Как выжить в средневековом городе. Заработать на хлеб, уйти от правосудия и замолить грехи

Глава 3. Как не потеряться в средневековом городе?

Открою вам большой секрет: в средневековом городе было почти невозможно потеряться. В нем можно было спрятаться от погони, скрыть следы преступления, попасть в неприятную историю в темном переулке, укрыться от посторонних глаз, даже, возможно, ненадолго заблудиться. Но если вы действительно хотели выбраться на нужную дорогу, в этом помогала структура городской застройки. Ходя по городу, вы перемещались в сравнительно небольшом и ограниченном пространстве. Сегодня, чтобы пройти пешком через крупный город-миллионник, потребуется целый день, а в случае с мегаполисом — и не один. Но исторический центр любого европейского города, который совпадает с его средневековыми границами, вы обойдете вдоль и поперек за несколько часов.

Средневековый город чем-то напоминал остров. Со всех сторон окруженный стенами, он возвышался посреди моря полей и холмов. Стены были необходимы городам с самого момента их возникновения — главным образом для защиты, но не только. Стена была искусственной преградой, которая делала городское поселение более компактным, не давая ему бесконтрольно расширяться. Она была также маркером пространства, символической границей между городом и тем, что находилось вне его. Наконец, в ходе коммунального движения стены стали символом автономии и опоясывали территорию, на которой действовало городское право.

^{Карта Флоренции из книги Себастьяна Мунстера}

^{XVI в. David Rumsey Historical Map Collection}

Стена напоминала о действенности и неотвратимости правосудия. Нередко при въезде в город путешественник содрогался, видя выставленные над воротами отрубленные головы преступников, а иногда — разлагающиеся тела казненных, вывешенные на стенах в специальных клетках. Останки несчастных оставались там до тех пор, пока ветер, дожди и птицы не уничтожали их полностью. Впрочем, обычно ворота выполняли более обыденную, но не менее важную функцию таможенного пункта, в котором взималась пошлина на ввозившиеся товары, а также нередко служили городским арсеналом. На ночь ворота закрывались, отрезая доступ в город чужакам и непрошеным гостям.

К XIII столетию кольцом каменных стен обзавелись практически все европейские города. Стены, ров, ворота и подъемные мосты содержались на средства горожан и поэтому считались «общим достоянием» коммуны. Осада хорошо укрепленного города, особенно в условиях феодальной войны и до появления артиллерии, была делом крайне затратным и не всегда благодарным. Считалось, что для достижения успеха осаждавшие должны были минимум вчетверо превосходить защитников по численности, поэтому осаду крупных городов с длинным периметром внешних укреплений могла позволить себе только королевская или императорская армия. В отличие от небольших замков, города имели собственное значительное ополчение и значительные запасы оружия. В случае, если осада все же начиналась, ее успех или провал чаще всего зависел не столько от повреждения или разрушения стен, сколько от других обстоятельств. Против города играл ограниченный запас продовольствия и воды при высокой плотности населения; в замкнутом пространстве легко распространялись болезни, а предатели тайком могли открыть городские ворота врагу. Полноценные длительные осады случались в период раннего и классического Средневековья сравнительно редко, а стены обычно защищали город не от вражеских армий, а от небольших отрядов лихих людей и разбойничьих банд, стремившихся поживиться городским добром. Однако в Западной Европе существовал и своего рода город-чемпион по количеству пережитых осад. Это Бервик, находившийся на англо-шотландском пограничье. За почти четыре сотни лет войн между Англией и Шотландией город переживал осады и штурмы 17 раз и 14 раз переходил из рук в руки.

Общая планировка города определялась ландшафтом местности, на которой он был построен. После падения Римской империи идея городского планирования появится у европейских архитекторов только в эпоху Ренессанса, а проекты регулярной городской застройки еще позже, в век Просвещения. При всем разнообразии вариантов можно увидеть несколько наиболее распространенных схем. Первый вариант — это ядро города, сохранившее римскую застройку — улицы, пересекавшиеся под прямым углом. Так выглядит, например, исторический центр Флоренции — именно его опоясывали первые стены города, сохранившиеся еще с античных времен. Вы легко определите границы кварталов, построенных в римский период, взглянув на любую туристическую карту столицы итальянского Ренессанса. Похожую античную структуру сохранили центральные кварталы Павии и Пьяченцы.

^{Карта Парижа}

^{David Rumsey Historical Map Collection}

Второй вариант — полицентричные города. Вспомним историю Лондона, истоки которого восходят к римскому Лондиниуму — городу на берегу Темзы, который в раннее Средневековье пришел в упадок. В X столетии к западу от римских границ города выше по течению реки был построен «Западный монастырь» — Вестминстер, где с XI в., после нормандского завоевания, совершались коронации английских монархов. Королевский дворец, построенный в Вестминстере, король и его окружение предпочитали мощному, но неуютному замку — Тауэру. С годами Вестминстер превратился в административный и судебный квартал разраставшегося Лондона, тогда как торговля и ремесло были сосредоточены в «городе» — Сити. Эта специализация районов (Вестминстер — правительственный, Сити — деловой центр) сохранилась и в современной столице Великобритании.

Третий распространенный вариант планировки — города, возникшие на берегах рек или рядом с мостами, перекинутыми через важные водные артерии региона. Так, средневековое ядро Парижа с кафедральным собором и резиденцией епископа располагалось на укрепленном острове Ситэ («город»), к которому вели два каменных моста через Сену. Вот с какой гордостью описывает Париж монах Аббон из Сен-Жермен де Пре (ок. 850–923): «Расположившись посреди Сены и богатого королевства франков, ты стоишь высоко, распевая: “Я город в истинном значении слова, сверкающий как царица над всеми городами”, и ты выделяешься своим портом, почтеннейшим из всех. Всякий, кто жаждет богатств франков, почитает тебя. Остров радуется тебя нести, совершенным кругом река простирает вокруг тебя свои руки, ласкающие твои стены. Справа и слева возвышаются мосты на твоих берегах, препятствуя волнам. Башни смотрят на них с одной стороны и с другой, внутрь на город и за реку»[25]. Остров служил надежным убежищем для горожан — как, например, во время осады Парижа скандинавами в 845 и 885–86 гг., которую красочно описывает Аббон. Мы знаем огромное количество городов, в названии и судьбе которых центральное место занимает мост: Кембридж, Бриджтаун в Англии, Саарбрюккен («мост через Саар») в Германии, Понтуаз (мост через Уазу) и многие другие. В этом случае городские улицы могли идти параллельно реке, а кратчайший доступ к берегу был организующим принципом городского пространства.

^{Великий пожар в Лондоне}

^{Филипп-Жак де Лутербург, XVIII в. Yale Center for British Art, Paul Mellon Collection}

Дома в средневековом городе не имели номеров, а найти нужный можно было по имени владельца, названию цеха, которому он принадлежал, или по какой-то отличительной архитектурной детали, скульптуре или образу святого покровителя жильцов. Улицы и площади получали названия согласно цехам или мастерским, занимавшим район, или по важным городским объектам. Городское пространство внутри стен менялось в течение столетий. До 1100-х гг., пока плотность населения оставалась невысокой, город был застроен одно-двухэтажными домами, часто усадебного типа, стоявшими на расстоянии друг от друга. Однако по мере того, как городская территория получала ограничение в виде кольца стен, а жителей становилось все больше, строителям приходилось использовать каждый клочок земли для возведения жилищ. Дома высотой в три и четыре этажа строились вплотную друг к другу, а ширина улиц уменьшалась (по традиции их минимальная ширина должна была позволять проехать всаднику с копьем наперевес или груженой повозке).

