельзя назвать положительным. И сюда он привнес дух интриг, борьбы и личной заинтересованности, показав себя большим мастером в извлечении материальной выгоды»[549].

До тех пор, пока не были решены организационные вопросы относительно открытия белградского отделения Земгора, Махин остро переживал неопределенность ситуации. 14 апреля 1924 г. он написал своему другу, бывшему управляющему ведомством финансов Комуча И.М. Брушвиту в Прагу: «Ужасно неаккуратно работает Ваш технический аппарат. Не могу до сих пор добиться списка членов объединения. С конца марта, т. е. со времени получения полномочия, дело перевел из плоскости переговоров в плоскость формального утверждения представительства…

Думаю на днях закончить дело. Но от Вас ничего не получаю. Что делать, если буду утвержден здесь? Ничего не получаю от Вас. При таких условиях отнимаются руки. А вдруг все напрасно. Получается впечатление, как будто бы я работаю для себя, а не во имя общего дела.

Проделал большую работу, подготовил почву в правительств[енных] кругах, и вдруг выйдет конфуз. Торжество у черносотных будет огромное, а вера в нас окончательно пропадет. Нужно сказать, что демократическая работа находится вся в зависимости от учреждения нашего представительства. Погибнет это дело — погибнет и надежда на какой-нибудь просвет у демократической части беженства.

Работать с секретариатом Земгора, если я не знаю уже с кем (думаю, что техническая часть — это дело секретариата), почти невозможно. Просил прислать засвидетельствованный устав, список членов объединения — ничего не сделали. Приходится здесь извиняться и проч[ее].

Приезд сюда Сидорина очень испортил дело. Теперь к ужасу своему узнал о принятии его в объединение. Пока не говорю никому об этом. Вообще связывать какую-нибудь организацию с ним для Югославии — значит портить дело. С с[ельско]х[озяйственным] союзом здесь дело будет встречаться с затруднениями. Только об этом не говорите казакам, т. к. Сидорин уже зол на меня за мое первое сообщение, которое дошло до него через [В.А.] Харламова[550]. Сидорин — наше несчастье. Я очень хотел бы, чтобы Вы прислали коллективное мнение об этом, чтобы я мог, опираясь на него, бороться против создавшегося здесь в правит[ельственных] кругах мнения относительно него.

Приезд Сидорина здешними русскими ставится в связь с моим приездом и создается впечатление, что я с ним работаю заодно, и, таким образом, приходится счищать с себя ту грязь, которую на него набросили, основательно или нет, я утверждать не берусь, т. к. начальник госуд[арственной] охраны, помощник м[инист]ра вн[утренних] дел, помимо докладов русских имеет письмо, перехваченное от коммуниста. Письмо это нам читалось вместе с [Г.Ф.] Фальчиковым[551].

План моей работы — связаться с массой через посредство Бюро труда и библиотеку; нужны суммы на одно-два предприятия артельных.

С тракторщиками теперь уже опоздали. Нужна была бы автом[обильная] мастерская — курс. Думаю, что она могла бы работать безубыточно. К несчастью, запоздали Вы с полномочием. Когда оно получилось, начался правительственный кризис, все министры и высшие чины заняты им. Теперь ожидается новый кабинет.

Возможно, что придут демократы. С их вероятным министром иностр[анных] дел Воем Маринковичем я виделся, познакомил его с нашей работой, и препятствий к ней с его стороны не будет. Очень сочувственно относится и председатель Скупщины и Держ[авной] комиссии Люба Иванович. Возможно, что он будет формировать кабинет, т. к. из радикалов он пользуется уважением среди оппозиции.

Очень прошу, дорогой Иван Михайлович, известить меня о Ваших соображениях и принять меры, чтобы со мной фокусов вроде задержки денег не выкидывали.

Был позор, когда я не мог перевести отчета на сербский язык. Нужны расходы и на представительство. Пришлось здесь покупать литературу для М[инистерст]ва иностр[анных] дел, чтобы выяснить связь монархистов с немцами. Стоит тоже сотни динаров. Но это расход, который нигде показать нельзя. Посылать требования о деньгах тоже невозможно. Приходится терпеть и ждать.

Очень прошу информировать меня, как у Вас идет дело.

Думаю, что на этой неделе добьюсь утверждения, но что же делать? Ждать, но до каких пор?

До зареза нужно нанять помещение и открыть бюро труда.

Жду ответа»[552].

Предпринятые усилия увенчались успехом. Официальное открытие отделения Земгора состоялось 19 мая 1924 г.[553], а его заведующим стал Махин, продолжавший состоять в чехословацком Земгоре[554]. После реорганизации в том же году Махина избрали председателем Земгора в КСХС. Этот пост он сохранял до оккупации Белграда гитлеровцами в апреле 1941 г.

В мае 1924 г. информация о приезде Махина вместе с генералом В.И. Сидориным прошла по сводке донесений венской резидентуры ИНО ОГПУ: «Генерал Сидорин и полк[овник] Махин, бывшие здесь, не выдавали себя за агентов Советской России, а официально числились представителями эсеровской партии. Всюду говорилось, что они прибыли для переговоров с пр[авительст]вом СХС от лица партии, которая явится законной наследницей советского правительства. По прибытии сюда они вели подготовительную работу к предполагаемому открытию курсов шоферов и сельскохозяйственников.

Здесь, чтобы сразу подорвать положение Сидорина и прибывших с ним, распустили слух, что Сидорин приехал из Москвы и только “прикрывается Прагой”, тем не менее многие из казаков пошли к Сидорину»[555]. Насколько можно судить по противоречивым и не всегда достоверным письмам генерала Е.К. Миллера, блокировка Сидорина с эсером Махиным была воспринята руководством военной эмиграции как неожиданность[556].

При этом Махин не порывал связей с Прагой. Еще в феврале 1924 г. он продал некоторые документы Русскому заграничному историческому архиву в Праге[557]. Часть материалов была сдана на хранение. Среди них были семь папок переписки политического характера, которые надлежало хранить в сейфе с обязательством не допускать к этим документам в течение десяти лет никого, кроме особо уполномоченных самим Махиным. В 1927 г. Махин эти материалы забрал[558].

Заведующий архивом в мае 1924 г. обратился к Махину с просьбой оказать содействие работе архива в КСХС[559]. На такую помощь Махин согласился, стал представителем архива и начал помогать со сбором материалов[560]. В частности, Махин предложил архиву документы своего товарища полковника В.М. Пронина[561]. По всей видимости, Махин оставался представителем архива вплоть до 1927 г. Дружественным по отношению к Махину изданием являлся издававшийся в Праге эсерами в 1922–1932 гг. журнал политики и культуры «Воля России» (издатель Е.Е. Лазарев, редакция: В.М. Зензинов, В.И. Лебедев, О.С. Минор, М.Л. Слоним, Е.А. Сталинский, В.В. Сухомлин). По некоторым данным, Махин сотрудничал с этим журналом, однако статей, подписанных его фамилией, там обнаружить не удалось.

В том же 1924 г. Махин участвовал в учредительном совещании в Праге по вопросу создания военно-общественной группы «Армия и народ» — эсеровской военной организации. Сведения о таком собрании в июне 1924 г. поступили в Москву из парижской резидентуры ИНО ОГПУ[562]. Председателем организации был избран генерал С. А. Щепихин, а Махина выбрали членом правления. По мнению генерала Е.К. Миллера, Махин был «главной действующей пружиной» новой организации и в этой связи ездил на Балканы[563].

Сотрудники белградского Земгора вели большую социальную работу в эмигрантской среде, осуществляли материальную и моральную помощь эмигрантам, содействовали получению ими профессионального образования, помогали составлять ходатайства в различные учреждения КСХС[564]. При белградском Земгоре Махин создал бюро труда, курсы переквалификации, русскую студию искусств[565], театральную студию[566], обширную русскую библиотеку (по разным данным, от 12 до 25 и более тысяч томов), получавшую среди прочего многие советские издания, в том числе центральные газеты и журналы[567], ряд мастерских и школ (фотографическая, малярная, переплетная, швейная, шляпочная), научный институт по изучению России и Югославии при Земгоре (возглавлял институт с 1927 г.). Кроме того, Земгор открывал библиотеки в других городах — в Нови-Саде, Суботице, Белой Церкви, Крагуеваце, Битоле[568]. Земгор соперничал с правыми организациями в борьбе за влияние в эмигрантской среде и играл важную роль в жизни русской эмиграции, оказывая помощь русским беженцам по самому широкому спектру вопросов, в том числе в трудоустройстве[569]. Махин и его сотрудники финансировали детские дома, школы, библиотеки, организовывали переквалификацию эмигрантов[570]. Деятельность Земгора оказывала влияние на эмигрантскую молодежь, в особенности на студентов. Курсами Земгора пользовались и сербы. При белградском Земгоре Махин в 1927 г. создал «Союз увечных и престарелых воинов», в который входили в основном лица, исключенные из официальной белогвардейской организации «Союз русских военных инвалидов», а также лица, не признанные военными инвалидами[571]. До 1 мая 1928 г. белградский Земгор был отделением пражского, но затем получил самостоятельный статус.

Как отмечалось в юбилейной статье о деятельности Земгора в Чехословакии, «деятельность белградского представительства идет по тем же основным линиям, по которым шла за истекшие 5 лет деятельность всего Земгора: трудовая помощь, медицинская, юридическая, библиотека, читальня, народный университет, курсы профессиональные — вот те главные функции, которые, учитывая опыт пражского Земгора, успешно выполняет белградское представительство.

В то время как основная работа попечения о беженцах пражского Земгора идет на убыль, деятельность белградского представительства, нашедшего широкую беженскую базу, идет в гору, ширится, растет.

В настоящее время белградское представительство Земгора занимает большой особняк на одной из главных улиц Белграда. Здесь сосредоточены все учреждения и отделы Земгора, вокруг которых происходит непрерывное массовое движение беженства. Можно без преувеличения сказать, что белградское отделение Земгора, имеющее свои филиалы и в провинции, является подлинным моральным и культурным центром русского беженства в Югославии»[572].

Махин занимался разъяснительной работой, осведомляя сербскую общественность о задачах Земгора[573]. Кроме того, он вел переписку с различными деятелями русской эмиграции. На протяжении многих лет Махин переписывался с дипломатом К.Н. Гулькевичем, работавшим при Нансеновском комитете Лиги Наций по вопросам помощи русским беженцам[574]. По-видимому, их сотрудничество касалось социальной поддержки эмигрантов.

20 ноября 1924 г., в одном из своих первых официальных писем сербским властям по новой должности, Махин отметил: «Еще не созданы условия для демократизации масс беженцев.

Официальные представители русской эмиграции, фактически, являются злейшими врагами всякого демократизма… Деятельность этих русских политиков была преисполнена невиданной злобы, нетерпимости и жажды мести. Как будто в Королевство С.Х.С. пересадили часть дореволюционной самодержавной России, которая, откровенно говоря, весьма схожа с Россией большевистской. Официальные российские представители считают либерализм и демократизм самым тяжким преступлением и путают их с большевизмом, который сами они и породили»[575].

Махин горячо протестовал против узурпации власти большевиками и установления однопартийной диктатуры в России: «К сожалению, русская революция перешла границы исторически необходимого: ее судьба оказалась в руках политической партии, которая интересы России и русского народа поставила на последнее место, а на первое — задачу разжечь пожар мировой революции при помощи революции русской. России в этом пожаре отводилась роль фитиля, который, позволив распалить огонь, сам обратился бы в пепел. Большевистские вожди хорошо знали, что ожидает Россию после их экспериментов, но их это нисколько не заботило»[576].

В этом документе были выражены взгляды Махина по самым разным вопросам, в том числе его представления об истории России и путях развития страны. Он, как и прежде, выступал за демократический путь развития страны, не приемля ни белых, ни большевиков. В КСХС Махин выдвинул идею сближения русских беженцев с местной интеллигенцией. Себя и свою организацию он фактически позиционировал как противовес правой эмиграции. По-видимому, власти КСХС также пришли к выводу, что необходимо что-то противопоставить слишком влиятельным в стране правым кругам эмиграции. Тем более что Махин предлагал социальные программы, которые бы способствовали интеграции русских в общество КСХС.

Русская военная эмиграция поспешила отмежеваться от Махина. Районное правление Общества русских офицеров Генерального штаба в КСХС еще в апреле 1924 г. обсуждало вопрос о необходимости уведомить общественность, что Махин и генерал В. И. Сидорин, приехавшие в Белград, в организации не состоят[577]. Этот вопрос для генштабистов-эмигрантов, видимо, казался настолько значимым, что к нему в отношении Махина вернулись еще и летом того же года, отмежевавшись от революционно настроенного товарища по академии 31 июля[578]. После этого в редакцию белградской газеты «Новое время» 16 августа 1924 г. поступило следующее письмо: «М[илостивый] г[осударь] г-н редактор. Не откажите поместить в Вашей газете нижеследующее разъяснение Районного правления Общества офицеров Генерального штаба в Королевстве С. Х.С.: Ввиду поступающих в Районное правление запросов, — как оно относится к деятельности в Королевстве С.Х.С. Генерального штаба полковника Махина, Правление сообщает: 1) Что полковник Махин членом Общества офицеров Генерального штаба в Королевстве С. Х.С. не состоит и 2) Что ни в какой связи с Районным правлением он не находится и деятельность его ничего общего с деятельностью Районного правления не имеет. Председатель Районного правления генерал от кавалерии [А.М.] Драгомиров»[579].

Неудивительно, что в одной из эмигрантских статей отмечалось, что всю работу Федору Евдокимовичу и его сотрудникам приходилось вести «в обстановке самой чудовщиной травли — против него и Земгора — “русских” кругов, организовавшихся вокруг бывшего российского посланника [В.Н.] Штрандтмана, генерала [И.Г.] Барбовича, [А.Г.] Шкуро и прочих “вождей”, предательски пользовавшихся братской поддержкой югославов в качестве русских»[580].

Разумеется, Махин был далеко не прост. Под прикрытием различных культурных и социальных проектов Земгор вел определенную политическую деятельность. Недоброжелатель Махина и секретарь Земгора М.В. Агапов утверждал, что Махин был доверенным лицом премьер-министра КСХС Николы Пашича и занимался «вербовкой разных авантюристов и мошенников»[581]. Якобы Махин поддерживал албанского политка А. Зогу, ставшего в результате государственного переворота 1924 г. сначала президентом Албании, а затем и ее королем.

Агапов намекал, что ради этого Махин ездил в Черногорию: «Мне неожиданно вспомнилось, что Махин действительно ездил в Черногорию. Этой поездке предшествовали частые встречи с его другом Андро П. Поповичем (известен как редактор “Военного альбома”), в ходе которых упоминались Ахмед Зогу, Албания, Италия и ее экспансия в Албании.

Не помню точно, когда Махин ездил в Черногорию, но это в любом случае было в 1925 г. Для всех сотрудников Земгора его поездка прошла под покровом секретности. И мне он поначалу говорил, что собирается в… Париж. Чуть позже с некоторой неохотой признался, что не может поехать в Париж, а придется на несколько дней отправиться в Черногорию, но для чего — говорить не хотел. Таким образом, я до сих пор не знаю, куда он ездил и чем занимался. По возвращении он ничего не рассказывал.

Однако вот что навело меня на мысль, что Махин действительно хотел оказать услугу Н. Пашичу, рассчитывая, что старый “Байя”[582] в долгу не останется. А именно Ф. Махин, по крайней мере, два раза имел аудиенцию у Н. Пашича. В первый раз он горячо убеждал меня идти с ним. Во второй раз категорически заявил, что пойдет один. Перед этим он долго разговаривал с Андро Поповичем. И мне бросилось в глаза, что Махин не хотел, чтобы кто-нибудь присутствовал при этом разговоре. Поэтому мне пришлось извиняться перед некоторыми важными персонами, объясняя, что он не сможет принять их»[583]. Возможно, эти свидетельства не беспочвенны. Махин действительно вел определенную работу в интересах сербских властей, в том числе занимался сбором различной информации и взаимодействием с прессой.

Одним из направлений политической работы Махина было укрепление болгаро-югославских отношений. Эта деятельность не ускользнула от пристального внимания ИНО ОГПУ, продолжавшего отслеживать активность Махина. Парижская резидентура ИНО ОГПУ сообщала 30 мая 1925 г., что Махин в Белграде развернул активную деятельность: «Начав с открытия в Белграде гуманитарных учреждений в виде библиотек-читален и пр., успел создать сербско-эсеровскую партию из сербской молодежи, войти в тесную связь с Земледельческой партией Лазича и связаться с Болгарской земледельческой партией. Болгарские земледельцы и коммунисты, нашедшие приют в Сербии как противники Цанкова, связаны с Москвой и поддерживают тесный контакт с Махиным. Знаток балканской политики эсер Лебедев приезжал из Праги давать Махину инструкции. В помещении “Земгора” постоянно вывешены прокламации против Цанкова и выдержки из болгарских зем[ледельческих] газет»[584].

Сотрудник Махина и его враг М.В. Агапов впоследствии свидетельствовал о болгарском направлении деятельности главы Земгора: «Еще одна афера иллюстрирует умение и готовность Махина ввязываться в то, что не имело отношения к целям и задачам Земгора.

Однажды захожу я в кабинет Махина (дату не помню, но ее можно установить по болгарским газетам), чтобы поговорить с ним о текущих делах. Однако он сразу перебил меня, протянув кипу газет. “Вот вам софийские газеты… Дед, прочитайте, что о нас пишут”, - произнес он с загадочной улыбкой.

Быстро пролистываю “Камбану”, “Зору” и некоторые другие софийские издания. И прихожу в замешательство. Черным по белому написано, будто бывшие царские полковники Махин и Агапов (я никогда не служил в царской армии ни полковником, ни в любом другом качестве!), по предложению сторонников А. Стамболийского в изгнании, разработали детальный план вторжения в Болгарию крупного военизированного формирования, на сторону которого сразу перешли бы крестьяне, проживавшие в каких-то приграничных районах. В формирование вступили бы добровольцы из числа беженцев — не только болгарских, но и главным образом русских, особенно казаки. План предусматривал стремительное занятие Софии и т. д.

“Что скажете на это?” — спрашивает Махин. Отвечаю: “Что сказать, если я ничего об этом не знаю. Одно могу предположить, что подготовка осуществлялась без должных предосторожностей. Не принималось в расчет, что среди беженцев всегда найдется человек, который обо всем донесет в болгарское посольство. Однако не важно, что я могу сказать. Вы, наверное, больше знаете и, по-видимому, ясно представляете, какие последствия могут иметь подобные материалы в софийских газетах?”

