Как выжить в средневековом городе. Заработать на хлеб, уйти от правосудия и замолить грехи

Глава 1. С чего начинается город?

Наверное, всем нам приходилось хотя бы раз в жизни путешествовать из города в город на большие расстояния: на поезде, автобусе или автомобиле. Когда наша поездка близится к концу, в окно мы видим, как леса и поля постепенно сменяются дачными поселками, начинается промзона, коттеджи уступают место многоэтажкам, а парки — многополосным проспектам. Но как понять, это уже город или еще не совсем? Разумеется, на карте обозначены административные границы населенных пунктов, на трассах стоят дорожные знаки, указывающие, что в пределах городского поселения следует снизить скорость, но что говорят наши ощущения? Где и с чего начинается город?

Примерно так же обстоит дело с датировкой рождения первых городов. В какой момент поселение людей на конкретном небольшом участке земли перестало быть простым скоплением домов и хозяйственных построек и превратилось в город, обретя новое качество и статус?

Принято считать, что древнейшие города возникли в IV тысячелетии до н. э. в Месопотамии (этот регион Юго-Западной Азии охватывает территорию современного Ирака, северо-восток Сирии и юго-восток Турции), чуть позже — в Египте. Многие из этих поселений берут свое начало еще в период неолита (8550–5000 гг. до н. э. для данной территории). Затем происходит качественный исторический скачок, в результате которого конгломерат деревень, существовавший на одном месте многие столетия без всяких изменений, превращается в поселение совершенно нового типа — в город.

К числу древнейших городов на нашей планете принадлежат Эриду, Урук и Ур (царем Урука был главный герой аккадского эпоса Гильгамеш, а Ур Халдейский упоминается в Библии как родина праотца Авраама). Многие города Древнего Востока со временем пришли в запустение из-за климатических изменений или войн; другие сохранили жизнь на своих улицах и площадях до сего дня, несмотря на разрушения, смену культур и религий: это Иерихон, Дамаск, Библ, Иерусалим.

В 1950 г. выдающийся археолог Вер Гордон Чайлд опубликовал в английском «Журнале городского планирования» статью под громким названием «Городская революция» (Urban revolution). В небольшом тексте, который сегодня является одним из самых цитируемых в истории урбанистики, Гордон Чайлд сформулировал десять формальных признаков того, что поселение превратилось в город. Эти критерии неоднократно корректировались, но тем не менее они актуальны и сегодня.

Итак:

1. Города превосходили все ранее известные поселения по занимаемой площади и по плотности населения.

2. В городе появились люди, которые не были заняты сельским хозяйством, а обеспечивали свои жизненные потребности иным способом: ремеслом или торговлей.

3. Город был местом концентрации огромных ресурсов, собиравшихся в виде налогов царю или подношений божеству с тех, кто занимался земледелием на подвластных городу территориях.

4. Эти ресурсы позволяли возводить в городе монументальные постройки, невозможные в деревнях, — храмовые комплексы и царские дворцы.

5. Благодаря храму и/или дворцу в городе возникала обширная элита, не занятая ручным трудом: это были жрецы культа, царедворцы и охрана правителя.

6. Необходимость учитывать налоги, управлять большим количеством людей и распределять ресурсы, а также передавать эту информацию следующим поколениям привела к возникновению сложных систем счисления и письменности.

7. А там, где есть письменность, рождаются науки: математика, геометрия, астрономия.

8. …и расцветают искусства: скульптура и живопись.

9. Растущие потребности и необходимость обеспечивать город все новыми ресурсами и сырьем приводят к тому, что возникает межрегиональная торговля.

10. Наконец, в пределах города традиционные родовые механизмы управления жизнью общины уступают место «государственным» структурам.

Так новорожденный город обретал свое лицо, менял сознание людей, обитавших в его стенах, и одновременно преображал мир вокруг. Жизнь в городе уже не строилась на ежегодно повторявшемся предсказуемом цикле сельскохозяйственных работ, а шла в ритме религиозного культа могущественных богов и постоянно развивавшейся верховной власти царей. Древневосточные государства — Шумер, Аккад, Вавилония, Египет — были монархиями с исключительно мощной деспотической властью, сакральной и стоявшей на недосягаемой высоте по сравнению даже с местными элитами, не говоря уже о рядовых подданных и рабах. Монументальная архитектура города визуализировала именно такую модель правления. Первоначально доминирующим сооружением в древневосточном городе был храм: обитавшее в нем божество считалось покровителем царя (владыки дворца) и подлинным господином всех его обитателей. Посмотрите на зиккурат в городе Ур: он был посвящен лунному божеству Нанна, а своим обликом напоминал труднодоступную гору. Между богами и людьми, между повелителем и подвластными пролегала пропасть.

^{Великий зиккурат в Уре}

^{Abbas Al Yasiri / Shutterstock}

Такова была первая — но отнюдь не последняя — историческая форма городского поселения.

Постепенно урбанизация распространилась и на Европейский континент. Первые греческие города Пелопоннеса — Фивы, Микены, Аргос (II тыс. до н. э.) — своим обликом еще во многом напоминали древневосточные мегаполисы, и в них бесспорной и единственной доминантой, архитектурной и смысловой, был царский дворец. Но примерно в VIII–VI вв. до н. э. мы видим на территории Греции расцвет городов совершенно нового типа, который сами греки, а вслед за ними историческая наука называли полисами. Афины, Коринф, Спарта, Фивы, Милет, Дельфы — всего более тысячи крупных и мелких поселений полисного типа насчитывают исследователи в античной Греции и в ее средиземноморских и черноморских колониях.

С термином «полис» в его пространственном измерении были неразрывно связаны понятия «акрополь» («верхний город», крепость, построенная на возвышенности и доминировавшая над поселением) и «хора» (принадлежавшие гражданам земли, которые обеспечивали город пропитанием и всем необходимым). Это значит, что полис был в большой мере автономным, мог сам защитить и прокормить себя. Во втором, более абстрактном измерении «полис» означал прежде всего совокупность «политов» — взрослых граждан мужского пола, обладавших правом участвовать в принятии решений о жизни и судьбах своей общины. Как известно, греческое слово «политика» появилось как производное от «полис» и означало «искусство жить в полисе» или «искусство управлять полисом». Словом, греческий полис строился на процессе общения и сопричастности граждан к управлению, а конкретный способ (монархический, олигархический, демократический) управления городом именовался «политией».

^{Вид на Римскую агору в Афинах}

^{Конец XIX в. The Rijksmuseum}

Аристотель (384–322 до н. э.), главный теоретик полисного государства так описывает значение коммуникации:

Город существует ради благополучия его обитателей, и одновременно они сами несут ответственность за обретение или, наоборот, утрату желаемых благ, материальных и нематериальных. Однако гражданам-политам необходимо было как-то договариваться между собой и достигать согласия по главным вопросам городской жизни. Сегодня мы привыкли, что чем важнее решение, тем выше этаж государственного здания, тем сложнее система допуска в тот офис, в котором оно принимается. В греческом полисе политическая жизнь была громкой, многоголосой и протекала под лучами яркого южного солнца на агоре — главной площади. Помимо полноправных участников-граждан, приобщиться к ней в качестве зрителей могли все желающие: рабы, женщины и чужестранцы.