В тех городах, которым выпало счастье иметь на доступном расстоянии каменоломни, дома строились из камня, но чаще всего даже в крупных городах здания возводились из дерева, а значит — регулярно горели. На протяжении Средневековья Лондон четырежды опустошали крупные пожары — в 798, 982, 989 и 1212 гг., а Великий пожар 1666 г. едва не уничтожил весь город. Противопожарное законодательство от 1189 г. требовало, чтобы все домовладельцы в Лондоне ставили около дома бочку с водой; подобные меры предусматривались и в других городах. В 1268 г. в каждом лондонском околотке была создана постоянная ночная стража, следившая, чтобы нигде не появилось пламя, а в 1285 г. такие стражи было предписано создать во всех английских городах. Возникновению пожаров должны были препятствовать черепичные крыши городских зданий и регулярная чистка дымоходов; ремесленникам, которые в своей работе пользовались открытым огнем, предписывалось выносить производство за город или по крайней мере на окраину. И все же любая случайная искра, опрокинутая свеча или масляная лампа могли стать причиной непоправимого ущерба и человеческих жертв.

До XII столетия большинство городских улиц оставались немощеными и в лучшем случае засыпались гравием. Но в XIII в. камнем — булыжниками или брусчаткой — начинают мостить рыночные площади, а затем и главные транспортные артерии города: покрытие улиц должно было выдерживать вес груженых повозок и не давать им застрять в грязи. Передовым в этом отношении оказался Париж, где в 1184 г. король Филипп Август распорядился замостить камнем улицы, ведущие в центр от четырех главных городских ворот. Легенда гласит, что королю просто-напросто надоело видеть своего прекрасного коня испачканным по самую гриву после проезда по столице.

К XIV столетию каменные мостовые были уже во всех городах. С улицы, мощенной камнем, было гораздо проще убирать мусор, но и стоила она недешево. В современных городах, как и на древнеримских дорогах, углубления для стока воды находятся по бокам мостовой. А вот в средневековом городе углубление находилось посередине улицы, чтобы отводить влагу от фундаментов домов. Поддержание в должном состоянии каменного покрытия на улицах, площадях и мостах было едва ли не самой затратной статьей бюджета коммуны. В некоторых коммунах ответственность за ремонт мостовой лежала на собственниках домов, в других постоянную бригаду каменщиков содержал город за счет специального налога. За нечищенную или испорченную мостовую владельцам домов назначались высокие штрафы.

Средневековая поговорка гласила: «Горожанина от крестьянина отличает только обувь и стена». Крестьянин, целыми днями ходивший по утоптанной земле, мог позволить себе гулять босиком в течение всего теплого сезона. Жителям города приходилось надевать обувь, чтобы не ободрать кожу о камни мостовой, а там, где мостовой не было, — не пораниться об опасный мусор и не вляпаться в неприятные отходы. Постепенно обувь стала не только функциональной необходимостью, но и элементом престижа, отличавшей горожанина от «деревенщины».

Улицы средневекового города не были предназначены для спокойных прогулок. Они были довольно узкими: в Париже средняя ширина проезда составляла всего 5–8 метров. Практически все первые этажи домов были заняты мастерскими, лавками или тавернами, люди общались, торговали, а некоторые в это время пытались заполучить их деньги нечестным путем. Городское пространство породило совершенно новый тип преступности: численность и плотность городского населения позволяли злоумышленнику остаться неузнанным, безликой тенью в толпе. Если в деревне все знали, кто украл у соседа гуся или вломился во двор, то в городе сперва нужно было установить личность преступника, а потом найти и изловить его. Карманные кражи, воровство на постоялых дворах, кражи из домов, обман простаков на рынке и обыкновенный уличный разбой в темное время суток, а иногда и средь бела дня — все эти виды преступлений стали возможными именно в тесноте города. При этом к воровству могли отнестись достаточно снисходительно, а вот разбой, вооруженный грабеж и убийство подлежали суровому и публичному наказанию, поскольку трактовались как преступление не только против конкретного человека, но и против общины в целом.

Политическим и торговым сердцем города была рыночная площадь. Она была одним из немногих открытых пространств на территории города, вмещала большое число людей, и потому на ней происходили все общественно значимые события: сбор городского ополчения, казни, гильдейские праздники и церковные процессии и, конечно, торговля. Каждый город самостоятельно устанавливал разрешенные для торговли дни и их продолжительность, но главным событием в экономической жизни общины была ярмарка (это слово происходит от немецкого Jahrmarkt — «ежегодная торговля»). Некоторые города были местом региональных торжищ: так, с XII по XIV в. самые богатые ярмарки по очереди принимали у себя города графства Шампань («Шампанские ярмарки»), позднее лидерство в ярмарочном деле перешло к городам Германии и Нидерландов. На ярмарки во Франкфурт и Брюгге привозили свои товары купцы со всей Европы. Франкфуртская ярмарка была впервые упомянута в документах в 1150 г. и продолжает свое существование сегодня.

^{Рынок в Берген-оп-Зуме}

^{Абель Гриммер, XVI в. The National Gallery of Art, Washington}

На площади возводились как частные дома, так и общественные здания, а стоимость земли и самих строений была самой высокой в городе. В первых этажах размещались дорогие лавки. Словом, площадь была призвана демонстрировать процветание и благополучие коммуны, а доминантой ее архитектурного облика было самое масштабное и высокое здание — ратуша, место заседаний городского совета. В ее обширных помещениях хранился архив города, заседали городские суды и хранилась казна коммуны. Здание ратуши внутри и снаружи было богато украшено. Если в храмах скульптура, настенные росписи и картины создавались на сакральные сюжеты, то в интерьерах ратуши господствовали светские образы — аллегории гражданских добродетелей, картины, связанные с историей коммуны, городская геральдика и т. д.

Торговые, политические и другие самые разнообразные нужды приводили в город множество приезжих, которых необходимо было где-то размещать. До эпохи коммунального движения большинство странноприимных домов, которые одновременно выполняли функцию больниц, создавались и содержались монастырями или епископатом во исполнение заповеди заботы о больных и странниках. А вот в городах возникают первые коммерческие гостиницы, предоставлявшие самый разный уровень комфорта за соответствующую стоимость. В XIV столетии в среднем европейском городе насчитывалось 30–40 гостиниц, в крупных итальянских городах — около ста, в Лондоне — почти двести. Состоятельные путешественники могли снять помещения для себя, своих спутников и товаров в частном доме, те, кто победнее останавливались на постоялых дворах с более спартанскими условиями. Как правило, даже в самых скромных заведениях гостям предоставляли постель, в которой спали несколько человек одновременно, хлеб и похлебку. Держатели гостиниц несли ответственность перед городом и не только платили налоги со своего заведения, но иногда, например, как в Пьяченце, могли конфисковывать собственность гостей, если те не выполняли обязательства перед своими торговыми партнерами в коммуне. Обстановка в городских гостиницах также разнилась: так, Джеффри Чосер (1340–1400) в самом начале «Кентерберийских рассказов» пишет о достойном пристанище:

Однако самые дешевые гостиницы, взимавшие символическую плату за постой, считались опасными местами, где ночевали не только нищие странники, но и «постоянные гости» из числа городской бедноты, не имевшие собственного жилья в коммуне.

