Измена командармов

«Я не намерен служить этим мерзавцам и предпочитаю умереть»: генерал-майор Борис Богословский

Каждый случай измены командующего армией индивидуален, поэтому важно разобраться в мотивах такого поступка и его последствиях.

Наряду с изменой Ф.Е. Махина летом 1918 г. на Восточном фронте произошла другая резонансная измена — на сторону белых перешел командующий 3-й армией Б.П. Богословский.

Борис Петрович Богословский родился 23 июня 1883 г. в Орловской губернии в семье врача, надворного советника, личного почетного гражданина Калужской губернии. Окончил кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище по 1-му разряду в 1902 г. и Императорскую Николаевскую военную академию по 1-му разряду в 1912 г. В 1907 г. офицер был награжден орденом Св. Станислава 3-й степени, а в 1912 г. — Св. Анны 3-й степени.

Служба офицера проходила во 2-й гренадерской артиллерийской бригаде (1902–1912). По аттестации от 29 сентября 1912 г., данной командиром 4-й батареи 2-й гренадерской артиллерийской бригады подполковником М.М. Сахалтуевым, «за короткое пребывание в батарее шт[абс]-капитан Богословский проявил себя как исполнительный и дельный офицер, отлично знающий артиллерийское дело и строй. Любит службу и относится к ней усердно. Стрельбу знает очень хорошо; весьма энергичен в роли старшего офицера на батарее во время стрельбы. Отлично ездит верхом и любит спорт.

К нижним чинам относится очень хорошо.

Здоровья хорошего; выносливый.

Отличных умственных способностей, даровитый и развитой.

Нравственный. Общительного и живого характера. Самостоятельный и энергичный. Может быстро проявить инициативу. Любим товарищами. Дисциплинирован и корректен. Спиртными напитками не злоупотребляет. Иностранные языки знает.

Обязанности старшего офицера исполняет успешно. В общем офицер полезный и отличный»[835].

Начальник 2-й гренадерской дивизии генерал-лейтенант Н. Г. Ставрович отметил: «Вполне согласен с аттестацией ближайшего начальства, с[о] своей стороны могу добавить, что штабс-капитан Богословский заявил себя также отличным работником и по службе Генерального штаба в поле, во время бывших больших маневров, причем работа его была отмечена со стороны командовавшего армиею генерал[а] от инфантерии [Д.П.] Зуева в письме на мое имя после маневров.

Отличный. Подлежит оставлению на занимаемой должности»[836].

После причисления к Генеральному штабу Богословский был в марте 1913 г. прикомандирован для подготовки к службе Генерального штаба к штабу Московского военного округа. В конце апреля предписанием начальника штаба округа офицера назначили в штаб XXV армейского корпуса. Начальник штаба генерал-майор Ф.Е. Огородников дал Богословскому следующую аттестацию: «Штабс-капитан Богословский был прикомандирован впервые к штабу 25[-го] арм[ейского] корпуса осенью минувшего 1912 года во время больших маневров под г[ородом] Подольском. Ознакомившись за это время лично с отличными качествами этого офицера, командир корпуса вошел затем с особым ходатайством о вторичном прикомандировании штабс-капитана Богословского для и[сполнения] о[бязанностей] старшего адъютанта как особенно полезного для службы офицера.

За время вторичного прикомандирования с апреля по октябрь текущего года штабс-капитан Богословский вполне оправдал предшествующую отличную аттестацию.

Выдающихся умственных способностей и нравственных качеств. Скромный, усердный, энергичный и добросовестный работник, одинаково способный как к канцелярской, так и к полевой службе.

Отличается инициативой и исполнительностью (здесь и далее подчеркнуто синим карандашом, сам документ выполнен черными чернилами. — А.Г.). На штабс-капитана Богословского можно вполне положиться во всяком ответственном деле. Любит военное дело. Отличный стрелок. Охотник. Отлично ездит верхом. Живет очень скромно. Спиртных напитков не употребляет. Здоровья вполне хорошего. На службе неутомим.

(Выдающийся). Отличный.

Вполне достоин перевода в корпус офицеров Генерального штаба»[837].

Богословский участвовал в Первой мировой войне. На фронт он отправился обер-офицером для поручений штаба XXV корпуса. Корпус вошел в состав 5-й армии. Пунктом назначения являлся город Холм, куда штаб корпуса прибыл 5 августа 1914 г.[838] В конце сентября корпус перешел в 9-ю армию. На 1 ноября 1914 г. в корпусе числилось 663 офицера и 62 350 нижних чинов[839]. В составе корпуса Богословский участвовал во всех операциях до 1 сентября 1915 г. Командовал корпусом в начале войны генерал от инфантерии Д. П. Зуев при начальнике штаба генерал-майоре Л.В. Федяе. Военный врач В.П. Кравков отмечал в дневнике 29 августа 1914 г.: «Не ожидал я сегодня услышать открытую правдивую критику по адресу наших преступников — Зуева и Федяя — со стороны капитана Смирнова, подтвердившего лишь то, о чем я говорил раньше — вся стратегия у них была возложена на Богословского, слушали они голоса всякого фендрика, своего царя в голове не имели»[840]. Позднее Федяй ругал штаб корпуса: «Все-де работали из-под палки и ничего не знали, кроме Богословского»[841].

После Зуева корпус уже в сентябре 1914 г. возглавил генерал-лейтенант (с декабря 1914 г. — генерал от инфантерии) А.Ф. Рагоза. Начальником штаба корпуса в ноябре стал генерал-майор Н.Л. Юнаков. Интересно, что здесь же служил командир 182-го пехотного Гроховского полка генерал-майор С.Н. Люпов, как и Богословский, будущий участник Белого движения на Востоке России.

С 12 ноября 1914 г. Богословский занимал должность старшего адъютанта штаба корпуса, а 16 ноября последовало производство в капитаны. На фронте Богословский неоднократно проявил себя с лучшей стороны. За отличия в боях 13–20 августа 1914 г. Высочайшим приказом от 7 января 1915 г. он был награжден орденом Св. Станислава 2-й степени с мечами, за отличия с 21 августа по 1 сентября — орденом Св. Анны 2-й степени с мечами (Высочайший приказ от 30 января 1915 г.), за отличия в боях 20 сентября — 23 октября последовало награждение орденом Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость» (аннинским оружием; приказ по 9-й армии № 37 от 29 января 1915 г., утверждено Высочайшим приказом от 28 августа 1915 г.), за отличия в боях с 23 октября по 1 декабря 1914 г. удостоился ордена Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом (Высочайший приказ от 18 мая 1915 г.), за отличия в боях 2-19 мая 1915 г. у города Опатов был отмечен мечами и бантом к ордену Св. Станислава 3-й степени (приказ по 4-й армии № 249 от 27 июня 1915 г.)[842]. За отличия в боях с 1 декабря 1914 по 1 июня 1915 г. офицер был представлен к награждению мечами и бантом к ордену Св. Анны 3-й степени (награжден приказом войскам 4-й армии № 1888 от 12 января 1916 г., утверждено в дополнении к приказу армии и флоту 4 марта 1917 г.), а за отличия в боях 22–25 июня 1915 г. у Вильколаза — к объявлению Высочайшего благоволения.

На фронте опасности поджидали порой совершенно внезапно. 26 августа 1914 г. Богословский, «будучи послан в дер[евню] Веленче для выяснения боевой обстановки в соседний корпус на автомобиле, налетел на сломанный мостик и на толчке ударился правым коленом о передок кузова и получил травматическое повреждение, причем при объективном исследовании обнаружено: припухлость правого коленного сустава, ссадины под коленной чашечкой, кровоподтек вокруг нее и поперечный надлом самой чашечки, что видно из перевязочного свидетельства, выданного корпусным врачом 25-го армейского корпуса действительным статским советником Кравковым от 26 августа 1914 года за № 1»[843].