Махин признался, что действительно работал над планом, что Александр Обов, Неделько Атанасов, Коста Тодоров и другие попросили его привлечь к этому делу казаков. А все предприятие провалилось, потому что король Александр, осведомленный о плане и намерениях болгарской эмиграции, колебался, давать или не давать свое согласие (неформальное). Александр отправился на десять дней в Румынию, пообещав дать окончательный ответ по возвращении, а в это время нашелся предатель. Публикации в софийских газетах похоронили все дело. Не оставалось ничего другого, как опровергать сообщения о планировавшемся перевороте. Досада, что все так вышло! Имелась возможность сформировать кулак в 10 000 человек, умеющих воевать (главным образом из числа казаков. Болгар-эмигрантов не набралось бы и трети).

Как и в случае с Ахмедом Зогу, Махину “не повезло”. Напрасно корпел над картами, разрабатывал во всех деталях план, проводил бесчисленные встречи с А. Обовым, К. Тодоровым и др. Все это делалось не просто с благословения В.И. Лебедева, но и, разумеется, по его подстрекательству. Такое впечатление у меня сложилось после разговоров с вождями болгарской эмиграции. Как бы то ни было, следует отметить одно: Махин и Лебедев с помощью Земгора занимались чем угодно, что не имело ничего общего с целями и задачами Земгора, о чем понятия не имели руководители Земгора в Праге и на что они, разумеется, не дали бы своего согласия»[585].

Махин и его окружение контактировали не только с коммунистами, но и с лидерами белой военной эмиграции. По данным лондонской резидентуры ОГПУ, генерал П. Н. Врангель пошел на переговоры с эсерами, имевшими военную секцию во главе с Махиным в Сербии[586]. Контакты Врангеля с эсерами и Махиным вызывали вопросы со стороны ветеранов Белого движения. В частности, соратник Врангеля генерал П.Н. Шатилов на собрании, проходившем на одном из заводов Лиона, был вынужден отвечать на вопрос эмигрантов по этому поводу. Агент ИНО ОГПУ сообщал, что «после долгого раздумья ген[ерал] Шатилов заметил, что, во-первых, полк[овник] Махин давно исключен из Ген[ерального] штаба, во-вторых, у эсеров и денег нет. Насколько удаление полк[овника] Махина из Генерального штаба мешает иметь с ним сношения, достаточно ясно. Что же касается эсеров, то, к сожалению, они обладают весьма значительными средствами»[587].

Несмотря на неприязнь к Махину, его сотрудник М.В. Агапов дал логичное объяснение широте контактов Махина. По мнению Агапова, «Ф. Махин и В. Лебедев не могли реализовать свои планы за относительно непродолжительное время. Потому что не все зависело от одного их желания, настойчивости и ловкости. Работать приходилось терпеливо, упорно и, так сказать, поэтапно — постепенно устраняя препятствия и подготавливая почву. Трудностей хватало, но Ф. Махин не зря был офицером царского Генерального штаба. Он знал, что многократная лобовая атака обречена на неудачу или принесет Пиррову победу. Поэтому к “цели” он предпочитал приближаться “тихой сапой” — постепенно и скрытно, чтобы никто не заметил. Это выражение Сталин употребил в своем выступлении 11 января 1933 г. В этом отношении Махин был непревзойденный мастер. Многократно ему удавалось чего-либо добиться, не принимая личного участия и не оставляя отпечатков, а прибегая к помощи третьих и четвертых лиц. Он понимал, как много значит искусство маскировки во время войны. Почему бы не применить это искусство в мирное время?

Дабы подготовить почву для достижения далеко идущих целей, оба мастера маскировки, камуфляжа и минирования старались обзавестись как можно более обширными связями. Разумеется, с влиятельными людьми, которые свое влияние снискали либо в силу своего положения, либо благодаря личному авторитету, заработанному тем или иным способом. В этом случае не имело никакого значения, кто были эти люди — единомышленники Махина и Лебедева (то есть социалисты), либералы, консерваторы или даже поклонники фашизма. В конце концов, это могли быть и особы с весьма сомнительной репутацией. Главное, чтобы они пользовались влиянием в “высочайших сферах”»[588].

За свои услуги властям КСХС Махин получал определенные преференции. В частности, неожиданно для русских эмигрантов, в основном ветеранов Белого движения, МИД КСХС разослал в другие министерства циркуляр о том, что при приеме русских на службу рекомендовано требовать рекомендации представителя Земгора Махина[589]. Это дало Махину широчайшие полномочия в эмигрантской среде. Поскольку Махин из-за своих эсеровских взглядов был по существу изгоем в русской военной эмиграции, такое условие вызвало возмущение правых кругов эмиграции.

В августе 1925 г. на заседании Совета объединенных офицерских обществ в КСХС обсуждалась деятельность Махина. Было отмечено, что «многочисленные заявления русских офицеров и других воинских чинов свидетельствуют о том, что как Махин, так и возглавляемое им учреждение не пользуется доверием среди широких кругов русских офицеров, проживающих в Королевстве С.Х.С.»[590]. Было постановлено довести до сведения правительства, что:

«1. Г[осподин] Махин является представителем группы лиц, принадлежащих к партии социал-революционеров, один из главных руководителей которой г. Чернов во время Великой войны принял участие в преступном Циммервальдском съезде в Швейцарии, высказавшемся за необходимость п о р а ж е н и я в Великой войне России и ее союзников.

2. После отречения государя императора Николая II от русского престола партия социал-революционеров, во главе с г. Керенским, захватившим в свои руки государственную власть, привела Россию к большевизму.

3. В силу указанных причин, а также и того, что социал-революционеры и в настоящее время, продолжая свою прежнюю деятельность среди русской эмиграции, мешают ее работе на восстановление Родины, представляемое г. Махиным течение встречает среди громадного большинства русских офицеров и русских людей глубоко отрицательное отношение, и сам г. Махин, как человек, связанный партийно, не может быть беспристрастен к лицам несогласных с ним политических убеждений, а следовательно, не может быть признан лицом, компетентным для того, чтобы давать о русских беспристрастные отвечающие действительности сведения. Уважающие себя русские офицеры не станут обращаться к г. Махину с просьбами о рекомендации, считая для себя такое обращение унизительным…»[591]

Совет объединенных офицерских обществ вошел через видного дипломата, монархиста, бывшего поверенного в делах Российской империи в Белграде В.Н. Штрандтмана с представлением к правительству КСХС об отмене циркуляра, а членов РОВС в начале сентября 1925 г. предостерег от обращения за рекомендациями к Махину[592].

Совет Русского комитета в Белграде также вынес постановление против подобной практики: «1) “Земгор” представляет из себя политическую организацию, явно враждебную массе русской эмиграции, 2) для заведывания делами русских беженцев имеется в королевстве признанная правительством Делегация во главе с быв[шим] российским посланником В.Н. Штрандтманом и 3) полковник Махин, получив полномочия на выдачу удостоверений о благонадежности беженцам, подавляющая масса которых ему совершенно неизвестна ни в моральном, ни в деловом отношении, так как она избегает с ним общения, использует эти полномочия, вероятно, исключительно в целях политической пропаганды»[593]. В итоге циркуляр МИД КСХС был отменен.

Правые круги заметно беспокоила деятельность Махина. Представители белой эмиграции, связанные с В.Н. Штрандтманом, собирали на Махина компрометирующие материалы[594]. Подобная реакция неслучайна. В одном из писем в конце 1924 г. прямо говорилось, что «можно было бы только смеяться… если бы от всех действий Махина не было бы угрозы вообще всему русскому делу. в эту минуту разглагольствование Махина. наиболее на руку лицам, враждебным русским»[595]. В.Н. Штрандтман, возглавлявший Делегацию по защите интересов русских беженцев, был ярым противником Махина и вел против него целую кампанию. Махин был даже арестован белградской полицией, но через два дня в результате вмешательства сербского МИДа отпущен[596]. По некоторым данным, арест был осуществлен с целью вынудить Махина не выступать против правого крыла эмиграции.

Парижская газета «Возрождение» резко реагировала на акции белградского Земгора. В частности, болезненную реакцию вызвало участие Земгора в торжествах по случаю девятой годовщины объединения сербов, хорватов и словенцев, отмечавшейся 1 декабря 1927 г. По-видимому, обеспокоенность правых вызывали пропаганда Махиным идеи славянского единства, деловые контакты в югославской элите, выражение почтения царствующей династии, связи с патриотической организацией «Народная оборона», а следовательно, частичный перехват правой политической повестки[597].

Не зная, что противопоставить Земгору, чтобы ослабить его влияние, недоброжелатели Махина пошли на прямую провокацию. В марте-апреле 1927 г. в русской эмигрантской печати (газеты «Последние новости» (Париж), «Руль» (Берлин), «Россия» (Белград) и др.) было распространено фальшивое письмо В.И. Лебедева и Махина, в котором сербским властям предлагалось закрыть все эмигрантские политические организации, кроме самого Земгора.

В документе отмечалось: «Политическая работа всеми организациями ведется параллельно с культурно-просветительной. Надо признать бесцельность размножения “культурных начинаний”, разные гимназии, библиотеки и проч.

Удешевление этой работы можно произвести путем концентрации. Получится тогда внутренняя спайка эмиграции на культурной почве, надо уничтожить вражду, разжигаемую искуственно главарями политических организаций. Должно совсем оставить политику и вести только культурно-просветительную работу. Это единственно может найти признание и благодарность русского народа в будущем. Бесцельно поддерживать учреждения, имеющие политическую окраску. Они не привлекают симпатий русского народа…

Требуется уничтожение Всерос[сийского] зем[ского] союза, Всерос[сийского] союза городов, “Крестьянской России”, Союза русских писателей и журналистов (свести на узкопрофессиональную работу) и других организаций. Идет и сам по себе процесс вырождения: Сельскохозяйственный казачий союз, партия к[онституционных] д[емократов], Студенческий союз, Союз офицеров, Союз галлиполийцев и все прочие союзы, вплоть до Изучения Черноморского “побережья”, чахнут и умирают. Даже авторитетный союз инженеров, объединяющий 500 человек, занимающих влиятельные посты в государственном аппарате С.Х.С., утратил свой raison d’être[598]. Необходимо ускорить этот процесс на благо русских и в интересах С.Х.С. Единственно подходящая, внепартийная и чисто культурно-просветительная организация — это “Земгор”, далекий от политических интриг и пользующийся широкой популярностью теперь и в русских, и в сербских кругах»[599].

Целью устроителей провокации были дискредитация Земгора и объединение других эмигрантских организаций против него. Махин в связи с этим сделал специальное заявление, в котором отметил: «Представительство (Земгора. — А.Г.) оказывало материальную и моральную помощь, давало профессиональное образование и помогало ходатайствовать в различных правительственных учреждениях Королевства С. Х.С. русским, решительно всяких партий… Как широкому югославянскому общественному мнению, так [и] общественным и правительственным учреждениям хорошо известна эта деятельность представительства. Им хорошо известно также и то обстоятельство, что представительство никакими интригами ни против кого не занимается, ведя исключительно положительную работу по оказанию посильной помощи беженцам. Поэтому клеветнические пасквили, разоблачая сущность пасквилянтов, ничего кроме брезгливости у этой категории читателей вызвать не могут»[600]. Земгор обратился ко всем опубликовавшим письмо редакциям с требованием напечатать опровержение, однако никакого ответа не получил. Три года понадобились, чтобы найти доказательства подделки.

В одной из статей пражского журнала «Воля России» отмечалось, что «Особое место в борьбе против пражского Земгора занимает Белград, где идет ожесточенная и глухая травля представительства Земгора в Югославии в целом и, главное, представительства Ф.Е. Махина в частности»[601]. Основными борцами против Земгора выступали лидер политической группы «Крестьянская Россия» С.С. Маслов, его соратник А. А. Аргунов и председатель правления Союза писателей и журналистов А.И. Ксюнин. Состоявшая в пражском Земгоре Е.Д. Кускова даже сообщила, что вынуждена прекратить сотрудничество с газетой «Последние новости», не разделяя ее методы полемики с белградским представительством Земгора[602].

Несмотря на провокации, Земгор продолжал оставаться на плаву и, судя по всему, был достаточно богатой общественной организацией.

Представители Земгора сумели установить контакты с сербскими политическими кругами и заручиться их поддержкой[603]. О контактах Махина в истеблишменте КСХС сохранилось немного данных. Однако иногда в переписке такие сведения удается обнаружить. Например, Махин упомянул об этом в письме в Прагу своему другу И. М. Брушвиту. Этот документ относится, видимо, к 1926 г., и речь шла о необходимости устроить прием значимому для Махина хорватскому политику. Махин просил Брушвита: «Будь добр, покажи господину Джамоня наши учреждения. Это наш друг и особенный почитатель бабушки[604]. Для нас очень важно, чтобы ты принял его по-дружески. Здесь он очень видное лицо в одной из значительных организаций “Народная оборона”, которая составлена из прежних борцов за объединение южных славян. Он — хорват, друг [В.Я.] Клофача, был член народно-соц[иалистической] партии и депутат в австрийском парламенте; говорит превосходно по-чешски.

Очень и очень прошу отнестись к нему по-дружески»[605].

Эти контакты, как и возобновление прежних связей с сербами, установившихся еще в Первую мировую войну, принесли свои плоды. Прежде всего, это касалось благоприятного режима работы Земгора. К примеру, в КСХС коммунисты подвергались преследованиям, тогда как организация Махина могла фактически свободно получать советскую литературу для своей библиотеки.

Однако связи помогали и лично Махину. В частности, за организацию снабжения 1-й Сербской добровольческой дивизии в Одессе в период Первой мировой войны он был награжден сербским орденом Белого орла 3-й степени с мечами[606]. Содействовал награждению полковник инженер А. Попович — друг генерала С. Хаджича[607]. Попович был другом Махина — они познакомились еще в Первую мировую войну. По словам М.В. Агапова, «Андра был на дружеской ноге с многолетним военным министром генералом С. Хаджичем, а также с некоторыми представителями двора. Действительно, Андра Попович помог Махину быстро сориентироваться, представив его многочисленным придворным, военным, литераторам, журналистам, политикам и дипломатам. Этих людей, представлявших разные общественные круги, объединяло одно. Все они, сами того не зная, служили невольными, но очень важными и необходимыми помощниками Махина в реализации его планов»[608].

О том, что Попович был личным другом Махина, свидетельствовало письмо последнего «бабушке русской революции» Е.К. Брешко-Брешковской от 2 января 1928 г. Махин, в частности, писал: «Вас хотел повидать здешний наш друг Андра Попович, с которым я служил еще вместе во время войны на Румынском фронте. Он очень большой мой личный друг. После войны он бросил военную службу и занялся изданием альбома войны[609]. Альбом он подносит Масарику и Бенешу»[610]. В тот же день Махин написал письмо и другому своему другу И.М. Брушвиту: «Наш друг Андра Попович, тебе уже известный, едет в Прагу для того, чтобы поднести Президенту и Бенешу свой альбом. Помоги ему своим советом и связями в том отношении, чтобы об этом напечатали в газетах — наверно можно сделать в “Чешском слове”. Кроме того, помоги ему связаться с легионерами и соколами, чтобы он мог пошире распространить свой альбом. Нужно было бы, чтобы он повидал и генер[ала] Чечека, [Й.] Патейдла и друг[их]»[611].

Сотрудник Махина и его недоброжелатель М.В. Агапов вспоминал о награждении Махина: «Вообще, б[ывшие] офицеры Генерального штаба представляли собой сплоченную группу, которой было присуще чувство солидарности и общности интересов. Однако, судя по всему, Махину многие завидовали и с давних пор относились к нему холодно. Это особенно стало бросаться в глаза, когда Махин получил орден Белого орла III степени с мечами. Как известно, он вручался за военные заслуги. На Румынском фронте Махин служил начальником какого-то отделения связи (телефон, телеграф и т. п.).

Его недоброжелатели спрашивали: о каких заслугах идет речь? Считалось, что Махину помогли “связи”. Так оно и было. На Румынском фронте он познакомился с ген[ералом] Стеваном Хаджичем, подружился с инж[енером] подполковником Андрой П. Поповичем (впоследствии известен как редактор “Военного альбома” и один из активных “борбашей”[612] Св[етислава] Ходжеры[613]). Андра Попович и после войны поддерживал близкие отношения с ген[ералом] Хаджичем. Оба они оказывали друг другу большие услуги. И вот, однажды А. Поповичу пришла в голову мысль вернуть должок своему товарищу… орденом! Я отговаривал Махина, подчеркивая, что не пристало социалисту принимать орден у королевского правительства, а тем более просить об этом. Обращал внимание, что этот орден может дискредитировать его в глазах прогрессивных сербских и русских кругов. Махин на это ответил, что подобные упреки были бы справедливы, если бы ему вручался орден Св. Саввы (в МИДе предлагали и такой вариант). А в связи с вручением боевой награды, присуждаемой за заслуги на поле боя, никто не вправе упрекать его, даже социалисты. Более того, получив Белого орла, Махин приказал на самом видном месте в Земгоре повесить плакат, на котором жирным шрифтом и каллиграфическим почерком сообщалось urbi et orbi[614] о вручении ему награды за военные заслуги.

Мне кажется, что я не ошибся, предположив, что орден послужит поводом для еще более ожесточенных нападок на Махина. Однако ему “высочайшее признание” “военных заслуг” доставляло подлинное наслаждение.

Это обстоятельство, помимо прочего, убедило меня в том, что Махин в душе остался типичным офицером Генерального штаба царской России, для которого нет ничего важнее собственной карьеры и удовлетворения непомерных амбиций. Неприязнь со стороны товарищей в большинстве случае объяснялась завистью, которую вызывал у них более ловкий и удачливый коллега-конкурент. Только такие, как ген[ерал] Стеллецкий, которому война и революция на многое открыли глаза, руководствовались не столько завистью, сколько неприятием оппортунизма.

Во всяком случае, не вызывает сомнения тот факт, что все, кто знал Махина еще в России, не верили в его принципиальность и искреннюю преданность социализму. Для них он оставался оппортунистом, которому, прежде всего, сопутствовала удача и которому при этом нельзя было отказать в находчивости. Все они также предвидели и предсказывали, что Махин, в конце концов, обманет партию эсеров и снова предложит свои услуги Советам»[615].

Думается, попытка Агапова приписать Махину оппортунизм не вполне убедительна. Насколько можно судить, Федор Евдокимович не собирался бороться с властями КСХС, а, наоборот, искал сотрудничества в целях поддержки Земгора и ориентировавшихся на него эмигрантов. Если история с награждением и его последствиями достоверна, это свидетельствует в большей степени о прагматизме Махина, поскольку наличие сербского ордена существенно укрепляло его положение в КСХС. Зависть же правых кругов эмиграции в этой связи не вызывает удивления. Вместе с тем Махин обладал очевидной политической гибкостью.