Худшее, что могло случиться с путешественником в городе, — неожиданная болезнь. В обычной ситуации за больным ухаживали дома, и оказаться в городском госпитале оторванным от семьи и близких было весьма незавидной участью. Монастырские госпитали принимали заболевших странников как в городе, так и за его пределами, и до конца Средневековья непосредственная забота о больных и увечных лежала на плечах монашествующих. Служение больным было особой частью призвания каноников-августинцев и братьев бонифратров. А вот строительство и обеспечение больниц, богаделен, сиротских домов и разнообразных приютов всем необходимым было делом граждан коммуны. Основанием и содержанием благотворительных учреждений занимались ремесленные и купеческие гильдии, национальные землячества (например, госпиталь Святого Духа в Риме — первая европейская больница — возникла еще в VIII в. в квартале, где останавливались паломники с Британских островов) и отдельные городские семьи или меценаты. Вложение средств в госпиталь решало сразу несколько задач, важных для горожанина: он совершал дело любви к ближнему, полезное для его души; он создавал добрую репутацию для своей семьи и, наконец, вносил вклад в безопасность и оздоровление городской среды. До XIII столетия общедоступные больницы существовали только в больших городах, а затем их стали организовывать более активно. К началу XV в. в Париже было несколько десятков госпиталей. В предместьях за городской стеной или в самых отдаленных кварталах строились лепрозории, чтобы несчастным больным, полностью исключенным из общественной жизни, не приходилось скитаться по дорогам.

В каждом городе был свой сакральный центр — кафедральный собор, где совершал богослужения епископ. Это был, как правило, старейший, самый большой и самый богатый храм коммуны. Кафедральный собор рос и преображался вместе с самим городом: на месте первоначального небольшого храма возводилась романская базилика, которая затем перестраивалась в величественный готический собор. Строительство нередко растягивалось на столетия, так что не каждый горожанин мог увидеть главный храм своего города в полностью завершенном виде. (Подробнее о месте Церкви и церквей в жизни городской общины мы поговорим в главе 8.)

Прилегавшие к церквям кладбища были органичной частью городского ландшафта: погребенные в городской земле добрые христиане оставались частью общины, покоясь с миром и ожидая грядущего воскресения. Представителей духовенства и наиболее знатных горожан хоронили в криптах[27] церквей, рядовых жителей погребали в освященной земле у церковных стен. Запрещалось погребать в освященной земле еретиков и преступников: их тела без почестей закапывали за городской стеной, которая в данном случае защищала жителей не только от материальных, но и от духовных опасностей. Живые постепенно, но уверенно теснили мертвых. Территории кладбищ, нередко служившие горожанам местом прогулок и встреч, постепенно сокращались и застраивались. Именно поэтому кости из старых могил со временем выкапывали, сортировали и переносили в оссуарии — помещения для хранения останков в часовнях, подвалах и других не слишком посещаемых людьми местах.

^{Фрагмент убранства Палаццо Публико в Сиене}

^{Италия. Architekturmuseum der TU Berlin, Inv. Nr. ZFB 11,007}

А как же в средневековых городах обстояло дело с гигиеной? Авторы средневековых текстов и составители документов, как правило, писали о предметах более важных, чем устройство канализации или уборка мусора, поэтому наши знания о городской санитарии фрагментарны. Когда после 1000 г. численность и плотность городского населения стремительно возросла, европейцы столкнулись с проблемой санитарного состояния города, и для ее решения не было готового сценария. В отличие от современного города и от индустриального города XIX в., большая часть отходов, которые производила средневековая коммуна, состояла из органических веществ и рано или поздно разлагалась естественным путем. Это, конечно, наносило меньший вред экологии, но не избавляло жителей от неприятных запахов. Свои ноты в одорологическую симфонию вносили ремесленные производства, и многие кварталы имели свой неповторимый, но не всегда приятный аромат: так, кожевники использовали мочу для дубления кожи, а ткачи — для очистки ткани; в квартале мясников пахло свежей кровью и мясными отбросами, красильщики селились ближе к берегу реки и сливали в нее остатки минеральных красителей. Ближе к центру города располагались менее пахучие производства, что делало район более престижным для обитания.

В некоторых городах существовал обычай, согласно которому каждый, кто ввозил в город телегу камня или песка для строительства, должен был вывезти за стены такую же телегу мусора. Часто городским жителям позволялось собирать хозяйственные отходы, чтобы потом продать их в близлежащей деревне в качестве удобрения. Те, кто держал в доме скотину, скармливали отходы ей. Без животных в городе было не обойтись: лошади были нужны для перевозки товаров и людей, куры несли яйца, для мяса и молока держали коз и овец. Больше всего хлопот доставляли свиньи. Они дурно пахли и имели привычку забредать в самые неподходящие для таких животных места (например, на монастырский двор) и поедать все на своем пути. В 1131 г. Филипп, старший сын и наследник короля Людовика VI, погиб в возрасте 13 лет: прямо на городской улице конь принца споткнулся о выбежавшую перед ним свинью, юноша упал и умер, ударившись головой о камень. После этого жителям Парижа запретили держать свиней в городских домах. Власти регулярно штрафовали жителей, чьи животные вырывались из загонов на улицу, но проблемы это не решало.

^{Синт-Йорискермис}

^{Жиль Мостерт, XVI в. Museum of Fine Arts, Ghent}

Однако было бы неверно полагать, что средневековые горожане сознательно жили в грязи и не пытались улучшить свой быт. Город был местом, где созидался и демонстрировался коллективный успех общины, а облик его улиц и площадей помогал поддерживать престиж коммуны в глазах важных гостей и приезжих торговцев. Жить в городе считалось престижным не только по тем правовым причинам, которые мы обсуждали в предыдущей главе. Несмотря на бытовые условия, которые могут напугать современного человека, города продолжали расти, а жизнь в них считалась в разы богаче, комфортнее и динамичнее, чем в сельской местности.

До нас дошли многочисленные постановления городских властей и решения судов, целью которых было улучшить санитарную ситуацию на улицах. Так, власти Болоньи строжайше запрещали «выбрасывать на площади коммуны или на перекрестке у Равеннских ворот любых дурно пахнущих мертвых животных или рыбу, или любую дурно пахнущую вещь, или объедки». Английский монарх Эдуард III в 1332 г. возмущенно писал мэру Йорка: «Король, негодуя по поводу отвратительного запаха навоза, отбросов и прочей грязи и мерзости, наполняющей названный город более, чем любой другой город королевства, которыми улицы и проезды города наполнены и забиты, желая обеспечить заботу о здоровье его жителей и тех, кто собирается приехать в парламент, повелевает очистить все улицы и проезды сего города от подобной грязи»[28].