Судя по аттестациям, это был выдающийся боевой офицер. Так, командир XXV армейского корпуса генерал от инфантерии А.Ф. Рагоза при представлении Богословского к награждению Георгиевским оружием в 1915 г. дал следующую аттестацию: «Молодец. Блестящий офицер Генерального штаба и любимец войск. Быстро, толково и сноровисто ориентировал как войска, так равно и меня — не щадя ни сил, ни жизни своей! Большая доля успеха всей операции ген[ерала] Веселовского принадлежит кап[итану] Богословскому, за которого особенно ходатайствую»[844].

Генерал А.А. Веселовский 11 июля 1915 г. отметил, что «во время боев под д[еревней] Егерсдорф, когда три полка (181, 182 и 11[-й] гр[енадерский]) отряда генерала Веселовского в течение 6–9 июля вели бои против превосходных сил (4[-го] Босно-Герцег[овинского), 9, 10, 36, 40, 45, 89[-го] пехотных и 15, 18 и 32[-го] гонведных полков и легионов [Ю.] Пилсудского) противника, Генерального штаба капитан Богословский, доблестной и самоотверженной деятельностью неоднократно, подвергая свою жизнь явной опасности, действительно содействовал генералу Веселовскому в достижении поставленной отряду задачи удержать стремительный натиск противника. Благодаря своевременным ориентировкам капитана Богословского под самым губительным огнем противника, части, несмотря на слабость свою и растянутость позиции, имели возможность не только отбивать атаки противника, но и действовать активно, результатом чего отряд не только сдержал натиск, но и захватил 16 офицеров и 1138 нижних чинов, заставив противника прекратить всякие активные выступления»[845].

Начальник штаба корпуса генерал-майор П.А. Никитин отметил, что «во время тяжелых боев 6–9 июля на Эгерсдорфской позиции, когда отряд генерала Веселовского вел бой с превосходными силами противника, командированный мною Генерального штаба капитан Богословский своею доблестной и самоотверженной деятельностью, неоднократно подвергая свою жизнь явной опасности, действительно содействовал достижению общего успеха операции, ориентируя меня и генерала Веселовского с общим ходом операции и главным образом соседних участков, выяснил наивыгоднейшее направление для движения корпусного резерва, благодаря чему я с разрешения командира корпуса мог своевременно выдвинуть его в важном направлении, результатом чего было удержание тремя полками 25[-го] армейского корпуса превосходных сил противника (10 австрийских полков и легионов Пилсудского), причем было захвачено 16 офицеров и 1138 нижних чинов в плен»[846].

За проявленное мужество при отступлении корпуса на реке Висле приказом войскам 4-й армии № 1524 от 31 октября 1915 г., Высочайше утвержденным 16 августа 1916 г., Богословский был награжден Георгиевским оружием. По формулировке приказа награждение состоялось «за то, что, состоя старшим адъютантом штаба 25-го армейского корпуса, во время боев под д[еревней] Эгерсдорф, с 6-го по 9-е июля 1915 года, своей доблестной и самоотверженной деятельностью, неоднократно подвергая свою жизнь явной опасности, действительно способствовал к достижению задачи, поставленной отряду, — удержать стремительный натиск противника, причем было захвачено в плен 16 офицеров и 1138 нижних чинов»[847].

С начала сентября 1915 г. Богословский служил при штабе 4-й армии. 25 сентября 1916 г. он находился в Х армейском корпусе для исполнения возложенного на него командующим армией поручения. При переходе Богословского с одного наблюдательного пункта на другой неподалеку разорвался неприятельский снаряд, в результате офицер получил контузию в голову[848].

Войну Богословский закончил в чине подполковника, причем в 1917 г. был награжден английским орденом Св. Михаила и Св. Георгия 3-го класса. Возможно, вследствие контузии перешел на преподавательскую работу и с октября 1917 г. служил в Военной академии, которую возглавлял А.И. Андогский. Офицер стал преподавателем общей тактики и заведующим слушателями. С 5 марта 1918 г. участвовал в работе комиссии по разгрузке Петрограда, заседавшей в Мариинском дворце[849]. Кроме того, занимался организацией штаба Петроградского военного округа, в котором руководил отделом Генштаба. На 22 марта Богословский состоял в штабе Военного совета Петроградского района, имел право ношения оружия и был командирован по делам службы в Высший военный совет в Москву[850].

По свидетельству профессора М.А. Иностранцева, «среди молодых преподавателей академии и штаб-офицеров, наблюдающих за обучающимися в академии офицерами, заметно выделялся молодой, энергичный и очень дельный преподаватель — полковник Богословский. Прекрасный полевой офицер Генерального штаба, до страсти любивший военное дело и им интересовавшийся, очень популярный у слушателей и любимый ими, он был взят Андогским к нему в адъюнкты по предмету службы Генерального штаба»[851]. Эта оценка подтверждается свидетельством слушателя академии К.В. Семчевского: «Богословский, живой и толковый офицер, умел, не доминируя, организовывать дискуссии и даже споры, кончавшиеся всегда положительными результатами»[852].

Для многих военных учреждений старой России, сохранившихся и после революции, справедливо понятие инерционного периода существования. Военная академия пребывала в таком состоянии с октября 1917 до середины 1918 г. В этом военно-учебном заведении фактически не было резкого перехода от прежних порядков к новым, в силу чего преподаватели продолжали нести службу как бы по инерции, по существу не думая, что автоматически превратились в военных специалистов Красной армии. «Академия как бы законсервировалась в своем помещении… и по инерции жила и работала, не вызывая к себе ни особого интереса, ни внимания», — вспоминал преподававший в академии П.Ф. Рябиков[853]. Ему вторил М.А. Иностранцев: «Захват власти большевиками первое время на жизни собственно академии почти не отразился. Учебная жизнь текла своим неизменным порядком так же, как она, в сущности, текла и при царской власти, и при Временном правительстве»[854]. Диссонанс окружающей обстановки и антибольшевистских убеждений преподавателей и большинства слушателей, архаизация повседневного быта вели к обособлению академии, замыканию ее в себе. Однако долго такое положение вещей сохраняться не могло. Весной 1918 г. академия из Петрограда была эвакуирована в тыловой Екатеринбург, оказавшийся в июле в прифронтовой полосе Гражданской войны.

О том, что сам Богословский, как и другие преподаватели, был настроен резко антибольшевистски, детально известно из воспоминаний его коллеги генерала Иностранцева[855]. В Красной армии он служить не хотел, а о своей преподавательской службе высказывался вполне определенно: «Я считаю. что готовить невежественных недоучек для их армии и притом лишь для спасения академии это — одно дело, может быть, даже и полезное для их гибели, а самому служить в их штабе, да еще в штабе армии, и руководить их действиями против тех, кому я сочувствую всеми силами, это — совершенно другое»[856].

Сохранилось и еще одно свидетельство. В дневнике бывшего главы колчаковского правительства П. В. Вологодского имеется запись за 1 сентября 1920 г., в которой зафиксирован разговор автора дневника с бывшим начальником штаба Колчака генералом Д.А. Лебедевым, участвовавшим в 1918 г. в работе антибольшевистского подполья (был командирован от Добровольческой армии в Москву и Саратов). Лебедев, рассуждая о судьбе Богословского и считая, что тот в 1920 г. поступил на службу красным, сообщил Вологодскому, что в 1918 г. Богословский состоял в подпольной антибольшевистской организации[857].