По свидетельству Агапова, Махин не оставался в долгу перед помогавшим ему Поповичем, «беспрекословно выполняя его пожелания, насколько это позволял бюджет белградского представительства Земгора. Начнем с того, что представительство сразу по его формировании разместилось в принадлежавшей Поповичу квартире, за которую выплачивало более чем приличную по меркам того времени арендную плату (Теразии, особняк Экспортного банка). Припоминаю, что около 5000 динар было уплачено за использование мебели г[осподина] полковника. А она состояла из круглого столика и двух скамеечек, которые постоянно стояли в ванной и никак не использовались. Нет, действительно, Махина нельзя обвинить в неблагодарности. В отношении друзей и «нужных» людей он неизменно был внимателен и галантен (разумеется, за счет не своего кармана, а кассы Земгора)»[616].

Другим важным контактом Махина был Мита Димитриевич. По свидетельству М. В. Агапова, «тот сам по своей инициативе пришел в Земгор и сразу выразил интерес и восхищение и самим Земгором как явлением, и тем, чем он занимался. Андра Попович визит г-на Миты и его заинтересованность истолковал по-другому. Г-н Мита — объяснял он Махину — доверенное лицо короля и выполняет его поручение разузнать о характере, сотрудниках и деятельности этого социалистического учреждения. А если дело обстоит именно так, — решил сразу Махин, — нужно непременно сблизиться с г-ном Митой, дабы его величество удостоверилось, что он, Махин, ничуть не страшен или опасен, хоть и представляет русских социалистов-революционеров. В общем, не удивительно, что король не возражал, чтобы от его имени Махина наградили орденом Белого орла III степени с мечами “за военные заслуги”.

Конечно, Махин хорошо знал, что люди думают и говорят о г-не Мите, однако это ему нисколько не мешало поддерживать с ним самые близкие отношения. Хотя в узком кругу он неоднократно высказывал недовольство в связи с участившимися визитами г-на Миты. И этому другу Махина удавалось поживиться за счет Земгора. Время от времени (правда, очень нехотя) Махин ссужал ему, разумеется, из кассы Земгора. При этом он не знал, как оформить выдачу средств, которая поэтому не фиксировалась в графе расходов. Вместо этого в кассу помещали расписку, на которой было начертано: “Наличные деньги” (!!!). Не знаю, была ли оплачена хоть одна из этих расписок.

Уверен, в душе Махин не слишком любил г-на Миту, однако показать этого не решался. Только иногда говорил мне с досадой и раздражением: “Опять этот Мита!” Разумеется, с самого начала и, можно сказать, до конца существования Земгора в Белграде г-н Мита играл важную роль в его судьбе. Достаточно сказать, что только благодаря г-ну Мите Пера Живкович[617] не выполнил свое намерение (а говорят, что и приказ): Земгор ликвидировать, а Махина арестовать и судить (но не как политическую фигуру и не по политическим обвинениям).

По правде говоря, Станое А. Пеливанович — б[ывший] генеральный директор Министерства иностранных дел, впоследствии полномочный министр и посланник в прибалтийских странах, а затем — в Мадриде, а также неизменный кандидат на место посла в Москве — приписывал себе исключительную заслугу спасения Махина и Земгора от преследований со стороны Перы Живковича. Разумеется, версия, согласно которой Пеливанович по-свойски заступился за Махина, выглядит правдоподобной. Однако неопровержимая истина состоит в том, что г-н Мита вмешался и передал Пере Живковичу поручительство, подписанное им самим, бывшим министром физического воспитания Мирко Комненовичем и офтальмологом д-ром Драгутином Костичем. Что в глазах П. Живковича имело больший вес — вмешательство С. Пеливановича или г-на Миты, — я не знаю. Однако известно одно: Махина не арестовали. Четыре часа просидел он в кабинете г-на генерального директора в ожидании — возымеет ли действие его интервенция. А когда он вернулся, то был весь в поту — нелегко разговаривать с диктатором! Другими словами, непросто объяснить сапогу-солдафону, почему арест Махина не в интересах Министерства иностранных дел»[618].

Ключевым из белградских знакомых Махина, по мнению М.В. Агапова, был директор политического отдела МИД КСХС С. Пеливанович, инициировавший издание журнала «Руски архив» («Русский архив»), о чем пойдет речь далее. По-видимому, эти свидетельства достоверны. По словам Агапова, «еще до знакомства с ним Махин пытался установить прочные отношения с кем-нибудь в Министерстве иностранных дел. Однако и Александр Цинцар-Маркович (впоследствии министр иностранных дел в правительстве Драгиши Цветковича), и Сакович (в то время — начальник балканского отдела), и Илия Юнич (сторонник Степана Радича, впоследствии — помощник главы МИД), хоть и держались любезно и предупредительно, ни в какое сравнение не шли с тем, кем для Махина был Пеливанович. Не следует заблуждаться, будто С. Пеливановича настолько очаровала личность Ф. Махина или его ослепило то, кем был и чем занимался В. Лебедев (правда, отчасти справедливо и это!). Прежде всего, главную роль играли личные интересы, подогретые неуемными амбициями вообще-то совершенно заурядного человека.

С. Пеливанович хотел сделать большую карьеру, его сокровенным желанием было стать послом в Москве.

Махин с Лебедевым убедили С. Пеливановича, что ни один другой кандидат на эту должность (Мита Димитриевич, Ж. Балугджич, Шайкевич) не может считаться ему ровней. Ст. Пеливанович разработал даже свою “концепцию”, которая пригодилась бы ему как послу в Москве, а затем — как министру иностранных дел. Концепция эта сводилась к тому, что признание Югославией Советского Союза предоставило бы ей возможность освободиться от вассальной зависимости от Франции и Великобритании. А зависимость эта тем сильней, чем больше Югославия подвергается непрекращающемуся давлению со стороны своих агрессивных соседей — муссолиниевской Италии и нацистской Германии (в последней нацистский дух породил Гитлера..). Играя на противоречиях между этими великими державами и опираясь на ЧСР и Румынию, Югославия всегда может рассчитывать на что-то большее, не будучи ограниченной в своих действиях. А также не исключено, что можно было бы добиться эффективной помощи от Советского Союза. Подобные идеи неоднократно озвучивались в помещении Земгора. Однажды я имел возможность высказать свое мнение на этот счет в ходе собрания, на котором присутствовали С. Пеливанович, М. Димитриевич, К. Качоровский[619] (русский ученый) и др. Пеливанович не только с готовностью прислушивался к предложениям сотрудников Земгора, но и привлекал их к работе. Махин состоял при нем кем-то вроде консультанта по вопросам СССР, поэтому из министерства ему привозили советские газеты. Прочитав их, он делился с г-ном генеральным директором всем, что считал важным и значимым»[620].

Полковник Е. Э. Месснер, скептически оценивавший начинания руководителей Земгора, вспоминал: «Был организован белградский Земгор… была отпущена ежемесячная субсидия (около 100 000 динар), была нанята квартира в центре города, организована библиотека. Но публика не пошла. Тогда организовали малярные, переплетные и всякие иные курсы с выдачей ссуд и подачек на обзаведение орудиями производства. Кое-кто пошел, но, получив знания и деньги, исчезал, не ставши социалистом. Роль Земгора была столь ничтожна, что Лебедев уехал. Махин продолжал руководить Земгором. Он, как говорили, установил сношения с советчиками, когда в Белград прибыло Торгпредство»[621]. Вряд ли подобную резкую оценку можно считать объективной и справедливой. Роль Земгора в поддержке эмигрантов, в особенности в 1920-е гг., когда многие еще не смогли устроиться в чужих странах, трудно переоценить.

Махин сотрудничал с МИД Югославии, осуществляя для него аналитическую работу и выполняя различные деликатные поручения. М.В. Агапов свидетельствовал, что «в пражском Земгоре не знали о посреднической роли Махина и Лебедева во взаимоотношениях Министерства иностранных дел и каких-то западных газет. Это свое посредничество Ф. Махин считал очень важной и деликатной задачей. В 1927–1928 гг. он часто говорил мне, что МИД должно дорожить его драгоценными услугами, и вот почему. Когда министерство из своих диспозиционных фондов выдавало субвенции западным газетам, это, несмотря на все попытки сохранить всё втайне, становилось достоянием общественности. Венгерские и итальянские газеты всегда публиковали точный список подкупленных изданий. Это, разумеется, было весьма неприятно. А некоторые газеты вели себя совершенно наглым образом: если выплата задерживалась или не соответствовала ожиданиям, они публиковали какую-нибудь враждебную статью сенсационного характера. Это приводило в бешенство мидовских функционеров, но что они могли сделать… Не оставалось ничего другого, как идти навстречу ненасытным редакторам продажных газет. Положение существенно изменилось, когда дотации стали выплачиваться через Лебедева и Махина. Ни одна венгерская газета, ни один венгерский или итальянский шпион не могли разузнать, кто и сколько получил. У Махина были основания хвастаться. Тут действовал не принцип “умение хранить тайну подкреплено честностью”, а закон коммерции “do ut des” (“я даю с тем, чтобы и ты дал”). И я не знаю, сколько и кому выплачивалось, потому что Махин никогда не озвучивал конкретные сведения. Знаю только, что вознаграждение ему от государства последовало в виде увеличения ежемесячных дотаций белградскому Земгору. Впоследствии, когда генерал П. Живкович захотел арестовать Махина (1929), генеральный директор Мин[истерства] иностр[анных] дел Станое А. Пеливанович с большим трудом уберег его от тюрьмы. Помимо прочего, в качестве аргумента защиты упоминалась и та драгоценная услуга, а именно успешный и осуществленный в полной секретности подкуп прогрессивной западной прессы.

Мне известно, через кого В. Лебедев и Ф. Махин начали “обрабатывать” западную прогрессивную печать, склоняя ее в пользу Югославии. Речь идет о редакторе известной парижской газеты “Quotidien” м-р[622]Лебруне или русском эмигранте Вас[илии] Сухомлине. Сомневаюсь, чтобы Левчин, то есть В. Сухомлин, получал за свои услуги денежное вознаграждение. Судя по всему, он делал это совершенно бесплатно, оказывая дружескую помощь мнимым партийным товарищам. Те со своей стороны знали, как из этой помощи извлечь максимальную выгоду. Благодаря В. Сухомлину, не только “Quotidien”, но и II Интернационал обходили стороной такие щекотливые вопросы, как, например, положение национальных меньшинств в Югославии. Что касается других редакций, относившихся к Югославии безо всякого снисхождения, то ими тоже двигало отнюдь не бескорыстие. И в их случае “Regina pecunia” (царица-деньги) сыграла решающую роль.

Таким образом, Лебедев и Махин продемонстрировали и доказали, что способны оказывать очень важные услуги. Но кому? Ненародному и даже антинародному режиму, который подталкивал Югославию к пропасти, будучи ослепленным шовинизмом, коррумпированностью и эгоизмом. Однако, что касалось Махина и Лебедева, им важнее всего было обеспечить себе красивую жизнь и максимальный доход (деньги не пахнут!)»[623]. В другом месте Агапов написал: «Некоторые услуги Ф. Махин и В. Лебедев оказывали лично, скрывая это от служащих представительства. Как, например, в случае с подкупом западной прессы. Каждый год Министерство иностранных дел расходовало приличные суммы из диспозиционного фонда на взятки разным зарубежным газетам. Хотя делалось это при посредничестве доверенных лиц, итальянским и венгерским газетам удавалось раздобыть и опубликовать список газет, получавших дотации из югославского Министерства иностранных дел»[624].

Неудивительно, что благосклонность югославских властей по отношению к Земгору обращала на себя внимание[625]. Полковник Е.Э. Месснер в этой связи писал, что «пресловутый Земгор… благодаря наглости Лебедева и Махина, изображал демократическое крыло русской эмиграции и в качестве такового получал крупные субсидии от чехословацкого и югославского правительств»[626].

Испытывавший неприязнь к Махину и социалистам Месснер охарактеризовал первого следующим образом: «Этот рыжий, грубый, явно неискренний человек симпатий не привлекал к себе, и это было одной из причин, что “Земгор” оброс малым числом людей, а приросшие держались главным образом подачками всякого рода»[627].

В другом месте Месснер отметил, что «полковник Махин, возглавлявший в Белграде организацию эсеров “Земгор”, совершенно не походил на офицера Генерального штаба: воспринятая им партийная идеология как бы подавила в нем офицерскую прямоту. Но надо признать, что и обстоятельства побуждали его идти непрямыми путями: старый эсер и бывший министр Лебедев вместе с Махиным были брошены [Э.] Бенешем в среду антисоциалистическую, ненавидевшую все, что было связано с революцией и Временным правительством. И в этой среде, в “реакционном” Белграде им, а в особенности Махину, работавшему там безвыездно, в то время как его шеф, Лебедев, бывал лишь наездами, приходилось приобретать если не сторонников, то публику и делать пред деньгодателями вид, что “Земгор” стал одним из центров общественной жизни русской Югославии. Защищенный правительством от резких против него выступлений, он и сам не выступал обычно против кого-либо. Было ли таково указание ему от правительства Югославии или же его личная корректность диктовала ему такое поведение, не знаю. Мы в нем, как и в Лебедеве, подозревали людей, готовых на компромисс с советской властью ради возможности приобщиться к властвованию. Не знаю конечной судьбы Лебедева, но Махин себя выявил: пошел на службу к Тито, когда тот был переведен с английского иждивения на советское; оправдалось наше предчувствие, что “рыжий пес” Махин принадлежит к категории низких соглашателей (кличка “рыжий пес” прибыла вместе с Махиным из Сибири)»[628].

Секретарь Земгора М.В. Агапов отметил, что «даже поверхностный анализ «партийной деятельности» В. Лебедева и Ф. Махина позволяет сделать вывод, что обоих нельзя назвать партийными деятелями в подлинном смысле слова. Партия им требовалась для достижения личных целей и реализации непомерных амбиций. Это значит, что их деятельность не имела ничего общего с искренностью, бескорыстием и тем более готовностью идти на какие-либо жертвы. Рано или поздно это должно было проявиться, правда не могла не всплыть на поверхность. Подлинные черты и того, и другого ни для кого не остались секретом. Разумеется, их хорошо знали люди, которые еще в России поддерживали с ними связь на протяжении многих лет. Некоторые из них оказались в Белграде. Прежде всего, вспоминаются однокашники Ф. Махина по академии Генерального штаба: б[ывший] полковник В. М. Пронин и б[ывший] генерал-майор Б.С. Стеллецкий. Первый долгое время сохранял молчание, потому что не в его интересах было настраивать против себя Ф. Махина. Тот крестил пронинскую дочку и оказывал знаки внимания всей их семье. В доме Пронина Махин был частым и желанным гостем, который никогда не приходил с пустыми руками. Глава семьи состоял шефом канцелярии Государственной комиссии по делам русских беженцев, а также был редактором газеты “Русский голос” (поэтому в этой газете Ф. Махин никогда не подвергался нападкам). Позднее В. Пронин стал открыто позиционировать себя как большой друг немцев и приверженец национал-социализма. Пока дело не дошло до оккупации, это не мешало однокашникам поддерживать отношения. Только при немцах В. Пронин начал рассказывать о Махине то, о чем умалчивал долгие годы.

Из заявлений Пронина следовало, что он, не веря в левые убеждения Ф. Махина, полагал, что тот, будучи весьма амбициозным и гибким человеком, умел приспосабливаться к ситуации. Но только для того, чтобы извлечь из нее личную выгоду. В. Пронин вплоть до своего отъезда из Югославии не сообщал каких-либо конкретных сведений о Ф. Махине. Неясно, объяснялось ли это отношениями между кумовьями или иными соображениями. Любопытно, что почти до самого своего отъезда он предпочитал не комментировать определенно то, что про Махина рассказывали другие его знакомые — Б. Стеллецкий и ген[ерал] Крейтер. Пронин не желал ни подтверждать, ни опровергать их слова. Есть два объяснения подобному поведению: во-первых, он не хотел разрыва с Ф. Махиным, надеясь, что в будущем поддержание дружеских отношений окажется небесполезным; во-вторых, ему нисколько не мешал “факт” членства Ф. Махина в партии эсеров. Пронин считал это фикцией, маскировкой и более ничем. Судя по всему, об этом он сообщил своему руководству, потому что оно никогда не ставило ему в упрек близкие отношения с крестным отцом дочери, то есть с Махиным.

Однако второй однокашник Ф. Махина отнюдь не отличался скрытностью и сдержанностью. Генерал-майор Генерального штаба Борис С. Стеллецкий был человеком в высшей степени интеллигентным, способным и остроумным. В Югославии он долгие годы работал в Управлении государственных монополий, в котором организовал и возглавил статистическое подразделение. Стеллецкий как никто другой разбирался в том, что касалось рационализации, усовершенствования и планирования, однако в довоенной Югославии его проекты и предложения не встречали понимания. А в тех случаях, когда они принимались и исполнялись, ему лично это не приносило никакой пользы. Само собой, он не получал и малой доли той выгоды, которую умели извлекать из его работы другие. Стеллецкий относился к людям, вещам, событиям и явлениям трезво и критически, но одновременно и с иронией.

Я с Бор[исом] Стеллецким познакомился к Земгоре, где он поначалу был частым гостем у Ф. Махина. Бросалось в глаза, что Ф. Махин не слишком радовался визитам своего коллеги и однокашника, хоть и держался с ним очень любезно. Я также заметил, что Ф. Махин, хоть и без особого энтузиазма, всегда выполнял то, о чем его просил Б. Стеллецкий. Он в то время (1924–1926) испытывал финансовые затруднения и не раз обращался к Ф. Махину с просьбами одолжить ему денег из средств Земгора. Махин никогда не отказывал Стеллецкому, но каждый раз, попрощавшись с ним, выходил из себя, не скрывая от меня своего раздражения. Одну молодую и красивую женщину, к которой Б. Стеллецкий был неравнодушен и которая жила при нем как экономка, сразу приняли на службу машинисткой. Таким образом, не вызывало сомнений, что Ф. Махину было очень важно сохранить хорошие отношения с Б. Стеллецким. Вопреки ожиданиям его протеже оказалась не просто красивой куколкой, но и способным, интеллигентным и добросовестным сотрудником. Она быстро познакомилась со всеми коллегами, уяснив для себя положение и атмосферу в Земгоре. Благодаря ей ее покровителю было известно до мельчайших подробностей все происходившее в Земгоре.

То обстоятельство, что для Стеллецкого в Земгоре не осталось секретов, действовало на него в том смысле, что со временем он все меньше скрывал критическое отношение к Ф. Махину и все больше демонстрировал свое расположение ко мне. Вскоре он стал моим частым гостем. Обычно за партией в шахматы он рассказывал обо всем подряд, спонтанно переходя на тему Земгора, Махина, социалистов и т. д.»[629].