Горожане должны были сами выкапывать и поддерживать сточные канавы и выгребные ямы, которые сооружались между домами и на задних дворах. Состояние этих примитивных очистных сооружений часто приводило к ссорам и даже судебным разбирательствам между соседями.

В 1294 г. жители Кембриджа Томас Катлер и его жена Маргарет подали в суд на своего соседа Гилберта Сиса, поскольку «он в обход правил соорудил выгребную яму, чтобы испортить его, Томаса, собственность <…> Незакрытое отверстие этой ямы находится прямо рядом со стеной, и нечистоты из нее разрушают стену до такой степени, что ее уже невозможно больше подпирать. Если раньше Томас и Маргарет брали за свой дом две марки в год, то теперь никто не хочет снять его больше, чем за марку, и все из-за вони из ямы. Присяжные подтвердили, что выгребная яма разъела деревянное основание дома и он вскоре бы рухнул»[29]. Суд признал Гилберта виновным и обязал возместить соседям нанесенный ущерб.

^{Общественная баня}

^{Сэр Джон Харингтон, XVI в. National Library of Medicine}

Для отправления естественных нужд в домах имелись горшки, а также устраивались уборные, содержимое из которых попадало все в те же канавы или выгребные ямы. Общественные уборные устраивались на мостах или вблизи рынка. Как и в любую эпоху, ситуации в отхожем месте были постоянным поводом для народного юмора, иногда низкопробных, а иногда и поучительных историй. Джованни Бокаччо (1313–1375) в «Декамероне» рассказывает об Андреуччо — молодом торговце лошадьми, который в незнакомом городе ищет любовь «на улице, называемой Мальпертуджио (Скверная Дыра), каковое прозвище показывает, насколько улица была благопристойна»[30]. Только падение в нужник спасает его от задуманного хозяйкой убийства (Декамерон. День 2. Новелла 5).

В то же время средневековые уборные имели и довольно мрачную репутацию. В средневековом сознании чистота (в том числе телесная) ассоциировалась со святостью, тогда как грязь и фекалии — с грехом. Недаром появление дьявола неизменно сопровождалось невыносимым зловонием.

Святая Франциска Римская (1384–1440) была зажиточной домохозяйкой в Вечном городе. Как и все святые, она подвергалась нападкам демонов, борьба с которыми разворачивалась в условиях обычного городского дома. Нечистые духи пытались то столкнуть женщину в горящий очаг, то сбросить ее из окна, и вот, наконец, два демона — один в обличье льва, второй в обличье обезьяны — схватили Франциску и потащили к отхожей яме, чтобы утопить там. Только вмешательство ангела-хранителя и горячая молитва святой не дали злу осуществиться. Средневековая традиция сохранила множество рассказов о том, как святые заставляли демонов ретироваться в отверстие уборной — или, наоборот, видели нечистых духов, появляющихся из ее глубины.

Брат Салимбене де Адам (1221–1288), автор «Хроники», подробно повествующей о городской жизни в Италии XIII в., рассказывает такую историю: «Некий монах сидел как-то в отхожем месте по естественной нужде и славил Господа. Стал бес ему выговаривать, что негоже, дескать, воздавать хвалу Богу в столь презренном и мало подходящем для этого месте. Брат же ему сказал в ответ: “Я так привык славить Господа, что отстать от этого не в моих силах. Ибо усвоил я из Священного Писания, что Бог повсюду, из чего вытекает, что и хвалы Ему следует возносить также повсюду <…>. Ты создан был для небесной жизни, а теперь шляешься по помойкам и отхожим местам”. Когда брат все это произнес, бес устыдился и отступил от него посрамленный»[31].

Словом, опорожнение кишечника в городских условиях могло оказаться рискованным делом.

Горожане усердно заботились о телесной чистоте и создавали для этого необходимые условия. Даже в небольших городах имелось несколько общественных колодцев, за чистотой которых тщательно следили власти; колодцы могли находиться и непосредственно во дворах частных домов, однако соседство со сточными канавами быстро загрязняло колодезную воду. Хорошим тоном считалось мыть руки перед едой, умываться и чистить зубы по утрам. В населенных пунктах, расположенных в низине или окруженных водоемами, строились примитивные водопроводы: трубами служили выдолбленные стволы деревьев, и чистая вода заполняла резервуары в городе. Первым городом, где такая система была использована, был Лондон. В 1169–1170 г. к Вестминстерскому дворцу по деревянным трубам подвели воду из пригорода, а в 1240-х гг. в английской столице начали сооружение Большого водопровода (Great Conduit), по которому родниковая вода из района Тайберн попадала в общедоступные резервуары по всему городу. Ночью у резервуаров приходилось выставлять стражу, чтобы пивовары и другие ремесленники не набирали слишком много воды для своих нужд.

А теперь давайте развеем самый распространенный миф о гигиене Средневековья, а именно о том, что люди в ту эпоху не мылись или мылись крайне редко. Действительно, дома в средневековом городе не были приспособлены к принятию водных процедур. Выходом, доступным практически для всех слоев населения, были городские бани.

^{Дом, известный как Банкетный дом; Королевские ворота, или Порт-Рояль, в Уайт-Холле, ведущие в Вестминстер}

^{Питер ван дер Аа, XVIII в. The Rijksmuseum}

Мы знаем, что 1292 г. в Париже налогом облагались 26 общественных бань. В XIV в. в Майнце действовали четыре бани, во Франкфурте — целых 15. К началу XV столетия Вена могла похвастаться двадцатью девятью работавшими общественными купальнями. Городские власти регулировали состояние и деятельность этих заведений. Этьен Буало (ум. 1270) — прево, то есть главный судья города Парижа, — оставил для потомков замечательный текст — «Книгу ремесел», где перечислил правила для представителей 101 профессии, которыми могли заниматься жители французской столицы. Почетное 73-е место в списке занимают банщики (estuviers).

^{Раймунд и Мелюзина}

^{Людвиг Рихтер, XIX в. Library of Congress}

Какие сведения можно извлечь из этой инструкции? Во-первых, мы видим, что публичные бани держали как мужчины, так и женщины. Предполагалось, что разнополые посетители принимали водные процедуры в отдельных помещениях, где купальщикам гарантировалась безопасность и чистота. В светлое время суток легче было уследить не только за огнем, который согревал воду, но и за поведением посетителей. Средневековые моралисты не раз предостерегали своих современников от слишком частого посещения банных заведений, но руководила ими не неприязнь к процессу мытья, а забота о нравственности горожан. Необходимая для омовения нагота напрямую ассоциировалась с грехом. Конечно, вопреки всем нравоучениям, искатели плотских удовольствий и влюбленные умудрялись использовать помещения бань не вполне по назначению — например, так, как описывает уже упоминавшийся выше Бокаччо в новелле о Риччьярдо Минутоло и Кателле (Декамерон. День 2. Новелла 6). «В доме, где находились бани, была одна очень темная комната, так как в нее не выходило ни одного окна, через которое мог бы проникать свет; согласно наставлению Риччьярдо, женщина устроила ее и поставила в ней постель, какую могла лучше, в которой Риччьярдо и лег, поужинав, и стал ожидать Кателлу». По сюжету, сговорчивость банщицы и темнота позволили находчивому ухажеру добиться расположения дамы. Из-за подобных злоупотреблений к XV столетию общественные бани, вполне обычные для средневекового города, приобрели сомнительную репутацию, и их посещение добропорядочными горожанами постепенно сошло на нет.

