Как выжить в средневековом городе. Заработать на хлеб, уйти от правосудия и замолить грехи

Глава 7. Город и университеты

Город требовал от своих обитателей новых знаний и умений. В динамичной городской среде плотность и темп информационного потока были несравнимо более высокими, чем в деревне, где вся жизнь была подчинена неспешному традиционному укладу. Необходимость ежедневно фиксировать, сохранять и передавать самые разнообразные сведения определяла высокий уровень грамотности горожан. Это, разумеется, не означало, что все жители города были интеллектуалами, но контраст с крестьянами и даже с представителями феодальной знати был очевиден. На общий уровень городской грамотности влияло и то, что в столицах и крупных городах размещались королевские суды и администрация, курия епископа — то есть институты, требовавшие постоянного присутствия образованных людей.

В Средние века уровень грамотности определялся статусом и занятием человека. Написание и чтение книг (по обязанности или для собственного удовольствия) и то, что сейчас мы называем интеллектуальной деятельностью, оставалось на протяжении классического Средневековья уделом клириков. Состоятельным купцам и ремесленникам были нужны более практические навыки: прочитать или написать письмо, составить контракт или долговое обязательство, вести счета, как минимум — уметь собственноручно поставить подпись. Те, кто так и не сумел освоить в нужной мере чтение и письмо, мог воспользоваться недорогими услугами профессионалов — писцов или нотариев (забегая вперед, скажу, что написание писем или документов за деньги было популярной подработкой у студентов университетов). Латынь оставалась главным языком письменного общения, литературы и богослужения, но именно благодаря городской среде вернакулярные языки (то есть местные, разговорные) постепенно приобретали письменную форму.

^{Сдержанность}

^{Филипп Галле, XVI в. The National Gallery of Art, Washington}

На народных языках бытовал и постепенно записывается городской фольклор — песни, рассказы и побасенки, сочинявшиеся горожанами и отражавшие городские реалии, стиль мышления обитателей города, их мораль и жизненные ценности. Фаблио (фр.), шванки (нем.), фацеции (итал.) — шутливые истории, в которых горожане беспощадно высмеивали рыцарство и духовенство, но не забывали и о себе, осуждая пороки, характерные именно для городского жителя. Так, во французском фаблио «Кошель ума» анонимный автор рассказывает поучительную историю о мудрой жене распутного купца и одновременно разворачивает перед нами красочное описание его поездки по ярмаркам, погружает в тонкости выбора товара, описывает процесс заключения сделок (которые, к несчастью для главного героя, закончились оглушительным коммерческим фиаско).

Создававшиеся в городе тексты, конечно, свидетельствовали не только о чувстве юмора горожан. Сохранилось множество текстов, говоривших о практическом складе городского характера: это собрания кулинарных рецептов, разнообразные руководства и наставления. Приведу лишь один знаменитый пример — книгу, которую можно назвать «французским Домостроем». Речь идет о сочинении Le Ménagier de Paris (буквально — «Парижская книга о ведении хозяйства»), написанная в 1392–1392 гг. Ее текст построен в виде наставлений, которые муж, умудренный годами и опытом, дает своей юной жене. Его советы касаются не только управления домом, кулинарии, садоводства и руководства слугами, но также этикета и религиозных практик. Нам ничего не известно о личности автора, кроме того, что он был состоятельным горожанином и весьма разносторонним человеком. Его сочинение подсказывает: парижский буржуа был способен написать пространный и логично организованный текст; он был начитан в светской и религиозной литературе и охотно апеллировал к прочитанному. Более того, он рассчитывал на то, что его супруга будет понимать и использовать советы из книги — а значит, сможет в любой момент самостоятельно прочитать по крайней мере рецепты его любимых блюд.

Образованные горожане становятся авторами исторических сочинений, благодаря которым мы узнаем о происходивших в коммунах событиях, а также о нравах и мировоззрении их современников. В первой половине XIV столетия Джованни Виллани, ранее уже цитированный, создал «Новую хронику», которая должна была прославить его родной город. Виллани принадлежал к одному из самых богатых купеческих семейств Флоренции и верно служил ее интересам в качестве банкира и дипломата, что позволило ему приобрести поистине широчайший кругозор и глубокое понимание происходивших вокруг него событий. Сам автор так говорит о собственной миссии:

Город открывал перед человеком новые пути к получению образования. Уже в раннем Средневековье в городах существовали влиятельные образовательные институты — школы при кафедральных соборах. В них обучались в основном младшие сыновья знатных семейств, и если такие мальчики обладали достойными способностями, то получали шанс на блестящую карьеру в церковной иерархии или королевской администрации. В отличие от монастырских школ, обеспечивавших преемственность учености прежде всего в собственной обители, кафедральные школы были более открытыми для запросов общества и власти. В XI–XII вв. такие школы, как Шартрская, достигают своего расцвета: в них зарождается схоластический метод, который приведет к настоящему прорыву в области богословия в XIII столетии. Однако время для качественных изменений в интеллектуальной жизни Европы приходит именно тогда, когда необходимая для них среда возникает в городе. Более того, университет — один из тех феноменов европейской цивилизации, который мог появиться исключительно в городе.

^{Портрет Джованни Виллани}

^{Неизвестный автор. Austrian National Library}

У средневекового университета и города было много общих черт. И город, и университет был местом встречи людей из разных мест и из разных регионов, говоривших на разных языках и обладавших собственным уникальным опытом. Только развитый и полностью сформировавшийся город был способен одновременно вместить, прокормить и обеспечить всех тех чужестранцев, что желали обучаться наукам у местных магистров. Чем популярнее становился университет, чем больший авторитет приобретали преподававшие в нем богословы, юристы и медики, тем больше становился поток новоприбывших — и тем быстрее рос город, его экономика и необходимая студентам и преподавателям инфраструктура; тем быстрее город приобретал репутацию не только торгового и политического центра, но и центра интеллектуального. Концентрация ученых мужей в городе, где располагался университет, постоянно увеличивалась. Если в раннее Средневековье для того, чтобы богословы, жившие в монастырях на значительном расстоянии друг от друга, могли обменяться мнениями, требовались месяцы, а то и годы, а дискуссия развивалась как обмен сочинениями или письмами, то в эпоху университетов все изменилось. Очень быстро университеты создали новую среду, в которой был возможен быстрый и интенсивный обмен мнениями, где дискуссия была обязательной составляющей обучения и повседневной жизни, где идеи и тексты создавались и распространялись с невиданной доселе скоростью и были доступны тем, кто проявлял к ним интерес. Пообщаться с интеллектуальными светилами можно было, просто встретив их на улице.

Два европейских города стоят у истоков университетской истории: Болонья и Париж. Рождение университетов, как и рождение городов, было процессом, протяженным во времени: как правило, датой основания считается год дарования хартии, подтверждавшей корпоративный статус университета. Историческое первенство по традиции принадлежит университету Болоньи, символическая дата рождения которого — 1088 г.