Назначение Богословского из академии на фронт в июле 1918 г., по-видимому, было случайным и оказалось для самого назначенца весьма неприятной новостью. Богословский имел репутацию храброго и квалифицированного боевого офицера-генштабиста. В условиях резкого ухудшения положения красных на Среднем Урале в июле 1918 г. и угрозы оставления Екатеринбурга выбирать советскому командованию не приходилось. 20 июля главнокомандующий Восточным фронтом И.И. Вацетис приказал эвакуировать академию в Казань[858]. В тот же день он подписал директиву № 0522 о создании из частей Северо-Урало-Сибирского фронта 3-й армии под командованием Богословского, приказав последнему вступить в должность в 24 часа: «Все отряды бывшего главкома Берзина составляют 3[-ю] армию, командующим которой назначается преподаватель академии Генштаба Богословский. Генштаба Богословскому вступить в командование в течение 24 часов и об исполнении донести. Командарму 3 подчиняются все войска и советские части, имеющиеся в тылу Екатеринбурга, в районе Вятки, Глазова, Перми и Екатеринбурга»[859]. В докладе в Высший военный совет и Наркомат по военным делам от 25 июля Вацетис отметил, что «3[-я] армия, действующая со стороны Екатеринбурга, была разбросана на невероятно большом фронте; при 16 тысяч штыков она разбросалась на фронте 893 версты. Мною приказано принять меры для сужения фронта и для усиления правого фланга армии. Командующим этой армией мною назначен Генштаба Богословский и помощником его [С. М.] Белицкий»[860]. Вацетис требовал от 3-й армии активизации действий. Однако при колоссальной протяженности фронта армии, усугублявшейся эвакуацией и обстановкой неразберихи накануне падения Екатеринбурга, а также изменами штабных работников, рассчитывать на активные действия не приходилось.

В нашем распоряжении нет данных о деятельности Богословского в период с 20 по 22 июля. Судя по всему, директива Вацетиса пришла в Екатеринбург с опозданием. Во всяком случае, по оперативным документам за 20–22 июля здесь еще существовал прежний Северо-Урало-Сибирский фронт во главе с И.Т. Смилгой.

Богословский был ярым противником большевиков и не собирался им служить на командных постах, предпочитая даже быть расстрелянным. По воспоминаниям М.А. Иностранцева, «за время пребывания в Екатеринбурге Богословский, будучи страстным охотником, все время мечтал поохотиться в горах Урала, отличающихся хорошей охотой, но служебные занятия ему в этом мешали, непрерывно вызывая у него искреннее огорчение.

И вот однажды, когда в профессорской комнате епархиального училища собралось довольно много народу, и в числе других был и Богословский, Андогский, войдя в комнату с телеграммой в руках, направился к нему и, как всегда, деловитым тоном, сказал:

— Тебя ждет неприятное известие: Берзин избрал тебя начальником штаба его армии и требует возможно скорейшего командирования тебя к нему. Желательно, чтобы ты выехал если не сегодня, то, по крайней мере, завтра.

Богословский был буквально ошеломлен этим известием. Он побледнел, оглянулся на окружающих и взволнованным голосом отчеканил:

— Я не поеду, Александр Иванович.

— Но как же ты можешь не поехать, — сказал Андогский, — когда это формальное приказание командующего 3-й Красной армией[861], которому подчинен и гарнизон Екатеринбурга, а следовательно, и академия? Это будет неисполнение приказания прямого начальника, и притом в условиях военного времени. Большевики тебя попросту немедленно же расстреляют.

— Пусть расстреливают, — отвечал уже твердым голосом и злобно сверкнув своими горящими глазами Богословский, — но я не поеду. Я не намерен служить этим мерзавцам и предпочитаю умереть»[862].

Из воспоминаний М.А. Иностранцева известно, что Богословский сумел убедить начальника академии А. И. Андогского в том, что его побег не повредит академии, в которой он служил, если будет обставлен соответствующим образом. В беседе с Иностранцевым Богословский изложил свой план, ранее сообщенный Андогскому: «Я доказал ему (Андогскому. — А.Г.), что сумею придать моему бегству такой характер, что к нему не будет прикосновенна не только академия, но даже и моя собственная жена… Я уйду на охоту с ружьем и небольшим запасом еды и. не вернусь. Жена моя, переждав дня два и дав мне время отойти достаточно далеко, якобы встревоженная моим чрезмерно долгим отсутствием, сообщит о моем исчезновении Андогскому, а последний известит об этом комиссаров и будет даже просить их помощи для розыска меня в лесу. Но я в это время, конечно, буду уже далеко и, вероятно, уже доберусь до чехов. Таким образом, и для моей жены, и для академии мое бегство будет якобы совершенно неожиданным, они будут в нем неповинны и потому от большевиков опасности подвергнуться не могут. Приказание было передано мне сегодня, а я уйду на охоту якобы вчера, так как меня сегодня, слава Богу, никто из властей не видел, и Андогский донесет, что приказание мне передано немедленно быть не могло, так как я отпущен на охоту, и будет передано мне по моем возвращении. Я же, как сказал, не вернусь. Я — старый охотник, и лес — это моя стихия. В нем я ориентируюсь вполне свободно. Я буду избегать не только больших дорог, но вообще дорог и пойду целиной леса. Компас и карта у меня для этого есть»[863]. Возможно, это был предварительный план, предложенный будущим изменником еще до вступления в должность. Отъезд командарма в критический момент обороны города на охоту — не лучший предлог, поэтому в точности неизвестно, как Богословский обставил свое исчезновение.

Отметим, что тогда на красный Екатеринбург вела наступление группа войск под командованием товарища Богословского по выпуску из академии полковника С.Н. Войцеховского. Это обстоятельство могло стать еще одним мотивом в пользу перехода военспеца на сторону противника.

По версии Иностранцева, Богословский даже не вступил в должность. Однако это не так. Сохранилась телеграмма Богословского в Казань И.И. Вацетису, командующему 2-й армией и в РВС Восточного фронта, отправленная 23 июля в 12 часов 30 минут: «В тяжелую минуту принял третью армию. Насколько успел познакомиться с обстановкой, центр тяжести операций противника перенесен на станцию Кузино, что является уже угрозой Перми. Двухмесячный отпор противнику на растянутом фронте создало то, что в моих руках нет ни одной свежей части, которой я мог бы проявить активность. Состояние частей армии позволяет лишь сдерживать противника на подступах к Екатеринбургу, удерживать который не имею надежды. Основывая свои действия на активной обороне, предполагаю отходить широким фронтом к северо-западу. Хотел бы получить директиву и ориентировку, как военную, так и политическую… Екатеринбург. Командарм 3 Генштаба Богословский»[864]. Едва ли Богословский сгущал краски, тем более что эта телеграмма, по сути, идентична более ранней, датированной 19 июля и адресованной главнокомандующим Северо-УралоСибирским фронтом И.Т. Смилгой Л.Д. Троцкому: «Командование принял. Положение тяжелое. Чехи прорываются на Кузино по линии Екатеринбург — Пермь. Запросил Казань — ответа нет. Гоните резервы на Пермь»[865]. Положение красных в районе Екатеринбурга тогда действительно было крайне тяжелым. Как известно, уже 25 июля город заняла группа войск полковника С.Н. Войцеховского.

В воспоминаниях участника Гражданской войны на Урале, впоследствии — генерал-лейтенанта Советской армии Г. П. Софронова отмечалось, что Богословский вступил в должность 23 июля и принял дела, заслушав доклады штабных работников, причем и поразил всех вниманием и обходительностью, а в ночь на 24-е бежал, собрав сведения, необходимые для белых. Софронов вспоминал: «Новый командующий начал принимать дела. Заслушал доклады всех начальников управления и служб штаба.

— Какой культурный и внимательный человек! — говорили о нем некоторые сотрудники. — Войдешь в кабинет — встанет, поздоровается. Обращается только на “вы”, по имени и отчеству. А в дела-то как тщательно входит: все записывает в тетрадь, просит всякие справки, схемы… Приятно иметь дело с таким человеком!

И действительно, Богословский с первого дня поразил многих изысканностью манер и скрупулезностью в работе. Он побеседовал не только с начальниками, а и с рядовыми сотрудниками, успел даже посмотреть их личные дела.