Глава 4. Праздники — лучшее украшение будней

Улицы, площади, мосты и стены города были не только транспортными артериями, позволявшими добраться из одного пункта в другой. Взятые в совокупности, они составляли единое пространство, в котором протекала общественная, политическая и религиозная жизнь его обитателей. Городское самосознание поддерживалось и укреплялось благодаря существованию публичного пространства, которое контролировалось властью общины и одновременно было доступно для всех социальных слоев и групп. Оно было ареной для диалогов горожан друг с другом и с властью, местом конфликтов и их разрешения. И, конечно, это пространство было местом праздников.

Для чего людям нужны праздники? Первый ответ самый простой и очевидный: чтобы прервать череду тяжелых трудовых будней, снять напряжение и хорошенько повеселиться. В этом мы ничем не отличаемся от людей Средневековья. Однако значение публичных празднеств и церемоний гораздо серьезнее. Светские и религиозные церемонии в Средние века были главным инструментом созидания коллективной идентичности на разных уровнях: на локальном — в церковных приходах и профессиональных гильдиях, и на общем — в городе и королевстве.

Включенность в праздничное действо позволяла участникам не просто рационально осознать, но и на эмоциональном уровне пережить собственную причастность, принадлежность к той или иной общине. Сложные для понимания правовые и религиозные идеи получали видимое, осязаемое воплощение и потому становились доступными для восприятия всех участников.

Во время праздников город становился единой сценой, на которой разворачивался театр власти. Это театральное пространство заполнялось визуальными символами и персонажами, которые действовали по заранее определенному сценарию и играли отведенные им роли. Праздничные действа поднимали настроение и развлекали — но одновременно наставляли, формировали мировоззрение людей, моделировали их отношение к власти, демонстрировали иерархический порядок общества. Повторяемость праздничных действ, воспроизведение известных ритуалов давало зрителям и участникам ощущение стабильности и предсказуемости мира, в котором они обитали.

Проводившиеся в городе торжества чаще всего приобретали вид торжественной процессии. Такая форма праздничного действа позволяла привлечь больше участников, а также максимальное количество зрителей, рассредоточенных по всему маршруту движения. Прототипом светских процессий считались древнеримские триумфы — шествия полководцев или императоров, возвращавшихся в столицу после победоносных военных кампаний.

^{Римский триумф}

^{Мастер Марради, XV в. © Photo: Erik Cornelius / Nationalmuseum, public domain}

Одним из самых древних известных нам городских гражданских ритуалов считается процессия лорда-мэра Лондона. Впервые проведенная почти 800 лет назад, она и по сей день является одним из центральных событий жизни английской столицы. Реконструкция средневековых праздников — весьма популярная часть современной туристической индустрии, однако процессия лорда-мэра — не игра, а официальная часть административного облика Лондона.

Должность мэра — главы лондонского Сити — существует с далекого 1185 г.[33] В 1213 г. король Иоанн Безземельный даровал горожанам право ежегодно выбирать своего представителя на этот пост с одним важным условием: после избрания мэр был обязан принести от имени города присягу на верность королю, а для этого отправиться из Сити в королевскую резиденцию в Вестминстере. Избранного главу городской общины следовало продемонстрировать монарху и жителям города. В середине XVI в. выезд лорда-мэра превратился в пышное и дорогостоящее театрализованное представление, но в Средневековье он был более скромным. Избранный лорд-мэр мог проделать путь от Гилдхолла[34] до Вестминстера и обратно либо по воде в празднично декорированной барже, либо по суше, верхом, в церемониальных одеждах, в окружении гильдейских штандартов и в сопровождении музыкантов и, конечно, при большом скоплении народа, как лондонцев, так и приезжих. Лорда-мэра должны были провожать на место присяги лондонские олдермены и члены гильдий в ливреях — цветных одеждах, соответствующих каждой гильдии. Шествие лорда-мэра проводилось ежегодно в самом конце октября и, в отличие от экстраординарных событий — коронаций, королевских въездов и т. д., было стабильной значимой датой в календаре лондонцев. Похожая, но чуть менее пышная процессия в Вестминстер сопровождала ежегодное назначение шерифов Сити: в отличие от лорда-мэра, шерифы отправлялись присягать королю исключительно верхом.

Шествие лорда-мэра в Лондоне было призвано визуализировать прочную связь между городской корпорацией и королевской властью. Схожая церемония, проводившаяся в Венеции, напротив, была призвана продемонстрировать полноту городской автономии, сакральный и суверенный характер существующей в городе власти.

^{Великая процессия. Гравюра неизвестного автора}

^{XVI в. The Herzog August Library}

Для современного путешественника город на каналах ассоциируется, главным образом, с венецианским карнавалом, но в Средние века Венеция славилась своими многочисленными и невероятно пышными процессиями. Главное место среди них занимала процессия с участием главы Венецианского государства — дожа. В подражание античной практике она называлась «триумфальным шествием», andate in trionfo.

Процессия дожа делала видимым конституционное устройство Венеции — по мнению жителей города, самое совершенное из возможных. Гуманист Гаспаро Контарини (1487–1542) писал:

В торжественном шествии участвовали все должностные лица города, иностранные послы, судьи, нотариусы, рыцари венецианского рыцарского ордена св. Марка, члены венецианского сената, патриарх Венеции и представители духовенства, музыканты и знаменосцы — все в строго определенном порядке, который соответствовал месту того или иного магистрата в управленческой иерархии города. В середине, в самом сердце процессии шествовал сам дож, перед которым несли его регалии. Организацией процессии занимались постоянные должностные лица — магистры церемоний; в их обязанности входило разрешать споры, а иногда и прекращать драки, возникавшие между участниками по поводу места в процессии. В течение года по самым разным поводам проводилось около 90 триумфальных шествий с участием дожа, поэтому венецианцы могли лицезреть представителей власти практически постоянно. Устраивать процессии удобнее всего было на твердой земле, но при необходимости ее участники добирались до отдаленных районов города по водным артериям — венецианским каналам.