Агапов продолжал: «Имелось еще несколько коллег Махина, которые хорошо его знали еще до Первой мировой войны. Как, например, некий полковник [В.К.] Манакин — человек, во многом похожий на Махина[630] — такой же самонадеянный, амбициозный и деятельный и т. д. Манакин много раз заходил к Махину, по-видимому, рассчитывая при содействии коллеги получить какую-нибудь должность и приличное жалованье. Позднее выяснилось, что Манакин, опираясь на ультранационалистические и профашистские элементы, попытался создать какую-то политическую организацию[631]. С Манакиным я частных бесед не вел ни в Земгоре, ни позже, когда ушел оттуда. Он держался очень осмотрительно и старался не испортить отношений с Махиным, даже когда создал какую-то полуфашистскую организацию. Хотя можно предположить, что он остался недовольным Махиным, который не желал оказывать ему даже маломальской услуги. Возможно, Манакин по-прежнему ничего не рассказывал о своем коллеге, а может, и нет»[632].

В письме «бабушке русской революции» Е.К. Брешко-Брешковской от 2 января 1928 г. Махин сообщил: «Мы живем здесь по-прежнему, дела наши улучшаются»[633]. И действительно, в 1928 г. работа Махина расширилась в связи с отделением белградского Земгора от пражского и созданием «толстого» сербско-русского журнала «Руски архив» («Русский архив»). Журнал издавался на сербском языке, что требовало большой работы по переводу статей русских авторов. В 1928–1937 гг. вышло 42 выпуска журнала. Издание было посвящено политике, культуре и экономике России (главный редактор — видный эсер В.И. Лебедев). Журнал издавало научное отделение Земгора. Среди авторов — выдающиеся русские и югославские ученые, писатели, поэты, деятели искусства. Издание пользовалось благосклонностью югославских властей. С 1929 г. по решению министра просвещения журнал разрешалось приобретать всем школам Югославии. Кроме того, министр по делам вероисповеданий рекомендовал это издание для знакомства учащихся школ с «братской Россией». В целом, журнал был более востребован сербской аудиторией, чем русской.

Махин вел переписку редакции, поздравлял авторов с праздниками, договаривался о статьях и гонорарах, которые были тоже формой поддержки страдавших от безденежья эмигрантов. Переписка с авторами требовала много времени и такта. Например, отказ в публикации статьи известного историка А. Ф. Изюмова Махин 26 февраля 1934 г. обосновал следующим образом: «Получили Ваше письмо и рукописи “о профессоре [Е.Ф.] Шмурло” и “о записках кн[ягини] [М.К.] Тенишевой”. Первая статья не совсем нам подходит, а во второй, к великому нашему сожалению, не нашли положительно ничего, что бы могло оправдать печатание этой длинной статьи. Если бы Вы, кроме простой биографии, ознакомили читателя с теми характеристиками, которые дает кн[ягиня] Тенишева о современниках, или, по крайней мере, оценили значение начинаний автора записок, то это было бы интересно иностранному читателю.

Если у Вас нет материала для такого рода статьи, то мы могли бы напечатать библиографическую заметку о записках, конечно, не такого размера, как присланная Вами. Но лучше напишите нам что-нибудь интересное, относящееся к прошлому идейному движению, подобно статье “О Печорине”, и, как всегда, с удовольствием мы пойдем Вам навстречу»[634]. В другом письме тому же автору, написанном в июне того же года, Махин просил «давать статьи по вопросам культурноисторическим общего значения, в которых бы раскрывался духовноморальный облик нашей интеллигенции[635] и народа»[636].

Разделение белградского и пражского Земгора в 1928 г. назрело как по объективным, так и по субъективным причинам. Прежде всего, белградский Земгор на 1928 г. был принят в совещательную коллегию Лиги Наций, пражские деятели слабо представляли себе белградские реалии, а Белград, как считал Махин, служил местом отправки туда лишних сотрудников из Праги. Кроме того, самостоятельность повышала статус белградского Земгора. Наконец, белградское отделение не зависело от Праги в финансовом отношении[637].

Вместе с тем разделение Земгора на две организации было связано с острой внутренней конфронтацией. Еще в 1927 г. общее собрание пражского Земгора признало «аполитичный характер работы и большую полезность» белградского представительства для русских беженцев[638]. Однако уже летом 1928 г. резолюцией общего собрания Земгора в Праге белградское представительство было закрыто.

Причины и подробности тех событий Махин изложил в письмах в Прагу к общественной деятельнице Е. Д. Кусковой. В письме от 1 апреля 1929 г. Махин сообщал: «С большими усилиями, путем постоянной обороны от нападений на нас, даже физических, мы обороняли здесь подлинный демократический фронт. Вовне нам приходилось наталкиваться на клевету, непонимание местных условий, на попытки сделать из нас разменную монету, которой хотели платить по соглашениям, заключенным в Праге. В течение прошлого года Прага на общих собраниях по самой пустой клевете не стеснялась задевать наше доброе имя. Мы не знали, чем мы должны были заниматься: или объяснениями, или своей прямой работой. Создалась атмосфера морального давления в самых непереносимых формах. В Праге создавалось неблагоприятное об нас мнение по поводам, которые в самой Праге никого не волнуют. Сколько было увольнений со службы, которые проходили как обыкновенное явление! В отношении же нас все ставилось в строку»[639].

Махин писал далее: «Мы так перегружены работой, что ни замышлять интриганских планов, ни разрабатывать планов оскорбления общественного чувства у пражан не имеем времени. Если взять один журнал, то, принимая во внимание нудную процедуру переводов и десятки корректур и переводов, и набора, окажется, что у нас едва хватает время, чтобы написать в день одно частное письмо… П.Н. Милюков не только одобрил действия своего представителя здесь, начавшего с нами работу, но даже и выдал ему аттестат за умение ориентироваться в сложной политической обстановке. У нас нет возможности бороться против того, что делается против нас в Праге. Мы лишены возможности лично ездить туда, поэтому мы заранее готовы ожидать оттуда всякую для нас неприятную вещь. Ваша резкая и незаслуженная оценка “белградского письма” является для нас большим ударом. Если мы у Вас не встречаем доверия, то значит, что в Праге у нас нет людей, которые бы не позволяли пятнать наше доброе имя.

Приходится ставить вопрос вообще, для чего мы здесь находимся? Не лучше ли уйти на другую работу? Каждый день приносит нам новые удары со стороны тех, с которыми мы, казалось, имеем много общего. Только сознание нашей правоты и большая задача, которую мы выполняем, дают мужество работать здесь в качестве островка демократической части русской эмиграции. С нашим уходом погибнет то, что создано с великим трудом и ценой переживания непрерывных клевет и оскорблений.

Встает вопрос другой, может быть, мы действительно самообольщенные политические авантюристы, которым нет никакого дела до того, что об нас думают? К счастью для нас, мы имеем здесь среду, которую никто не имеет права обвинять в чем-нибудь предосудительном. Под контроль ее мы отдаем свои действия. В ее оценке мы черпаем уверенность в важности и порядочности нашего дела»[640]. Насколько можно понять из письма, упреки в адрес белградского Земгора были вызваны подозрениями сотрудника Земгора Коршунова в связях с большевиками.

21 мая 1929 г. в парижской газете «Возрождение» вышел фельетон «Скверная история», сочиненный эмигрантским писателем А.А. Яблоновским. Речь шла о заказной статье, призванной дискредитировать Махина. Материал содержал оскорбительные выпады в адрес главы белградского Земгора: «Г-н Махин давно считается бельмом на эсеровском глазу, и вот уже несколько лет, как в это бельмо дружно тычут все беспартийные пальцы эмигрантской печати. А в последнее время стали тыкать и пальцы партийные»[641]. Вспомнив пословицу «в семье не без урода», автор заметки задавался вопросом, отвечает или не отвечает эсеровская семья за «уродство» Махина. Яблоновский многократно упоминал, что Махин не представил отчет о работе Земгора в Прагу, а со своим сотрудником Коршуновым, который докладывал обо всем в Прагу, Махин якобы и вовсе свел счеты. Коршунов был объявлен большевистским провокатором и попал в полицию, а затем умер в тюремной больнице. По другим данным, Коршунов был в действительности жив и лишь выслан за границу. Почему столь большое значение придавалось подаче отчета в Прагу и по каким причинам этот вопрос должен был волновать эмигрантского читателя, автор заметки не пояснил.

27 июня 1929 г. Махин сообщил той же Е.Д. Кусковой в связи с новыми нападками в печати: «Я, конечно, буду протестовать против постановки вопроса в той форме, в какой это сделано [А.А.] Яблоновским и “Неделей”, то есть будто бы между мной и пражским центром сначала происходит “недоразумение”, затем я отказываюсь представить отчет, порываю с Прагой сношения и образовываю “махинский Зем-гор” в расчете не представить на этом основании денежных отчетов пражскому Земгору.

На этом фоне Яблоновский пишет свой возмутительный фельетон, действительно глубоко порочащий мое доброе имя, подталкивающий читателя на мысль, что я, желая скрыть что-то и не будучи в состоянии дать отчета, порываю связь и скрываюсь за авторитетом “моей” организации. Я, само собой разумеется, буду везде заявлять, что подобная инсинуация — “неправда”, и легко докажу это мое заявление и ревизией Министерства и[ностранных] д[ел], и ревизией комитетской (пражской и нашей). Я не совершал никаких действий, которые могли бы дать повод к подобной мысли. Ни одно лицо не может утверждать этого, если не желает быть клеветником»[642]. Изучив протокол собрания 7 июня 1928 г. в Праге, Махин отметил, что «это собрание производит впечатление собрания исступленных»[643]. Далее Махин писал: «Итак, пражский “Земгор” допустил опорочение человека, совершенно незаслуженно обвиняемого в печати в нежелании давать денежные отчеты. Это чудовищно… Большинству в Праге известно, что я, будучи командующим войсками на Волге, располагал единолично суммами, гораздо большими, чем весь пятилетний бюджет представительства, и что никто не может и подумать сказать, что я хотя бы одну копейку из этих сумм неправильно израсходовал.

Я был дважды ранен большевиками в голову, находясь в передовых рядах, хотя по своему положению мог сидеть в тылу. Следовательно, личного благополучия я не искал, грехом стяжательства и денежной нечистоплотностью не страдал. Это все точно известно как раз большинству пражского Земгора, знающему меня по Волге… Спрашивается, что же это у Вас за “общественность”, которая оскорбляет самым невероятным образом человека, ничего кроме хорошего для нее не сделавшего, и дает его на поругание своим же собственным общественным врагам. Я здесь за все время всей нашей белградской пятилетней работы представлял собою прицельную точку для всякого рода клевет со стороны наших общественных противников. Но никто не позволил себе обвинять меня в том, что я лично непорядочен и нечестен, и даже “Новое время” не сочло для себя возможным использовать ложь, появившуюся на страницах “Недели” и “Возрождения” и вышедшую из стен пражского “Земгора”.

У Вас в Праге весьма легкое отношение к чужой чести и весьма ревнивое к своим земгоровским “формальным правам”, уместное разве только со стороны сутяжнического, а никак не именующего себя “общественным” учреждения.

У меня абсолютная вера в то, что беспристрастный суд не задержится никакими сутяжническими соображениями и что он просто поставит следующие вопросы: сдал ли я денежный отчет или нет. Сдал ли я инвентарь или нет.

Вот и все. Непонятное же нам чтение в наших сердцах останется непонятным и для суда.

Я Вам, дорогая Екатерина Дмитриевна, категорически заявляю и заявлю под присягой и на суде (также и мои свидетели), что мы, белградский Земгор, абсолютно ничем не мешали какой бы то ни было комиссии пражского Земгора приезжать. Не мешали ни в порядке официальном, ни в порядке частном. Если такое утверждение кем-либо будет сделано на суде, то оно будет рассматриваться мною и комитетом нашего Земгора как клевета и ложь.

Я не привык к интригам и вести их не умею и не считаю их полезными. Я служу обществу, как мне подсказывает совесть. Поэтому очень прошу всех еще раз не приписывать мне того, чего я не делал и делать не собираюсь.

Моя работа во имя общественности, работа, в которую я вложил и здоровье, и энергию, и жертвовал своею жизнью, пока дала большое разочарование, благодаря непонятному мне поведению пражской общественности. Я объявлен растратчиком, сотрудником полиции и убийцей. Это окончательно погубило возможность моей семье выбраться сюда ко мне из России и вывезти слепнущего юношу-сына. Моя личная жизнь уничтожена катастрофическими последствиями для моих близких. В этом отношении удар непоправим. Остается вопрос о моей чести, и раз ее не захотела защитить Ваша русская пражская “общественность”, я сумею ее (во имя тех же моих близких) защитить на суде. Ваш Земгор сам толкнул меня на этот, отныне единственно надежный способ реабилитации. Других путей нет»[644]. Далее Махин сообщал, что имеет все ежемесячные денежные отчеты, проверенные югославским МИДом. Министерство было фактическим собственником имущества Земгора, поскольку все необходимое приобреталось на средства, отпускавшиеся югославским правительством на помощь беженцам.

В.И. Лебедев в письме Кусковой и ее мужу экономисту С.Н. Прокоповичу в Прагу 9 декабря 1930 г. писал, что «положение Земгора, нашего югославянского, блестяще, как морально, так и финансово. У нас нет ни одной копейки долга, а, наоборот, имеются забронированные резервный и ликвидационный фонды… Самое приятное в работе нашего Земгора — это то, что она приносит результаты не только для русских (конечно, в силу наших материальных возможностей, скромные), но и для югославян. Земгор связан бесконечным количеством нитей с югославянским культурным миром: с писателями, профессорами, учеными (с 28-ю югославянскими народными университетами — это пока, налаживаются связи и с другими, в которых читают лекции наши ими выписываемые лекторы), с редакциями ежедневных газет и, что еще более важно, — периодических всевозможных изданий. “Русский архив” нашел внимательного постоянного читателя, а “Югославия” произвела настоящий фурор. Теперь мы задумали целый ряд таких же полезных изданий. В результате этой работы мы вошли какой-то составной, не инородной, братской частицей в жизнь этой страны. Мы не только берем, но и даем. кампания лжи и клеветы, которая велась против нас, абсолютно ни на чем не основывалась»[645]. К этому письму Махин сделал приписку, в которой среди прочего отметил: «Наконец, кажется, все формальности с пражским “Земгором” закончились. Дело, вызывавшее столько острых неприятностей, оказывается весьма простым»[646]. Речь шла о разделе имущества с пражским Земгором.

В связи с инсинуациями газеты «Возрождение» за Махина вступился его друг В.И. Лебедев, написавший в пражском журнале «Воля России», что газеты «Руль» и «Возрождение» публикуют клеветнические статьи. В основном публикация Лебедева была направлена против генерального секретаря Трудовой крестьянской партии С.С. Маслова, который вел борьбу с Земгором и Лебедевым. Но, кроме того, в статье было опубликовано разоблачение фальшивой «записки Лебедева и Махина»[647].

Лишь во второй половине 1930 г. у Земгора появились материалы, разоблачавшие эту фальшивку и позволившие установить организаторов провокации. Представители Земгора получили письмо одного из распространителей фальшивки, редактора и издателя газет «Утро» и «Русское дело» А. Филипенко. Этот человек занимался канцелярской работой в белградском Союзе писателей и журналистов. 4 августа 1930 г. он в личном письме В.И. Лебедеву признался, что перепечатывал «письмо Лебедева и Махина»[648]. Позднее в письме от 22 ноября того же года он сообщил, что напечатал около двадцати экземпляров письма для рассылки видным деятелям русской эмиграции — А.А. Аргунову, Н.И. Астрову, А.А. Кизеветтеру, С.С. Маслову, П.Н. Милюкову, В.А. Харламову и др. При этом никаких подписей на исходном документе не имелось, а сделать на перепечатках пометку «Записка Лебедева и Махина» Филипенко попросил председатель правления Союза писателей и журналистов А.И. Ксюнин[649].

После получения этих признаний комитет Земгора (сам Махин вместе с Лебедевым, профессором-историком А.К. Елачичем и делопроизводителем В. Соколовым) 3 февраля 1931 г. направил в пражский журнал «Воля России» открытое письмо к союзам русских писателей и журналистов и к заграничным органам русской печати, в котором отмечалось, что «в марте и апреле месяцах 1927 года в ряде русских газет: “Последних новостях”, “Руле” и в белградском листке, “Россия” (г.г. Ксюнина, Жукова, Глуздовского и других) появились совершенно идентичные сообщения, исходившие из одного и того же источника: от лиц, принадлежавших к редакции белградского листка, “Россия” и возглавлявших белградский Союз журналистов и писателей.

Эти сведения, подписанные в “Руле” — г. Е. Жуковым, в “Последних новостях” — В. Парфеновым (?), в “России” — редакционная заметка, имели своей целью скомпрометировать белградское представительство пражского Земгора и, в частности, Ф.Е. Махина и В.И. Лебедева, ведших в нем деятельную работу.

Характер этих сведений ясно говорил о весьма темном происхождении “документа”, на котором основывались сообщения названных лиц. Заметка, помещенная в “России”, кроме того, была явно доносительского, грязного характера и ясно указывала на то, что инициатива составления и распространения “документа”, могущего компрометировать представительство Земгора в русском общественном мнении, во всяком случае, исходит от лиц, или близко стоявших к редакции листка “России”, или в ней находившихся. Не было никакого сомнения в том, что эти лица находятся также во главе белградского Союза писателей и журналистов»[650].

Махин и его соавторы отметили, что еще до публикации на заседаниях Объединения национально-прогресивной и демократической эмиграции обсуждались эти материалы, причем «записка Лебедева и Махина» якобы была добыта из югославского МИДа при помощи подкупа.

Махин и его соавторы отмечали: «В свое время представительству, а позже и теперь Земгору в Югославии и его представителям, пришлось и приходится переживать немало тяжелых моментов, первопричиной которых были и остаются всевозможные клеветнические кампании. Общественная, культурно-просветительная, помощная, издательская деятельность Земгора значительно тормозилась и тормозится ими, отвлекая на борьбу с клеветой много сил и времени.

Но самыми отвратительными из клевет были и являются те, которые исходили и исходят из якобы “демократических” кругов, прикрывавшихся к тому же нередко вывеской Союза писателей и журналистов»[651].

В конце публикации комитет Земгора воспроизвел и подложный документ.

Отстаивая свое доброе имя, Махин решил идти до конца. Он обратился в суд по поводу публикации в газете «Возрождение». Кроме того, собирался вести процесс против берлинской газеты «Руль» и пражской «Недели», принявших участие в его травле. Свидетелями со стороны истца выступили В.И. Лебедев и М.Л. Слоним, отметившие добропорядочность Махина[652]. В апреле 1930 г. суд присудил автора фельетона против Махина Яблоновского, главного редактора «Возрождения» Ю.Ф. Семенова и коммерческого представителя газеты К.-Е. Шона к выплате штрафа по 25 франков, к выплате Махину одного франка за нанесенный ущерб и к возмещению Махину судебных издержек. Однако ответчики подали апелляцию, предложив «слово “урод”. заменить словом “пятно”… что Махин является “пятном” для семьи социалистов-революционеров»[653]. Дело тянулось до конца 1931 г. В ноябре 1930 г. суд отверг апелляцию деятелей «Возрождения», а через год отверг и кассационную жалобу. Было признано, что статья под названием «Скверная история» содержала «серию оскорбительных и диффамационных утверждений по адресу Махина, что последний в них представлен как язва, как бессовестный администратор, не желающий сдать отчета, как человек, способный из чувства мести выдать одного из своих соотечественников полиции и быть, таким образом, причиной его смерти в госпитале. эти оскорбления и эти диффамационные писания доказывают сами по себе злонамерение привлеченных, которые знали, что все это не соответствует действительности»[654]. В итоге доброе имя Махина было восстановлено, а «Возрождение» получило предписание опубликовать судебное решение на своих страницах.