Как мы уже прекрасно знаем, в быстро развивавшихся итальянских городах торговля и ремесленное производство создавали множество ситуаций, которые невозможно было регулировать ни с помощью архаичных германских обычаев, ни с помощью феодального права, ни с помощью права коммунального, которое находилось в самом начале своего становления. Главную сложность представляли коллизии, связанные с вновь вернувшейся в жизнь европейцев частной собственностью, а единственным способом их регулирования было классическое римское право. Влиятельные городские кланы были заинтересованы в том, чтобы в их рядах были специалисты, сведущие в том, как применить и адаптировать античные законы к современным условиям: поэтому к концу XI в. на Апеннинском полуострове появилось большое количество секулярных школ, в которых изучали свободные искусства[81], но главным образом — право. В отличие от старых кафедральных школ, они складывались вокруг отдельных авторитетных и известных магистров-наставников.

^{Курс теологии в Сорбонне}

^{Неизвестный автор, XV в. Troyes, Bibliothèque municipale}

До 1180-х гг. университет Болоньи представлял собой именно такой конгломерат правовых школ, где магистры, в основном уроженцы Болоньи, частным образом взимали плату за обучение и, разумеется, конкурировали между собой за студентов. На заре истории университета в Болонье преподавали подлинные светила средневекового правоведения: в 1070–1100 гг. — Пеко, в 1112–1125 гг. — Ирнерий, впервые использовавший схоластический метод при изучении римского права, около 1130–1150 гг. — Грациан Болонский, систематизатор канонического права, в 1190–1230 гг. — Ацо Болонский.

Востребованность правового знания и популярность болонских магистров были столь велики, что обучаться у них приезжали молодые люди не только со всей Италии, но и из других регионов Европы. Власти соседних коммун, например из Модены, пытались воспользоваться слишком большим наплывом желающих и переманить к себе как потенциальных студентов, так и уже известных интеллектуалов, но ресурсы Болоньи — крупного торгового центра — позволили ей удержать лидерство. Болонские магистры в конце концов также проявили локальный городской патриотизм и в 1189 г. принесли клятву не переносить свои школы в другие города, а кроме того, объединились в universitas — собственную гильдию, подобную гильдиям ремесленным.

То обстоятельство, что запрос на изучение права стал импульсом к рождению Болонского университета, определило его облик и саму модель организации.

Магистры-правоведы предлагали исключительно ценный и крайне дефицитный товар — свои познания, и назначали за него весьма высокую цену. Это был своего рода рынок знаний и ярмарка репутаций, поскольку обучаться приходили к самым харизматичным и популярным.

Такой товар был не каждому по карману. Болонские студенты являлись респектабельной публикой: чаще всего они уже были сведущими в свободных искусствах, состоятельными и достаточно взрослыми. Магистры действительно обладали эксклюзивным продуктом, но студенты неизменно пытались диктовать им свои условия: какие тексты и темы следовало изучать, какова должна быть плата за обучение. Доходило до того, что студенты могли потребовать наказания магистра, который, по их мнению, некачественно выполнял свои обязанности. Они также выбирали ректора — «защитника» студентов как перед магистрами, так и перед городской корпорацией. Ректор принимал у студентов корпоративную клятву, выступал в качестве судьи над ними и следил за соблюдением внутреннего университетского права — статутов.

^{Святой Иероним за работой}

^{Антонио да Фабриано II, XV в. The Walters Art Museum}

^{Гробница с саркофагом профессора римского права}

^{Болонья, Италия. Smpoly / Shutterstock}

Приезжавшие издалека студенты объединялись, создавая землячества — так называемые «нации»[82]. На первом этапе «нации» представляли собой братства взаимопомощи. Земляки вводили новоприбывшего в курс университетской и городской жизни, помогали найти жилье, а при необходимости — примиряли ссорившихся, помогали выплатить долг или штраф, устраивали общие трапезы и праздники, навещали больных, в случае смерти соотечественника организовывали погребение.

В Болонье первым студенческим объединением стала нация ломбардцев, позднее возникли «испанская», «французская» и «немецкая» нации. По сути, это был еще один вид гильдий, и именно к ним, так же как и к гильдии магистров, применялось уже знакомое нам название universitas. Только со временем словом «университет» станут называть всю совокупность магистров и студентов, обитавших в одном городе.

Характерная для Болоньи модель организации университета[83], в которой условия диктовали состоятельные учащиеся, в историографии получила название «университет студентов». По такому же принципу были организованы многие университеты Италии, Испании Португалии и Южной Франции.

Вторым в Европе по старшинству считается Парижский университет, но его облик и внутреннее устройство резко отличались от болонских реалий. В XII столетии сразу несколько центров богословского знания располагались в пределах столицы французского королевства. На левом берегу Сены это были школы аббатства Св. Женевьевы и Св. Виктора, на острове Ситэ — кафедральная школа собора Нотр-Дам. В отличие от Болоньи, Париж был не столько центром торговли, сколько центром политической жизни; общий уровень достатка его жителей был не так велик, как в богатых итальянских коммунах, но зато жизнь на его улицах бурлила куда интенсивнее. К началу XIII в. Париж уже был одним из крупнейших городов Европы и уверенно претендовал на статус европейской столицы учености. В образованных клириках, которые обучались в парижских школах, были заинтересованы две могущественные силы той эпохи: Капетинги, королевская династия Франции, и папский престол. Первым нужны были способные администраторы и правоведы для усиления контроля над королевством, второму — богословы и проповедники, способные усилить влияние Церкви и противостоять охватившим юг Франции и Италию ересям. Заинтересованность была взаимной: и парижские школяры, и их наставники были, в основном, младшими сыновьями небогатой феодальной знати, для которых статус клирика и дальнейшая церковная карьера были желанным социальным лифтом, быстрым и не слишком опасным для жизни путем к известности и материальным благам.

Превращение разрозненных богословских школ Парижа в университет началось на рубеже XII и XIII в. в не слишком приятной атмосфере ссор и конфликтов. Парижские богословы, как и болонские юристы, постепенно объединялись в собственную гильдию, которая бы защищала их интересы в столице. Но в отличие от Италии, в школах на берегах Сены первую скрипку играли не студенты, а сплоченные и опытные магистры. Именно их конфликт с городом привел к тому, что ученое сообщество поддержал сам король Филипп Август, который в 1200 г. даровал «университету» права автономии. Однако эта ссора была не последней: несколько лет спустя ученые мужи обвинили канцлера собора Нотр-Дам, который обладал правом присуждать статус магистра, в злоупотреблениях. Сначала они пригрозили просто-напросто покинуть Париж со всеми своими студентами, а затем пожаловались папе Иннокентию III. Тот был искренне возмущен, занял сторону магистров и в 1212 г. повторно подтвердил права автономии «университета». Студенты и магистры отныне считались клириками и подлежали церковной юрисдикции. В отличие от болонских преподавателей права, которые жили на деньги, поступавшие от студентов, парижские богословы получали обеспечение от Церкви и потому могли не зависеть от прихотей своих учеников. В 1215 г. папский легат Робер де Курсон составил для университета статуты — внутренние правила корпоративного поведения. В результате путь обретения парижскими магистрами университетской автономии был полностью аналогичен тому пути, который привел городские коммуны к самостоятельности.