Вторая знаменитая церемония, проводившаяся в Венеции, — это обручение города с морем. В этом празднике органично переплелись религия, мифология и история, язычество и христианство — так, как удивительным образом сочетались они в самосознании средневековых венецианцев. По традиции символическое действо обручения совпадало с церковным праздником Вознесения Господня (отсюда его название на венецианском диалекте — Sensa, от Ascensione — итал. «Вознесение»). В этот день венецианцы вспоминали две победы, принесшие городу славу и влияние. Первая состоялась в 997 году, когда венецианский флот очистил море от пиратов, которые не давали спокойно спать жителям Адриатического побережья. Морская победа дожа Пьетро Орсеоло положила начало влиянию Венеции на всем побережье Лигурии и, в конечном счете, ее господству над соседними городами и поселениями. Вторая победа была дипломатической. После многолетнего конфликта между императором Фридрихом Барбароссой с одной стороны, и папой Александром III и поддержавшими его городами Ломбардской лиги — с другой, Венеция была выбрана местом заключения мирного договора. В качестве благодарности понтифик преподнес дожу Себастьяно Дзиани кольцо, символизировавшее суверенную власть Венецианской республики над морем. С этого момента в Венеции праздник Вознесения сопровождался церемонией, разворачивавшейся в водах Венецианской лагуны. Дож на своей галере, украшенной всеми государственными регалиями, отчаливал от берега, за ним следовал патриарх Венеции и корабли, на борту которых находились должностные лица, знать республики и рядовые горожане-зрители. Дож снимал с руки кольцо и бросал его в воды со словами: «Обручаю тебя, море, в знак истинного и вечного господства», после чего патриарх произносил формулу благословения брака. Затем корабли возвращались к берегу, и торжество продолжалось на площади Святого Марка ярмаркой и всевозможными развлечениями.

Морская процессия стала по-имперски пышной после того, как благодаря венецианскому флоту в 1204 г. был победоносно завершен Четвертый крестовый поход. Тем не менее многие благочестивые авторы справедливо видели в обручении с морем народные предрассудки и отголоски дохристианских ритуалов.

^{Триумф Сципиона}

^{Джованни Антонио Гуарди, XVIII в. Private collection / Wikimedia Commons}

Салимбене де Адам, недолюбливавший венецианцев, описывает действо без всякого пафоса:

Разумеется, светские городские праздники не ограничивались респектабельными и неспешными процессиями с участием властвующих чинов коммуны. Коллективное сознание горожан проявлялось в гораздо более простых развлечениях и играх, для участия в которых требовалось быть не столько богатым и знаменитым, сколько ловким, смелым и удачливым, и конечно — быть полноправным членом городской общины.

С одной стороны, средневековая городская коммуна была единым целым, коллективным субъектом права; с другой — имела сложное внутреннее территориальное и административное устройство. Городское пространство делилось на церковные приходы, околотки или «стражи» (несколько кварталов, которые обходил ночной караул), по которым распределялись городские налоги и обязанность участвовать в городском ополчении. В средневековой Италии с городскими районами связана традиция потешных боев или игрищ. Часть из них называлась mazzascudo («дубинка и щит»), часть именовалась palio. Участвовали в них команды городских районов, состоявшие из юношей и молодых мужчин — потенциальных защитников коммуны. Игры, которые имели крайне жесткие правила и часто заканчивались физическими увечьями, позволяли молодежи не только попробовать свои силы в жаркой, пусть и потешной, схватке, но и выпустить пар, разрешить споры между конкурировавшими группами, а значит — предотвратить потенциальные конфликты.

Mazzascudo — военные игрища, имитировавшие столкновение двух воинств или осаду крепости, — были укоренены в исторической памяти города. Так, ежегодно в Пизе проводилось gioco de ponte — «игрище на мосту», истоки которого восходили к событиям 1005 г. Согласно легенде, город, тогда еще не обнесенный стенами, ночью был внезапно атакован войском мусульманского правителя Сицилии. Пизанская армия находилась в походе, поэтому врагам удалось войти в город и предать огню его южную часть. Внезапно на мосту через реку Арно появились пизанцы во главе со знатной матроной Чинзикой Гисмонди и оказали нападавшим такое яростное сопротивление, что обратили их в бегство. В память об этом событии жители Пизы устраивали ежегодное сражение на мосту, в котором участвовали две команды — «петуха» и «сороки», вооруженные небоевым оружием. В каждой команде были отдельные отряды, соответствовавшие городским районам. «Игрище на мосту» не было единственным mazzascudo, проводившимся в Пизе: постоянные войны городов друг с другом требовали от молодых горожан поддержания хорошей физической формы и военных тренировок, а отличившиеся «бойцы» становились, пусть и на время, местными знаменитостями.

^{Триумфальный переход через мост Августа}

^{Неизвестный художник, XVIII в. Private collection / Wikimedia Commons}

В Перудже и Сиене городские развлечения были еще более жестокими. Команды северных и южных районов сходились в «сражении камней», то есть сначала попросту швырялись друг в друга булыжниками, а затем шли врукопашную. Там, где позволял климат, зимой жители устраивали битву снежками. Счет выбитым зубам, разбитым носам и сломанным конечностям никто не вел, но можно предположить, что их было немало. Если вам захочется окунуться в атмосферу подобного празднества, то приезжайте в качестве зрителя на gioco de ponte в Пизе 25 июня или в качестве участника — на Томатину (фестиваль — прапраправнук mazzascudo) в испанский город Буньоль. В обоих случаях вы знатно повеселитесь, а риск получить травмы будет в десятки раз меньше, чем на аналогичных действах в эпоху Средневековья.

Чрезвычайно зрелищными были городские палио. Слово palio (от лат. pallium) означало кусок ткани квадратной формы, плащ, знамя или штандарт, который приносился как дар святому покровителю или вручался в качестве приза победителю в поединке. Именно такая награда ждала победителя игр, проводившихся во Флоренции, Вероне, Ферраре и других итальянских коммунах в день памяти чтимых в городе святых. Самыми знаменитыми и зрелищным были палио во Флоренции и Сиене — там состязания проходили в виде конных скачек по главной улице (Флоренция) и на главной площади города (Сиена). В Сиене в этом состязании участвовали наездники, которые представляли сиенские «контрады» — городские округа, выставлявшие определенное число людей в городское ополчение. Каждая контрада имела свои цвета, символику и знамя, и в день скачек весь город наполнялся яркими разноцветными украшениями и флагами. Скачки проходили на центральной площади города: та лошадь (и представившая ее контрада), которая первой проходила три полных круга по площади, считалась победительницей, даже если всадник вылетал из седла в середине забега. Призом в гонке было то самое «палио» — богато расшитая городскими символами Сиены хоругвь. Трофей хранился в победившей контраде до следующих игр. И традиция ежегодных палио, и городское самоуправление в виде контрад существуют в Сиене по сей день. Скачки на Пьяцца-дель-Кампо, предваряемые шествием горожан в исторических костюмах, стали одним из самых популярных туристических аттракционов в регионе Тоскана. Палио, «игрище на мосту» и подобные им развлечения позволяли проявиться в городском пространстве самым сильным и ярким чертам городского самосознания: духу соревновательности, уважению к истории общины и ее традициям, щедрости и умению радоваться бок о бок с собратьями по коммуне.

Долгое время в средневековых европейских монархиях отсутствовало понятие «столица», поскольку средоточие верховной власти находилось там, где в данный момент времени физически пребывал монарх. Последний, как правило, со всем своим окружением и главными должностными лицами страны находился в постоянных разъездах, участвуя в военных кампаниях, а чаще всего — объезжая подвластные земли, поддерживая необходимый контроль и совершая правосудие. У каждого государя были свои любимые резиденции, но королевские замки, располагавшиеся в сердце больших городов, зачастую не входили в их число. Тем не менее без посещения городов — особенно самых крупных и богатых в стране — было не обойтись: там размещались главные административные институты, суды, там собирались сословные представительства. Наконец, богатые города постепенно стали «кошельком» короны: в обмен на привилегии и покровительство город мог финансово поддержать начинания короля, главным образом — ведение войны. На улицах и площадях города встречались друг с другом не только люди самого разного статуса и состояния, но и выходцы из разных регионов, и даже приезжие из дальних стран. И именно в городе все они имели шанс лицезреть своего короля во всем его монаршем великолепии — достаточно было оказаться в нужном месте и в нужное время. Словом, город был важнейшим местом репрезентации верховной власти перед максимально широким кругом зрителей.