^{План Афинской агоры в V в. до н. э.}

^{Отрисовка с Madmedea (key corrected by LlywelynII), Wikimedia Commons, CC BY-SA 2.0}

^{1 — Перистильный внутренний двор; 2 — Монетный двор; 3 — Девятиструйный фонтан; 4 — Южная стоя; 5 — Эакион; 6 — Стратегий; 7 — Колон Агорский; 8 — Толос; 9 — Плиты; 10 — Монумент эпонимов; 11 — Старый булевтерий; 12 — Новый булевтерий; 13 — Храм Гефеста; 14 — Храм Аполлона Патрооса; 15 — Стоя Зевса Элефтерия; 16 — Алтарь двенадцати богов; 17 — Царская стоя; 18 — Храм Афродиты Урании; 19 — Стоя Гермеса; 20 — Расписная стоя}

Изначально агора была открытым пространством вблизи святилищ почитавшихся в городе богов; затем по ее периметру вырастали общественные постройки, лавки и мастерские — ведь, как мы помним, любому городу необходимо накапливать и приумножать материальные ресурсы. Пообщаться с богами можно было в храмах, а пообщаться с достойными людьми — в стоях (стоя — длинная галерея-колоннада, идеальное место для неспешной философской беседы). Здесь же можно было оценить законность происходящего, так как на агоре нередко выставлялись каменные таблицы с высеченным на них сводом местных законов. Но главное — на открытом пространстве агоры происходили народные собрания, собрания всех граждан. В Афинах и большинстве греческих полисов эти собрания назывались «экклесия». Несмотря на то что в Греции классического периода (V–IV вв. до н. э.) в городах существовала внушительная система административных, военных и судебных институтов и должностей, именно экклесия в демократических полисах представляла верховную власть народа.

^{Реконструкция Древних Афин со статуей Афины Паллады на вершине}

^{Адольф Клосс, XIX в. The New York Public Library Digital Collections}

Экклесия собиралась достаточно часто (в Афинах — около 40 раз в год) и выносила самые знаковые решения: объявляла войну и заключала мир, принимала новых граждан, подвергала остракизму тех, кто считался опасным для полиса; на ней избирали магистратов и вносили изменения в законы. Но народное собрание было еще и ярким представлением, ведь каждый гражданин мог выступить на нем в роли оратора: предложить новый закон, обвинить политического противника или призвать к войне. Чтобы прославиться в качестве оратора, необходимо было не только иметь звучный голос и овладеть мастерством риторики, но и чувствовать политическую и правовую повестку. Выступления ораторов превращались в настоящий политический театр, а самые успешные из них, такие как Лисий, Исократ и Демосфен, становились подлинными знаменитостями и лидерами общественного мнения. Агора — в конечном счете, арена для состязаний, но если на стадионе соревновались атлеты, то на площади шло соревнование характеров, умов и амбиций, а призом было пресловутое благо города-полиса.

Агора не была единственным публичным пространством античного города. Даже в небольших полисах существовало место для театральных представлений: театр, зародившийся как часть дионисийского культа, становится самостоятельным видом искусства и самым популярным зрелищем в жизненном пространстве полиса. На ступенях амфитеатра, как и на агоре, жители встречались и общались друг с другом, но значимым было и само сценическое действо. Сюжеты и тексты трагедий должны были воспитывать в гражданах необходимые полису добродетели; комедии — и в этом их великая миссия на все времена — обнажали и высмеивали не только человеческие слабости, но также пороки общества и власти. Достаточно посмотреть на комедии Аристофана (446–387/80 гг. до н. э.): он смеется над политиками, над самой полисной демократией, над конкуренцией и войнами между полисами и, наконец, над самими богами. Такой смех должен был исцелять и в итоге вести общину к процветанию.

Не побоюсь сказать, что именно ответственность граждан за судьбу собственного полиса, зародившаяся и реализованная в городском публичном пространстве, отличает нарождающийся европейский город от его исторических предшественников на Востоке. Античный полис — уже отчетливо европейское явление. Между греческим полисом и городами средневековой Западной Европы не существует прямой исторической преемственности, но нам важно отметить возникновение паттерна.

^{Монеты времен Римской империи}

^{39 г. до н. э. и III в. н. э. Berlin. Münzkabinett der Staatlichen Museen}

Города римской античности были одновременно и похожи на греческие полисы, и отличались от них. Если мы посмотрим на города, находившиеся в Италии, а также на всех тех территориях, куда со временем распространялось владычество Римского государства (сперва Римской республики, а затем и империи), мы увидим уже знакомую нам структуру: город, окруженный стенами, внутри которого в центре жилых кварталов находится форум (аналог греческой агоры, публичное пространство, где располагались храмы, общественные и государственные постройки) и амфитеатр. Римский город немыслим без общественных бань, где обсуждались свежие городские новости и самые горячие сплетни, готовились сделки и заключались политические альянсы.

В период расцвета Римской империи (I–II вв. н. э.) в самом Риме и крупных городах римских провинций численность и плотность населения была огромной (в Риме по приблизительным оценкам могло обитать 750000–1000000 человек). Римские города — это невероятно развитая инфраструктура: многоэтажные дома — инсулы, канализация и водоснабжение, пожарные команды и службы правопорядка… Однако было и принципиальное различие: если греческий полис обладал полным суверенитетом и был экономически самодостаточным, римский город был прежде всего одной из многих точек размещения имперской администрации, чиновников и опорным пунктом армии; необходимость кормить многочисленное и требовательное население выкачивало ресурсы из провинции. Житель города мыслил себя как гражданин огромной империи — статус, не менявшийся при переезде в любую точку Pax Romana («римского мира»). По мере того как христианство начинает распространяться в римских владениях, город становится духовным и организационным центром христианской общины, так как именно в городе находилась резиденция епископа и храм, в котором он совершал богослужение.

Античный Рим — городская цивилизация. Везде, куда ступали сандалии римских легионеров, тянулись вымощенные камнем дороги и строились города. Еще долгое время после падения Рима (до IX–X вв.) граница урбанизации Европы в целом совпадала с границами империи в период ее максимального территориального могущества. Но именно поэтому города и городской образ жизни приняли на себя самый тяжелый удар в период варварских нашествий, пик которых пришелся на V столетие. Один за другим германцы — остроготы и визиготы, вандалы, свевы, франки, вовлеченные в миграционный вихрь, который мы называем Великим переселением народов, — занимали римские города, захватывали ценности, продовольствие и пленников, устанавливали в провинциях Западной Римской империи свое господство.

Смысловой кульминацией и огромным эмоциональным потрясением для современников оказались несколько последовательных захватов Рима. На V столетие пришлись три грандиозных разграбления Рима германцами — в 410, в 455 и в 472 гг. Рим на тот момент утратил формальный статус имперской столицы, но оставался непреходящим символом цивилизации и культуры.

^{Разграбление Рима}

^{Эварист-Виталь Люмине, XIX в. Shepherd Gallery / Wikimedia Commons}

Иероним Стридонский (347–420), знаменитый переводчик Библии на латинский язык, писал о бедствии, постигшем Вечный город от меча визиготов в 410 г. так:

Германцы, постепенно расселившиеся по территории Римской империи, не умели и не слишком любили жить в городах; состоятельные горожане предпочитали уезжать из крупных центров в провинцию. Городская жизнь в Европе, к счастью, никогда не прекращалась, но в период раннего Средневековья (V–IX вв.) она будто бы замерла. Старые римские города теперь стали главным образом центрами церковной жизни: раннесредневековые германские королевства не имели стабильных столиц, и на протяжение всей жизни короля его двор кочевал по городам и виллам подвластных земель. Если король останавливался в городе лишь эпизодически, то епископ пребывал в нем постоянно. В кафедральном соборе города находились мощи почитаемого святого, покровителя горожан и всего региона; кафедральная школа, скрипторий и библиотека обеспечивали преемственность интеллектуальной жизни.

Центры и границы раннесредневековых епархий примерно совпадали со структурой римских провинций, и именно единство Церкви в эпоху, когда все светские институты власти испытывали грандиозный кризис, сохранило духовную и культурную целостность средневековой Европы, рождавшейся на осколках Pax Romana. А в следующих главах мы узнаем, как городская жизнь возродилась и по-настоящему расцвела в эпоху классического Средневековья.