В XIII столетии Парижский университет переживает эпоху своего расцвета. Очень быстро он обрел ту структуру, которая стала характерной для большинства европейских университетов, так называемую парижскую модель, или «университет магистров».

^{Философы представляют Боэцию семь свободных искусств}

^{Мастер Коэтиви, XV в. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 42, leaf 2v, 91.MS.11.2.verso}

Первую ступень образования представлял артистический факультет, где молодые люди постигали свободные искусства. Артистический факультет был самостоятельной корпорацией, очень молодой, шумной и крайне разношерстной. Возраст студентов колебался здесь от 14–15 до 20 лет, причем каждый приступал к освоению наук с разным багажом: некоторые были уже хорошо подготовлены и углубляли свои знания, а некоторые едва умели читать и писать на латыни. Не все из них проходили образовательную дистанцию до конца: низшую степень бакалавра искусств получали 30–50% числившихся в университетских корпоративных списках — матрикулах.

После завершения курса свободных искусств, на который уходило 4–5 лет, школяр мог продолжить обучение на так называемых «великих факультетах», где изучали уже не искусства, а науки: право, медицину и богословие. Подлинной маркой Парижского университета был, конечно, факультет богословия, в стенах которого преподавали самые выдающиеся умы своего времени: Альберт Великий, Фома Аквинский, Бонавентура, Эгидий Римский и многие другие. Обучение на «великих» факультетах продолжали уже более взрослые, по-настоящему мотивированные и способные молодые люди, к тому же обладавшие добродетелью терпения, ведь путь от поступления на богословский факультет к получению степени магистра, а затем и доктора теологии занимал около 12 лет. Парижские магистры богословия заслуженно считались самыми авторитетными в Европе, а Святейший престол в последующие столетия поручал теологическому факультету в Париже экспертизу самых сложных вопросов богословской науки. «Великие» факультеты не только обучали: они были настоящей лабораторией знания, где создавались новые идеи и тексты.

Во многих аспектах жизнь человека в Средние века разительно отличалась от нашей. Но если посмотреть на будни средневекового студента, возникнет ощущение, что с тех далеких времен не изменилось практически ничего. Как и сегодня, поступление в университет открывало окно в большой мир и давало шанс вырваться из дома. Как и сегодня, среди студентов сразу обнаруживались те, кто был действительно талантлив, прилежен и стремился к знаниям, и те, кто хотел изучать жизнь не по книгам, а на своих ошибках.

Средневековых школяров на пути к карьерным достижениям подстерегали ровно те же опасности и искушения, что и сегодня. Первая и, пожалуй, главная сложность заключалась в том, что молодой человек, приступавший к учебе на артистическом факультете, возможно, впервые в жизни оказывался один в большом городе. Даже если он добирался до места живым и здоровым и не лишался в первый же день кошелька, ему предстоял квест по поиску жилья.

^{Оксфордский университет. Ротонда Рэдклиффа}

^{Современный вид. Zhushenje / Wikimedia Commons}

В самом лучшем положении здесь находились монахи нищенствующих орденов, которые жили вместе со своей общиной, и священники, которые также могли рассчитывать на гостеприимство церковных институций. Остальным приходилось сложнее. Посылая сына учиться в университет, который мог находиться за сотни километров от родного дома, ответственные родители старались найти родича, который дал бы кров, а главное — принял бы ответственность за поведение недоросля на чужбине. Предполагалось, что такой покровитель будет информировать семью об успехах сына (или же об их отсутствии), а при случае поможет устроить дальнейшую карьеру. Благотворители университета, в роли которых выступали монархи, знатные особы и представители высшего духовенства, на свои средства основывали и содержали коллегии — общежития, где могли размещаться как студенты, так и магистры.

^{Колледж Магдалины (Оксфорд)}

^{Томас Роулэндсон, XIX в. The Metropolitan Museum of Art}

В Париже первая коллегия для бедных студентов богословия была создана еще в 1180 г. и называлась по количеству размещавшихся «Коллегией восемнадцати». В 1257 г. Робер де Сорбон, капеллан короля Людовика IX, основал коллегию, впоследствии давшую имя всему Парижскому университету, — Сорбонну. В университетах Англии система колледжей существует до сих пор и служит главной формой организации университетского академического сообщества. Коллегии (коллежи, колледжи) были, конечно, не только общежитиями, где школяры и магистры могли ночевать и хранить свои вещи. В стенах колледжа находился обеденный зал, где за приемом пищи младшие могли беседовать со старшими, постепенно собирались библиотеки, но главное — коллегии были местом интеллектуального общения вне факультетских лекций.

Найти место в коллегиях удавалось не всем, и нередко студентам приходилось самим искать крышу над головой. Лучшим выходом в такой ситуации было обратиться за помощью и советом к землякам, уже знакомым с городскими реалиями. Здесь мы снова встречаемся с феноменом «наций», однако в университетах «парижской модели» нации существовали только на младшем, артистическом факультете.

Епископ Жак де Витри, который сам учился в Парижском университете и не понаслышке был знаком с нравами школяров, недовольно ворчал по поводу того, как ведут себя принадлежавшие к «нациям» приезжие:

^{Вид на обсерваторию Оксфорда}

^{Томас Роулэндсон, XIX в. The Metropolitan Museum of Art}

Частым препятствием к продолжению учебы оказывалась нехватка денег. Нередко содержание студента в городе после нескольких лет учебы прекращала семья; но гораздо чаще полученные из дома деньги уходили на самые разнообразные радости жизни. Сохранилось множество примеров переписки школяров с родителями, опекунами и благодетелями, а в студенческой среде циркулировали специальные сборники с образцами просительных писем. Вот как выглядело одно из таких посланий:

^{Колледж Корпус-Кристи (Кембридж)}

^{Неизвестный художник, XIX в. Wellcome Collection}

Самые предприимчивые юноши предпочитали взять на себя заботу о собственном обеспечении. Возможностей заработать деньги было немало. Горожане постоянно нуждались в людях, способных написать за вознаграждение письмо или документ; студент мог предложить свои услуги в коллегии — в качестве садовника, помощника или секретаря одного из магистров и даже слуги за общим столом. И, конечно же, всегда можно было заработать на менее одаренных или попросту ленивых однокашниках, переписывая для них необходимые книги и материалы. Наконец, достойным способом найти деньги на оплату следующего семестра было нищенство. Лишившийся содержания школяр мог обратиться к университетским властям за специальной лицензией, подтверждавшей его статус студента. Теоретически такая лицензия должна была гарантировать, что полученное подаяние пойдет на покорение вершин науки, а не на вино и красавиц. Университетские власти старались также следить за тем, чтобы обычные, нелицензированные нищие не выдавали себя за честных, но бедных студентов.