Начиная с второй половины XIV в. в Европе переживает расцвет церемония торжественного королевского въезда, или «триумфа». В начале своего царствования монарх должен был посетить крупные города в своих владениях в знак установления своей власти над землями королевства и одновременно — в знак возобновления уже существующего контракта с городской коммуной. Очевидно, что короли и князья и раньше посещали города по торжественным случаям, однако теперь их въезды оформлялись как красочные зрелища с тщательно разработанным сценарием, с участием музыкантов и актеров и с полноценным художественным оформлением. Хотя непосредственный путь от городских ворот до королевской резиденции занимал всего несколько километров, из-за многочисленных остановок шествие могло занимать весь день, с утра до наступления темноты. По маршруту следования устанавливались декорации, подмостки и временные триумфальные арки, каждая из которых представляла определенный сюжет или аллегорию. Устроение таких празднеств требовало от коммуны огромных расходов не только на сам праздничный антураж, но и на угощение для гостей и участников.

«Дневник парижского горожанина», созданный жителем французской столицы во времена Столетней войны, так описывает радость по поводу встречи короля Карла VI в 1409 г.:

Помимо расходов, королевские въезды приносили горожанам и вполне ощутимые бонусы. Проезжая по улицам, монарх щедро раздавал милостыню, объявлял помилование преступников, даровал коммунам новые привилегии, нередко отменял налоги, которые в народе считались «несправедливыми».

Во Франции король в момент «триумфа» обладал правом назначения на гильдейские должности в городе и часто пользовался им.

Первые достоверные свидетельства о торжественных церемониях, сопровождавших первый королевский въезд в столицу, во Франции относятся к 1350 г. (торжества по случаю восшествия на престол Иоанна II Доброго), а в Англии — к 1377 г. (начало правления Ричарда II Плантагенета).

С этого времени въезды стали традицией и совершались европейскими монархами не только в начале царствования, но и по другим поводам, таким как коронация, приезд королевской невесты, примирение с взбунтовавшимися подданными, заключение договоров и т. д.

Средневековые королевские въезды имели двойственную природу: с одной стороны, они подражали триумфам римских императоров, а с другой — были призваны уподобить прибытие государя пришествию Бога к своему народу.

^{Рама для зеркала с изображением средневекового боя}

^{Неизвестный мастер, XIX в. The Metropolitan Museum of Art}

Поэтому в описаниях торжеств использовались два термина — «триумф» и «адвент»[38], а в сценариях и оформлении королевской процессии сочетались светские элементы, восходящие к античной мифологии и истории, и элементы религиозные, отсылавшие зрителя к сюжетам из Священного Писания и христианской догматике.

^{Фромон де Ленс покидает Бордо и отправляется на битву с армией Гаскони}

^{Луазе Лиэдет и Поль Фруа, XV в. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. Ludwig XIII 6, leaf 10, 83.MP.149.10.recto}

Гордон Киплинг, рассматривавший королевские въезды с позиций культурной антропологии, продемонстрировал, как устроители празднества проводили многочисленные аналогии между явлением Бога в сотворенном им мире и явлением короля его подданным. В зависимости от ситуации, в ходе своих городских въездов монарх мог уподобляться пришедшему в мир Богомладенцу (в случаях, если король был действительно юным, таким как Ричард II, взошедший на престол в 10 лет), которому ангелы воспевают хвалу, а волхвы и пастухи (соответственно, представители города) приносят дары; Иисусу, вступающему в святой град Иерусалим в Вербное воскресенье; Богу, приносящему на землю мир и справедливость; наконец, грозному судии Апокалипсиса, творящему последний суд над миром.

Взаимоотношения между городами и монархами не всегда были безоблачными и нередко выливались в серьезные столкновения. Так, нежелание сеньора города — короля Франции Филиппа IV Красивого — защитить интересы горожан Брюгге и беспристрастно рассудить внутренние экономические и социальные противоречия в коммуне привели к кровавому конфликту, который вошел в историю как «Брюггская заутреня» (1302). Хронист Джованни Виллани (1247–1348) описывает резню в Брюгге так:

^{Король Ричард принимает командование повстанцами}

^{Эдмунд Эванс, XIX в. Doyle, James William Edmund, A Chronicle of England: B.C. 55 — A.D. 1485, London: Longman, Green, Longman, Roberts & Green, 1864}

А вот ссора лондонцев с королем Ричардом II закончилась куда более элегантным способом. Напомню, что в правление Ричарда Плантагенета (1377–1399) Англию потрясала целая серия разнообразных конфликтов (охватившее страну в 1381 г. восстание Уота Тайлера, неповиновение знати), которые впоследствии привели к низложению монарха. Королю удалось поссориться и с корпорацией лондонского Сити: он неоднократно занимал у города деньги, ограничивая при этом торговые привилегии. В 1391 г. в столице начались беспорядки. В ответ Ричард решил перенести все королевские суды из Лондона в Йорк, отправил под стражу избранных мэра и шерифов и назначил новых по своему усмотрению, фактически лишив город самоуправления. Чтобы вернуть себе корпоративные права, Лондону пришлось капитулировать, выплатить королю еще больше средств и торжественно оформить примирение.

Монах-кармелит и по совместительству поэт Ричард Мэйдстон (ум. 1396) посвятил этому событию пространную латинскую поэму «Конкордия, или Согласие, заключенное между королем и городом Лондоном». Он подробно описывает, как были украшены улицы столицы, как выглядели возведенные на площадях инсталляции и, главное, что они обозначали. Глазами автора мы видим величественную процессию: короля со свитой, а затем королеву Анну со своими дамами — они готовятся вступить не просто в Лондон, но в «новую Трою». У ворот процессию встречают лондонские олдермены, облаченные в церемониальные одежды, один из которых:

За городскими воротами королевскую чету приветствовали горожане. Это была не просто толпа, а организованный порядок — шествие лондонских ремесленных и купеческих гильдий в порядке старшинства.

Королевское милосердие также было частью торжественного спектакля:

По мере продвижения королевская процессия останавливалась, чтобы насладиться представлениями на подмостках: так, у ворот Лондонского моста ее встречал Фаэтон на колеснице, полной прекрасных девиц; на Чип-стрит — фонтан с красным вином, над которым загадочным образом парили переодетые в ангелов юноша и девушка; у собора Св. Павла установили сцену с детским хором, представляющим чины и воинства ангельские; у Темпл-Бар[43] был устроен лес с разнообразными живым зверями, из глубины которого появлялся Иоанн Креститель.