На следующее утро я выслал на квартиру командующего автомашину. Шофера предупредил: будь точен, как часы. Но машина вдруг возвратилась без Богословского. По словам хозяйки дома, он ночью куда-то ушел и к утру не вернулся. На квартире и в кабинете не оказалось и его портфеля, в котором находилась оперативная карта. Розыски ничего не дали: след Богословского затерялся. Но всего на несколько дней. Из показаний пленных, а также из газет, издававшихся белыми, мы узнали: “культурный”, “любезный” командующий перешел в стан врага и работает в одной из его армий»[866].

О том, что Богословский бежал уже после вступления в должность командующего армией, сообщалось и в докладе генерала Г.Е. Катанаева о деятельности академии: «20 июля, по словам полковника [И.И.] Смелова, получена была телеграмма главнокомандующего советских войск Вацетиса и членов военно-революционного совета при нем о немедленной эвакуации академии из Екатеринбурга в Пермь и одновременно с этим о назначении профессора академии полковника Богословского[867] командующим Северо-Урало-Сибирским фронтом большевистских войск, а от Троцкого приказ выслать 40 слушателей в Казань для образования так называемого резерва. Богословский немедленно принял предложение Вацетиса и, ориентировавшись в расположении большевистской армии Уральского фронта, 23 июля тайно бежал из Екатеринбурга на фронт сибирских войск и чехов, приближавшихся уже к этому городу с востока»[868]. Эту же версию событий подтверждает и сослуживец Богословского по академии генерал П.Ф. Рябиков, отметивший, что Богословский успел отдать ряд вредительских приказов[869], а также захватил оперативные документы, которые были переданы белым. По словам Рябикова, «было получено приказание командировать в местный штаб полк[овника] Богословского, которому немедленно принять в командование армию, назначенную для отпора наступавших чехов. Полковник Богословский должность принял и сделал даже ряд распоряжений, ухудшавших положение красных, а затем исчез в лесу, где в заранее условленном месте встретился с женой и с ней благополучно лесами пробрался к чехам.

После такой “измены” одного из членов конференции отношение к нам стало еще более подозрительным»[870].

После бегства Богословского временно исполняющим должность командарма С.М. Белицким (членом партии левых эсеров) 29 июля в Казань Вацетису из штаба 3-й армии была направлена следующая телеграмма: «Богословский принял командование при условии, что я останусь у него помощником. Приняв дела и ознакомившись [с] общим положением, он исчез двадцать четвертого и больше не являлся. Все оперативные распоряжения были подписаны только мною, товарищем Смилгой и наштабом Симоновым. Лично меня Богословский не удовлетворил уже тем самым, что за день до своего назначения он не явился на совещание экспертов из преподавателей академии, которое было созвано мною для выработки дальнейшей военной политики ввиду создавшейся тогда обстановки утери Урала. Я полагаю, что он повлиял на то, что остальные чины штаба тоже перешли по его примеру на сторону врагов. Вр[еменно исполняющий должность] командарма три Белицкий»[871].

Действительно, из штаба 3-й армии дезертировал не один Богословский. Не явились для посадки в эшелон при эвакуации ряд работников штаба. В Екатеринбурге остались сотрудничавшие с антибольшевистским подпольем начальник штаба бывший капитан А.Л. Симонов и начальник разведывательного отдела бывший штабс-капитан А.А. Буров. Не стали эвакуироваться помощник начальника артиллерийского управления бывший генерал-майор В.Л. Томашевский, заведующие отделами бывший полковник Л.М. Адамович и бывший подполковник А.Н. Лабунцов, а также ряд делопроизводителей[872]. Развал штаба армии на несколько дней дезорганизовал управление советскими войсками под Екатеринбургом. Кроме того, в Екатеринбурге и в Казани в июле-августе 1918 г. практически в полном составе на сторону антибольшевистских сил перешла Военная академия, в которой до своего назначения командармом служил Богословский.

Неразбериху тех дней красноречиво характеризует то, что военный руководитель Уральского окружного военного комиссариата Д.Н. Надежный, ранее назначенный командующим Северо-Урало-Сибирским фронтом (приказом народного комиссара по военным делам № 547 от 16 июля), узнал о своем временном назначении только 27 июля из газеты «Известия Народного комиссариата по военным делам», когда находился уже в Перми, фронт был реорганизован в армию, а командующий армией Богословский сбежал к противнику[873].

27 июля И.И. Вацетис телеграфировал об исчезновении Богословского в Наркомат по военным делам и в Высший военный совет: «Только что получил донесение, что 25 июля наши войска оставили Екатеринбург. Комиссар третьей армии Смилга доносит, что командарм Богословский, не приступая к командованию, пропал. Мною назначен командармом временно Угрюмов, который известен мне своей храбростью и распорядительностью»[874].

Вацетис позднее вспоминал: «Исчезновение командарма Богословского в такой критический момент объясняли двояко. Одни говорили, что он был убит, другие полагали, что он перешел на сторону белых. Впоследствии выяснилось, что он действительно перешел к белым. Во всяком случае исчезновение командарма, выбранного из высококвалифицированных военспецов, произвело нехорошее впечатление как на местах, так и в центре. После такого неблагоприятного события вновь выдвинуть кандидатуру военспеца я не считал возможным»[875]. Таким образом, измена Богословского повлияла на кандидатуру его преемника. Командующим стал матрос Г.А. Угрюмов. И хотя измена Богословского, видимо, нанесла незначительный ущерб Советской России, тем не менее она усугубляла кризисную обстановку на советском Восточном фронте в условиях активных действий белых и чехословаков. Можно предположить, что действия Богословского связаны с работой антибольшевистского подполья.

Командование должно было ликвидировать кризисное положение на фронте 3-й армии. 28 июля Вацетис потребовал от нового командования армии принять «строжайшие меры, чтобы остановить отступающую армию, которую приведите в порядок с присущей вам энергией. Сокращайте прежний колоссальный фронт на более нормальный, отвечающий численности армии, создавайте резервы, организуйте усиленно ездящую пехоту. Прежнее командование допустило ряд крупнейших ошибок, последствием которых была потеря Екатеринбурга. Командир Латышского Торошинского полка[876] рапортом от 23 июля доносит: все возмущены действиями руководящих кругов, покинувших город и полк на произвол судьбы. По-видимому, Екатеринбург был отдан без боя, подробности будут выяснены следственной комиссией… Главной ошибкой прежнего командования была колоссальная растяжка фронта. В 3[-й] армии насчитывается до 16 тысяч штыков, и эта армия разбросана на фронте 893 версты, как говорил Берзин. Это было бы правильно в том случае, если на нас была бы возложена задача организовать пограничную стражу для ловли контрабандистов. Вашей задачей является создать боевую организованную армию, способную перейти в наступление, когда будет приказано. Поэтому еще раз повторяю: создавайте резервы, организуйте ездящую пехоту, особенное внимание обратите на последнее. Жду от вас подробного доклада о событиях во время последнего отступления и сдачи Екатеринбурга, о потерях людей и материальной части. На фронте остальных армий положение становится более прочным»[877]. В тот же день армии была поставлена задача оборонять Пермь.

Впоследствии этот инцидент использовали оппоненты председателя РВСР и наркома по военным делам Л.Д. Троцкого. Когда в октябре 1918 г. Троцкий потребовал расстрелять комиссаров дивизии и полков 3-й армии, допустивших измену нескольких военспецов[878], члены ЦК РКП(б) и члены РВС 3-й армии М.М. Лашевич и И.Т. Смилга ответили письмом в ЦК, в котором категорически протестовали против легкомысленного, по их мнению, отношения Троцкого к расстрелам. Перейдя в наступление на Троцкого, авторы письма напоминали и об измене Богословского: «Нужно было бы перестрелять половину Революционного военного совета, ибо назначенный им когда-то командующим третьей армией Богословский сбежал, не приняв[879] командования. Результатом таких телеграмм является лишь подрыв авторитета т. Троцкого и комиссаров»[880].