Славу первого строителя городов в Библии делят между собой два персонажа: первый из них — Каин, убивший брата своего Авеля. Согласно библейскому рассказу, первоначально Авель был пастухом, а Каин — земледельцем. Праведный гнев Господа делает Каина «изгнанником и скитальцем на земле» (Быт. 4:14), а история основания города в книге Бытия звучит так: «И пошел Каин от лица Господня, и поселился в земле нод, на восток от Едема […] И построил он город, и назвал город по имени сына своего: Енох». Первый город на земле строит проклятый убийца — отметим этот момент. После Потопа мы встречаем второго великого градостроителя: это Нимрод, потомок Хама (неправедного сына Ноя). Нимрод возводит города Вавилон, Эрех, Аккад и Халне (Быт. 10:9-10). Наконец, в Быт. 19 мы узнаем историю Содома и Гоморры, двух городов, жители которых «были злы и весьма грешны» (Быт. 13:13) и за это навлекли на себя кару Божью в виде огненного дождя, уничтожившего оба поселения. Мы сейчас не будем погружаться в вопрос о том, какие древневосточные легенды и исторические реалии стоят за перечисленными библейскими эпизодами, но важно запомнить: в Книге Бытия слово «город» имеет однозначно негативные коннотации, а городской образ жизни не рекомендуется настоящим богобоязненным праведникам.

^{Дочери Лота подносят своему отцу вино. На втором плане — разрушение Содома и Гоморры (Бытие 19:24–35)}

^{Херри мет де Блесс, XVI в. National Museum in Warsaw}

Однако отрицательная оценка города в Священном Писании меняется c появлением на его страницах Иерусалима. Иерусалим — город, который около 1000 г. до н. э. завоевал царь Давид и где его сын Соломон возвел первый храм Яхве, священная столица единого Израильского царства. Место, на котором стоял Иерусалим, было исключительным: оно не принадлежало ни одному из колен Израилевых, но считалось домом Бога и домом царей. Иерусалим стал главным смысловым центром иудейской, а затем и христианской священной истории, а средневековые христиане будут называть его axis mundi («ось мира»). В книгах Ветхого Завета отражается вся драматическая судьба избранного народа и его священного града. Город и храм неоднократно разрушались и приходили в запустение, возрождались и вновь попадали под иноземное владычество. Именно в Иерусалиме должен был явиться веками ожидавшийся верующими иудеями Мессия — истинный царь Израиля, призванный вывести народ из рабства и дать ему долгожданную свободу. Иерусалим — символ торжества Божьей правды, Божьей победы! Все эти смыслы, возникшие в иудейском богословии, были восприняты и христианами.

^{Древний Иерусалим и дворец царя Соломона}

^{Неизвестный художник. Library of Congress}

Иерусалим был местом страстей, смерти и воскресения Христа — событий, к которым осознает свою причастность каждый христианин. Пройти по улицам города, где когда-то ступали ноги Господа, было и для многих остается желанной целью. После окончательного прекращения гонений на христианскую церковь при Константине в Иерусалиме и по всей Палестине на местах, связанных с евангельскими событиями, начинают возводить храмы, маркирующие новый «священный ландшафт» города. Уже с IV в. Иерусалим притягивает к себе паломников даже из самых отдаленных уголков империи. Первое описание благочестивого путешествия в Иерусалим в 381–384 г. принадлежит Эгерии — паломнице из Галлии; ее примеру следовали мужчины и женщины, миряне и монашествующие еще многие столетия спустя. Мы помним, что намерение освободить Иерусалим, в очередной раз захваченный неверными, и дать возможность христианам совершать паломничество в Святую землю ко Гробу Господню декларировалось как главная цель Крестовых походов.

^{Вход Господень в Иерусалим}

^{Сципионе Компаньи, XVII в. Wikimedia Commons}

Не все средневековые христиане обладали здоровьем и смелостью Эгерии, чтобы отправиться в многодневный путь в Иерусалим, натереть мозоли, потратить немалые деньги и увидеть библейские места своими глазами. Но даже если вы ни разу в жизни не покидали пределы своего города или монастыря, шанс оказаться в Иерусалиме все же был. Начиная с Пальмового (в русской традиции — Вербного) воскресенья, последнего перед пасхальным Триденствием, литургия переносила верующих на улицы Святого города. События Страстной недели разворачивались в Иерусалиме, и литургические чтения переносили слушателей к воротам города Давидова, в которые въезжал на осле Мессия, в резиденцию Понтия Пилата, на Голгофу и, наконец, к месту погребения и воскресения Иисуса. Словом, Иерусалим прочно и постоянно присутствовал в сознании средневекового христианина, который уверенно мог сказать словами псалма: «Если я забуду тебя, Иерусалим, забудь меня, десница моя» (Пс. 136:5).

^{Херефордская карта мира}

^{Воспроизведение с гравюры Конрада Миллера, XIX в. ETH-Bibliothek Zürich, Rar K 257:4, e-rara}

Для средневекового сознания Иерусалим представлялся не только священным, но и географическим центром мира. Посмотрите внимательно, например, на знаменитую Херефордскую карту мира: Иерусалим, изображенный в виде восстающего из гроба Христа, расположен в самом центре. Из-за этого для зрителя меняется расположение частей света: на средневековой mappa mundi (лат. «карта мира») современный человек, привыкший к карте двух полушарий в проекции Меркатора, не сразу найдет Европу или Африку. C помощью такой карты добраться из пункта А в пункт В было бы довольно проблематично, однако она и не была для этого предназначена. Средневековая карта создавалась для того, чтобы визуализировать богословскую идею: события, произошедшие в Иерусалиме, — смерть и воскресение Иисуса Христа — главные в мировой истории; Иерусалим — образ Церкви, куда «потекут все народы».

^{Небесный Иерусалим}

^{Фрагмент гобелена, Франция. Tenture de l’Apocalypse, no. 80 “La Jérusalem nouvelle”, Château d’Angers}

Иерусалим — образ апокалиптический. Новый Иерусалим в «Откровении» евангелист Иоанн отождествляет с Царством Небесным, грядущим в конце времен. В финале «Откровения» Иоанн пытается подобрать слова и образы, чтобы описать спасенную и преображенную реальность, до конца не постижимую для тварного человеческого разума. Разумеется, в высшей степени странно и неверно было бы воспринимать «Апокалипсис» как репортаж с места событий, а описание небесного Иерусалима — как законченный архитектурный проект: это видение в духе, пророчество, поэтому Иоанн постоянно использует слова «подобно», «как бы». Ясно одно: то, что видел Иоанн, было полностью совершенным и невероятно, почти непередаваемо прекрасным.