Святой пророк указывал на короля и произносил слова, в Евангелии адресованные Христу: «Вот агнец Божий». Во время каждой из остановок королю преподносили дары отнюдь не символической стоимости. Шествие завершилось в королевской резиденции в Вестминстере.

^{Проект триумфальной арки}

^{Неизвестный автор, XVII в. The Metropolitan Museum of Art}

Кульминацией действа было возвращение Лондону его корпоративных прав. Королева выступала в роли ходатая перед мужем:

Разумеется, ее просьба была немедленно удовлетворена.

Городу было необходимо заботиться о порядке на площадях и улицах и о безопасности жителей, поэтому ритуалы, связанные с отправлением правосудия, занимали особое место в повседневной реальности общины. Коммуна могла выносить и приводить в исполнение приговоры в рамках собственной юрисдикции. Одновременно в городах действовали королевские, сеньориальные и церковные суды.

В Средневековье реализация правосудия была публичным действом. Наказание преступников, конечно, не относилось к праздникам, но имело отчетливо театрализованный характер. И судебное разбирательство, и приведение приговора в исполнение были подчинены церемониальному распорядку. Все общество — представители власти, судьи, духовенство и рядовые зрители — должно было иметь возможность лицезреть казнь и таким образом удостовериться в соответствии персоны приговоренного, способа наказания и действительности его исполнения. В средневековом сознании любое преступление совершалось не просто в отношении конкретного пострадавшего.

^{Виселица Монфокон}

^{Франсуа Аалександр Перно, XIX в. Paris Musées / Musée Carnavalet — Histoire de Paris}

Действия злоумышленника угрожали внутреннему миру и порядку, представлялись болезнью, поражавшей «тело» общины — будь то захудалая деревня, город, королевство или весь христианский мир. Этим объясняется жестокость и обязательная зрелищность наказаний: страдания преступника воспринималось как компенсация за нанесенный обществу ущерб.

Под влиянием популярного кинематографа у современного человека может сложиться впечатление, что в темном и жестоком Средневековье рубили головы или сжигали на кострах чуть ли не ежедневно и при каждом удобном случае.

Театр правосудия действительно был постоянной частью городской жизни, однако количество реальных смертных приговоров было невелико. Высокая младенческая и женская смертность, гибель мужчин в войнах, косившие людей эпидемии — все это побуждало к тому, чтобы не расходовать человеческие жизни без необходимости. Так, с 1387 по 1400 г. Парижский парламент (высший суд Французского королевства) рассмотрел 200 уголовных дел, из которых только четыре закончились смертным приговором. В Аррасе суд регулярно приговаривал виновных к телесным наказаниям, при этом казнили одного человека в год. К смерти чаще всего приговаривали чужаков и молодых неженатых мужчин. Женщин осуждали на смерть крайне редко (судьи, очевидно, делали скидку на то, что женщина слаба, неразумна и склонна творить зло просто по своей природе, а не в силу умысла или свободного решения). Представителей знати по традиции казнили, отрубая голову мечом (в исключительных случаях могло применяться четвертование). Приговоренных к смерти за распространение ереси сжигали на костре.

Публичные казни и наказания имели практически такую же пространственную структуру, как и городские праздники, и в той же мере отражали внутреннюю иерархию общества. Шествие к месту казни было организовано в виде процессии с участием должностных лиц и духовенства, а в виновника действа летели уже не цветы и радостные восклицания, как это было при встрече короля, а проклятия и комья грязи. Простолюдинов вели по городу или везли прикованными к телеге; знатных особ к месту казни препровождали в повозке. Перед казнью простолюдинов обнажали до пояса, знатные особы оставались одетыми.

Театр средневекового правосудия предполагал динамику действа и эмоциональную вовлеченность зрителей и участников. Весь путь к месту экзекуции давал осужденному множество возможностей для церковного покаяния, и толпа внимательно наблюдала за тем, изрыгает ли приговоренный проклятия или же молится и просит прощения. Публичное покаяние по пути на эшафот или непосредственно перед казнью могло изменить настроение зрителей с осуждения на глубокое сочувствие.

^{Виселица Монфокон}

^{Адель Лаисне, XIX в. Paris Musées / Maisons de Victor Hugo Paris-Guernesey}

Самой позорной по средневековым меркам была казнь через повешение. Она применялась только к простолюдинам, совершившим убийство или разбой (лишь в раннее Новое время казнь через повешение начали применять к закоренелым ворам). Виселицы возводились за городскими стенами и служили как для непосредственного умерщвления, так и для выставления тел напоказ (в том числе и тех несчастных, что были казнены в городе иными способами). Таким образом совершалось символическое исключение преступника из общины. Останки могли находиться на всеобщем обозрении до их полного разложения. Конечности тел были закованы в цепи, при раскачивании ветром проходившие мимо путники вздрагивали от жуткого зрелища и одновременно от леденящих кровь звуков. Дальнейшее погребение казненных вне церковной ограды, за границей города также было символическим действием, отторгавшим умершего от сообщества верных христиан в земной жизни и в вечности. Не только позорная смерть, но и крайне незавидная посмертная судьба преступников должны были предостерегать живущих от дурных деяний.

Впрочем, многие современники прекрасно понимали, насколько разные пути могли привести человека на виселицу. Франсуа Вийон (1431–?), сам чудом избежавший петли, обвиненный в убийстве и разбое, в «Балладе повешенных» призывает к милосердию и молитве за грешные души:

Городская среда была куда более благодатной почвой для совершения преступлений, чем деревня с ее традиционным укладом и жизнью у всех на виду. Чем интенсивнее развивалась торговля, тем сильнее был соблазн обмануть покупателя или партнера; чем чаще горожане и приезжие доставали звонкую монету, тем чаще умелая рука карманника срезала с пояса их кошели; чем плотнее друг к другу стояли дома, тем больше возможностей было у вора незаметно проникнуть в богатое жилище. В тавернах и закоулках совершались прелюбодеяния, в сточных канавах находили утопленными нежеланных младенцев, под покровом ночи сбивались разбойничьи банды. Все эти преступления также должны были быть раскрыты, а виновные — наказаны так, чтобы другим было неповадно. И эти наказания должны были быть видимыми, зрелищными.

Одним из самых популярных наказаний за нетяжкие преступления (в том числе связанные с общественной нравственностью) было проведение виновного раздетым по улицам города под свист и улюлюкание. Практиковалось и выставление у позорного столба (время, проведенное в этом унизительном положении, могло меняться — от часа до целого дня, в зависимости от тяжести проступка). Наказание могло состоять в нанесении разного рода заметных увечий — отрезании ушей, разрывании ноздрей и т. д. Провинившегося могли обязать совершить паломничество (в надежде на то, что, пока человек будет идти в Сантьяго-де-Компостела или в Рим, то он либо раскается и вернется домой праведным, либо сгинет по дороге) или иное церковное покаяние. Суровой карой было изгнание: виновный сохранял жизнь, но лишался всех социальных связей; организм города отторгал зло ради сохранения внутреннего мира.

Муниципальные праздники, городские игры и потешные сражения, королевские въезды и наказания преступников — все это позволяло горожанам вместе пережить исключительно яркие, сильные эмоции. Микрокосм города восторгался и гневался, радовался и плакал как единое целое, словом — жил.