Представители «Возрождения» на этом, однако, не успокоились. Впоследствии, в 1935 г., газета написала, что Махин, «в свое время отколовшийся от пражской организации Земгора, подвергся за это суду своих бывших товарищей. Мы не будем повторять тех эпитетов, которыми награждали его бывшие его сотоварищи по организации и его политические единомышленники, среди коих была, между прочим, и г-жа Кускова. Это была такая отборная брань по адресу г. Махина, которая ни в каких парламентах недопустима. В протоколах пражского Земгора все это дело имеется почти в стенографической записи со всеми эпитетами»[655].

Общественно-политическая деятельность Махина становилась все более активной. Однако активность в эмигрантской среде провоцировала склоки и дрязги. Тем более что организация Махина явно располагала денежными средствами, провоцируя зависть, прежде всего правых кругов эмиграции.

Неудивительно, что враг Махина, секретарь Земгора М. В. Агапов, впоследствии дошел до инсинуаций на тему того, что «время от времени половина месячной субвенции Земгора оседала в карманах В. Лебедева, Ф. Махина и С. Верещака. Так стало происходить, когда Ф. Махин и В. Лебедев отделили белградский Земгор от его матицы — пражского Земгора»[656].

Агапов заявил: «Конечно, наиболее пагубным следствием того влияния, которое Лебедев оказывал на белградский Земгор, было то, что Ф. Махин принимал все предложения “чернобородого”, как Лебедева называли некоторые сотрудники Земгора и прочие эмигранты, не подвергая их критике или сомнению. В. Лебедев не мог считаться работником в подлинном смысле слова или конструктивным человеком, он был мастером по созданию фракций, “великим комбинатором” и “профессиональным игроком” на общественно-политической арене. Поэтому не вызывало сомнений, что рано или поздно его влияние на Ф. Махина сыграет роковую роль и нанесет непоправимый ущерб белградскому Земгору как публичному учреждению и общественной организации…

Ни Махин, ни Лебедев не страдали человеколюбием и вообще были чужды сентиментальности. Фактически ими двигали два мотива: 1. Жажда власти и авторитета (Wille zur Macht); 2. Тяга к комфортной жизни. Однако кто бы в наше время открыто признался, что руководствуется подобными соображениями? Однозначно, никто. Меньше всего можно было ожидать подобных признаний от руководителей белградского Земгора, которые вообще думали одно, говорили другое, а делали третье. Думали только о себе, рассказывали о славянской солидарности и помощи демократическим элементам русской эмиграции, а то, что они делали, не имело никакого отношения ни к славянской идее, ни к гуманитарной и благотворительной деятельности (в чем состояло предназначение Земгора).

Нелишне коротко остановиться на некоторых “делах” Махина и Лебедева, которые не имели никакого отношения к Земгору, хоть и проворачивались под его вывеской или в его помещениях.

А в связи с этим полезно сказать пару слов о тактике великих мастеров камуфляжа и маскировки. В то время я о тех “делах” понятия не имел, пока не узнал о них случайно и уже post factum. Точно так же ясное представление о тактике Махина и Лебедева сложилось у меня гораздо позднее и даже слишком поздно — когда ничего уже нельзя было исправить. Я долго не мог поверить, что имею дело с такими пройдохами, которые в своей изворотливости превзошли мольеровского Тартюфа, стендалевского Жюльена Сореля (“Красное и черное”) или того, что описывал Макиавелли в своем “Il principe”. Однако действительность и правда оказались много хуже любых ожиданий и предположений»[657].

3 февраля 1931 г. в секретариате Лиги Наций Махин принимал участие в чрезвычайном заседании совещательного комитета частных беженских организаций для избрания членов административного совета Международного нансеновского присутствия о беженцах[658]. В 1935 г. участие Махина в выборах представителя в эту организацию спровоцировало конфликт. Якобы Махин при голосовании за кандидатуру Я.Л. Рубинштейна назвался представителем русской эмиграции в Югославии. Речь шла о финансировании помощи беженцам и контроле над финансовыми потоками на сотни тысяч франков[659], что и породило конфликт.

В защиту Федора Евдокимовича выступила газета П.Н. Милюкова «Последние новости», однако яростную травлю в отношении Махина практически в каждодневном режиме повели представители газеты «Возрождение», не скрывавшие неприязни к засудившему их Махину.

9 ноября «Возрождение» опубликовало серию протестов против избрания Я.Л. Рубинштейна[660]. 21 ноября вышло открытое письмо председателя Русского комитета в Королевстве Югославия митрополита Антония (Храповицкого) к председателю и генеральному секретарю Международного нансеновского присутствия о беженцах с протестом против притязаний Махина представлять русскую эмиграцию в Югославии[661].

Затем, в номере от 24 ноября 1935 г. был напечатан издевательский фельетон, в котором Махина изобразили полномочным представителем русских эмигрантов в Югославии на общем собрании выборщиков, где он одновременно был председателем, секретарем, делопроизводителем, экспедитором, а также всеми присутствующими: «Председательствовал Махин. Протокол вел секретарь Махин. Среди явившихся на заседание можно было заметить в первом ряду представителей наиболее крупных организаций: полковника Махина, гражданина Махина, господина Махина, пана Махина и синьора Махина. В остальных рядах места заняли делегаты более мелких организаций: кабаллеро Махин, герр Махин, мосье Махин, эффенди Махин»[662].

В номере от 7 декабря Махина обвиняли в самозванстве и всячески поносили: «Махину нужно как-то оправдать свое существование и существование Земгора, оправдать те средства, которые он получает ежемесячно на этот Земгор. В прежние годы г. Махин зазывал эмигрантов в свое учреждение посредством организации всяких курсов и мастерских, но все они успеха не имели и провалились. Потом г. Махин перешел на роль политической свахи свойства весьма тонкого — но и в этом не успел. Теперь он исхлопотал право выдавать беженцам трудовые карточки и, конечно, располагая крупными средствами, может их выдавать бесплатно, завлекая тем к себе эмигрантов и рекламируя свое учреждение»[663]. В номере за 8 декабря печатались протесты против избрания Рубинштейна с очередными обвинениями в адрес Махина как самозванца[664].

Махин принял этот вызов. В ответ он направил в «Возрождение» письмо с опровержением публиковавшихся в газете сведений. Махин пояснил, что при голосовании представлял только свою организацию. В конце его письма газета опубликовала следующий текст: «Назависимо от этого, русская эмиграция в Югославии… (дальнейшая часть фразы, нагло-непристойная, редакцией вычеркнута)»[665]. Однако, судя по этому и последующему редакционному тексту, непристойно повела себя сама редакция. Далее следовал редакционный комментарий прямо противоположного письму Махина характера, сопровождавшийся следующим заявлением: «Мы с удовольствием помещаем письмо г. Махина, который, наконец-то понял, что его молчание совершенно безобразно.

В заключительной части своего письма г. Махин резко отмежевал себя от всей русской эмиграции в Югославии — и слава Богу!»[666]Редакцию «Возрождения», не прекращавшую нападок, почему-то особенно интересовала денежная отчетность Махина.

Несмотря на сложности, в 1930-е гг. Махин продолжал активно работать. Он проявил себя как публицист, автор целого ряда публикаций о вооруженных силах СССР и международном положении. Часть материалов — статьи по военно-политическим вопросам и рецензии — он помещал в собственном журнале, направленность которого постепенно стала более лояльной СССР[667]. Кроме того, Махин посылал корреспонденции в газету «Новое русское слово», печатался и в популярной югославской газете «Политика». Из работ Махина, относящихся к этому периоду, наиболее крупными являются очерки «Военная мощь России», «Стратегическая обстановка на Дальнем Востоке» и «Стратегическое положение современной России», опубликованные в сборниках «Проблемы», издававшихся в Париже[668].

Произведения Махина на военно-политические сюжеты представляют собой серьезные аналитические очерки с многочисленными выкладками, характеристикой экономики, театра военных действий, армии, военной техники, снабжения, планов сторон. В своих работах этого периода Махин давал положительную оценку развитию СССР, что свидетельствует о значительной эволюции его политических взглядов. Неудивительно, что в правых кругах эмиграции Махина считали едва ли не большевистским агентом[669]. Махин же стоял у истоков «Общества для изучения советской культуры».

Еще в 1934 г. Махин писал о неизбежности конфликта между СССР и Японией, критиковал агрессивный японский империализм, отстаивая интересы своей Родины. Война на Дальнем Востоке, по прогнозу Махина, должна была по причине обширности театра военных действий стать маневренной. Небезынтересно, что Красную армию Махин называл русской[670]. В трудах генштабиста содержался анализ важнейших военно-политических исследований тех лет — работ А. А. Свечина, Б.М. Шапошникова, Г. Гудериана и др. На высоком профессиональном уровне Махин рассматривал такие вопросы, как индустриализация, размещение промышленности в СССР, состояние военной техники, авиации, флота. В 1935 г. он спрогнозировал войну СССР с Германией.

При этом Махина нельзя назвать выдающимся военным мыслителем. Его труды в основном были небольшими и носили пропагандистский характер. Тем не менее как оригинальный военно-политический аналитик с самостоятельными наблюдениями и идеями Махин обратил на себя внимание. По-видимому, глубокое изучение происходивших в СССР изменений наряду с распространением фашизма в Европе привело к тому, что Махин из недавнего противника большевиков стал сторонником советского проекта. В отличие от многих военных аналитиков русской эмиграции в преддверии будущей войны Махин возлагал особые надежды на советскую молодежь, которая была, по его мнению, проникнута идеями патриотизма и энтузиазмом в отношении защиты своей страны.

Любопытны суждения Махина в объемном очерке «Военная мощь России», подготовленном в 1935 г. В частности, он писал: «Временное правительство не смогло создать новую армию на началах, вытекавших из новых идей и воплощавших новый дух страны. Результатом этого явилось дальнейшее углубление революции, закончившееся Брест-Литовским договором… Старая Россия прекратила свое существование. Разгоревшаяся гражданская война продолжила дело ее разрушения»[671]. Другие высказывания Махина еще интереснее: «Мы можем, не впадая в преувеличение, сказать, что никогда начиная со времени Петра Великого в нашей стране не придавалось такого значения армии и никогда страна не приносила для нее таких огромных жертв, как в течение протекшего десятилетия»[672]. По мнению Махина, «чудовищные темпы индустриализации. Продиктованы одной лишь необходимостью обеспечить новую вооруженную силу государства всеми средствами современной техники.»[673] Подводя итог, Махин отметил: «На обширных русских границах стоит новый страж, сменивший старую русскую армию с ее двухсотлетней боевой историей. Задача его остается прежняя: защита целости государства и неприкосновенности его границ. Новому стражу суждено, быть может, в недалеком будущем выполнить свою тяжелую задачу перед страной. Все, для кого отечество не пустой звук, в этот решающий судьбу России момент должны чувствовать себя обязанными сделать все, чтобы новый российский страж мог с честью, присущей великой стране, выполнить свой исторический долг»[674]. Подобный вывод находился в полном противоречии с идеями, которые исповедовала основная масса русской военной эмиграции, стремившаяся в предстоящей войне ради свержения большевистской власти поддержать внешнего врага СССР.

Генерал П.С. Махров высоко ценил аналитику Махина о Красной армии. В частности, он вспоминал: «В декабре 1934 года я получил от Вл. Ив. Лебедева, бывшего морского министра при Временном правительстве две брошюры под заглавием: “Оборонческое движение”. Кроме Лебедева, в этих брошюрах были помещены статьи моего друга Ген[ерального] штаба полковника Федора Евдокимовича [Махина]. Оба автора в своих произведениях стояли на патриотической платформе, считая, что при внешней угрозе со стороны японцев нужно забыть враждебность к советской власти, приняться за изучение советской действительности и готовиться вместе с русским народом защищать свою Родину[675]»[676]. Впрочем, старческие воспоминания Махрова содержат внутренние противоречия и неточности. В другом месте он отметил: «В ноябре 1936 г. я получил 2 книжки “Проблемы” от Вл. Ив. Лебедева. Если мне память не изменяет, то эти брошюры были им и изданы. В них были замечательно содержательные статьи на злобу дня, в том числе и статьи полковника Махина — “Военная мощь России”. Авторы этих статей трезво смотрели на обстановку и давали очень полезный материал, материал совершенно свежий для выводов, суждений об военно-политической обстановке»[677]. Благодаря материалам Махина, Махров имел возможность сделать яркое выступление перед группой оборонцев о состоянии Красной армии.

Махров вспоминал: «В Сербии не было никаких других партий и политических организаций, если не считать представительства Союза земств и городов в лице Генерального штаба полк[овника] Федора Евдокимовича Махина. Он в Белграде от “Земгора” (Союз земств и городов) оказывал материальную помощь главным образом детям и школам русских эмигрантов.

Он мне как-то рассказал, что в Сербском институте для девиц, организованном по образцу Смольного, где учили “и музыке, и пению, и нежностям, и вздохам”, он сделал доклад о необходимости введения в программу практических работ и всевозможных рукоделий, но сочувствия не встретил.

Он жил в Земуне, где собственными руками построил маленький домик. Держался особняком, т. к. и монархисты, и члены Р[усского] общевоинского союза относились к нему враждебно за его “вольномыслие” и за его близость к социалистической группе в Праге»[678].

С июля 1932 по февраль 1935 г. в Югославии под псевдонимом Владимир Сергеевич Правдин работал советский разведчик, сотрудник ИНО ОГПУ Роллан Аббиа (1904–1970)[679]. Судя по всему, этот человек в те годы завербовал Махина, ставшего внештатным сотрудником советской политической разведки. Мотивы вербовки нам неизвестны. У Махина было одно чувствительное место для вербовки — семья, оставшаяся в СССР. Вряд ли речь шла о прямых угрозах безопасности его близких, но мотивом вербовки могла стать возможность поддерживать контакты с семьей, встретиться с родными или даже вывезти их из СССР. Среди других вероятных причин — общность борьбы с правыми кругами эмиграции, патриотические идеи, материальная или иная поддержка. После отъезда из Югославии Аббиа участвовал в попытках покушений на Л.Д. Троцкого в 1935 и 1937 гг., в поставках вооружения республиканской Испании, в убийстве перебежчика И.С. Рейсса (Порецкого) в 1937 г., за что был награжден орденом Красного Знамени и, будучи иностранцем, получил советское гражданство. Вполне возможно, что со второй половины 1930-х гг. кураторами Махина оказались другие люди, но связывались с ним от имени «Правдина». В 1941–1946 гг. «Правдин» находился в США. Впоследствии от его же имени Москва вышла на Махина уже во время Второй мировой войны. Документы об этой ипостаси Махина до сих пор засекречены.

Интересное свидетельство о Махине сохранилось в переписке бывших русских дипломатов. В.Н. Штрандтман писал В.А. Маклакову 26 марта 1934 г. об итогах анкетирования сербской газетой «Политика» русских эмигрантов на предмет их политических взглядов. «За поддержку большевиков непосредственно никто не высказался, но за косвенную поддержку высказался представитель Земгора — бывш[ий] полковник Генштаба [фамилия неразборчива], если против напавшего на Советскую Россию государства выступит третье государство, то в рядах последнего можно сражаться с врагами большевиков, причем это положение подкреплено примером из Великой войны, когда тогдашние русские эмигранты сражались в рядах французских войск против врагов России. Эта точка зрения, несмотря на свою только кажущуюся логику, имела успех»[680]. Очевидно, речь шла о Махине.

Эмигрант В.А. Маевский, написавший книгу о русских беженцах в Югославии, считал, что Земгор преследовал политические цели, причем «во главе этой работы стоял с.-р. Ф.Е. Махин, который стремился создать мост между Югославией и Советами… Махин, бывший полковник Генерального штаба, вел дело широко и довольно открыто.

После признания СССР со стороны Югославии[681] деятельность его приняла такой характер, что можно было с уверенностью полагать, что Махин являлся экспозитурой большевиков. Он считал себя специалистом по военным вопросам и написал книгу о Красной армии, которая по-русски не была напечатана; в сербских газетах поместил ряд статей, в которых доказывал силу и мощь Красной армии. И в этом он был совершенно прав: оказался более осведомленным большинства военных авторитетов в эмиграции»[682].

По данным картотеки членов масонских лож Югославии 1919-1940 гг., составленной в 1941–1942 гг., Махин пытался вступить в престижную ложу «Шумадия», но получил отказ как участник левого движения[683]. После этого Махин попытался вступить в другие ложи, но с этим тоже оказалось непросто. 8 мая 1929 г. Махин был зарегистрирован к принятию в масонскую ложу «Слога, рад и постоянство» («Дружба, труд и постоянство»)[684], в которой состояли и другие эмигранты, но получил отказ. Тогда он пошел иным путем и в 1933 г. вступил в Ротари-клуб в Земуне[685], считавшийся чем-то вроде вербовочной подготовительной организации перед вступлением в масонскую ложу. По-видимому, все эти действия объясняются желанием установить неформальные контакты с местной элитой. И действительно, контакты Земгора с властями по масонской линии привлекали внимание[686]. Попытки вступления в масонские организации характеризуют Махина как левоцентриста по взглядам, а неоднократность таких попыток позволяет считать его человеком крайне амбициозным и целеутремленным.

В 1920-1930-х гг. Махин часто ездил в Прагу и Париж, что было связано с его политической деятельностью, с необходимостью взаимодействовать как с пражским Земгором, так и с товарищами по борьбе в Париже. Во французской столице облик Махина произвел неизгладимое впечатление на художника-эмигранта А.Л. Билиса, написавшего портрет офицера. Этот рисунок до сих пор передает облик Махина лучше немногочисленных фотографий. Билис рассказывал: «Я как взглянул на полковника… так даже сердце взрогнуло: вот, думаю, Россия»[687].

Несмотря на эсеровские убеждения, Махин оставался верующим человеком. Как вспоминал писатель А.М. Ремизов, «Махин — старовер, сохранивший все черты и стать Аввакумовой России, и если надеть на Махина стрелецкую шапку, не надо и гримироваться, — живой памятник, Москва XVII века»[688]. По словам Ремизова, Махин «хорошо читал Библию на голос. Ему я продал за двести франков в 1937 году оригиналы писем для архива Земгора»[689]. К сожалению, у нас нет данных о том, какую церковь посещал Махин, будучи старообрядцем. Можно лишь предположить, что в этом отношении он также мог держаться обособленно от основной массы русских эмигрантов, как и в идейной сфере.