У белых Богословский сразу же получил ответственное назначение — приказом Сибирской армии от 28 июля 1918 г. он занял должность начальника штаба Средне-Сибирского армейского корпуса[881]. Корпус был сформирован в июне 1918 г. в Томской губернии под командованием подполковника А.Н. Пепеляева (Пепеляев командовал корпусом до апреля 1919 г.), действовал в Томской и Алтайской губерниях. 18 июня корпус получил директиву командующего Сибирской армией полковника А.Н. Гришина-Алмазова наступать на восток, занимая территорию до Иркутска. В период «Восточного похода» корпусом совместно с чехословацкими войсками были заняты такие города, как Красноярск и Иркутск. За успехи в боях Пепеляев был произведен в полковники. Однако результативность молодого военачальника вызвала определенные опасения и интриги в Омске, где находились органы армейского управления и Временное Сибирское правительство[882]. В Омске опасались нелояльности и излишней самостоятельности Пепеляева. Сложности возникали и в вопросе взаимодействия с чехословаками. Чтобы избежать сепаратных действий, 21 июля 1918 г. был образован штаб Восточного фронта под командованием офицера Чехословацкого корпуса полковника Р. Гайды. Это решение носило во многом политический характер, причем полковник Пепеляев в тот период Гайде в полной мере не доверял, хотя и обещал командующему армией не допускать конфликтов с Гайдой.

С момента создания корпуса его начальником штаба был капитан А.С. Кононов, окончивший ускоренные курсы Николаевской военной академии. В этой связи назначение начальником штаба корпуса более опытного и старшего в чинах Богословского выглядит вполне логичным. Из-за назначения Богословского Кононова перевели на нижестоящую должность обер-квартирмейстера штаба корпуса, но в качестве компенсации в тот же день «за отличия в боях против неприятеля» приказом Сибирской армии произвели в подполковники со старшинством с 14 июля 1918 г.

В приказе по академии в связи с новым назначением Богословский указан в чине полковника. Однако дата и обстоятельства его производства в этот чин пока не установлены. 1 августа он выехал из Екатеринбурга в Челябинск и Омск для доклада о положении академии и ходатайства о ее оставлении в Екатеринбурге[883]. Кроме того, удалось установить, что к месту нового назначения в Иркутск Богословский отправился около 12 августа[884].

Между тем в советском лагере проанализировали последствия бегства Богословского и других высокопоставленных военных деятелей. Согласно телеграмме члена РВС Восточного фронта Ф.Ф. Раскольникова председателю Высшего военного совета Л.Д. Троцкому от 29 июля 1918 г., Богословский в Казань не приезжал, постоянно находился в Екатеринбурге, где преподавал в академии, а «ответственность за его измену падает на кого-либо из комиссаров, находившихся при нем в Екатеринбурге»[885]. В тот же день было издано постановление ЦК РКП(б) о мероприятиях по укреплению Восточного фронта, в котором в связи с изменами Махина, Муравьева и Богословского («такие случаи, как побег Махина, как самостоятельный переезд Муравьева из Казани в Симбирск, как побег Богословского и проч[ее]»[886]) упрек в неумении бдительно следить за командным составом адресовался военным комиссарам. Отныне комиссары за побег или измену командующего должны были подвергаться суровым карам вплоть до расстрела.

Богословский сделал у белых хорошую карьеру, став ближайшим сотрудником и начальником штаба генерала Р. Гайды, который забирал Богословского на штабные должности при себе по мере собственного карьерного роста. Необходимо сказать несколько слов об этом человеке, существенно повлиявшем на судьбу нашего героя.

Радола Гайда (1892–1948) родился в порту Котор, входившем тогда в состав Австро-Венгрии (ныне — Черногория), в семье унтер-офицера. Получил фармацевтическое образование. В Первую мировую войну он был призван в австрийскую армию, служил младшим офицером, попал в плен, перешел на службу в черногорскую, а позднее в русскую армию. В формировавшихся в России из военнопленных чехословацких войсках командовал батальоном и полком. Проявил себя как храбрый и инициативный офицер, завоевавший авторитет у подчиненных. За боевые отличия Гайда был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени, а также солдатским Георгиевским крестом 4-й степени с лавровой ветвью для офицеров. При этом Гайда был крайне честолюбивым, самовлюбленным и даже склонным к позерству авантюристом[887]. Принимал активное участие в ликвидации советской власти в Сибири, командуя одной из трех групп чехословацких войск, в зоне ответственности которой была территория от Омска до Иркутска. В июле, как уже отмечалось, Гайда возглавил местный чешско-русский фронт. Разумеется, такой командир, не имевший военного образования, нуждался в сильном начальнике штаба, а умением подбирать себе хороших сотрудников Гайда обладал.

Сначала Богословский исполнял при Гайде должность начальника штаба Восточного фронта вместо погибшего 17 августа подполковника Б.Ф. Ушакова[888]. В тот период чехословаки и белые нанесли поражение советским войскам в Забайкалье, заняв 18 августа станцию Посольская, а 20 августа город Верхнеудинск. 26 августа в результате восстания красные оставили Читу, в которую на следующий день вступили части Средне-Сибирского корпуса. Белые преследовали противника, и в конце августа сибирские и чехословацкие войска, шедшие с запада, соединились на реке Онон с силами атамана Г.М. Семенова и чехословаками, наступавшими с востока. На станции Оловянная атаман Семенов встретился с Гайдой, причем Семенов через несколько дней признал власть Временного Сибирского правительства.

После того как боевая задача в Забайкалье была выполнена, началась переброска войск на уральский фронт. 12 октября 1918 г., уже в чине генерал-майора, Гайда возглавил Екатеринбургскую группу войск, а Богословский стал ее начальником штаба. Группа получила задачу наступления на Осу, Оханск и Пермь. Отметим, что Гайда еще до прихода к власти адмирала А.В. Колчака в результате омского переворота 18 ноября 1918 г. высказывался за военную диктатуру, причем участвовал в тайных переговорах по этому вопросу. Разумеется, штаб генерала не мог оставаться в стороне от этих планов. Крупным успехом группы, преобразованной 24 декабря в Сибирскую армию, стало взятие 25 декабря 1918 г. Перми. Интересно, что Пермь белые отбили у той самой 3-й армии красных, из которой летом сбежал Богословский. Сибирская армия Гайды, временно исполняющим должность начальника штаба которой формально 4 января 1919 г. стал Богословский, вела в 1919 г. боевые действия против той же 3-й армии красных, но на этот раз реванш взяли красные.

Сам Гайда впоследствии отозвался о Богословском не слишком высоко: «Мой штаб был выделен из штаба, который формировался давно в Омске и назывался раньше штабом Сибирской армии. Он был переведен в Екатеринбург, очищен от избыточных людей и дополнен некоторыми офицерами штаба моей бывшей Екатеринбургской группы. Начальником штаба армии был полковник, впоследствии генерал-майор Богословский, назначенный еще раньше, после смерти полковника Ушакова, начальником штаба Восточного фронта. Генерал Богословский был выпускником академии Генерального штаба. После большевистского переворота он принял службу в академии Генерального штаба, организованной большевиками в Екатеринбурге. Когда в июле 1918 года к Екатеринбургу подошли чехословаки, ему удалось оттуда убежать и пробраться к нашим войскам. Богословский был способным оперативным штабным работником, но [человек был] не самостоятельный, способный на компромиссы, о чем свидетельствует его вступление на большевистскую службу»[889].

Однако русские генштабисты оценивали роль Богословского иначе, считая именно его организатором побед, лавры которых пожинал Гайда. Так, генерал М.А. Иностранцев ставил в заслугу Богословскому один из громких успехов белых на Восточном фронте — взятие Перми, отмечая, что «успех взятия Перми объясняется даровитой личностью командующего армией и его начальника штаба — генерала Богословского»[890]. Генерал К.К. Акинтиевский даже отмечал, что Гайда был полной бездарностью в военном отношении, а «всю военную часть в его штабе вел ген[ерал] Богословский, нач[альник] штаба; от политической он был отстранен Гайдой»[891].