Джеффри Чосер рисует портрет школяра, не слишком озабоченного собственным материальным положением, но зато готового тратить время и силы на свое интеллектуальное развитие. Этот типаж был частым и узнаваемым на улицах средневекового университетского города, а если присмотреться к толпе, вы встретите его и в наше время.

Один из самых блестящих студентов, а затем и магистров Парижского университета, св. Фома Аквинский, наставлял одного из младших братьев в том, как следует учиться.

^{Фома Аквинский}

^{Витраж в церкви святых апостолов Петра и Павла. Ирландия. © Photo: Andreas F. Borchert / Wikimedia Commons}

К несчастью для преподавателей, не все их подопечные отличались страстью к наукам. Ваганты — еще зеленые школяры или не слишком юные «вечные студенты» — сложили множество озорных песен, показывающих, что не лекциями едиными жив человек.

Забавы школяров — печаль наставников. Неизвестный нам по имени почтенный магистр в XIII в. жаловался на современную молодежь, которая, конечно же, не та, что раньше:

Уже знакомый нам ворчун Жак де Витри сетовал: «Почти все парижские студенты, иноземцы и местные, не занимались абсолютно ничем, кроме как учились или слушали что-то новое. Некоторые учились, просто чтобы приобрести знания, а это есть любопытство; иные — ради славы, а это есть тщеславие; иные — чтобы приобрести достаток, а это есть стяжательство и грех симонии. И лишь немногие учатся ради назидания собственного или ближних своих»[88] (Жак де Витри. Три книги восточной истории. Кн. 2. Гл. 7).

Как мы уже поняли, университет был корпорацией, существовавшей в территориальных границах другой корпорации — коммуны. В тех случаях, когда конфликты происходили внутри университетской корпорации или когда вина ее членов была очевидной, разбирательство, приговор и приведение его в исполнение находились в ведении самого университета в лице его канцлера. Однако если интересы университета и города входили в серьезное противоречие, приходилось вмешиваться верховной власти. Подобные столкновения получили в литературе название конфликта «town and gown» — города с одной стороны, и школяров и магистров, носивших облачение клириков[89], с другой.

Университетские беспорядки — это не просто пара разбитых окон и перевернутых столов. Одна из первых грандиозных смут произошла в Париже в 1229 г. и имела исключительные для университетской жизни Европы последствия. Все началось в дни карнавала, предшествующие началу Великого поста. Группа студентов не оплатила счет за трапезу и была с позором изгнала из таверны; хуже того, на следующий день они вернулись, чтобы отомстить трактирщику. Почтенный горожанин был готов отстаивать свои интересы и принес жалобу папскому легату Романо Франжипани и епископу Парижа Гийому Овернскому. Те же обратились за решением к регентше, королеве Бланке Кастильской. Королева Бланка без колебаний отправила вооруженный отряд для подавления начавшихся на улицах города беспорядков, в результате чего погибли два школяра.

^{Сцена в борделе}

^{Неизвестный художник, XVI в. Städel Museum, Frankfurt am Main}

Университетская корпорация выразила формальный протест, а затем… магистры перестали проводить лекции. Это была настоящая забастовка: магистров поддержали студенты, и образовательная жизнь в Париже замерла. «Великая университетская дисперсия» продлилась почти два года. Чтобы ее прекратить, потребовались усилия самого папы Григория IX. Смута закончилась победой университета, который еще больше расширил свою автономию. Примечательно другое: во время забастовки многие магистры вместе со своими учениками разбрелись по Европе и тем самым способствовали появлению университетов в других городах. Большая группа богословов отправилась в Тулузу, другая группа — в Реймс; в обоих городах вскоре были учреждены университеты. Многие магистры отправились на Британские острова и своим присутствием подняли престиж совсем молодых на тот момент университетов Оксфорда и Кембриджа. Кембриджский университет возник в 1209 г. благодаря похожей коллизии: оксфордские магистры поссорились с королем Иоанном Безземельным и попросту уехали преподавать в другой город. В отличие от современных реалий, средневековые студенты и преподаватели были весьма мобильны и могли по нескольку раз менять место обучения в поиске лучших условий и выдающихся наставников.

Появление в городе университета сулило горожанам дополнительную прибыль. Магистры и студенты поглощали снедь и вино, покупали одежду, коллегиям были нужны услуги поваров и прачек, для написания книг требовалось большое количество пергамена[90], а позднее — бумаги. У медали была и обратная сторона. Наличие университета означало, что город отныне будет пополняться большим числом пришлых, новых людей, из которых лишь небольшая часть оседала внутри городских стен на всю жизнь. Молодые мужчины, еще не обремененные постоянной службой и статусом, не воспринимали город как свою общину, и поэтому местные обитатели справедливо считали их если не угрозой, то по меньшей мере вызовом общественному порядку. Студент, соблазняющий дочь порядочных родителей; хитрец-недоучка, дурящий горожан, — частые сюжеты городского средневекового фольклора. Иногда взаимная неприязнь накапливалась и выливалась в крупные беспорядки, подобные тем, что случились в середине XIV века в Оксфорде.

В 1355 г. в праздник св. Схоластики[91] студенты-клирики Оксфордского университета решили весело провести время и отправились в таверну, которая находилась на главном перекрестке города. Посетители попробовали поданное вино и сочли его кислым. Кувшин полетел в голову Джона де Круадона, владельца заведения, завязалась драка. Друзья трактирщика стали звать подмогу и звонить в колокола городской церкви Св. Мартина. Вскоре по улицам Оксфорда шла целая толпа вооруженных горожан, хватавшая и избивавшая всех попадавшихся под руку студентов. Когда к ним вышел канцлер университета, жители Оксфорда напали и на него; канцлер приказал звонить в колокол церкви Св. Марии и тем самым вывел на улицу обеспокоенных школяров. Несмотря на запрет владеть оружием, студенты также оказались вооружены. В течение следующих трех дней в Оксфорде шли настоящие уличные бои. Школярам пришлось отступить и забаррикадироваться в зданиях колледжей; количество жертв с обеих сторон исчислялось десятками. С университетских капелланов, которые попытались остановить насилие, распаленные горожане сняли скальпы, срезав кожу головы по границе священнической тонзуры.

Только после того, как вспышка насилия сошла на нет, в город прибыли королевские судьи. Король Эдуард III занял сторону университета и обязал городскую корпорацию Оксфорда уплатить ощутимый штраф, а мэр и бейлифы[92] отправились в тюрьму Маршалси в Лондоне. Этим наказание не ограничилось: епископ Линкольна наложил на жителей Оксфорда интердикт, то есть запрет на совершение церковных таинств, кроме крещения младенцев, длинной в один год. Он был снят при одном условии: ежегодно в день св. Схоластики мэр, бейлифы и шестьдесят горожан Оксфорда должны были посещать мессу за упокой погибших школяров и выплачивать университету пенни (значительная по тем временам сумма) за каждого убитого. Только в 1955 г. в шестисотлетнюю годовщину бунта св. Схоластики между городом и университетом состоялось окончательное примирение.