«И вознес меня в духе на великую и высокую гору, и показал мне великий город, святый Иерусалим, который нисходил с неба от Бога. Он имеет славу Божию. Светило его подобно драгоценнейшему камню, как бы камню яспису кристалловидному. Он имеет большую и высокую стену, имеет двенадцать ворот и на них двенадцать Ангелов; на воротах написаны имена двенадцати колен сынов Израилевых: с востока трое ворот, с севера трое ворот, с юга трое ворот, с запада трое ворот. Стена города имеет двенадцать оснований, и на них имена двенадцати Апостолов Агнца. Говоривший со мною имел золотую трость для измерения города и ворот его и стены его. Город расположен четвероугольником, и длина его такая же, как и широта. И измерил он город тростью на двенадцать тысяч стадий; длина и широта и высота его равны. И стену его измерил во сто сорок четыре локтя, мерою человеческою, какова мера и Ангела. Стена его построена из ясписа, а город был чистое золото, подобен чистому стеклу. Основания стены города украшены всякими драгоценными камнями: основание первое яспис, второе сапфир, третье халцедон, четвертое смарагд, пятое сардоникс, шестое сердолик, седьмое хризолит, восьмое берилл, девятое топаз, десятое хризопраз, одиннадцатое гиацинт, двенадцатое аметист. А двенадцать ворот — двенадцать жемчужин: каждые ворота были из одной жемчужины. Улица города — чистое золото, как прозрачное стекло. Храма же я не видел в нем, ибо Господь Бог Вседержитель — храм его, и Агнец. И город не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего, ибо слава Божия осветила его, и светильник его — Агнец. Спасенные народы будут ходить во свете его, и цари земные принесут в него славу и честь свою. Ворота его не будут запираться днем; а ночи там не будет. И принесут в него славу и честь народов. И не войдет в него ничто нечистое и никто преданный мерзости и лжи, а только те, которые написаны у Агнца в книге жизни» (Ин. 21:10–27, Ин. 22:1–3).

Торжествующий небесный Иерусалим, образ очищенной от всех грехов и преображенной Церкви.

У Иерусалима — воплощения святости, истины и спасения — в европейской культуре существовали два города-антагониста. Это уже знакомые нам Вавилон и Афины.

Образ Вавилона для средневекового человека выстраивался из трех библейских фрагментов. Первый из них — это знаменитый ветхозаветный рассказ о строительстве Вавилонской башни (Быт. 11:1–9), легенда о смешении языков и одновременно — очень характерное изображение города, актуальное даже сегодня.

В этой драматической истории мы видим узнаваемые городские черты: и применение высоких технологий (использование кирпича вместо камня), и небоскреб (речь идет о строительстве зиккурата — характерного для Междуречья храма; в Древнем Вавилоне находился самый высокий в регионе зиккурат Этеменанки), слышим многоязычие города, где между собой пытались договориться жители разных стран и народов, и чувствуем характерную надменность горожан: мы не какая-то деревенщина, мы способны состязаться с самим Богом! Мы видим город, охваченный гордыней, которая ни к чему хорошему, конечно же, не привела. «Вавилонское столпотворение» (буквально — строительство столпа, башни) стало в европейской традиции синонимом беспорядка и неразберихи.

^{Вавилонская башня}

^{Гендрик ван Клев III, XVI в. Private collection / Wikimedia Commons}

Второй эпизод, в котором появляется Вавилон, — это так называемое Вавилонское пленение. Так принято называть трагические события в истории еврейского народа, происходившие с 586 по 539 г. Вавилонский царь Навуходоносор подчинил себе земли Иудеи, захватил Иерусалим и разрушил Первый храм — тот самый, что был возведен царем Соломоном. Иудеи были насильственно переселены в Вавилонию и смогли вернуться в родные земли лишь после воцарения на вавилонском престоле персидского царя Кира Великого.

Вавилонское пленение, описанное в 4-й книге Царств (24–25), Книге Даниила и Книге Эсфирь, было поэтически осмыслено в псалмах (напр. Пс. 136, Пс. 50) и стало синонимом любого неправедного угнетения истинно верующих. «Авиньонским пленением» по аналогии с Вавилонским пленом недовольные современники называли период пребывания римских понтификов во французском Авиньоне в 1309–1377 гг., а Мартин Лютер в 1520 г. назвал свое сочинение с критикой католической догматики «О Вавилонском пленении Церкви». Второе Вавилонское пленение христиан ожидалось в конце времен, когда на землю должен быть явиться Антихрист.

Наконец, третий «вавилонский» образ появляется в уже упомянутом Откровении Иоанна Богослова. Среди множества величественных и устрашающих персонажей, сопровождающих конец времен и последний суд Бога над творением, перед нами предстает персонификация Вавилона в виде блудницы, оседлавшей семиглавое и десятирогое чудовище:

Современники апостола Иоанна, прекрасно знавшие Ветхий Завет, истолковывали образ блудницы однозначно: если Вавилон — богопротивный град, державший в рабстве избранный народ, то его прямой аналог — языческий Рим, погрязший в разврате, идолопоклонстве и всех мыслимых грехах; Рим, преследующий христиан. Пророчество Иоанна было беспощадным: империи зла предстояло быть поверженной (Откр. 18) как в исторической перспективе, так и в религиозном значении. Сложности с толкованием образа блудницы возникли после того, как гонения на христиан прекратились, а Римская империя постепенно стала христианской. Ярлык «Вавилонской блудницы» в Средневековье и раннее Новое время периодически навешивался на любую светскую власть, находившуюся в конфликте с Церковью, и даже на самих церковных иерархов, злоупотреблявших властью и не следовавших Христовым заповедям.

Вот что пишет о них в «Божественной комедии» Данте Алигьери (1265–1321):

В эпоху Реформации в XVI–XVII столетии прозвищем «Вавилонской блудницы» евангелические и кальвинистские проповедники беспощадно клеймили всю Католическую церковь и папский престол в Риме.

А чем же не угодили средневековым авторам Афины? Благодаря апологету[4] Тертуллиану (155/65–220/40), который обладал, вероятно, одним из самых жестких характеров и острых языков в истории раннего христианства, мысль о противостоянии двух градов надолго стала общеевропейским культурным мемом.

Его фраза звучала так: «Итак: что Афины — Иерусалиму? что Академия — Церкви? что еретики — христианам?»[5]. Тертуллиан, как и его античные предшественники, отождествлял Афины с языческим философским знанием, но знание это было в его интерпретации не благом, а «мудростью человеческой, домогательницей и исказительницей истины»[6]. Эти два града непримиримы.

К счастью для европейской культуры, среди Отцов Церкви радикалы, отрицавшие, подобно Тертуллиану, ценность рационального знания, были все-таки в меньшинстве. Среди тех, кто нашел путь примирения между языческой мудростью Афин и богооткровенным знанием Иерусалима, был великий богослов и философ Аврелий Августин (354–430). Он полагал, что античные философы стремились к познанию истины, используя разум, и некоторые, например неоплатоники, подошли к представлениям о едином Боге настолько близко, насколько это возможно с помощью рационального познания.

^{Вавилонская блудница верхом на семиглавом звере (Откровение 17:3–4)}

^{Неизвестный автор, XVI–XVII вв. Private collection}

Данное пророкам и евангелистам Откровение — дар Бога, содержащий полноту знания о Нем Самом и о путях спасения для человека, и эти истины превосходят человеческий разум. Но для Августина разум и откровение не противоречат друг другу, а дополняют; начатое Афинами полностью раскрывается благодаря Иерусалиму.

Сам Августин был плоть от плоти большого города, человеком, который на себе испытал все прелести и пороки жизни в мегаполисе. Перед тем как стать епископом Гиппона (Северная Африка), большую часть жизни он провел в крупнейших городах Римской империи: Карфагене, Риме, Медиолане (совр. Милан). Увлекающийся и страстный по характеру, Августин прекрасно знал, что город — это место, которое может открыть в человеке как самое низменное (в его переулках доступны любые плотские наслаждения, здесь легко заработать деньги и популярность, войти в дома власть имущих), так и самое возвышенное (в городе кипит интеллектуальная жизнь, его храмы — центры молитвы и проповеди; в столичном Медиолане Августин обратился, принял крещение и почувствовал призвание к монашеству). Порок и добродетель, спасение и погибель ходят по одним и тем же улицам, и распознать их бывает довольно трудно. Точно так же, как в городе, они слиты и в душе человека.

Название главной книги Августина «О граде Божием» (De civitate Dei) можно было бы перевести «О государстве Божьем», поскольку латинское слово civitas означает практически то же, что греческое «полис».