6 января 1919 г. Богословский, уже произведенный в генерал-майоры (с 24 декабря 1918 г. со старшинством с 6 декабря 1918 г.), был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени. Согласно формулировке приказа, офицер награждался «за то, что, состоя в чине полковника и исполняя обязанности начальника штаба бывшей Екатеринбургской группы, разработал и провел в жизнь план очищения от армии противника обширной территории Уральского района; причем в течение операции с 28 ноября по 24 декабря 1918 года неоднократно, с личной для себя опасностью, принимая деятельное участие в боях, привел наши войска к решительной победе при полном разгроме Пермского фронта противника, с захватом огромной военной добычи и территории (станции Кущ, Калино, Чусовая и города Кунгур и Пермь; более 30 000 пленных, 20 000 винтовок, 20 орудий, более 100 пулеметов, 9 бронированных поездов, 2 броневых автомобиля, 40 автомобилей, 180 поездных составов, несколько тысяч лошадей и громадное количество военного имущества)»[892]. Кроме того, за взятие Перми Богословский 5 февраля 1919 г. был награжден французским военным крестом с пальмовой ветвью. 24 февраля 1919 г. ему была объявлена благодарность Верховного правителя и Верховного главнокомандующего адмирала А.В. Колчака.

По оценке генерала П.Ф. Рябикова, Богословский был выдающимся начальником штаба армии[893]. Рябиков отмечал, что Богословский «как выдающийся офицер Генерального штаба, умный, быстрый, решительный и инициативный, с большим успехом исполнял должность начальника штаба 1[-й] армии у генерала Гайды, а затем и у ген[ерала] Пепеляева»[894].

Возможно, на общем фоне колчаковских генштабистов Богословский действительно выделялся, однако 35-летнему генералу не хватило дальновидности для понимания важности взаимодействия Сибирской армии с соседней Западной армией в период весеннего наступления 1919 г. колчаковских войск к Волге. Начальник штаба Западной армии генерал С.А. Щепихин оставил подробное описание совещания в Челябинске 11 февраля 1919 г., на котором адмиралом А.В. Колчаком и командующими армиями был согласован план наступления[895]. По свидетельству Щепихина, «Богословский маслянисто улыбался своей черноусой физией… Лицо умное, глаза хитрые и манеры чуть-чуть вкрадчивые…»[896] Как отметил Щепихин, «Гайда, а за ним, к моему изумлению, и Богословский горячо возражали против заблаговременных перегруппировок, против тех из них, в идее которых скрывалась помощь соседу.

Мне становилось жутко от такого непробудного эгоизма»[897]. Совещание фактически предопределило будущую неудачу весеннего наступления белых.

8 мая 1919 г., уже в период неудач на направлении главного удара, генерал барон А.П. Будберг записал в дневнике, что «начальником штаба у Гайды состоит генерал Богословский, цыганистый брюнет, вид энергичный, глаза неглупые; говорят, что по части боевого управления все лежит на нем и что распоряжается он толково»[898]. От наблюдений Будберга также не ускользнуло злорадство Богословского в связи с неудачами соседней Западной армии[899]. «Я знал, что между штабами армий раздор и нелады, но никогда не думал, что дело зашло так далеко»[900], - отметил барон.

В 1919 г. Богословского могли ждать различные карьерные перспективы. В частности, председатель Совета министров П.В. Вологодский записал в своем дневнике 3 марта 1919 г., что фронт выдвигает Богословского на пост военного министра, причем некоторые министры поддерживали его кандидатуру[901], однако уже 7 марта, когда Вологодский сообщил Верховному правителю адмиралу А.В. Колчаку о том, что Совет министров выступает за такое назначение, Колчак, как и ожидал Вологодский, «решительно отверг эту замену и указал, что во многих непорядках на фронте виноват сам фронт… фронт всегда враждует с тылом»[902]. Через некоторое время Колчак заявил: «Убирать Богословского с фронта я тоже не намерен, он там нужнее, чем здесь»[903]. Из этого можно сделать вывод, что Верховный правитель высоко ценил Богословского и, возможно, понимал его реальную роль в руководстве Сибирской армии при столь беспокойном командующем, каким оказался генерал Гайда.

В конце мая 1919 г. ординарец Гайды подпоручик Молотковский со ссылкой на некое мнение офицерства зондировал у председателя Совета министров П.В. Вологодского почву относительно возможного назначения Богословского начальником штаба Ставки вместо дискредитировавшего себя генерала Д.А. Лебедева — оппонента Гайды[904]. Аналогичные слухи с акцентом на том, что это был ультиматум Гайды Колчаку, поползли тогда же по Омску[905].

Если бы такое назначение удалось осуществить, Гайда, очевидно сработавшийся с Богословским, существенно укрепил бы свои позиции в Омске. Однако все это осталось на уровне обсуждений. Когда из-за конфликта со Ставкой генерал Гайда в начале июня 1919 г. был временно отстранен от командования Сибирской армией и уехал в Омск для дальнейшего разбирательства, Богословский заменял его на посту командующего[906]. Колчак затем приказал Гайде вернуться к командованию армией, но инцидент исчерпан не был, а проблемы с Гайдой продолжились. Вскоре, когда 9 июня Гайде в оперативном отношении подчинили, помимо Сибирской, еще и соседнюю Западную армию, он издал резкий приказ по этой армии, оскорбивший командование соседей, после запрета подобных приказов Колчаком Гайда снова приехал в Омск и подал рапорт об освобождении от обязанностей командующего.

Летом 1919 г. уже сам Богословский считал целесообразным удаление Гайды с поста командующего[907]. Об этом сообщал в июле начальник контрразведывательного пункта штаба Сибирской армии в Екатеринбурге (по факту — отделения чешской контрразведки) подпоручик Э.В. Земан, он же тайный агент французской военной миссии «Джон»[908]. Насколько достоверны эти данные и почему Богословский внезапно выступил против Гайды, пока судить сложно.

Агент «Джон» сообщал в донесении от 20 июня 1919 г. своему куратору, начальнику информационного отделения французской военной миссии в Сибири майору Марино, о невероятных интригах против Гайды, которые осуществляли работники штаба армии. В частности, он отметил, что с санкции Богословского на фронт были отправлены антисемитские прокламации, что вызвало возмущение Гайды: «Генерал Гайда, узнав об этом, сделал строгий выговор подполковнику Кононову[909] и этим косвенно Богословскому. После этого сгруппировалось все, что есть реакционного в штабе, вокруг Богословского, и травля против генерала Гайды шла открыто. По поручению Богословского было выкрадено письмо поддельным ключом из письменного стола генерала лично его русским адъютантом, который с самого начала служил в качестве разведчика у генерала Гайды для русских властей. Это письмо было снято в двух копиях, но в искаженном виде»[910]. Однако интрига не удалась. После этого работники штаба начали «открытый поход» против Гайды, в котором принял участие и Богословский. Противники Гайды «в своих действиях явно стали доказывать, что не считаются с мнением генерала Гайды, и этим хотели дискредитировать генерала в глазах населения, покрывая все свои незаконные действия якобы именем Гайды»[911]. Было изготовлено еще одно поддельное письмо, из которого следовало, что «якобы Гайда при помощи своих приближенных намеревается, пользуясь своей популярностью, совершить переворот, что якобы он подготовил для этой цели генерала Пепеляева, что он создал уже на фронте свои министерства и в один хороший день направит свои штыки против Ставки… Это письмо было переслано Богословским генералу Лебедеву, который об этом доложил адмиралу Колчаку. Адмирал Колчак неожиданно для всех поехал в Пермь, остановившись на один день в Екатеринбурге… Впоследствии, уехав в Пермь. Гайда имел с адмиралом крупный разговор, после чего Гайда уехал в Омск на 14-ть часов раньше адмирала, довольно холодно попрощавшись»[912]. В Омск Гайда ехал поставить ультиматум относительно снятия генерала Лебедева. По свидетельству «Джона», после отъезда Гайды Колчак провел совещание с Богословским, на котором вопрос об отставке командующего армией они решили окончательно, а командующим устно был назначен Богословский[913].