Историю отношений города и университета легко уподобить истории двух влюбленных или супругов, которые многократно ссорятся, выясняют отношения, делят ответственность и при этом не могут существовать друг без друга. Их союз принес Европе замечательные плоды. В университетских городах берет начало современная академическая культура и студенческая жизнь, в городской среде возникает идея академической автономии; наконец, город раз и навсегда становится местом, где образование и самые актуальные знания близки и доступны.

Глава 8. Церковь в большом городе

Христианство с момента своего появления было городской религией. Об этом недвусмысленно свидетельствует генезис латинского слова «язычник» — paganus[93], то есть жители пага (pagus), городской округи. Римляне использовали термин paganus как уничижительный по отношению к дремучим селянам, а христианская эпоха принесла новый смысл: горожане исповедовали христианство, в то время как деревенщина прозябала во тьме язычества. И действительно, отголоски язычества дольше всего задерживались именно в сельской местности.

Однако уже первые века христианской истории показали: быть христианином в большом городе нелегко. Шум, развлечения и материальные соблазны оставляли мало возможностей для сосредоточенной молитвы, поэтому те, кто стремился радикальным образом следовать учению Христа, надеялись обрести свободу от городской повседневности. Отважные мужчины и женщины уходили из города в пустыню, чтобы вести там подвижническую жизнь, — так в III веке в Египте и Сирии возникло христианское монашество. Идея бегства из города в отдаленное и уединенное место, в пустыню, оставалась актуальной и для западноевропейских монахов вплоть до начала XIII в. Бенедиктинцы, цистерцианцы, картузианцы и другие монашеские ордены возводили свои аббатства в уединенных местах, где красота природы говорила о величии Творца: если город был новым Вавилоном, то в стенах монашеской обители воссоздавался некогда утерянный человеком Рай. Современники были уверены: для того чтобы вести действительно святую жизнь, необходимо быть монахом и не обитать в городе.

Вопреки понятному скептицизму монашествующих, город жил церковной жизнью в собственном ритме и пространстве.

^{Месса святого Григория}

^{Неизвестный автор, XVI в. The Metropolitan Museum of Art}

Церковный календарь определял время горожан точно так же, как определял время всех жителей средневековой Европы. С VIII столетия общепринятым стало летоисчисление от Рождества Христова, которое предложил в середине VI в. Дионисий Малый, а популяризировал Беда Достопочтенный (ум. 735). В то время как интеллектуалы продолжали использовать для нумерации чисел месяца римскую систему календ, нон и ид, для простого человека ритм работы и отдыха задавал семидневный цикл, начинавшийся днем, когда Христос восстал из гроба, то есть воскресеньем. Воскресенье было временем для посещения церкви и отдыха. Соблюдать день Господень в городе было гораздо проще, чем в деревне, где даже исполнение религиозного долга не освобождало от хозяйственных нужд.

Литургический год — последовательность торжеств, праздников и дней воспоминаний святых — наполнял время сакральным смыслом. В дни церковных праздников, как и по воскресеньям, запрещалось работать и еще более строго запрещалось принуждать к работе своих слуг и работников. Тем самым обязанность соблюдать предписания литургического календаря обеспечивала жителям коммуны баланс между интенсивным тяжелым трудом и необходимым отдыхом.

Как я уже упоминала в начале книги, в городе располагался кафедральный собор — храм, где совершал литургию епископ, глава поместной Церкви. До конца Средневековья именно кафедральные соборы были самыми крупными и величественными сооружениями в городе, и ни одно здание не могло сравниться с ними по размаху и богатству внутреннего убранства. Колокольня или шпиль собора были видны издалека и служили ориентиром для путников. Рядом с собором находилась резиденция епископа — дворец князя Церкви; в этом здании совершался церковный суд, находились архив документов и библиотека, при кафедральном соборе, как мы уже знаем, работала школа. В соборе проходили самые торжественные богослужения, а с его паперти епископ произносил проповеди, наставляя народ. Помимо епископа, литургию в соборе совершали каноники — священники, составлявшие общину соборного духовенства. Кафедральный собор был сакральным центром города, а курия епископа — средоточием церковной власти. Несмотря на то что в результате коммунального движения епископы потеряли юрисдикцию над городской общиной, они сохраняли огромный вес в политике и оставались пастырями народа Божьего в своей епархии, а значит — одновременно и в городе, и в сельской местности.

^{Перенесение мощей святого Николая}

^{Неизвестный мастер, XVII в. Muzeum Historyczne w Sanoku}

В кафедральном соборе хранились мощи святых — заступников и покровителей городской общины. Чаще всего это были мученики, пролившие кровь за Христа в данном городе, или его первые епископы (нередко также погибшие мученической смертью). Их почитание было тесно связано с городской идентичностью. Средневековое мышление, общинное и иерархическое, подталкивало горожан к мысли, что именно «свой», местный святой будет наиболее эффективно защищать своих земляков от бед и напастей, и именно он, не нарушая порядка небесных чинов, будет ходатайствовать за город перед Господом. День памяти святого покровителя был едва ли не самым значимым днем коммунального календаря после Пасхи и Рождества, сопровождался процессией с выносом мощей и общегородскими гуляниями.

О том, какую ценность представляли для городов реликвии святых, говорят многочисленные истории о кражах мощей. Напомню лишь три из них.

Когда в 397 г. во время путешествия в деревне Канд умер епископ Мартин Турский, уже при жизни считавшийся святым, два города — Пуатье и Тур — поссорились из-за его тела. Турцам удалось выкрасть останки через окно часовни и затем с триумфом привезти их по реке Луаре в свой город, где уже находились почитаемые останки свв. Протасия и Гервасия.

В 1087 г. произошла, пожалуй, самая знаменитая детективная история Средневековья, связанная с похищением останков святого. Тело св. Николая из Мир Ликийских, покоилось в соборе города, в котором он нес служение епископа и где завещал себя похоронить. Несмотря на то что к этому времени город Миры уже был захвачен мусульманами, христианские паломники продолжали посещать могилу святого. Св. Николай считался покровителем и заступником моряков, поэтому жителей Средиземноморья — венецианцев, генуэзцев, амальфитанцев — не оставляла мысль о том, что св. Николаю будет гораздо удобнее творить чудеса в их прекрасном католическом городе, а не у схизматиков-греков под мусульманским владычеством. Расторопнее всех оказались жители Бари. Они снарядили целую экспедицию, высадившись в Мирах под видом обычных торговцев, и, улучив момент, ворвались в храм св. Николая. Найти мощи было не так-то просто: пришлось в буквальном смысле выпытать секрет у служивших в церкви монахов. Наконец останки были найдены: барийцы с боем прорвались на корабль и увезли в свой город, где специально для святителя была выстроена новая базилика. Добавлю лишь, что венецианцы, не смирившись с тем, что их определили с захватом мощей, во время первого Крестового похода в 1095 г. сами наведались в Миры, и снова под видом мирных купцов. Они перевернули всю церковь, рассчитывая, что барийцы вывезли не все останки или ошиблись с их идентификацией. И действительно, венецианцы нашли ларец с частью мощей св. Николая, который с великой помпой отправился в Венецию. С тех пор Бари и Венеция вели бесконечный репутационный спор о том, чей же св. Николай подлинный. Только в 1955 г. экспертиза показала, что правы оба города: в Бари и в Венеции находились останки одного и того же человека.