Эти два града, продолжает Августин, существуют в истории бок о бок, они неразделимы до окончания истории, когда Бог наконец отделит пшеницу от плевел и кротких овечек от козлищ. Два града, небесный и земной, находятся в постоянном противоборстве друг с другом, и пока отведенное человечеству время не закончится, ни один из них не одержит окончательную победу. Они невидимы плотским оком, но об их существовании говорят исторические примеры, которые в изобилии приводит Августин, обращаясь к истории града Рима. Гражданином какого города стать — каждый должен был решить сам.

Из всех античных философов Августин неслучайно отдавал предпочтение неоплатоникам. Интеллектуалы Средневековья и Возрождения заимствовали у Плотина (204/5–270), Прокла (412–485), Псевдо-Дионисия Ареопагита (V–VI вв.) и других концепции, занявшие почетное место в христианском богословия и мировосприятии в целом. Одной из центральных идей в обширной платонической и неоплатонической традиции была мысль о соответствии макрокосма и микрокосма. Она заключалась в том, что Вселенная гармонично упорядочена и организована Творцом. Высший и самый масштабный уровень, на котором этот порядок существует, — космос: светила, звезды и планеты, ход времени. Ту же гармонию, повторяющую космический порядок, можно было наблюдать и на низших уровнях, вплоть до микрокосма человеческого тела. Но между макрокосмом Вселенной и микрокосмом человека находилось несколько уровней, и одни из этих микрокосмов — город. При этом, как и античные авторы в греческом полисе, средневековые авторы усматривали в современном им городе два уровня существования: его физический облик и совокупность его жителей.

О том, что город подобен человеческому телу, пишет Гийом Коншский (1080–1154):

А вот Алан Лилльский (1120–1202) обращает внимание на другую, космическую часть аналогии:

Итак, для средневекового человека город — целая вселенная. А о том, как в ней жить и выжить, узнаем в следующих главах.

Глава 2. Городское право

IX столетие стало, пожалуй, самой темной эпохой в истории городов Запада. Города перестали быть центрами политической жизни, которая переместилась в замки королей и знати. Города потеряли свой экономический вес, поскольку экономика раннего Средневековья была полностью аграрной. Исключения, разумеется, были: свидетельством тому — вечный град Рим; не затихала жизнь в городах Испании, многие из которых были основаны еще в доримские и римские времена, а с VIII в. находились под арабским господством; в нескольких средиземноморских портах, которые контролировала сначала Византия, а затем арабы: Неаполь, Салерно, Бари, Сиракузы. Во мраке «темных веков» из моря поднимается чудо Адриатики — Венеция, город на сваях.

А затем город начал постепенно пробуждаться ото сна. Вторая, средневековая волна урбанизации прокатилась по Европе неравномерно. Сначала она захватила Италию, затем территорию Франции и Англии, потом — более отдаленные территории, находившиеся за границами Pax Romana, — Германию и земли славянских и балтских племен. До конца Средневековья очень слабо урбанизированными оставались Ирландия, Шотландия и Скандинавия.

Города росли разными темпами и разными путями. Проще всего было вернуться к жизни тем городам, которые построили римляне. Они, как правило, уже располагались в стратегически выгодных местах и соединялись дорогами, а римскую дорогу, как известно, не в состоянии повредить даже катастрофа вселенского масштаба. Дело было за малым — приспособить пришедшие в негодность улицы и дома к нуждам новых обитателей. Так, амфитеатр в галльском Арелате (Арле), возведенный по образцу римского Колизея, был застроен изнутри домами и превратился в крепость. Такая же судьба постигла амфитеатр в Ниме. Повсеместно римские общественные здания и бани перестраивались в церкви, на фундаментах римских жилых домов возводились новые стены и даже в Вечном городе Форум был застроен и превратился в обычный городской квартал. Не стоит упрекать людей Средневековья в неуважении к античным памятникам: представления о самоценности артефактов прошлого появятся лишь в раннее Новое время. А пока жизнь брала свое.

Но гораздо чаще на карте Европы возникали совершенно новые города. Многие из них вырастали из бургов — небольших крепостей, которые возводились в пограничных регионах с оборонительными целями. Первоначально бурги служили для размещения небольшого гарнизона, который мог отбить атаку неприятеля (например, внезапно появлявшихся из утреннего тумана скандинавов), а население округи укрывалось в его стенах лишь на время опасности. В тех случаях, когда бург основывал и поддерживал в боевой готовности король, поселение получало постоянную материальную поддержку. Постепенно бурги, предоставлявшие окрестным жителям безопасность и защиту, разрастались и превращались в города.

И все же молодым европейским городам потребовался период взросления, «время для поисков себя», для обретения своей подлинной сущности. До конца XI столетия город — скопление домов, окружавших крепость или замок, — все еще напоминал большую деревню. Там жили люди, имевшие совершенно разный социальный уровень и правовой статус: крестьяне, надел которых располагался неподалеку; рыцари и представители знати, клирики собора, торговцы и ремесленники. Но с какого момента их можно было охватить общим названием «горожанин»? И вообще, что значит «быть горожанином» в средневековом смысле слова?

По моему глубокому убеждению, самая важная часть исторической науки и самая интересная часть ремесла историка — не даты и имена, не реконструкция деталей событий или быта и даже не анализ фундаментальных процессов в политике, экономике или обществе. Это изучение того, как и почему менялось человеческое сознание. Хороший историк стремится понять, как человек той или иной эпохи думал, как идентифицировал себя самого и как воспринимал окружающий мир. Какие идеи приходили в его умную или непутевую голову и с помощью каких слов он эти идеи выражал. Так вот, в конце XI столетия сознание жителей городов коренным образом меняется, они начинают мыслить о себе совершенно иначе, чем раньше. Качественное изменение заключалось в том, что горожане начали осознавать свою принадлежность к единому целому, группе, отличавшейся от всех ранее известных статусов и объединений. Город как пространство, городской стиль жизни и городские занятия, риски и возможности — все это становится источником новой самоидентификации.

^{Амфитеатр в Арле}

^{Неизвестный художник, XVIII в. Wikimedia Commons}

Самосознание средневекового человека неизбежно требовало принадлежности к чему-то большему. В отличие от нашего современника, который мыслит себя уникальной и автономной личностью, европеец в Средние века отождествлял себя с семьей, родом, местом рождения или обитания, а знатный человек вписывал себя в разветвленную систему вассально-сеньориальных связей. «Кто ты, добрый молодец, и какого рода-племени?» — спрашивают героев в сказках. Поэтому-то одним из самых страшных наказаний считалось изгнание: искусственным образом разрывались те связи с общиной и территорией, которые не просто обеспечивали безопасное физическое существование, но позволяли человеку быть самим собой.

^{Амфитеатр в Арле}

^{Современная фотография. Mazur Travel / Shutterstock}

Процесс, в результате которого город рождается не только как физическая, но и как формализованная правовая реальность — городская коммуна, — принято называть «коммунальным движением» или даже «коммунальной революцией». Communitas в самом широком смысле означает «общность», «община». Узы, связующие людей настолько крепко, что из множества отдельных элементов возникает качественно новый субъект — город. Вспомним, что однокоренное слово communio на латыни означало церковное таинство причастия, евхаристию, благодаря которой члены Церкви становились единым целым, единым мистическим телом друг с другом и со Христом.

Интересно, что для описания этой новой правовой реальности современники чаще использовали не слово «корпорация» (от corpus — «тело»), а понятие universitas. Его другое значение — Вселенная; городская корпорация, таким образом, позиционировалась как самодостаточный и живущий по собственным законам мир, тот самый неоплатонический микрокосм, о котором мы говорили в предыдущей главе[11]. Человек, принадлежавший к корпорации, с полным правом мог считать и называть себя горожанином.