Интересны свидетельства о дальнейших действиях Богословского, сообщенные «Джоном»: «После отъезда генерала Гайды с фронта в Омск Богословский, желая показать, что он и без Гайды может справиться, дал приказ во что бы то ни стало взять Глазов, что было и исполнено, несмотря на многочисленные жертвы, приказ же о взятии Сарапула потерпел неудачу, причем часть полков сдалась в плен, часть убита и ранена, а остальная бежала»[914]. Позднее «Джон» побеседовал об этом с генералом А.Н. Пепеляевым, который сообщил об истории взятия Глазова следующее: «Первый удар мне был нанесен, ни для кого не секрет, Верховным правителем и Богословским, которые мне приказали во что бы то ни стало взять Глазов в отсутствие генерала Гайды, чтобы доказать его полную неспособность, что[915] я лишь узнал впоследствии. Приказ мною был исполнен с тысячными жертвами своего корпуса и, продержавшись в Глазове лишь шесть часов, я принужден был отступить, не получая подкрепления, и здесь я только понял все то, что хотели сделать Богословский и компания. День спустя я получил известия от Вержбицкого[916], Гривина[917], что они в таком же положении, потеряв под Сарапулом почти весь ударный корпус»[918].

В донесении от 6 июля агент «Джон» цитировал слова Богословского в связи с успехом интриги по устранению Гайды: «Слова начальника штаба генерал-майора Богословского, сказанные в присутствии многих общественных деятелей 20-го июня с.г. В.К. Павловскому: “Слава Богу, одного убрали, теперь уберем еще Пепеляева, а потом в[в]едем порядок в нашей армии”, разлетелись не только в тылу, но и на фронте среди солдат, считающих этих генералов гениями и борющихся за свободу Родины, конечно, [эти слова] не могли не иметь свое воздействие на фронтовых солдат, часть которых потеряла всякую веру в спасение Родины и покидает фронт или же переходит[919] к большевикам»[920].

Окончательно с должности командующего Сибирской армией Гайда был снят 7 июля, армию 8–9 июля временно принял главнокомандующий фронтом генерал Дитерихс, причем уже 14 июля Екатеринбург заняли красные.

К сожалению, нет данных о том, почему Богословский ввязался в интриги против Гайды, при том, что отношения между двумя генералами ранее выстраивались сравнительно благоприятно. Нет данных и о том, насколько достоверны сообщения «Джона», который представлял интересы чехословаков и был явным сторонником Гайды. Как бы то ни было, опала Гайды сказалась и на Богословском. 1 июля Богословский был откомандирован в Омск в распоряжение штаба Верховного главнокомандующего. Уехал он, однако, не сразу. Вероятно, отъезд состоялся 10 июля вместе со штабом армии[921]. Незадолго до этого Богословский на собрании военно-промышленного комитета заявил о планах эвакуации Екатеринбурга, что породило панику в городе[922].

По прибытии, 7 августа был допущен к исполнению должности инспектора Восточного фронта (причем со 2 августа), а с 8 сентября — к исполнению должности инспектора пополнений Восточного фронта. 2 октября Богословскому также подчинили управления генерала для поручений при начальнике штаба Верховного главнокомандующего. Кроме того, согласно приказу начальника штаба Верховного главнокомандующего от 25 сентября 1919 г., Богословский с 22 июля 1918 г. также формально считался штатным преподавателем Военной академии.

Агент «Джон» в донесении от 13 августа 1919 г. сообщал и о косвенной причастности Богословского к расстрелам заключенных тюрем Камышлова и Ялуторовска в июле-августе 1919 г. Речь шла о 150 и 93 лицах соответственно. Якобы, когда о расстреле под Камышловом донесли Богословскому, тот ответил: «Собакам — собачья смерть, пусть солдаты все знают, как мы поступаем с нашими врагами… большевики их похоронят с торжеством»[923].

Последний виток карьеры Богословского произошел в конце 1919 г. Генерал стал тогда помощником военного министра колчаковского правительства, а 12 декабря 1919 г. был назначен начальником штаба Восточного фронта при главнокомандующем генерал-лейтенанте В.О. Каппеле. Ранее этот пост занимал генерал В.И. Оберюхтин[924]. 29 декабря 1919 г. на станции Ачинск произошел взрыв эшелона со снарядами. В результате взрыва были ранены сам Богословский (легко) и его супруга, получившая серьезное ранение (Богословский был женат на бракоразведенной жене штабс-ротмистра Марии Иосифовне Альтман-Богословской, детей у них не было). Как отмечал 30 декабря в своем дневнике генерал С.А. Щепихин, «накануне, на полустанке перед Ачинском, слышали довольно отчетливо взрыв. На запрос по телеграфу было отвечено, что произведено покушение на поезд генерала Каппеля. Покушение не удалось: и сам генерал Каппель, и его штаб остались невредимы, но есть жертвы как из чинов штаба, так и из лиц посторонних. Подробности мы узнали на другой день, когда рано утром прибыли на дебаркадер станции Ачинск.

Перед самой станцией эшелонов не стояло: здесь пути были исковерканы взрывом, валялись части истерзанных человеческих одежд, в крови и обуглившиеся, — при взрыве произошел пожар, который едва удалось ликвидировать. На месте взрыва стояли два вагона — жертвы взрыва, почти сброшенные на пути. Остальной поезд главнокомандующего стоял на небольшом интервале в полном порядке. По пожарищу бродили какие-то типы и искали, шарили в обломках: был кем-то пущен слух, что от взрыва пострадала казна главнокомандующего, состоящая из металлической валюты. Вот эти вороны и бродили, шевеля палками пепел.

Генерал Каппель нас встретил перед поездом. С ним был его начальник штаба генерал Богословский, бывший начальник штаба у генерала Гайды, в бытность последнего командармом первой. Будучи не у дел, он и предложил свои услуги генералу Каппелю, сотрудника которого по третьей армии генерала [С.Н.] Барышникова при нем не было… Богословский был слегка задет осколками стекла, а бывшая при нем его супруга была очень тяжело ранена: ее на носилках переправили в город и дальше ей запрещено было продолжать путь. Каппель сказал, что генерал Богословский просит его разрешения остаться в Ачинске на волю Божию: его жена не может дальше двигаться, а бросать ее одну невозможно, надо разделить участь с тем, с кем жил так долго. Грустно все это, но ведь и большинству из нас, и мне в первую очередь, предстоит такой выбор: между семьей и войной. И там, и тут долг. Кому, вернее чему, отдать предпочтение. дай Бог, чтобы он хорошо кончил, но сильно сомневаюсь в этом. Лучше пулю себе в лоб: и короче, и как-то по прежним нашим навыкам, “контрреволюционным” что ли, — почетней. Все же своя сестра пуля, а не заплечных дел мастера из чрезвычайки. А может быть, я ошибаюсь и преувеличиваю: не так, может быть, страшны и зубасты эти обезьяны»[925].

Однако чутье не обмануло генерала Щепихина. В своих воспоминаниях он свидетельствовал, что Богословского отговаривали от идеи остаться, причем говорили, что «ему большевики вряд ли простят его добровольный уход в Екатеринбурге из академии на сторону белых, а также припомянут многое из деятельности Гайды, с которым он был тесно связан.

В душе он, видимо, соглашался, но бывают минуты, когда обстановка сильнее нас. Богословский выполнил впоследствии свое решение; был отвезен большевиками в Омск, судим и расстрелян»[926].