Екатерина Сиенская, мистик и политический деятель, умерла в Риме в 1380 г. в возрасте 33 лет, и жители Сиены почти сразу же потребовали отдать им тело женщины, которую единодушно почитали святой. Римляне, которым, в общем-то, было грех жаловаться на недостаток мощей в их городе, не соглашались. Тем не менее в 1381 г. папа Урбан VI распорядился пойти навстречу сиенцам, отделить голову св. Екатерины от тела и перевезти в ее родные пенаты. В связи с этим родилась легенда о том, как под покровом ночи сиенцы якобы выкрали голову, положили ее в мешок и попытались покинуть Рим. У ворот их остановили, но когда стражники поинтересовались содержимым мешка и заглянули внутрь, то обнаружили лишь лепестки роз. Спустя несколько дней в доминиканский храм Сиены направилась торжественная процессия с реликвиями. В ней шла донна Лапа Беникаса, мать св. Екатерины, неся в руках голову дочери, чудесно обретенную после возвращения в родной город. Случаи разделения мощей в Средневековые не были редкостью, но история останков Екатерины Сиенской внушает особый трепет.

Существует расхожее мнение о том, что почитание мощей святых, а после эпохи Крестовых походов — различных реликвий[94] из Святой земли — было выгодно исключительно Церкви. Это не совсем так. Приток паломников обогащал город, ведь они не только делали прямые пожертвования в храме, но и оставляли деньги в гостиницах и трактирах, покупали подарки для родни и предметы роскоши для себя. Архитекторы, художники и ювелиры получали заказы на перестройку и украшение церквей. Развивалась не только паломническая инфраструктура — повышался престиж города в регионе и за его пределами, и за это жители имели все основания благодарить своего святого покровителя.

^{Часовня Святой Екатерины Сиенской в базилике Сан-Доменико}

^{Сиена, Италия. © Photo: Sailko / Wikimedia Commons}

Так, например, небольшой галисийский город Сантьяго-де-Компостела, где чудесным образом в IX веке были обретены мощи апостола Иакова, за несколько веков превратился во второй по значению после Рима центр паломничеств, а поселения, стоявшие вдоль паломнических маршрутов, также извлекали пользу из потока благочестивых путников. Многие странники впервые оказывались за пределами своего региона, и для того, чтобы они ничего не упустили в новых для себя городах, составлялись специальные руководства. Самое раннее из них — пятая книга так называемого Кодекса Каликста, написанного около 1173 г. В этом путеводителе подробно перечислены мощи святых, которым нужно было обязательно поклониться в каждом городе, и рассказаны их увлекательные истории.

Но что, если покровительства общегородского святого было недостаточно и нужен был специальный, особенно близкий, понимающий вашу жизнь небесный защитник? Именно так рассуждали члены городских гильдий и цехов, и благодаря им возникло характерное для города почитание святых — покровителей определенной профессии и конкретной корпорации. Выбор персоны заступника объяснялся чудесами, эпизодами из жизни или обстоятельствами смерти святого. Так, св. Екатерина Александрийская, которую мучили, привязав к колесу, стала покровительницей колесных дел мастеров; св. Николай, усмирявший бури и воскресивший упавшего с мачты матроса, — покровителем моряков; св. Себастьян, по легенде, убитый многочисленными выстрелами из лука, защищал изготовителей стрел, а св. Георгий, поразивший дракона, — оружейников. Св. Элигий, благочестивый и талантливый ювелир при дворе франкских королей Хлотаря II и Дагоберта I, стал заступником золотых дел мастеров, апостол Варфоломей, с которого мучители содрали живьем кожу, покровительствовал кожевникам, врачеватели свв. Косьма и Дамиан — докторам и цирюльникам. Члены гильдий на собственные средства возводили храмы и часовни в тех районах, в которых жили и работали, а если такой возможности не было — заказывали алтарные образы с изображением святого и делали достойные подношения в его честь. В день литургического почитания своего покровителя гильдия устраивала торжественное шествие по улицам города и раздавала милостыню. Если гильдия не владела отдельным помещением для собраний, для этих целей использовалась церковь.

^{Смерть святой Екатерины Александрийской}

^{Неизвестный художник, XV в. KB, National Library of the Netherlands}

Вот так по мере роста городов внутри стен появлялись новые храмы, которые становились центрами отдельных приходов. Горожанин мог добраться до ближайшего к его дому храма за считаные минуты, иногда буквально перейдя улицу, и это как нельзя лучше отвечало ритму городской жизни.

Успевая утром вознести молитву, человек отправлялся на работу, в то время как в сельской местности церковь была отнюдь не в каждой деревне, а путь на воскресную мессу был настоящим событием. Богатые грамотные горожане охотно заказывали для частного использования часословы и молитвенники — разумеется, на латыни, а также книги на благочестивые сюжеты, в том числе написанные на национальных языках. Настоящим бестселлером такого жанра стала книга «О подражании Христу», которую написал горожанин, каноник Томас Хемеркен, больше известный под своим латинизированным именем — Фома Кемпийский (1379–1471). Обращаясь не к богословам или монахам, а к своим соседям и друзьям, он показывает простые пути к духовной, мистической жизни, доступные даже обычному неученому человеку в повседневной жизни. Некоторые его советы актуальны и для современного секулярного общества:

Таким образом, религиозная жизнь в городе, приспособленная к распорядку дня торговцев и работников, была специфичной, но при этом очень активной.

^{Святой Себастьян}

^{Неизвестный мастер. Danmarks nationalgalleri}

В XIII столетии духовный облик города заметно изменяется с появлением нищенствующих орденов — доминиканцев и францисканцев. Эти два совершенно новых для Европы религиозных объединения стали ответом на накопившиеся в жизни Католической церкви проблемы, которые более всего были заметны в городах. Горожанам бросалось в глаза обогащение епископата и клира (ведь они жили рядом!), горожанам не хватало наставлений и проповедей, которыми нередко пренебрегали епископы. Словом, горожанам были видны все те недостатки и пороки духовенства, которые вызывали раздражение верных в любую историческую эпоху. Поэтому неудивительно, что городское население во второй половине XII столетия откликнулось на учения, предлагавшие альтернативу учению и обрядам официальной Церкви, — на проповедь вальденсов и катаров в Южной Франции и на севере Италии[96].

То, что ереси захватывали города, означало, что и ответ на них должен быть дан там же.

В 1206 г. в итальянском местечке Ассизи случился громкий семейный скандал с далекоидущими последствиями. Сын богатых и уважаемых родителей, Франческо ди Бернардоне на епископском суде публично отказался от собственного отца и причитавшегося ему наследства.