В 1930-е гг. Махин продолжал поддерживать переписку со своими пражскими друзьями-эсерами. Например, его донимал обширными посланиями 80-летний «дедушка русской революции» Е. Е. Лазарев. В этих письмах содержалось многословное обсуждение текущих бытовых реалий, цен, реалий дореволюционной жизни и всего, что занимало мысли пожилого эмигранта. Лазарев иронизировал над собой и окружающими. Например, о своей скорой смерти писал: «Я завещаю в будущих веках с разрешения Сталина перевезти мой прах на Родину, м[ожет] б[ыть], пригодится Грачевскому или другому колхозу на удобрение»[690]. Другой характерный отрывок: «С Новым годом! Целую всех вдрызг. Главным образом, ангелов в юбках. Не забудьте за меня подвергнуть этой операции художника и его супругу и распренамилейшую анархистку и большевичку. Пусть приглядывает за Сталиным. Земун. Земун, где ты? Увижу ли? Какие вы счастливцы. Как приехал от вас, солнца не видал. Днем с электричеством пишу. Примите от меня целый ворох любви и поцелуев»[691]. В другом письме от 11 мая 1935 г. Лазарев иронизировал по поводу собственного 80-летия, а также высказывал надежду на изменение политики И.В. Сталина: «Через год-другой, я надеюсь, Сталин образумится и изменит радикально не только внешнюю, но и внутреннюю политику… Я горячий сторонник теперь признания СССР де-юре, ибо при внешней политике вводится в Европу не советская власть, а сам русский народ»[692]. Такие взгляды старого авторитетного народника и эсера, несомненно, воздействовали и на Махина.

Поддерживал переписку Махин и с Е.Д. Кусковой в Праге. 13 апреля 1935 г. он сообщал ей о югославской жизни: «Здесь эмигрантам живется, вероятно, лучше, чем у Вас, но въехать сюда чрезвычайно трудно. В общем, происходит то же, что и у Вас. Те, кто здесь живет давно, нашли возможность устроиться, для тех же, кто собирается приехать вновь, работу будет найти чрезвычайно трудно.

В общем нужно сказать, что положение эмиграции становится день ото дня все тяжелее и тяжелее.

Очень жалко молодежь, которая остается совершенно выбитой из колеи, лишенная даже той радости, которая является правом у молодости, радости ощущения принадлежности к большому и великому народу. Своего народа она не знала, а от стариков, своих отцов, она слышала о своей стране очень много нехорошего. Неизвестно, кто более несчастен из нового поколения, те ли, кто перенес голод и другие лишения в родной земле, или те, кто сравнительно спокойно провел свое детство в первые годы эмиграции. Во всяком случае, перед живущими в России имеются какие-то надежды, а у эмигрантов их чрезвычайно мало. Очевидно, мы стоим перед большой проблемой вселить в эмигрантскую молодежь хотя бы маленькую долю надежды. Но как это сделать, сказать трудно»[693].

С 1934 по 1938 г. Махин являлся хранителем архива партии социалистов-революционеров, что свидетельствует об особом доверии к нему со стороны партийного руководства. Махин не присоединился к той части эмиграции, которая для борьбы с большевистским режимом готовилась поддержать любого внешнего врага СССР[694]. В 1932 г. он наряду с некоторыми другими эсеровскими деятелями подписал резолюцию по поводу японской оккупации Маньчжурии. Резолюция призывала в случае войны между Японией и СССР «быть со своим народом и препятствовать всеми способами попыткам захвата принадлежащих России территорий»[695].

В феврале 1936 г. в Париже было создано Русское эмигрантское оборонческое движение. Основной идеей оборонцев была мысль о том, что защита Родины выше политических разногласий с властью. Лидеры оборонцев были социалистами и либералами[696]. Одним из организаторов движения был близкий друг и соратник Махина В. И. Лебедев. Лебедев еще в 1927 г. пришел к выводу о недопустимости для эмигрантов стремиться к войне против СССР, что заметно противоречило взглядам активной части белой эмиграции: «Желать победоносной войны против СССР — это значит идти войной не на большевиков, а на население родной страны, это — звать воздушный флот иностранцев на бомбардировку русских (и украинских…) городов, это — отравлять газами русское население, это — стремиться уничтожить своими руками родную землю»[697]. Очевидно, подобные взгляды тогда или позднее сформировались и у Махина. Проблемой белой эмиграции было то, что ее лидеры в большинстве своем так и не уяснили для себя эту простую мысль и не смогли подняться над ненавистью к красным. Результатом стали массовое сотрудничество белых эмигрантов с нацистами в период Второй мировой войны и, как следствие, идейно-политическое поражение и частичная дискредитация белой эмиграции, которая и в современной России оценивается сквозь призму ее отношения к событиям Второй мировой войны.

В том же 1936 г. Махин был в числе подписавших заявление «Россия под угрозой войны и эмиграция», в котором содержался призыв поддержать СССР в случае возможной войны. Махин вошел в редколлегию готовившегося В.И. Лебедевым оборонческого сборника «Проблемы», три выпуска которого были напечатаны в 1934–1936 гг. в Париже. Эти сборники, по сути, являлись апологией советского режима и разоблачали планы Гитлера в отношении СССР, в том числе перспективу раздела страны. Антифашистскую направленность приобрел и журнал «Русский архив»[698].

«Дедушка русской революции» Е.Е. Лазарев поддержал оборонцев. В письме Махину от 29 мая 1936 г. он отметил, что «“пораженцы” — предатели России и без войны, в случае войны — предатели вдвое. И хорошо, что теперь по всей Европе поднялся вопрос об “обороне” и “поражении”. В Париже, в Праге и других местах и газетах идут оживленные обсуждения. Вначале большевики были подлинными изменниками своего Отечества. Они стояли одни-одинешеньки по одну сторону баррикады; по другую сторону они выгнали всех “инакомыслящих”: монархистов, анархистов, социалистов, эсеров и меньшевиков, потом начали прижимать своих соратников-коммунистов: Троцкого, Зиновьева, Каменева, и продолжают до сих пор очищать “генеральную линию” ежегодно изгнанием многих тысяч неслухов. Немудрено при этом, что голоса с другой стороны баррикады несутся стройным хором, начиная с басов и кончая дискантами. Так уж все привыкли сообща ругать большевиков в эмиграции, несмотря на то, что в последние годы поведение советской власти во внешней политике изменилось на 180 градусов… не меняя своей внутренней политики, Сталин нырнул с СССР в демократический блок для борьбы с фашизмом»[699]. Под влиянием такого рода писем менялось и мировоззрение Махина.

В конце 1930-х гг. Махин вновь эволюционировал влево. Он был идейно близок Республиканско-демократическому объединению в Париже, в 1938 г. участвовал в работе Оборонческого движения и опубликовал в Париже на французском языке книгу «Красная армия», прославлявшую советские вооруженные силы[700].

Издательско-публицистическая активность Махина в это время была достаточно высока. Он помогал редактировать газету «Торговый вестник» (на 1941 г. числился помощником редактора), в которой печатал статьи, вместе с журналистом В. Дедиером и другими был соредактором независимого ежемесячного журнала «Вокруг света» под редакцией Д. Чолича, для популяризации Красной армии и коммунистических идей также вместе с Дедиером создал газету «Белый медведь», сотрудничал и с наиболее читаемой в Югославии газетой «Политика», издававшейся В. Рибникаром. Кроме того, Махин преподавал в Коларчевом университете. Как активно печатающийся автор Махин в 1939 г. был избран членом Пен-клуба Югославии. Кроме того, Махин выпустил брошюры «Советская Россия» и «Россия и ее природное богатство и промышленное развитие».

В 1939 г. на сербском языке вышла брошюра Махина «Китай в огне (современные проблемы Дальнего Востока)». В этой книге он, во многом, спрогнозировал развитие событий на Дальнем Востоке. В частности, писал, что «в случае военных осложнений в Европе… Япония бы, безусловно, выступила более активно против всех остальных сил на Дальнем Востоке и, прежде всего, против России. И это бы, естественно, спровоцировало общую войну и на Дальнем Востоке. Можно с полной уверенностью предположить, что эта война не стала бы благоприятной для Японии из-за недостатка материальных ресурсов и потому что ее враги гораздо более могущественны с точки зрения вооруженных сил. Сами Японские острова могли бы пострадать от воздушных бомбардировок: разрушительные последствия таких бомбардировок были бы огромными из-за плотности населения и пожароопасности зданий, в основном деревянных.

Заключение пакта о ненападении между Германией и Россией существенно меняет нынешнюю ситуацию на Дальнем Востоке: позиции России намного сильнее, а Япония вынуждена искать новые пути для своей внешней политики»[701].

В том же 1939 г. Махин порвал с эсерами и вступил в ряды Коммунистической партии Югославии[702], находившейся тогда в подполье. Очевидно, это было уже следствием вербовки Махина советской разведкой. Лидером партии тогда был И.Б. Тито, ставший в 1940 г. генеральным секретарем. Как свидетельствовали соратники Махина, Федор Евдокимович вошел в сталинистски настроенное крыло компартии. Такая эволюция была, видимо, характерна для его окружения. В частности, бывший библиотекарь Земгора Ф.Е. Высторопский позднее вступил в антифашистский Союз советских патриотов и стал одним из его руководящих работников[703].

По-видимому, Махин курировал эту организацию еще до войны по линии советской разведки[704]. В период немецкой оккупации Союз советских патриотов действовал в подполье. Член Союза И.Н. Голенищев-Кутузов отмечал, что «уходя с югославской армией в первые дни войны весной 1941 года, Махин поручил Высторопскому организовать русских патриотов для борьбы с фашистами в Белграде»[705].

Как крупный военный аналитик, Махин заинтересовал итальянскую разведку, которая стремилась установить с ним контакт. Но в итоге контакт установили советские представители, якобы через нелегала Р.Г. Бирка (впрочем, Бирк был арестован в 1937-м и расстрелян в 1938 г. в СССР). Сам Махин сумел завербовать некоего агента «Милка» из группы советского нелегала «Крума», занимавшегося Балканами[706].

В фрагментах своего дневника за 1941 г., которые были опубликованы в 1945 г. в газете «Красная звезда», Махин упомянул, что 8 апреля 1941 г. после нападения гитлеровцев на Югославию, взяв только самое необходимое, покинул разбомбленный Белград и бежал в Сараево.

17 апреля 1941 г. Югославия капитулировала. В первые дни гитлеровской оккупации в Белграде эмигрантами правого толка был разгромлен Земгор, а его библиотека частично расхищена, частично перевезена в Русский дом в Белграде. Архив Земгора был уничтожен, видимо, из соображений безопасности еще перед началом оккупации[707].

Как человек, к тому времени уже прочно ассоциировавшийся с советским патриотизмом, Махин перешел на нелегальное положение и был вынужден скрываться, чтобы не попасть в руки гестапо. Ни гестапо, ни сербская Специальная полиция не смогли поймать ни Махина, ни его помощника по разведывательной деятельности В.А. Лауданского[708].

Те, кто не признал капитуляцию, уходили в горы или начинали борьбу в подполье. Среди первых групп сопротивления гитлеровцам был отряд полковника югославской армии Д. Михайловича. В дальнейшем Михайлович возглавил движение четников — сербских партизан некоммунистического толка. Сторонником последнего был друг Махина В.И. Лебедев. Какое-то время Махин прожил в городе Гацко, неподалеку от Черногории, и в апреле 1941 г. примкнул к антифашистскому сопротивлению. По-видимому, речь шла о четниках. Впрочем, в опубликованных в СССР фрагментах дневника Махина об этом не говорилось.

Сохранилось свидетельство участника партизанского движения С. Ковачевича о появлении Махина в Гацко: «Среди всех проходивших через наше Гацко мы также заметили человека среднего роста, довольно полного, с седеющей бородой. Наш вывод был: это настоящий русский, еще и белогвардеец! Поскольку мы не скрывали своего отношения к нему, он подошел к нам и спросил, можем ли мы помочь ему чем-то из продуктов. Наша грубость не смутила его; наоборот, он взял на себя инициативу и открыто сказал нам, что он чувствовал, что у нас было неблагоприятное впечатление о нем, и это ошибочно, поэтому он хочет поговорить с нами. Он пригласил нас в кабинет единственного отеля и рассказал нам свою биографию. Мы убедились, что ни о каком белогвардейце нет речи, а это Федор Махин, автор многих популярных произведений о строительстве социализма в СССР, которые мы в предвоенные годы просто “проглатывали” на нелегальных скоевских[709] собраниях в школах. В конце он вытащил из дорожной сумки роскошно изданный исторический альбом СССР и на нем нам написал посвящение: “Для прогрессивной молодежи Гацко”»[710].

Анонимный автор из русских эмигрантов утверждал, что Махин командовал значительным отрядом повстанцев[711], однако вряд ли такое утверждение заслуживает доверия. В силу возраста и русского происхождения Махина это представляется маловероятным. С четниками Махин ушел в Сараево, а затем в горные районы Черногории. Интересно, пришлось ли ему тогда вспомнить своего соратника по борьбе на Волге в 1918 г., черногорца полковника А.С. Бакича — выходца из этих мест?!

Об одном из эпизодов, характеризующих личность Махина, написал в газетной статье очевидец событий: «Будучи по делу в городе, занятом оккупантами, он чуть было не был захвачен. Вместе с ним был видный югославский деятель. Одна “русская” опознала случайно на улице спутника Ф.Е. Махина и донесла сейчас же оккупантам. Югослава арестовали и отдали в распоряжение гестапо… Ф.Е. Махину снова удалось уйти в горы»[712].

В июне Махин находился уже в Черногории, в курортном городке Рисан. Там его застало известие о начале Великой Отечественной войны. Махин с единомышленниками пришел к выводу, что судьба Югославии теперь неразрывно связана с судьбой России. Затем он спешно покинул Рисан и отправился в горы. В августе Махин участвовал в захвате повстанцами у итальянских оккупантов города Грахово. Махин ездил по деревням, помогал организовывать партизанские отряды и диверсионные группы, выступал на сельских сходах, боролся вместе со знаменитым черногорским партизаном Савой Ковачевичем.

Осенью 1941 г. Махин с повстанцами ушел на север в горные районы и оказался в эпицентре партизанско-четнического восстания в Восточной Герцеговине. После того как четники стали нападать на партизан-коммунистов, Махин, как он утверждал в советской печати, примкнул в конце 1941 г.[713] к последним. Эти же сведения изложены журналистом при штабе И.Б. Тито В. Дедиером[714]. Но в действительности некоторое время в конце 1941 — первой половине 1942 г. Махин прожил в глухом районе племени баняне на границе Черногории и Восточной Герцеговины.

Гражданская война для русских эмигрантов, по сути, возобновилась. В коллаборационистском Русском корпусе служили многие русские офицеры, в том числе и те, с кем Махин был знаком по службе в русской армии и по учебе в академии. Например, в рядах Русского корпуса оказался однокашник Махина по академии полковник Э.Э. Шляхтин. Махин мог быть знаком и с окончившими академию двумя годами ранее его генерал-лейтенантом Б.А. Штейфоном и полковником Б.В. Гонтаревым.

Представители коллаборационистских кругов белой эмиграции преследовали лиц, связанных с Махиным. В частности, возглавлявший при гитлеровцах «Бюро по защите интересов и для помощи русским эмигрантам в Сербии» полковник В.В. Крейтер (учился в Николаевской академии на два курса младше Махина) в апреле 1942 г. уволил за это, а также за «несоответствие наших политических взглядов» директора русской мужской гимназии Белграда И.М. Малинина[715]. Малинин ответил Крейтеру на упрек в связи с Махиным достаточно смело для подневольного человека на оккупированной территории: «Расхождение существует, в особенности, если Вы возводите в ранг политических взглядов и обмен новогодними поздравлениями между лицами, стоявшими во главе русских учреждений. Я же лично расцениваю этот обмен условными любезностями (кстати сказать, вероятно, больше чем десятилетней давности) такими же, как и те шаблонные и лишенные реального содержания формулы, которыми мы начинаем и заканчиваем наши письма. Но я допускаю, что все можно рассматривать под любым углом зрения. В моей же служебной карьере нынешнее мое освобождение от службы не является особенной новостью: в свое время я по той же причине был удален с поста попечителя Одесского учебного округа приказом комиссара украинского правительства [С.В.] Петлюры, затем вычеркнут из списка доцентов университета в Одессе распоряжением комиссара рабоче-крестьянской власти при университете, и вот теперь Вами. И все по одной и той же причине — расхождения политических взглядов»[716].

Слава опережала Махина. Так, в донесении штаба Д. Михайловича в Лондон от 7 мая 1942 г. о коммунистах Югославии сообщалось, что «они ожидают помощи оружием из России. Их лидер — полковник Махин и некто под вымышленным именем Тито. Они не выбирают средства вообще»[717]. Интересно, что та же информация о Махине как о лидере югославских коммунистов была представлена югославскому правительству в изгнании в ноябре 1941 г. Впрочем, вероятно, речь шла о намеренной дезиноформации Лондона с целью принизить роль Тито.

В 1942 г. Махин вновь попал к четникам. Не позднее 6 июня он был освобожден партизанами 1-й Пролетарской народно-освободительной ударной бригады[718] и 8 июня примкнул к штабу партизан И.Б. Тито в селе Плужине[719]. Через некоторое время он стал военным советником Тито и оказался в числе организаторов партизанского движения в Югославии.

Публикации рассекреченных документов Коминтерна свидетельствуют о начале сотрудничества Махина с Тито, а также о нелегальной деятельности Махина и о его работе на советскую разведку. И.Б. Тито, являвшийся одним из видных деятелей Коминтерна (в шифрованной переписке Коминтерна кодовое имя «Вальтер»), проинформировал Москву об участии Махина в партизанском движении. 31 августа 1942 г. он сообщил в Исполнительный комитет Коминтерна, что Махин был в плену у четников, но его удалось освободить вместе с профессором [С.] Милошевичем. Утверждая, что Махин «держится хорошо» и собирается писать книгу о боях в Югославии и о Д. Михайловиче, Тито все же просил навести о нем справки в НКВД[720].

После этого, 15 (по другим документам, 19) сентября 1942 г., по линии Коминтерна пришло совершенно секретное сообщение для Тито по поводу Махина. В нем Махин раскрывался перед Тито как сотрудник советской политической разведки. Тито через своего представителя должен был обратиться к Махину от имени его прежнего куратора «Правдина» при помощи пароля: «Привет от товарища Правдина, я пришел продолжать работу, которую проводил с Вами Правдин». Органы советской разведки (кодовое наименование «соседи») проявили большую заинтересованность и просили выяснить, нет ли у Махина какой-либо информации для «Правдина», каким было его положение у Д. Михайловича и может ли он вновь войти к нему или кому-то из его окружения в доверие, а также может ли Махин вернуться к Михайловичу или на оккупированную территорию и осуществлять оттуда связь. Как уже отмечалось, «Правдиным» являлся советский разведчик Р. Аббиа, в 1942 г. находившийся в США. После этого Махин для Тито стал подозрительным, но при этом неприкасаемым.