Корпоративные узы между горожанами возникали в момент принесения клятвы. Кто же, кому и в чем клялся? Средневековье знало два типа клятв. Первый — это клятва иерархическая, когда в верности друг другу клялись неравные по статусу субъекты. Именно такие клятвы приносили вассал и сеньор: вассал обещал быть верным и выполнять обязательства, связанные со службой, сеньор же обещал защиту и справедливый суд своему человеку. Второй вид клятвы — клятва между равными, и именно такими были присяги горожан. Любые клятвы в Средневековье воспринимались исключительно серьезно, поскольку имели религиозный характер, а их нарушение считалось тяжким грехом и имело тяжкие последствия для бессмертной души. Город был клятвенным сообществом, conjuratio, не просто объединением людей, а священным союзом.

Конечно же, это равенство было весьма условным. Жители города отличались друг от друга по множеству параметров: одни пришли в город недавно, другие — несколько поколений назад; одни были богаче, другие — беднее; одни занимали должности в городской администрации, другие — нет, и так далее. Однако все эти люди были равны в главном — в статусе, правах и обязанностях горожанина. Клятву не могли приносить дети (возраст совершеннолетия колебался от 14 до 18 лет), женщины и иноверцы (речь идет преимущественно об иудеях, живших в пределах города). Формулы клятв варьировались: новый член корпорации мог клясться в верности «мэру и добрым людям», как в Бристоле, «мэру, шерифам и общинному совету», как в Нориче, или «лорду чемберлену и добрым людям», как в Йорке. Принесение присяги было торжественным действом, на которое собиралась вся городская коммуна. Потенциальный горожанин обещал быть верным городу «своим телом и имуществом» (Норич). Клятва сопровождалась жестами: правую руку клали на Евангелие или на реликварий с мощами святых. В XIV–XV столетиях в немецких городах клялись, воздевая к небу три пальца правой руки — большой, указательный и средний, символизировавшие три лица Святой Троицы. Оставшиеся два пальца, безымянный и мизинец, символизировали душу и тело присягавшего. Завершалась клятва словами «помоги мне Бог».

^{Польский король Владислав II Ягеллон переводит город Луков из-под польского и русского законов в магдебургское право}

^{XV в. Biblioteka Narodowa}

Возможно, вы слышали поговорку «Городской воздух делает свободным». На самом деле эту красивую формулу придумали историки в XIX столетии, однако она прекрасно объясняет суть явления. Принадлежность к городскому организму меняла правовой статус человека, жившего в городе. Если ранее он находился в каких-либо отношениях зависимости, то, прожив в городских стенах год и один день, становился свободным. И это была не просто абстракция. Свободный человек мог свободно распоряжаться своим имуществом — приобрести в городе собственность, продать ее и оставить в наследство детям; мог беспрепятственно перемещаться с места на место, наконец, мог вступать в брак, не спрашивая разрешения сеньора!

В муниципальной хартии Хильдесхайма (1249)[12] значится: «Каждый, кто приехал в город и в течение года и одного дня не был истребован своим хозяином, да не будет никем и никогда объявлен чьим-либо сервом»[13]. А право города Гослара, которое в 1219 г. даровал его жителям император Фридрих II, защищало не только права горожан при жизни, но и их репутацию после смерти:

Путь к обретению нового статуса никогда не был легким. До нас дошли описания жестоких столкновений между горожанами и феодальным сеньором города, которым чаще всего был местный епископ. Конфликт обострялся еще и тем, что епископ одновременно обладал в городе и светской властью (собирал налоги, поддерживал порядок и вершил суд), и был носителем власти духовной. Я приведу здесь самую известную и самую кровавую историю противостояния города и епископа.

События разворачивались во французском городе Лан, а поведал нам о них Гвиберт Ножанский (1055–1124), монах-бенедиктинец, больше всего известный благодаря написанной им истории первого Крестового похода («Деяния Бога через франков»). Однако Гвиберт оставил потомкам еще и собственное жизнеописание («О моей жизни»), где, помимо прочего, рассказывает и о Ланской коммуне.

Гвиберт повествует о том, что Лану на протяжении многих поколений ужасно не везло с епископами. На Ланскую кафедру один за другим восходили люди порочные и алчные, и неудивительно, что со временем «начали появляться предпосылки к разорению города, его церквей и всей провинции». Наконец епископом стал Гальдрик (в других вариантах — Вальдрик или Годрик), которого горожане сразу же невзлюбили за злонравие и совершенно неподобающие духовному лицу выходки. Очень скоро Гальдрик поссорился с Жераром де Кьерзи, острым на язык, но уважаемым и доблестным бароном; что еще хуже, нанял убийц, чтобы его устранить; и уж совсем чудовищной стала развязка — убийство барона Жерара прямо в стенах кафедрального собора. Словно наслаждаясь безнаказанностью, епископ поощрял самые худшие устремления своих приспешников: «Представители власти и их слуги открыто поддерживали воровство и даже вооружали грабителей. Ночью никто не чувствовал себя в безопасности, так как действительно мог быть ограблен, пленен или убит»[15], — пишет Гвиберт Ножанский.

В 1112 г. терпение горожан лопнуло. Гвиберт считает случившееся справедливым возмездием: «Бог не стал более сдерживать свою кару и в итоге позволил накопившейся злобе претвориться в неприкрытую ярость. Ибо движимый безудержной гордостью падет от мщения Божьего». Ланцы задумали убить епископа Гальдрика во время церковного праздника и осуществили свой замысел. «Когда во время шествия процессии начался небольшой беспорядок, как это часто бывает среди толпы, один горожанин вышел из церкви, полагая, что пришло время для задуманного убийства. Он начал снова и снова громко кричать: “Коммуна! Коммуна!” — словно подавая условный знак»[16].

Так под лозунгом защиты коммуны в городе начался кровавый хаос, жертвами которого стали многочисленные клирики, слуги епископа и в конце сам Гальдрик. Его обнаружили спрятавшимся в сундуке: «Несмотря на его жалобные мольбы, готовность поклясться отречься от епископства, наградить их несметными богатствами, уехать из страны, они с каменными сердцами глумились над ним. Затем человек по имени Бернар из Брюйера выхватил меч и безжалостно вышиб мозги грешника из его святой головы. <…> В довершение всего ему отрубили ноги и нанесли много других ран. Увидев на пальце бывшего епископа перстень и не сумев легко снять его, Тьего отрубил мертвецу палец мечом и взял перстень. Раздетое донага тело бросили в углу около дома капеллана. О Боже, кто расскажет, какие насмешки бросали в него прохожие, когда оно лежало там, какими камнями и комьями грязи было оно осыпано?»[17]

Конечно, нет оснований считать разгневанных жителей Лана противниками Церкви как таковой или идейными сторонниками общинного самоуправления. Они лишь справедливо полагали, что смогут обеспечить безопасность своих жилищ и прибыльность своего дела гораздо лучше, чем чуждый городу правитель. После победы коммуны (она состоялась лишь в 1128 г., то есть через 16 лет после описанного мятежа) епископы Лана продолжали исполнять свой пастырский долг в кафедральном соборе, но уже не могли вмешиваться в процесс управления городом.

Частым союзником городов в обретении независимости от локального сеньора и обретении корпоративного статуса была верховная власть в лице короля или, на обширных территориях Священной Римской империи, императора. Приведу лишь один пример.

В 1152 г. только что избранный на императорский престол рыжебородый герцог Швабии Фридрих Штауфен, который войдет в историю под прозвищем Барбаросса, занимался поиском союзников в конфликте с папским престолом. С одной стороны, он давно хотел ограничить вмешательство Церкви в светскую юрисдикцию, с другой — должен был принудить папу короновать его в Риме. Для решения этих задач нужна была не только армия, но и деньги, а также поддержка подданных внутри империи.