^{Святые Косма и Дамиан}

^{Неизвестный художник. Wellcome Collection}

Франческо, больше известный нам как св. Франциск Ассизский (1181–1226), устроил этот перфоманс неслучайно. В демонстративно избранной им абсолютной бедности он стремился следовать за Христом и, что особенно важно, делать это не в уединенной тиши монастыря, а в миру, в городе, среди множества людей — обеспеченных и нищих, здоровых и больных, мужчин и женщин. Вокруг ассизского бедняка начали собираться единомышленники, и вскоре на городских улицах можно было встретить уже целые компании «меньших братьев», босых, одетых в рясы из самой простой ткани и препоясанных веревкой. Это была проповедь не словом, а делом, образ обновленной, бедной и радостной Церкви, который вначале многих шокировал и даже пугал. Вот как приняли одного из первых францисканцев в благопристойной и гордившейся своей ученостью Болонье:

В 1209 г. орден св. Франциска был официально утвержден папой Гонорием III. Образ жизни францисканцев еще очень долго казался добропорядочным горожанам крайне провокационным: разве пристало монахам ходить по улицам, общаться с грешниками и распевать радостные песни?

^{Вид на Ассизи}

^{Карл Блехен, XIX в. Bayerische Staatsgemäldesammlungen — Neue Pinakothek München}

Но постепенно нищенствующие братья, приветствовавшие каждого фразой «мир и добро», стали привычной частью городского пейзажа, а вскоре начали обустраивать постоянные конвенты — монастыри. Францисканцы не стремились покинуть город — напротив, они хотели быть как можно ближе к каждому в его стенах. Доминиканские и францисканские храмы нередко находились вблизи рыночной площади, где постоянно толпился народ, или же, напротив, на окраинах и в бедных районах города. За высокими стенами, но также в сердце города возникали женские монастыри доминиканок, кларисс, кармелиток — монахини не имели земель или подсобных хозяйств, вели созерцательную затворническую жизнь, которую поддерживали исключительно за счет пожертвований горожан и паломников.

Каноник Доминго де Гусман (1170–1221), уроженец Кастилии, во время дипломатической поездки по Франции своими глазами увидел размах альбигойской ереси в Лангедоке.

^{Святой Франциск, преклонивший колени и принимающий стигматы}

^{Неизвестный художник. Wellcome Collection}

По его убеждению, обитатели южнофранцузских городов и весей впадали в ересь не потому, что были особенно склонны ко греху, но лишь потому, что епископат и городской клир не были усердны в проповеди истинного христианского учения. Народ темен и непросвещен и поэтому легко идет за ложными авторитетами. Если Франциск хотел показать людям бедную Церковь, то Доминик — Церковь, которая активно проповедует Евангелие языком, доступным простым людям. В 1216 г. Гонорий III утверждает устав второго нищенствующего ордена — братьев-проповедников. Последователи св. Доминика в черно-белых облачениях жили, как и францисканцы, в бедности, странствовали из города в город и проповедовали на площадях — ведь в городе в воскресный день собираются все и вся, приезжают даже жители окрестных деревень. Согласно легенде, свою первую проповедь Доминик произносит в обычной таверне, всю ночь беседуя с хозяином-альбигойцем.

Доминик и его братья понимали, что к хорошей проповеди нужно готовиться, и чтобы учить других, нужно постоянно учиться самому. Поэтому деятельность доминиканцев почти с самого начала оказалась переплетена с жизнью университетов. Первые поколения братьев приходили в орден прямо с университетской скамьи. По легенде, парижские магистры захлопывали окна аудиторий, когда в городе появлялся один из самых красноречивых доминиканцев — Иордан Саксонский:

Молодые братья, которым для полемики с еретиками была необходима самая качественная подготовка в области богословия, также становились студентами, а затем и магистрами европейских университетов. Ряды школяров запестрели монашескими облачениями доминиканцев, францисканцев, августинцев, кармелитов. В стенах учебных заведений развернулась настоящая конкуренция за студентов: так, с 1240 по 1290 гг. в Оксфорде канцлеру университета приходилось разбирать бесконечные взаимные обвинения францисканцев и доминиканцев в том, что они переманивают друг у друга студентов и новициев[100]. В свою очередь, университетские магистры, не принадлежавшие к монашеским орденам, были крайне недовольны нашествием нищенствующих братьев. Самым достойным способом определить победителя в жесткой конкурентной борьбе были богословские диспуты «о чем угодно» (quodlibeta), однако в ход шли также обвинения в нарушении университетского устава, взятках и ереси. Так называемые «академические запрещения» — выдаваемые магистрам запреты на озвучивание в аудитории двусмысленных богословских утверждений — были не всегда честным, но быстрым способом устранить конкурента, принадлежавшего к другому ордену.

Пример нищенствующих братьев показал горожанам, что святую жизнь можно вести даже в городе. Более того, для этого не обязательно становиться монахом, отказываясь от вступления в брак и имущества. Новые ордены открыли для дворян и горожан возможность жить их духовными идеалами, не оставляя жизни в миру, а став так называемыми терциариями. Впервые возникший у францисканцев, «третий орден» объединял мирян в общины, автономные от живших по более строгому уставу братьев и сестер, но при этом участвовавшие в миссии духовно и материально. Члены терциарских братств могли носить одежду, похожую на орденскую, посвящать больше времени молитве, активно заниматься благотворительностью. Параллельно с терциариями в позднее Средневековье в городах приобрели огромную популярность всевозможные религиозные братства: одни складывались в приходах по территориальному признаку; другие — вокруг чтимого образа или храма, третьи имели покаянный характер, четвертые содержали госпитали и странноприимные дома… В отличие от торговых и ремесленных гильдий, религиозные братства не вмешивались в политическую жизнь города, но были важной формой локальной, горизонтальной солидарности горожан.

В Италии и Испании облачения членов братств различались по цветам, а венчал одежды высокий конусообразный капюшон, закрывающий лицо. Столь странный головной убор был призван продемонстрировать равенство всех братьев и сестер, стереть имущественное и социальное различие между ними, а также обеспечить анонимность добрых дел, которые они совершали.

^{Портрет святого Доминика}

^{Неизвестный художник, XVI в. The Rijksmuseum}

Внутри стен коммуны появлялись и индивидуальные подвижники, создававшие для себя «пустыню в городе», — их называли реклюзы. Самый известный образ такой отшельницы создал Виктор Гюго на страницах романа «Собор Парижской Богоматери». Впрочем, заточив мать цыганки Эсмеральды в каменный мешок без окон и дверей и заставив там гнить заживо, великий французский романтик сильно сгустил краски. Действительно, время от времени в городах верующие миряне (чаще всего женщины) выбирали для себя столь специфический вид аскезы. Статус и стиль жизни реклюзы, с одной стороны, предполагал полную отделенность от мира, а с другой — позволял физически оставаться в городе, молиться за его обитателей и быть тихим знаком Божьего присутствия в вечно спешащей и кричащей толпе. Для реклюзы сооружали небольшую келью, примыкавшую к одному из городских храмов. Одно окно этой комнатки выходило внутрь церкви, чтобы обитательница могла слушать мессу, получать причастие и исповедоваться. Второе окно выходило на улицу так, чтобы горожане могли попросить о молитве, духовном наставлении или утешении. Наконец, в келье была дверь, через которую слуги приносили скудную еду и воду и выносили естественные отходы жизнедеятельности. Практически всем реклюзам был необходим компаньон — кошка, которая охраняла хозяйку от мышей и крыс и, как можно догадаться, вела себя так, как положено котикам в любые времена и эпохи.