В ответ 19 сентября от имени Махина была отправлена радиограмма: «Товарищу Правдину. Преследуемый немцами и белогвардейцами, я 23 июня прошлого г[ода] скрылся в Черногории, где участвовал в партизанском движении с самого его начала и там себя достаточно скомпрометировал в глазах четников Дражи Михайловича. Был у них в плену и освобожден партизанами от выдачи итальянцам. После итальянско-четнического наступления в Черногории отступил с партизанами в Боснию, где присоединился к Верховному штабу. Из окружения Михайловича хорошо знаком с его помощником Ильей Трифуновичем (Бирчанином), председателем Народной Одбраны, его характеристику, мне кажется, я Вам сообщил. Трифунович сейчас с помощью итальянцев ведет наступление против партизан со стороны Сплита. Попытаюсь при посредстве партизанского Верховного штаба связаться с ним, и если удастся, то и устроить с ним свидание. В этом отношении желательны Ваши указания. Пробраться в оккупированные края при постоянной за мной слежке гестапо сейчас невозможно. На днях пошлю подробную информацию о положении нашей здешней борьбы. Я очень обрадован возможностью нашей связи и работы. Горячий привет. Махин»[721].

После имени Махина стояла подпись самого Тито. Из этого документа, возможно, следует, что с началом войны Махин, будучи у Д. Михайловича, по каким-то каналам связи продолжал информировать советское руководство, но допустимо и предположение о передаче таких данных до войны. Кроме того, эта обрывочная фраза свидетельствует о характере информации, предоставлявшейся Махиным в Москву: речь шла о характеристиках югославских политических деятелей. По оценке А. Ю. Тимофеева, Тито пытался при помощи Махина обосновать перед Коминтерном правильность своего курса на борьбу с четниками.

Советские представители попытались использовать Махина для связи с формированиями Д. Михайловича, но Махин уклонился от возвращения в штаб возглавляемого Михайловичем Югославского войска в Отечестве для выполнения задания Москвы. Не собирался отпускать его туда и сам Тито, который сообщил в Москву, что задание очень сложное, а Махин уже старый и болезненный[722]. Вскоре последовало уточнение: нужно было предложить Махину ведение разведывательной работы на территориях, занятых немцами и итальянцами. Предполагалось, что Федор Евдокимович будет организовывать засылку агентов в соседние страны и поддерживать с ними связь. Другим возможным направлением его деятельности должна была стать работа по разложению четников Михайловича. В Москве даже предлагали, чтобы Махин организовал похищение одного из ближайших соратников Дражи. Неутомимый полковник получил в Коминтерне кодовое имя «Марс», соответствовавшее первым буквам его фамилии[723]. Москва в шифровке от 26 сентября 1942 г. предписывала Тито следующее: «Марса нужно будет передать для работы товарищам, которые будут Вами выделены для специальной работы. Пока же держите связь с ним Вы. Если подходящих товарищей не подберете, то рацию и радиста передайте ему для связи с соседями. При этом учтите, что Марс хотя и проверен на работе соседями, но все же он не является их кадровым представителем, поэтому за ним нужен контроль в форме, не могущей его обидеть. Шифр для него будет переслан через Вас»[724]. С учетом того что на всю Югославию, по данным на начало 1943 г., для связи с Коминтерном действовало только три радиостанции (в Хорватии, Словении и в партизанском районе Югославии у Тито)[725], подобное распоряжение существенно повышало статус Махина и ограничивало возможности Тито. Нет ничего удивительного, что последний его не исполнил, оставив контроль связи с Москвой за собой.

27 сентября датировано последнее донесение Махина «Правдину» через радиостанцию ЦК Компартии Югославии с описанием победы партизан над четниками в Западной Боснии и упоминанием широкого сотрудничества четнических воевод с итальянскими оккупантами. Махин выразил мнение о невозможности и ненужности легализации партизанского движения эмигрантским правительством Югославии, отметив перспективность признания партизан англо-американцами, хотя бы в военном отношении[726]. Очевидно, что подобные сообщения могли составляться только под полным контролем Тито. Независимым источником информации для Москвы Махин после его раскрытия самими советскими представителями быть перестал, а Тито не собирался предоставлять русскому офицеру никаких особых полномочий.

Существует версия о том, что при Тито состоял некий соглядатай от НКВД и что им был Махин. Однако исследователи это не подтверждают. По оценке российско-сербского историка А.Ю. Тимофеева, со второй половины 1941 г. поток материалов о положении в Югославии, поступавших в Москву, резко сократился, а в результате не вполне понятных провалов руководство СССР лишилось независимых от Тито источников информации, причем в одном случае достоверно известно, что статус агента девальвировал сам Тито[727]. Не стал таким согладатаем и Махин.

Война объединила бывшего участника Белого движения на Востоке России Махина и бывшего югославянского интернационалиста Тито, боровшегося в Сибири с белыми[728]! Роль Махина при Тито малоизвестна, многие сведения противоречивы, а часть до сих пор засекречена. Но по совокупности имеющихся сведений можно утверждать, что эта роль была значимой. Достаточно отметить, что в октябре 1942 г. Махин жил вместе с Тито и его ближайшими соратниками в одном железнодорожном вагоне. Всего в вагоне размещалось 13 человек, включая самого Тито и его любовницу и секретаря Зденку (настоящее имя и фамилия — Даворианка Паунович)[729], причем Махин имел привилегированное купе, отделенное деревянными перегородками[730].

В 1942 г. Махину исполнилось 60 лет. По возрасту он уже не мог выполнять функции полевого командира, специалистом по современной войне или по диверсиям он также не являлся. Не случайно журналист при штабе Тито В. Дедиер звал его «старый Махин» (Дедиер был на 32 года моложе). Отголоски отношения к Махину в штабе как к старику прослеживаются и в распоряжениях Тито, изложенных Дедиером. Например, в такой записи: «В самых тяжелых ситуациях и при наивысшем накале борьбы товарищ Тито всегда беспокоился, спрашивал, давал указания, например, о размещении больных, старых, измученных товарищей, которые время от времени находились в Верховном штабе. Среди них такие люди, как [В.] Назор, Махин, [И.] Рыбар и даже совершенно обычные, неизвестные бойцы»[731].

Однако Федору Евдокимовичу нашлось применение. Помимо большого опыта руководства вооруженной борьбой, он владел рядом иностранных языков (русским, немецким, английским, французским, болгарским, чешским и сербохорватским с русским акцентом). Владение языками, наряду с академическим образованием, пониманием военно-политической ситации, военной географии СССР и общей эрудицией оказалось востребованным в штабе Тито в условиях дефицита информации о ходе войны. В обязанности Махина входило прослушивание и комментирование сведений различных радиостанций, прежде всего советских и британских. Поскольку для прослушивания радио требовалась тишина, Махину выделили отдельную комнату, которую он делил с шифровальщиком, что воспринималось другими работниками штаба с некоторой завистью как привилегия[732]. Для нужд штаба Махин чертил карты и делал доклады[733]. Кроме того, он участвовал в составлении и редактировании «Наставления по организационной структуре и основным задачам разведывательной службы на освобожденной и неосвобожденной территории», выпущенного не позднее 27 ноября 1942 г. за подписью Тито[734]. Также Махин выступал с лекциями в войсках и публиковал обзоры военно-политической ситуации в «Военнополитическом обозрении Верховного штаба». Официально Федор Евдокимович состоял военным советником при Верховном штабе Народно-освободительной армии Югославии, работал переводчиком и сотрудником отдела пропаганды. В дневнике В. Дедиера сохранилась запись о том, как Махин 19 января 1943 г. взволнованно сообщил работникам штаба о прорыве блокады Ленинграда, случившейся накануне[735]. Другому участнику партизанской борьбы запомнились комментарии Махина о Сталинградской битве[736].

Партизанская война была сопряжена со смертельной опасностью не только для рядовых бойцов, но даже для работников штаба. В разгар боев 13 июня 1943 г. Махин с группой бойцов отделился от главных сил партизан и пытался прорваться от Сутьески в Герцеговину, однако в селе Чемерно попал в плен к четникам. Сохранилось полуанекдотическое описание его пленения в дневнике журналиста при штабе Тито В. Дедиера, видимо, изложенное впоследствии самим Махиным. Четники «начали прыгать вокруг него. Один четник воскликнул: “Смотрите, русский еврей в партизанской шапке”»[737]. Махину повезло — через два дня он сумел бежать с помощью местных партизан. Это было уже его вторым освобождением от четников, причем скрылся Махин в тех же местах, где жил в 1941–1942 гг. — в районе племени баняне на границе Восточной Герцеговины и Черногории. Затем Махин не ранее августа возвратился к титовцам. Истории о том, как он сумел перехитрить четников и освободиться уже во второй раз, пользовались популярностью в штабе Тито.

26 сентября 1943 г. Махин вместе с другими деятелями науки и культуры подписал коллективное письмо протеста против убийства четниками ученого С. Милошевича (того самого, которого освободили вместе с Махиным у четников в 1942 г.) и поэта И.Г. Ковачича, которое было обнародовано через радиостанцию «Свободная Югославия»[738].

Старый товарищ Махина генерал П.С. Махров вспоминал: «Махина я знал как талантливого офицера Генерального штаба, как храброго, доблестного офицера и большого патриота. В 1941 году он, будучи эмигрантом, считал своим долгом служить России.

Тито любил и уважал Махина. Он его и произвел в генералы за боевые заслуги»[739]. И в другом месте: «Махин был человек живого творческого ума, военно-образованный, выдающийся офицер Генерального штаба, обладавший сильной волей, мужеством и храбростью»[740].

По свидетельству эмигранта В.А. Маевского, «после прихода немцев в Югославию полк[овник] Махин скрылся из Белграда в горы к партизанам Тито, в штабе которого играл большую роль как военный специалист. А когда Тито, после окончания войны, вступил в Белград, то, в ознаменование особых заслуг Махина, произвел его в генерал-майора, а затем и генерал-лейтенанта. Когда же этот его сотрудник скончался, то в Белграде устроены были исключительно пышные похороны»[741].

Неудивительна апология Тито в брошюре Махина, изданной в 1944 г. На страницах этого издания Махин охарактеризовал Тито как носителя стратегической мысли Народно-освободительной армии Югославии, который воплощал в себе высокие качества политического мыслителя и военачальника[742].

В несколько романтической форме причины карьерного взлета Махина у Тито представил поэт Б.А. Слуцкий. По его словам, «тоска по строевому офицеру, с погонами, появилась у югославов сравнительно рано… Авторитет русской армии как кадровой сказался и в том, что казачий полковник Махин, порвавший с Дутовым в 1919-м, очутившись у партизан, дослужился до генерал-лейтенанта, хоть и писал больше статьи о Суворове и Фрунзе и заведовал в Главном штабе военнопропагандным отделом»[743]. Махин был не единственным русским эмигрантом в окружении Тито. В Верховном штабе НОАЮ служил В.Ф. Смирнов на посту начальника технического отделения, а также некоторые другие выходцы из России.

Для Махина нашлась работа, соответствовавшая его военно-академическому образованию и опыту. Он служил одним из руководителей отдела радио и пропаганды штаба Народно-освободительной армии Югославии (по некоторым данным, заведовал им), сотрудничал с газетами и журналами («Борьба», «Военно-политическое обозрение Верховного штаба», «Новая Югославия»), составлял недельные обзоры положения на советско-германском фронте, готовил информационные материалы для радиостанции «Свободная Югославия»[744]. В дальнейшем стал первым начальником исторического отделения Генерального штаба югославской армии. В этом качестве Махин должен был собирать материалы о боевых операциях, анализировать успехи и неудачи партизан. Писал большие пропагандистские статьи о Суворове и Фрунзе, активно занимался издательской деятельностью. В 1944 г. Махин в Белграде издал пропагандистскую брошюру «Вперед на Германию»[745], в Нови Саде также была выпущена его брошюра «Наша регулярная армия» (написана в сентябре 1944 г.). Кроме того, перу Махина принадлежат еще несколько произведений на сербском языке[746]. Махин получил у югославов прозвище «атаман». Он считался в штабе Тито человеком высокообразованным, обладавшим широким кругозором и большим патриотом[747]. Махин находился в дружеских отношениях с начальником югославского Генерального штаба генералом Арсо Йовановичем.

Указом от 1 ноября 1943 г. Тито произвел Махина в генерал-лейтенанты югославской армии, минуя чин генерал-майора, что стало актом признания его заслуг[748]. Впрочем, в опубликованном в СССР дневнике Махина производство отнесено к 24 февраля 1944 г. Тито уведомил Федора Евдокимовича об этом телеграммой[749].

1944 год остается наименее понятным в военной биографии Махина. В ряде биографических материалов о нем указано, что он побывал в СССР на праздновании 26-й годовщины Красной армии в феврале 1944 г., где ему была устроена торжественная встреча[750]. Якобы знакомство с Красной армией произвело на Махина большое впечатление. Он вернулся из СССР в оптимистическом настроении и говорил о скорой победе над гитлеровцами. Судя по всему, источником этих сведений послужили материалы личного дела Махина, хранящегося в Сербии.

Однако такая поездка представляется маловероятной. Дело в том, что регулярного авиасообщения СССР с Тито тогда еще не было. Поездки были сопряжены с огромными трудностями и риском. Известно, что 23 февраля 1944 г. в Боснию после целой серии перелетов через Баку — Тегеран — Багдад — Каир — Триполи — Тунис — Бари — район города Петровац прибыла советская военная миссия генерал-лейтенанта Н.В. Корнеева из Москвы[751]. Миссии Корнеева пришлось высаживаться на импровизированный аэродром с планеров. Судя по всему, раньше марта Махин никуда вылететь не мог. Не подтверждаются сведения о такой поездке и в опубликованном в СССР дневнике Махина.

По имеющимся сведениям, летом 1944 г. Махин был в Италии, где находилась база НОАЮ, а в конце августа прибыл в штаб Тито на остров Вис. После освобождения Белграда частями Красной армии 20 октября 1944 г. Махин в числе первых поздравил командующего 3-м Украинским фронтом маршала Ф.И. Толбухина с победой.

В ноябре 1944 г. была сформирована правительственная делегация Югославии для поездки в Москву. Главой делегации был премьер-министр и министр иностранных дел И. Шубашич. В составе делегации в СССР отправился и Махин как представитель Верховного штаба НОАЮ. Статус генерала союзной армии являлся определенной гарантией безопасности Махина в СССР. Перелет обеспечивали советские летчики. 14 ноября делегация вылетела с аэродрома Земун. Летели до Бухареста, совершив там сложную посадку. Далее до Москвы добирались поездом и прибыли 20 ноября на Киевский вокзал.

Делегацию торжественно встречали сотрудники Наркомата иностранных дел и Наркомата обороны во главе с заместителем народного комиссара иностранных дел СССР И.М. Майским. Сохранилась кинохроника этой встречи. Интересно, что Майский в 1918 г. в Самаре являлся министром труда Комуча, а Махин занимал высокий пост в Народной армии Комуча. Позднее же Майский вполне объективно охарактеризовал деятельность Махина в своей книге «Демократическая контрреволюция». Он, несомненно, понял, кем являлся гость из Югославии. Знал ли Махин о Майском и о его деятельности в 1918 г., читал ли его книгу — об этом можно только догадываться.

Нарком В.М. Молотов устроил для делегации завтрак. 22 ноября руководителей делегации вместе с Молотовым в течение трех часов и пяти минут принимал И.В. Сталин, однако в журнале посещений его кабинета Махин не указан[752].

У Федора Евдокимовича была своя программа переговоров. В частности, он приехал в военную миссию НОАЮ в СССР со специальным поручением ознакомиться с организацией военного издательства в СССР и печатными материалами по опыту войны для того, чтобы организовать военное издательство в Югославии и перепечатать советские материалы, которые можно было бы положить в основу учебы по повышению квалификации офицеров НОАЮ. 30 ноября соответствующая просьба была направлена заместителю начальника Генерального штаба Красной армии генералу армии А.И. Антонову[753]. Просьба была удовлетворена.

1 декабря югославская делегация улетела из Москвы. Но Махин, вероятно, задержался в СССР. Во всяком случае, в январе-феврале 1945 г. в газете «Красная звезда» вышла подцензурная публикация отрывков из его дневника за 1941–1944 гг. с апологией Тито. Кроме того, по одному из свидетельств, на обратном пути Махин на Украине встретился с женой. Следовательно, возвращался он на поезде, а не на самолете.

Если для Тито Махин был неприкасаемым как советский агент, то для Сталина он таковым оказался в качестве югославского генерала. И хотя прежние сослуживцы Махина по антибольшевистскому лагерю подвергались в те годы в СССР преследованиям даже за меньшие прегрешения, самого его не тронули ни за громкую измену 1918 г., ни за эсеровский диверсионный активизм начала 1920-х гг. Не было дано хода и заочному приговору в отношении Махина, вынесенному в 1922 г. на процессе ПСР и отложенному до возвращения Федора Евдокимовича на Родину. При этом Махин верил в демократизацию советской власти.

В марте 1945 г. Федора Евдокимовича назначили начальником исторического отделения Генерального штаба НОАЮ и начальником военных архивов Югославии. Он сотрудничал с органом ЦК КПЮ газетой «Борьба», будучи ее военным комментатором, и даже якобы способствовал возвращению в СССР части золота, вывезенного чехословаками в Гражданскую войну из Сибири[754]. 29 апреля 1945 г. ему наряду с другими офицерами и генералами была поручена разработка тем для подготовки военно-политической литературы. К 20 мая он должен был разработать тему «Место нашей народно-освободительной войны в общесоюзнической стратегии», а к 1 июня — «Обзор стратегии и тактики нашей войны»[755].

Деятельность Махина отмечена одной из высших наград Югославии — орденом Партизанской звезды I степени (посмертно за храбрость, 4 июня 1945 г.)[756] и памятной медалью бойца, участвовавшего в боевых действиях с 1941 г., а также советским орденом Ленина.

Знавший вдову Махина эмигрант Г.А. Малахов отмечал, что Махин «дружил с Моше Пияде и Владимиром Назором.

После войны Ф.Е. Махин организовал в Калемегдане (часть Белграда) военный музей и был первым его начальником»[757]. Генерал М. Пияде был одним из ближайших соратников И.Б. Тито, в конце 1944 — начале 1945 г. (видимо, одновременно с Махиным) находился с политической миссией в Москве. Хорватский писатель и поэт В. Назор являлся одним из руководителей партизанского движения в Югославии. При этом вряд ли справедливо утверждение о том, что Махин организовал военный музей в Белграде, так как тот был создал еще в 1878 г.