Фридрих, как и другие императоры из дома Штауфенов после него, обратил взор на города. Он верно предположил, что горожане, богатства и права которых он милостиво защитит, отплатят ему благодарностью, верностью и, конечно, звонкой монетой — налогами, которые пойдут не в епископский, а в императорский карман.

^{Фридрих Барбаросса}

^{Миниатюра из иллюстрированного манускрипта Weingartner Stifterbüchlein, XVI в. The State Library of Württemberg}

Роль императора как справедливого судьи, носителя порядка и защитника горожан от любых нестроений отражена в прологе утвержденного Фридрихом I городского права Аугсбурга (1152 г.).

Городские корпорации в средневековой Европе формально имели разный статус. На территории Священной Римской империи те общины, права которых, как в Аугсбурге, гарантировал император, назывались «имперскими городами» (среди них — Кельн, Майнц, Шпейер, Страсбург, Базель и др.) и являлись его непосредственными вассалами. Другая группа городов называлась «вольными». На деле разница между ними была невелика, и возможность навязывать свою волю даже имперским городам у верховной власти была очень ограничена. В Англии большинство городов, включая самые крупные (Лондон, Йорк, Бристоль, Ковентри) были «королевскими», то есть получили хартию о самоуправлении от короля. В XIII столетии позиции английских городов на политическом ландшафте королевства существенно усилились, поскольку их представители получили право присутствовать в Парламенте. Основной задачей английского Парламента в Средневековье и раннее Новое время было вотирование налогов и субсидий в пользу короны, и в случае их одобрения именно на города ложилась львиная доля расходов. Чтобы заручиться лояльностью горожан, английские монархи, со своей стороны, обеспечивали городским общинам значительные привилегии и проводили протекционистский курс во внешней торговле, благодаря которой процветали портовые города. По другую сторону пролива, во Франции, города также участвовали в сословном представительстве — Генеральных штатах, но в несколько меньшем масштабе, чем в Англии. Депутатов могли присылать только bonnes villes, «достойные города», то есть те, чьи законы и привилегии были утверждены и регулировались королем.

Принципиально важным было то, что хартия, в тексте которой фиксировался автономный статус города и основные принципы городского самоуправления, была письменным документом, тогда как в остальных сферах администрации и права продолжал господствовать неписаный обычай. Хотя каждая городская хартия фиксировала окончание уникальной истории борьбы общины за самоуправление, нередко за основу брались такие хартии, в которых объем прав и порядок управления были описаны особенно удачно. Во Франции многие города копировали хартию Лорриса (1155) или Руана (1150), в Испании — обычаи (фуэро) Куэнки. Для городов, возникавших на обширных территориях современной Северной и Восточной Германии, Польши, стран Балтии, Беларуси, Украины и Западной Руси, «образцовым» стало право немецкого Магдебурга. «Магдебургское право» использовалось почти в тысяче больших и малых городов Европы.

^{Любек, ратуша и Мариенкирхе}

^{Неизвестный художник, XIX в. Private collection / Wikimedia Commons}

Итак, города добились всего, что необходимо для дальнейшего процветания. Каждый город был самостоятельным правовым субъектом и стремился следовать выгодной для себя экономической и политической стратегии. Власти городов достаточно быстро осознали, что отстаивать свои интересы эффективнее вместе, а не поодиночке. Возникают лиги (союзы) городов. Когда уже знакомый нам Фридрих Барбаросса, покровитель городов Германии, решил распространить свою власть на итальянские земли, коммуны севера Италии в 1167 г. воспротивились и объединились в Ломбардскую лигу — военный союз городов, просуществовавший до 1250 г. Число городов, присоединившихся к Лиге, постоянно росло, и постепенно к 16 первоначальным членам присоединились все города Ломбардии. Лидером Лиги стал самый крупный из них — Милан. Главной целью этого объединения, которое на латыни именовалось Societas Lombardie, было создание общего войска, сформированного из ополчений союзных городов. Вопросы, связанные с взаимодействием коммун и принятием общих решений обсуждались на ассамблеях, которые назывались colloquium или parliamentum. Примечательно, что тех жителей, которые не были согласны с общей политикой Лиги, изгоняли из их коммуны. Триумф союзников наступил в 1176 г., когда армия Лиги под собственным штандартом сумела нанести поражение императору в битве при Леньяно. Сражение было длительным и жестоким, Фридрих Барбаросса был тяжело ранен и чуть не лишился жизни, а для итальянцев победа городов над германскими войсками стала славной страницей национальной истории. Ломбардская лига и впредь эффективно сдерживала амбиции Священной Римской империи. Финальным эпизодом противостояния Лиги с императорами из династии Штауфенов стала осада Пармы Фридрихом II (1220–1250). В 1247 г. пармские ополченцы не только смело защищали город, но в итоге, получив помощь союзников, захватили и разрушили лагерь осаждавших вместе с хранившейся там казной, а в качестве трофея забрали императорскую корону. Униженному императору пришлось выкупать символ своей власти за немалые деньги. Вскоре, в 1250 г. император Фридрих скончался, германская угроза итальянским коммунам перестала существовать, и Ломбардская лига распалась.

Союзы городов, подобные Ломбардской лиге, появлялись в Средневековье неоднократно. Почти параллельно с ломбардцами свою оборонительную лигу создали города Тосканы, в XIV столетии имперские города Эльзаса объединились в Декаполис (Десятиградие) для защиты своих привилегий.

^{Заседание совета Эберхарда Вюртембергского}

^{Неизвестный художник, XVI в. Landesmuseum Württemberg}

Но самым знаменитым и наиболее успешным городским союзом в XII–XVI столетиях стала Ганза, или Ганзейская лига. В отличие от Ломбардской и подобных ей лиг, членство в которых скреплялось торжественной клятвой, Ганза была достаточно аморфным объединением, в которое входило от семидесяти до восьмидесяти городов, расположенных на побережьях Северного и Балтийского морей и в близлежащих регионах. Членство в союзе не было формализованным, достаточно было посылать представителей города на Hansetag — ассамблею, проводившуюся в городе Любек, и придерживаться принятых там решений. Степень вовлеченности городских коммун также была разной. Такие города, как Любек, Росток, Гамбург, Штральзунд и Кельн, определяли нормы и правила торговли внутри союза; в других, даже очень важных с экономической точки зрения городах (Лондоне, Брюгге, Венеции, русском Новгороде), Ганза имела лишь свои представительства — конторы. Купцы ганзейских городов вместе боролись с пиратством, регулировали качество товаров и процедуру сделок внутри союза, добивались привилегий у монархов и князей, а в случае необходимости начинали с ними войну. Так, в XV в. на пике своего могущества Ганзейская лига дважды вступала в войну: в 1426–1435 гг. — с государствами Кальмарской унии (Данией, Швецией и Норвегией), а в 1470–1474 г. — с Англией. Оба раза в выигрыше оказывались ганзейские купцы.

Но как же городским коммунам удавалось стать столь мощными и опасными фигурами на политической карте? Ответ кроется прежде всего в эффективной системе внутреннего самоуправления.

В городах возникли два принципа, актуальных и для жизни современного общества. Первый из них — выборность должностных лиц и их ответственность перед всей коммуной; второй — коллегиальность управления. Средневековые коммуны стали для Европы своеобразной лабораторией, где эти принципы вызревали и оттачивались.

Нужно помнить, что средневековый принцип проведения выборов в корне отличался от избирательных кампаний Нового времени. В современном обществе выборы — по крайней мере в теории — предполагают свободную конкуренцию претендентов. Финальное решение остается за избирателями, которые выражают свои личные симпатии или антипатии по отношению к самим кандидатам и к их политическим или экономическим программам.