Кошка была верной спутницей одной из самых известных городских затворниц Средневековья — Юлианы Нориджской (1342/43–1416) — простой горожанки, ставшей великим мистиком. При жизни Юлиана была популярна и любима жителями своего города за мудрость и умение давать надежду:

Церковь присутствовала в городском пространстве самыми разными способами. Говорить о Боге можно было словами — в литургии и проповеди; делами — в заботе о бедных и больных, и, конечно, визуальными образами. Статуи и изображения Девы Марии и святых украшали внешние углы домов, стерегли мосты и колодцы.

В некоторых случаях город и Церковь в буквальном смысле оживляли сюжеты священной истории: речь идет о жанре мистерии. Он вырастает из средневековой литургической драмы — элементов театрального представления, включавшегося в последование мессы. Так, на торжество Богоявления в храм входила процессия с тремя волхвами, на утрене Пасхи разыгрывался диалог трех Марий, пришедших помазать тело Иисуса, и ангела, встретившего их у пустой гробницы. Вне литургии в монашеских общинах разыгрывались и другие библейские сюжеты. Однако их тексты были написаны на латыни и рассчитаны преимущественно на клерикальную аудиторию.

В XII–XIII веках церковный «театр» выходит на городские улицы и начинает говорить на народном языке. Этому способствовал новый церковный праздник — торжество Тела Христова. Его установил папа Урбан IV в 1264 г., и этот праздник, посвященный Евхаристии, очень быстро обрел популярность у верующих. Месса в этот день[102] завершалась процессией — столь любимой в Средневековье формой коллективного действа.

Процессия торжества Тела Христова демонстрировала единство христианской общины: в ней по улицам города шли миряне и духовенство, а ее центром была монстрация[103] с освященной гостией — Телом Христа. К празднику были приурочено разыгрывание мистерий — пьес, благодаря которым в течение дня или нескольких дней любой, даже неграмотный человек мог своими глазами увидеть главные события священной истории. Мистерии играли и в другие праздники — так, огромным успехом у зрителей пользовались постановки на Вознесение, когда актера, исполнявшего роль Христа, поднимали «в облака» на веревке под «гром» музыкальных инструментов, и на Успение Девы Марии, когда то же самое проделывали с исполнителем роли Богоматери (на этот раз под соответствующую главной героине более нежную музыку).

В йоркских мистериях, как и в других аналогичных текстах, священное и возвышенное сочеталось с комическим. Почтенный мастер гильдии изготовителей гребней органично вживался в роль Бога Отца, благословляющего людей:

Опознав в великом и грозном Творце всего сущего своего соседа и товарища по цеху, зрители могли увидеть в других героях мистерий самих себя. В средневековом театре еще не существовало четкого разделения на актеров и зрителей: собравшиеся вокруг повозки мужчины, женщины и дети чувствовали себя соучастниками действа. Наверняка многие супруги покатывались со смеху, смотря на ссору Ноя со своей женой, или сочувствовали святому Иосифу, который жаловался на здоровье, подорванное тяжелым трудом. Актуальная тема для городских ремесленников!

В мистериях церковное и светское гармонично дополняли друг друга. Однако в календаре были периоды[105] когда они, казалось бы, противостояли. Речь шла о посте и карнавале, символическую битву которых изобразил Питер Брейгель Старший[106].

^{Борьба между Карнавалом и Великим постом}

^{Неизвестный художник, XVII в. The Rijksmuseum}

Карнавал начинался примерно за неделю перед Великим постом, а его финалом был Жирный вторник. На следующий день, в Пепельную среду, начинался сорокадневный пост — самый длинный в церковном году период воздержания от мясной пищи, мирских удовольствий и празднеств, период покаяния и молитвы.

Современные карнавалы — в Венеции и в Рио-де-Жанейро — давно уже стали дорогостоящими театрализованными шоу. Карнавал средневековый — это прежде всего «праздник непослушания», недолгий, но так необходимый любой иерархически организованной общине, которая в обычное время живет по строгим религиозным правилам. Во время карнавала мир будто бы выворачивался наизнанку, вставал с ног на голову. Беспощадному осмеянию подвергались все, кто в обычное время осуществлял контроль над обществом: богачи, представители власти и, пожалуй, в первую очередь люди Церкви: епископы, священники, монахи и монахини. Это было время отмены всех запретов и час самых безумных забав, размах которых ограничивался только воображением и силами участников. В дни карнавала плотское царствовало над духовным, беспорядок побеждал иерархию, а распространившийся в Южной Европе обычай закрывать лицо масками позволял озорникам остаться неузнанными. Демограф Жан-Луи Фландрен подсчитал, что на период карнавала приходилось столько же зачатий, сколько на июнь и июль — традиционное время свадеб. Тема фертильности и продолжения рода определяла содержание карнавала так же, как неумеренность в еде и питии: поглощение сосисок и бесконечные шутки на эту тему приобретали двусмысленный характер. В Германии незамужних девушек и старых дев заставляли волочить по улицам города плуг; в Италии устраивались забеги жриц любви (в Венеции они же устраивали регату); повсеместно проводились потешные свадьбы, в которых невесту изображал переодетый мужчина, а жениха — собака или медведь; женщины ходили по улицам с оружием и колотили мужей. Королем карнавала выбирался самый толстый и непривлекательный из обжор.

Несмотря на разврат и непристойности, творившиеся горожанами во время карнавала, Церковь никогда не пыталась бороться с этой традицией. Даже самые ригористичные иерархи понимали, что карнавал не только обеспечивал обществу эмоциональную разрядку в виде безнаказанной критики всего и вся; «переворачивая» привычные структуры, карнавальное действо, по сути, подтверждало их значимость и неизменность. Оценивая карнавал, моралист и проповедник доминиканец Стефан де Бурбон (1180–1261) говорил, что после карнавала в Риме все семь смертных грехов испарялись и уже ничто не препятствовало миру между Папой и его паствой.

В свое время Тертуллиан в 17-й главе «Апологетика» сказал, что человеческая душа «по природе христианка». В теле средневекового общества и средневекового города этой христианской душой была Церковь: не только иерархи, священники, монахи и монахини, но и обычные горожане, осенявшие себя крестным знамением перед работой, благочестивые девицы, склонявшие колени в храме, паломники и нищие, просившие кусок хлеба ради Христа. Христианская жизнь города была столь же разнообразна и многолика, как и населявшие его люди.