В докладной записке посла СССР в Югославии И. В. Садчикова наркому иностранных дел СССР В.М. Молотову от 27 ноября 1945 г. о русской белой эмиграции в Югославии сообщалось, что «основная масса проживающих в настоящее время на территории Югославии русских эмигрантов изменила свое отношение к Советскому государству, став на патриотические позиции… В настоящее время в рядах Югославской армии на различных должностях находится 443 эмигранта. Некоторые из них приняли активное участие в партизанском движении с самого его зарождения, занимая ответственные командные посты. Например, недавно умерший генерал-лейтенант Югославской армии Махин Федор»[758]. В приложенной справке отмечалось, что Махин «еще до войны стал на патриотический путь по отношению к Советскому Союзу. После нападения Германии на Советский Союз Махин отдал себя в распоряжение народно-освободительного движения Югославии, а впоследствии стал одним из его организаторов»[759].

Махин неожиданно заболел и скончался в Белграде 3 июня 1945 г. Посмертно награжден югославским орденом Народного освобождения. Поездка генерала в СССР незадолго до смерти породила разговоры о том, что его смерть не была естественной. Можно допустить и другие версии, особенно с учетом высокой информированности Махина как куратора военных архивов Народно-освободительной армии (в частности, там хранились материалы о переговорах титовцев с гитлеровцами). Однако, видимо, все было прозаичнее. Некоторые подробности, достоверность которых не представляется возможным проверить, изложил в своих воспоминаниях эмигрант Г.А. Малахов: «В 1945 году, после войны, он (Махин. — А.Г) съездил в Москву. Несмотря на рекомендацию Иосифа Броз Тито, Сталин его не принял, а принял Молотов.

Сталин не разрешил Махину остаться в России и передал ему через Молотова: “Уезжайте назад в Югославию!”

На обратном пути на Украине он повидал свою первую жену. Сыновья не пришли повидать своего отца. Они еще перед войной публично отказались от него.

Все это Махина потрясло. Приехал он из России в Югославию больным. Лечился лекарствами, привезенными из Москвы. Его приемная дочь Ирина Лазаревна предлагала ему швейцарские лекарства, но Махин не стал их принимать. Он больше верил московским. Вскоре он умер. В Белграде прошел слух, что он был в Москве отравлен. Этому нелепому слуху верила и его вдова, Надежда Георгиевна.

Об этом она мне лично говорила, когда я ее навестил перед отъездом на Родину»[760].

Возможно, предположения об отравлении Махина в СССР относились к более позднему времени охлаждения советско-югославских отношений и являлись антисталинской легендой. Если бы Махин являлся нежелательной для советского руководства фигурой, было бы намного проще задержать его в СССР и подвергнуть репрессиям.

Товарищ Махина генерал Махров, живший во Франции, считал, что тот умер от переутомления на войне[761]. И хотя Махров судил об этом, скорее всего, только как сторонний наблюдатель, рациональное зерно в его оценке присутствовало. За годы походов по горам склонный к полноте Махин резко сбросил вес, что не могло не отразиться на его здоровье. Три года походной жизни и партизанской войны с высокими физическими нагрузками при отсутствии элементарных бытовых удобств, не говоря о постоянном риске и нервном напряжении, являлись тяжелейшим испытанием даже для людей среднего возраста, Махину же в начале войны исполнилось 59 лет. А впереди были постоянные перемещения по территории Югославии, множество боев, два плена и побег.

На первой полосе газеты «Борьба» группа видных генералов югославской армии, членов ЦК Компартии Югославии (включая Милована Джиласа, Арсо Йовановича, Кочу Поповича) подписала некролог. Другой некролог с идентичным началом напечатала газета «Политика». Обе газеты также поместили репортажи о похоронах Махина, прошедших 4 июня 1945 г.

В некрологе газеты «Политика» отмечалось, что Махин был необычайно симпатичной и интересной личностью, очень скромным и доброжелательным человеком[762]. Отмечалось, что в старой России он как сторонник левых взглядов находился под подозрением, ссылка его отца в Сибирь также подавалась как акт политического преследования.

Прощание с Махиным проходило в Доме Югославской армии (Офицерском доме). Помощник начальника Генерального штаба генерал-майор Раде Хамович в траурной речи перед домом Югославской армии сказал: «Мы прощаемся с еще одним большим патриотом, большим сыном братской России, первоборцем[763] нашей армии генерал-лейтенантом, нашим дорогим Федором Махиным. С момента своего прибытия в нашу страну он не пошел по пути тех беженцев из Советской России, которые начали создавать в Югославии реакционный центр для следующей интервенции в братский Советский Союз, уже в числе первых начал путем распространения книг разоблачать ложь о братском Советском Союзе, о его силе и о молодой Красной армии. Наши народы ему за это очень благодарны. А позже, когда те же предательские банды начали создавать батальоны и дивизии для борьбы против нашего народа, который в свое время оказывал им гостеприимство, наш дорогой Махин уезжает в Черногорию. Среди первых борцов седой старик берет в руки винтовку и сражается в течение четырех лет вместе с нами»[764]. Махину противопоставлялись русские коллаборационисты, сотрудничавшие с гитлеровцами.

Траурная процессия с гробом, установленным на артиллерийский лафет, проследовала по улицам Краля Милана, Теразие, Краля Александра до Нового кладбища. Махина похоронили с воинскими почестями на белградском Новом кладбище на аллее народных героев Югославии возле памятника защитникам Белграда в 1915 г.

Возле могилы речь произнес генеральный секретарь президиума правительства М. Бакич, который сказал: «Я помню твои лекции в июне 1942 года, которые ты читал в Четвертой пролетарской бригаде. Первыми словами твоей лекции были: “Я, товарищи бойцы, говорю как русский, как русский патриот, и я считаю, что, сражаясь в ваших рядах, я защищаю свою Родину, я защищаю братство и единство славянских народов”»[765].

Р. Лалич от редакции газеты «Борьба» отметил: «В генерал-лейтенанте Федоре Махине мы потеряли человека, чье благородное сердце билось не только за русский народ, не только за его великую Родину, но и за нашу страну, и за наш народ. В Югославии Федор Махин нашел свою вторую Родину, которой посвятил все свои большие способности и все рвение своего широкого славянского патриотизма. Не только борец и воин, Федор Махин был видным общественным деятелем, отличным военным писателем, публицистом и журналистом. В своих статьях он внушал веру в Красную армию в то время, когда немецкий фашизм готовился напасть на нашу страну и на Советский Союз. Его работа на французском языке “Красная армия” разоблачила распространенную ложь о мнимой слабости Красной армии. Имя Федора Махина навсегда останется в истории нашего народно-освободительного движения, в истории нашего народа»[766].

Почетный караул дал три залпа салюта, а оркестр сыграл похоронный марш.

Как свидетельствовал товарищ Махина генерал П.С. Махров, Махин пользовался уважением и любовью Тито, а погребение офицера «состоялось с возданием воинских почестей, соответствовавших его генеральском чину. На похоронах присутствовал советский военный агент, прибывший поклониться праху усопшего»[767].

На похоронах Махина присутствовали начальник Генерального штаба генерал А. Йованович, генеральный секретарь президиума правительства М. Бакич, заместитель председателя Антифашистского веча народного освобождения Югославии М. Вуячич, представители Народной скупщины Сербии, советской, болгарской и албанской военных миссий. Однако И.Б. Тито отсутствовал, что свидетельствует, по-видимому, о не столь близких отношениях между ним и Махиным.

Именем генерала Махина в 1946 г. была названа одна из улиц Белграда, но в конце ХХ в. улицу в связи со сменой государственной идеологии переименовали, посвятив художнику Миче Поповичу[768]. Увы, могила Махина к началу XXI в. затерялась, и неоднократные попытки автора ее отыскать успехом не увенчались. Однако есть надежда на то, что место захоронения известно по кладбищенским документам, что позволит восстановить надгробие.

Махин женился достаточно рано, еще даже не будучи офицером. Его первую жену звали Устинья Митрофановна, она была дочерью казака и подарила мужу троих сыновей (Петра, родившегося 27 июня 1900 г., Георгия, родившегося 25 ноября 1902 г., и Михаила, родившегося 12 января 1907 г.). Уже в 18-летнем возрасте Федор Евдокимович впервые стал отцом. В анкете 1923 г. Махин указал, что его супруге 35 лет, а семья находится в России[769]. Жена Махина, так же как и он сам, происходила из старообрядческой семьи, признававшей священство, дети были православными.

После революции семья Махина осталась в Советской России, и Федор Евдокимович пытался перевезти близких к себе, используя для этого связи с чехами и соратниками по партии, сложившиеся во время Гражданской войны. В частности, 29 августа 1926 г. он писал своему другу И.М. Брушвиту: «Ты мне обещал помочь вывезти мою семью из Совдепии. Теперь надо начинать. Нужно, во 1^х, две визы, т. е. для жены Устиньи Митрофановны и сына Георгия, во 2^х, я получил сведения, что сын очень бы хотел поступить в художественную школу, т. к. у него имеется художественный дар. Я не знаю, имеется ли в Праге художественная академия, разузнай и попроси д[окто]ра Гирсу, не могут ли они помочь содержать сына в школе или академии… нужны деньги, т. к. теперь паспорта страшно стоят»[770]. Просьба помочь в том же вопросе содержалась и в еще одном письме[771]. Из этих документов следует, что в 1920-е гг. Махин поддерживал связь с семьей в СССР.

Увы, перевезти семью Махину так и не удалось. Сам Федор Евдокимович считал, что это произошло из-за клеветнических обвинений в его адрес, исходивших от представителей пражского Земгора. Очевидно, в дальнейшем переписка с родными оказалась или невозможна, или предельно затруднена. Не исключено, что вербовка советской разведкой также была связана с возможностью продолжения контактов с семьей. По-видимому, среди мотивов поездки Махина в СССР в 1944 г. также было стремление повидать семью и побывать на Родине.

По некоторым данным, в Белграде до 1941 г. подругой Махина стала Клавдия Жухина[772]. По-видимому, речь идет о Клавдии Вячеславовне Жухиной (урожденной Бобоховой) (23.11.1892-04.06.1982) — югославской переводчице и журналистке. В 1923 г. она вышла замуж за участника Белого движения Н.И. Жухина, который умер в 1943 г. Известно, что в 1940-е гг. Жухина по поручению Тито перевела на сербский язык краткую биографию И.В. Сталина. После Второй мировой войны Жухина получила советское гражданство и с дочерью Ольгой была выслана из Югославии. Скончалась К.В. Жухина в Ленинграде.

Впрочем, о семейной жизни Махина есть и иные сведения. Как вспоминал эмигрант Г. А. Малахов, в эмиграции Махин женился вторым браком на соотечественнице, которую звали Надежда Георгиевна. «После смерти Ф. Е. Махина его сыновья потребовали, чтобы домик отца в Земуне и все его имущество было передано им, а не второй жене Махина и его приемной дочери. Югославский суд отклонил это требование, т. к. на суде было доказано, что сыновья публично отказались от отца»[773]. Сложно сказать, насколько такое свидетельство достоверно.

Однако можно предполагать, что новый брак был гражданским. Доказательством тому следующая история о Махине, изложенная его сербским товарищем по оружию В. Зечевичем (впоследствии югославским министром внутренних дел): «Каждый день приносил что-то новое, что-то необычное. Однажды, стоя с Весой Маслешей и Федором Махиным у окна, я услышал на улице песни, музыку и крики. Несколько повозок проехали мимо, и с пением вышла свадебная процессия. Я пошутил: “После войны мы поженимся, хотя у нас есть женщины, но мы устроим свадьбу с повозками и музыкой”. Махин воспринял это всерьез и добавил: “Я не могу, не могу, потому что у меня только одна жена, я не согласен жениться во второй раз”»[774].

Наконец, некая Вера Махина училась в 1941 г. в Русско-сербской женской гимназии в Белграде[775]. Возможно, она имела какое-то отношение к Федору Евдокимовичу.

Удалось установить, что уроженец Чкалова (Оренбурга) Махин Петр Федорович 1900 года рождения принял участие в Великой Отечественной войне. Очевидно, это был сын Ф.Е. Махина. Он был призван в Красную армию 23 февраля 1944 г. Ашхабадским райвоенкоматом, служил гвардии рядовым, телефонистом 3-й батареи 214-го гвардейского гаубичного артиллерийского полка резерва главного командования. 6 апреля 1945 г. он устранил шесть порывов на линии связи под обстрелом противника. За это 8 мая 1945 г. П.Ф. Махин был награжден медалью «За боевые заслуги»[776]. Из этого следует, что сын Махина проживал в городе Ашхабад Туркменской ССР.

По свидетельству сослуживца Ф.Е. Махина генерала П.С. Махрова, «в эмиграции он резко отмежевался от организаций, враждебных Советской России, и стал сотрудничать с Союзом Оборонческого движения, борясь против эмиграции, пораженчески настроенной.

Он любил Россию и болел душой, когда нашей Родине грозила опасность с Востока и с Запада. Он изучал то, что происходило в Сов[етской] России, и написал книгу о Красной армии. Когда грянула война, Федор Евдокимович ушел с патриотами-сербами бороться против гитлеровской армии, сознавая, что одновременно он служит и своей Родине.

Он был счастлив дожить до дня, когда он увидел свое Отечество во славе.

В частной жизни Федор Евдокимович был добрейшей души человеком, а если кого он полюбил, то был ему верным другом до гроба. У него было два сына[777], оставшиеся в СССР, о судьбе которых до последней войны он ничего не знал. Мир праху твоему, мой дорогой друг»[778].

Жизненный путь полковника Махина в высшей степени интересен, парадоксален и противоречив. Оренбургский казак-старообрядец, родившийся в консервативной семье героя, попавшего на каторгу за пьяное буйство. Волевой человек, который, несмотря на каторжное детство и отсутствие образования, поступил в училище и вышел в офицеры. Думающий командир, которому претило участвовать в подавлении крестьянских волнений. Целеустремленный офицер, тянувшийся к знаниям и сумевший окончить академию, несмотря на отчисление. Убежденный сторонник демократии, примкнувший в революцию к партии эсеров и пошедший по заданию ЦК партии в Красную армию для ведения подрывной работы. Красный командарм, оказавший большие услуги своим товарищам по партии и перебежавший затем в антибольшевистский лагерь. Талантливый военачальник, завоевавший доверие своих бойцов и ставший для них настоящим народным вожаком и отцом-командиром. Человек, искренне убежденный в своих политических взглядах, причем готовый ради достижения намеченных целей идти даже на авантюры. Эмигрант, жаждавший активной деятельности и обладавший вкусом к нелегальной работе в международном масштабе, что привело его к сотрудничеству с югославским МИДом и советскими спецслужбами, а также к членству в масонских организациях. Аналитик и мыслитель, спрогнозировавший ряд событий эпохи Второй мировой войны и, возможно, благодаря точности прогнозов сделавший тот идейный выбор, который и сегодня кажется нам верным. Русский патриот, антифашист и коммунист, ставший генералом Народно-освободительной армии Югославии. Все это об одном человеке — Федоре Евдокимовиче Махине.

Всякий выбор имел свои издержки. Командовавший соседней с Махиным 1-й армией Восточного фронта и сохранивший лояльность большевикам М.Н. Тухачевский сделал в Красной армии блестящую карьеру, став в итоге одним из первых Маршалов Советского Союза. Впрочем, расстрельный финал Тухачевского известен. Последующая жизненная траектория Махина оказалась, быть может, более пологой, но и не столь драматичной.

Изменив большевикам, Махин не пришелся ко двору и эсерам, на сторону которых перешел. Несмотря на членство Махина в эсеровской партии, лидеры Комитета членов Всероссийского Учредительного собрания опасались доверить ему высшие посты в военном ведомстве и, видимо, рассматривали его как потенциального контрреволюционера. В итоге Махин так и остался одним из нескольких полевых командиров Народной армии Комуча, удерживавших фронт на Волге летом-осенью 1918 г.

В боях Гражданской войны Махин зарекомендовал себя с лучшей стороны, оказавшись способным, решительным и инициативным начальником, а также популярным народным вожаком. Однако с белыми ему как стороннику демократии и эсеровской политической программы оказалось не по пути. Участие в заговоре против атамана А.И. Дутова и адмирала А.В. Колчака в Оренбурге стало формально очередной изменой Махина, теперь уже антибольшевистскому лагерю. Как следствие, он, в отличие от своих сверстников и сослуживцев, надевших генеральские погоны, не сделал карьеры и у белых.

Оказавшись в эмиграции, Махин первоначально пытался участвовать в подрывной работе против Советской России, но, придя к выводу об отсутствии перспектив широкого антибольшевистского движения, переменил род деятельности. Махин многое сделал для помощи русским эмигрантам, в основном через работу в такой организации, как Земгор. Прежние противоречия с белыми не исчезли. Для белой военной эмиграции Махин оставался изгоем, контакты с которым порицались. Тем более что постепенно Махин эволюционировал в своих взглядах в сторону коммунизма и антифашизма. Однако непростыми оказались взаимоотношения и с прежними товарищами по партии эсеров, что привело к расколу Земгора.

Уже в 1930-е гг. Махин занял антифашистскую, просоветскую и оборонческую позицию, что привело его сначала к сотрудничеству с советской политической разведкой, а в конечном счете в ряды югославских коммунистов.

В этот период Махин раскрыл еще одну грань своих способностей — показал себя хорошим военно-политическим аналитиком и прогнозистом, внимательно изучавшим международное положение и военные угрозы.

Несомненно, Махин был амбициозным человеком. В особенности это проявилось в годы эмиграции, когда он стремился упрочить свое влияние в среде русских беженцев и стать заметной фигурой в югославском истеблишменте (например, через связи в масонских организациях). На него действительно обратили внимание, а возглавлявшийся Махиным Земгор стал центром притяжения для многих эмигрантов.

Однако кульминацией карьеры Махина стало участие во Второй мировой войне. На склоне лет Махин вписал в свою биографию, казалось бы, совершенно невероятную для простого русского эмигранта главу — стал приближенным генерального секретаря ЦК Компартии Югославии И.Б. Тито и генералом НОАЮ. В итоге в силу разных причин с Махиным не смогли ничего сделать ни Тито, ни Сталин.

Какими бы ни были взгляды Махина (консервативно-монархические, эсеровские, антибольшевистские, коммунистические), он всегда оставался патриотом своей Родины. Вдали от России, в эмиграции, он не погряз в бытовой рутине, активно занимался политической, военной, просветительской, социальной, организационной деятельностью, стараясь помогать русским беженцам. Махин — яркая, талантливая, противоречивая и недооцененная фигура, а его судьба — наглядный пример пути «лишнего» человека, который провел всю жизнь в мучительных исканиях, нередко ввязывался в авантюры, но стремился приносить пользу стране и своим соотечественникам.

ПРИЛОЖЕНИЯ