Люди Средневековья действовали иначе. В определенном смысле они сами никого не выбирали. Неважно, шла ли речь о выборах нового аббата в монастыре, выборах императора князьями Священной Римской империи или о выборах магистрата[20] в городской коммуне: выборщикам предстояло не выразить собственное субъективное мнение, а верно распознать Божью волю. Бог, устроитель и хранитель существующего в мире порядка, уже предназначил человека к тому или иному служению, а общине оставалось лишь указать на правильную кандидатуру. В отличие от современного общества, где при выборе должностного лица (представим себе идеальную ситуацию) учитываются его профессиональный опыт и знания, в Средневековье следовало определить наиболее достойного кандидата. Обладатель любой должности прежде всего должен был быть добрым христианином, вести себя соответственно статусу, не совершать тяжких грехов и — это важное требование — иметь добрую репутацию.

Феодальная титулованная знать не жила в городах, но со временем влиятельные семьи города превратились в своего рода «муниципальную аристократию» (их могли называть патрициями, грандами), из числа которой и рекрутировались обладатели должностей.

Верховная власть в автономной коммуне принадлежала собранию всех ее членов — горожан. Конечно, часто собирать такую ассамблею было крайне затруднительно, поэтому параллельно с рождением коммуны появлялись и ее первые выборные институты. Очень сложно привести к единому знаменателю все варианты городской администрации, тем более что они сильно различались в каждом из регионов Европы.

К XIII в. в большинстве городов, добившихся автономии, высшим судебным и одновременно законодательным органом был городской совет, а высшая исполнительная власть находилась в руках выборного магистрата — мэра (в Англии, Шотландии, Франции, Испании) или бургомистра (в Германии, Польше, Чехии). Городские советы могли принимать разнообразные формы, от более демократических в Северной Европе до олигархических в Италии, но именно благодаря им развивалось городское право. На них лежала ответственность за разрешение конфликтов — как личных, так и коммерческих — между горожанами, и на основе этого опыта городские советы издавали статуты, то есть правовые документы, регулировавшие городскую жизнь во всех ее деталях. Состав и порядок формирования городских советов тоже был разным: в него могли входить представители городских гильдий, церковных приходов или районов, на которые город разделялся для сбора ополчения. Влиятельные семьи прилагали немалые усилия, чтобы создать в совете собственную клиентелу — группу людей, связанных с ними родством или общими финансовыми интересами. Доминирование самых богатых — а значит, самых коммерчески успешных семейств в совете и на ключевых муниципальных должностях — в большой мере было оправданным: такие люди понимали ситуацию на рынке, имели связи в соседних регионах, находили общий язык с духовенством и феодалами и могли предлагать тот или иной план действий для своего города. Мир, процветание и безопасность коммуны в целом были залогом их собственного успеха.

Разумеется, отношения между различными группами горожан не всегда были идиллическими. Термины «жирный народ» и «тощий народ», впервые были использованы во Флоренции в XIII в. и означали, соответственно, членов богатых и влиятельных цехов и городскую бедноту. Очень быстро эти прозвища прижились по всей Италии и Франции — регионах, где происходило большинство внутригородских конфликтов. Так, в 1280 г. в Дуэ ткачи восстали против действий городского совета, убили нескольких его членов и множество жителей города. В 1307 г. городская беднота в Турне уже во второй раз восстала против повышения налогов. Хронист Жиль ле Мюизи сообщает, что недовольные «побили сборщиков налогов, собрали их всех, отвели к городским воротам, где и повесили, а тела сбросили в ров»[21]. В конфликт пришлось вмешаться королю Франции, налоги отменили, и никто из мятежников не понес наказания. Еще более трагический размах приобрело в 1378 г. восстание чомпи (чесальщиков шерсти) во Флоренции. Чомпи и примкнувшие к ним бедные ремесленники требовали не просто повышения оплаты своего труда, но и политических прав в коммуне. Восставшие сумели захватить дворец подеста и дворец сеньории, где размещались институты городской власти, и создать собственное правительство. Восстание продолжалось чуть больше месяца и в итоге было жестоко подавлено силами городского ополчения.

^{Палаццо Веккьо}

^{Флоренция, Италия. Wikimedia Commons}

Мэру и городскому совету подчинялись многочисленные городские чиновники разного уровня. Их должности формально были выборными, а сроки занятия должностей различались от нескольких лет до пожизненных. Как и сегодня, стремление городской элиты закрепить контроль над делами и финансовыми потоками в городе приводило к кумовству и коррупции. Французский юрист Филипп де Бомануар (1247–1296) так пишет об этой проблеме, и его негодование звучит в высшей степени современно:

Все должностные лица и члены совета приносили торжественную клятву, в которой обещали соблюдать законы и обычаи города, а также действовать в интересах городской корпорации. Город как полноценное юридическое лицо использовал собственную печать, которой скреплялись важные акты и договоры, а имел также герб и городское знамя. Городской герб помещали на воротах коммуны точно так же, как феодальная знать украшала гербом въезд в замок. Герб был знаком достоинства городской корпорации и элементом коллективной идентичности горожан. Например, повторяющаяся последовательность из девяти геральдических щитов, с XIV в. и по сей день украшающих башню городской ратуши — Палаццо Веккьо во Флоренции, языком геральдических фигур рассказывает о сущности и истории городской коммуны. Первый щит с красным крестом на белом фоне символизировал граждан Флоренции; второй, с красной лилией на белом, — сам город; золотые скрещенные ключи на красном фоне — Церковь; разделенный красно-белый щит — первого союзника Флоренции, города Фьезоле. Синий щит с латинским словом libertas напоминал о свободе коммуны, а на остальных щитах изображены эмблемы, которые даровали городу его союзники, папы и короли.

Городское знамя разворачивалось в бою, напоминая ополченцам, за чьи интересы они сражаются, и во время торжественных городских процессий, внушая гордость за свою городскую родину. Постепенно гербами обзаводилась городская аристократия, гербы и знамена обретали городские гильдии. Все эти символы присутствовали в городском ландшафте и напоминали новым поколениям горожан о том, что город — это не просто дома и улицы; город — это конкретные люди, их привилегии и свободы. Фернан Бродель[23] считал, что именно в городах возникает первая для европейцев форма патриотизма. Город становится отчизной, patria.

^{Три сословия}

^{Якоб Мейденбах, XV в. The Bavarian State Library}

С XI в. средневековые интеллектуалы представляли общество как трехчастную структуру, которая включала тех, кто молится (oratores), тех, кто сражается (bellatores), и тех, кто трудится (laboratores). Эту трехчастную модель впервые предложил в первой трети XI в. епископ Адальберон Ланский (ум. 1030/31), а подробно исследовал выдающийся французский медиевист Жорж Дюби. Речь шла о трех функциях, которые исполняли соответственно клирики — епископы, священники и монашествующие (молитва за весь мир), рыцарство (к которым причислялись короли, князья и вся феодальная знать, призванная защищать Церковь и всех верующих) и трудившиеся на земле крестьяне, которые обеспечивали пропитание молящимся и сражающимся.

Схема прекрасная и гармоничная, напоминающая саму Пресвятую Троицу… Однако в этой гармонии не было места городу и горожанам. Действительно, кто они и чем заняты? Жителей города невозможно было отнести к laboratores, ведь ремесленное производство, а тем более торговля, приносящая денежную прибыль, — совсем не то же самое, что сельскохозяйственный труд. Горожан, таких разных по статусу, доходу и занятиям, можно было объединить только по одному признаку — по месту их обитания. В словаре Средневековья окончательно утверждается новое слово «буржуа», то есть человек, живущий в «бурге», городе.