Оставив Каппеля и штаб[927], 6 января 1920 г. Богословский добровольно прибыл в Красноярск, в штаб 30-й стрелковой дивизии РККА. Далее его направили в Томск, в распоряжение штаба 5-й армии. Прибыв в этот город 20 января, Богословский был прикомандирован к разведывательному отделению штаба армии. 23 января Богословского направили в особую комиссию по регистрации военнопленных и перебежчиков, где он был арестован Особым отделом. Содержался в красноярской тюрьме, а 23 июня отправлен в распоряжение полномочного представителя ВЧК по Сибири в Омск[928]. По справке прокуратуры Омской области, Богословский был приговорен к расстрелу 24 мая 1920 г. постановлением Особого отдела 5-й армии по поручению Президиума ЧК[929]. Есть и другие данные, о том, что расстрельный приговор был вынесен Президиумом полномочного представительства ВЧК по Сибири 17 июля 1920 г. Приговор приведен в исполнение на следующий день в Омске. Вдова Богословского осталась жить в Красноярске.

В заключении прокуратуры Омской области от 29 декабря 1991 г. отмечено, что приговорен он был «за то, что, находясь на службе у белых в должности начальника штаба Сибирской армии, в подчинении его находилась и контрразведка. Активно воздействовал на поднятие боеспособности армии. Из материалов дела усматривается, что Богословский, являясь командующим 3-й советской армии, в 1918 г. бежал к чехам, прибыв в г. Омск, он был назначен начальником штаба Сибирской армии, что признал и сам привлеченный»[930]. На следующий день после приговора Богословского расстреляли в омской тюрьме.

До сих пор считалось, что Богословский, как и многие другие участники Белого движения, реабилитирован, однако это не так. Наоборот, согласно тому же заключению Богословский признан не подлежащим реабилитации[931].

Попытка автора ознакомиться с делом Богословского в 2019 г. привела к отказу в связи с нереабилитацией. Отказ сопровождался новыми мотивировками. В ответе прокуратуры Омской области отмечалось, что Богословский «обвинялся в том, что, являясь противником РСФСР, оставил Красную армию и перебежал к чехам, где добровольно вступил в ряды белой армии, и сразу же как кадровый офицер был направлен на восток в карательную экспедицию для очистки железнодорожного пути от красных войск. Впоследствии был назначен начальником штаба Сибирской армии, где руководил всеми контрразведывательными органами, чем приносил крайний вред и ущерб Рабоче-крестьянской власти (РСФСР)»[932].

Отказ в реабилитации мотивировался тем, что генералом «принимались решения, направленные на поддержку и существование сформированного Колчаком А.В. политического режима, характеризовавшегося массовыми репрессиями, истреблением мирного населения, свержением действующих легитимных органов власти, т. е. связанные с совершением преступлений против мира, человечности, правосудия и государства»[933].

Это говорилось отнюдь не о фигурантах Нюрнбергского процесса, как можно было бы подумать при упоминании преступлений против мира и человечности, а об офицерах русской армии (Богословский и вовсе был штабистом). Такое обвинение, по существу, бросает тень на все патриотическое офицерство, пошедшее в Белое движение. Репрессивные формулировки эпохи Гражданской войны в настоящее время выглядят анахронизмом. Напомню, что в России на государственном уровне отданы воинские почести лидерам белых, в Москве перезахоронены останки генералов Н.С. Батюшина, А.И. Деникина иВ.О.Каппеля.

При этом сослуживцы Богословского, имевшие схожий послужной список, реабилитированы и с их документами можно знакомиться. Например, дезертировавший летом 1918 г. из Красной армии Виктор Иванович Оберюхтин в конце 1919 г. на три дня стал временным главнокомандующим армиями Восточного фронта белых, а позднее, как и Богословский, сдался красным. В.И. Оберюхтин прошел через арест, но расстрела избежал, освободился и поступил на службу в Красную армию, где блестяще себя зарекомендовал. Его реабилитировали по этому делу в декабре 1991 г. По иронии истории, в тот же день, когда отказали в реабилитации его товарищу по службе Богословскому. И это несмотря на то, что Оберюхтин в 1919 г. подписал приказ о расстреле партизан на месте без суда и заложников через каждого десятого, а также об уничтожении населенных пунктов в случаях массового сопротивления (данных о том, применялся ли суровый приказ на деле, у нас нет)[934]. В 1938 г. Оберюхтина арестовали. Среди обвинений было и такое: «Вел активную карательную линию против войск Красной армии»[935]. В июне 1940 г. бывший колчаковский генерал получил восемь лет лагерей, считая с момента ареста. В 1946 г. он освободился, а в 1949 г. был повторно арестован и до 1954 г. находился в ссылке в Сибири. По поводу своих приказов за Гражданскую войну Оберюхтин показал: «Я, как начштаба, сам отдавать приказы не имел права, и такие приказы без указания “командарм приказал” силы не имели. Я лишь приказы скреплял. Все эти приказы и сводки были учтены при разборе моего дела о службе у белых еще в 1920 году ВЧК. За эту вину я понес наказание еще 21 год тому назад»[936]. После нескольких отказов Оберюхтин в 1957 г. был реабилитирован.

Уже в 1920-е гг. белогвардейское прошлое порой воспринималось с оттенком юмора. Например, дело арестованного в феврале 1923 г. генерала А.Т. Антоновича, также служившего с Богословским и Оберюхтиным у красных, а затем у белых и попавшего в плен к красным, было прекращено 30 января 1926 г. Сибирским краевым судом. Мотивировалось такое решение тем, что «преступление носит исторический характер, и Антонович в настоящее время не является социально опасным для советской власти»[937]. Таким образом, уже в 1920-е гг. обвинения за службу у белых утратили актуальность.

Ныне же речь идет о юридическом казусе, когда за одни и те же действия одна сторона конфликта (красные) ни в чем не обвиняется, а другая (белые) — не подлежит реабилитации. Более того, как следует из сравнения дела генерала Богословского с делами его товарищей, генералов Антоновича и Оберюхтина, реабилитированным может оказаться человек с практически идентичной биографией. Такой подход не только не справедлив, но и создает серьезные препятствия объективному и всестороннему изучению истории Гражданской войны.

Анализируя события, связанные с изменой Богословского, нужно учитывать обстановку в эвакуированной в Екатеринбург Военной академии, где офицер служил в 1918 г. Профессорско-преподавательский состав и значительная часть слушателей академии были настроены антибольшевистски. В академии действовала антибольшевистская подпольная организация. По некоторым данным, с белым подпольем был связан и сам Богословский. В силу этого он не стремился получить командный пост в РККА в канун падения красного Екатеринбурга. Тем более что многие представители академии рассчитывали перейти на сторону противников красных, что в итоге и произошло в два этапа — в конце июля в Екатеринбурге и в начале августа в Казани.

Поскольку Богословскому предстояло покинуть академию и далее действовать на свой страх и риск, он уведомил начальника академии А.И. Андогского о намерении бежать к белым. Насколько можно судить, основным требованием Андогского, как и в других аналогичных случаях, было отведение от академии возможных репрессий за измену ее представителя, что Богословский ему и пообещал.

Богословский вступил в должность и на следующий день бежал к противнику, захватив полученные в штабе армии оперативные данные. Безусловно, в сложившейся обстановке такие действия требовали определенного мужества, поскольку в случае разоблачения участь изменника была бы незавидной. Как боевой офицер Богословский мужеством обладал, но подробности появления нашего героя в белом лагере пока неизвестны.

Измены офицеров, ставших военными специалистами Красной армии, не были редкостью. Но в конечном счете измена Богословского и его сотрудников по штабу 3-й армии не повлекла за собой катастрофы для красных, лишь несколько осложнив их положение в районе Екатеринбурга. В начале 1920 г., на исходе широкомасштабной Гражданской войны, Богословский в практически безвыходной ситуации добровольно сдался красным. Через полгода он был расстрелян, в том числе за свою измену лета 1918 г.