Как выжить в средневековом городе. Заработать на хлеб, уйти от правосудия и замолить грехи

Глава 5. Как снискать хлеб насущный, или экономика города

В теле города было одно крайне уязвимое место, настоящая ахиллесова пята: город не мог прокормить себя сам. Коммуна изготовляла орудия производства, вещи для повседневного быта и предметы роскоши, зарабатывала и накапливала деньги — но не могла обеспечить себе пропитание. Несмотря на то, что многие горожане держали в домах мелкий скот и птицу, этого было недостаточно, чтобы накормить всех обитателей, в том числе духовенство, монахов, бедняков, студентов, паломников, приезжих и т. д. Ремесленному производству требовалось сырье — шерсть, лен, кожа, дерево, металл, а также уголь и воск. Словом, город остро нуждался в деревенской округе, и без поставок всех перечисленных товаров жизнь на его улицах быстро замерла бы. С другой стороны, города представляли собой устойчивые рынки сбыта, поддерживавшие экономику сельской местности, и были постоянными центрами экономического притяжения в регионах. Поэтому неудивительно, что по мере своего роста города стремились распространить свое влияние на близлежащую сельскую местность и контролировать ее. В различных регионах Европы города достигали успеха разными способами и в разной степени. Так, в Англии и Франции притязания городов поддержала королевская власть, гарантировав им право закупать сельскохозяйственную продукцию и сырье в окрестных деревнях. В Северной и Центральной Италии независимые коммуны достигли максимальных успехов в приобретении близлежащих территорий («контадо») и к концу Средневековья стали центрами полноценных княжеств. На территориях Священной Римской империи разыгрывались разные сценарии: одни города распространяли свой контроль лишь на так называемую Bannmeile — полосу шириной в одну милю, на которой иноземные купцы не имели права предлагать свой товар, а городские торговцы, напротив, обладали монополией. Ряду крупных городов — Базелю, Гамбургу, Бремену — удалось аккумулировать за пределами своих стен значительное количество обрабатываемых земель. Самой внушительной площадью владений обладал Нюрнберг — 66 квадратных километров сельской местности, подчиненной городу, обеспечивали его жителей сырьем и пропитанием. В пределах контролировавшихся городом земель горожане могли владеть участками земли, на которых выращивали сельскохозяйственную продукцию или держали скот.

Наряду с пожарами и эпидемиями голод всегда оставался реальной угрозой для городской жизни. Главным продуктом, необходимым для пропитания общины, было, конечно, зерно. Поэтому каждому городу было критически важно обеспечить для себя устойчивые связи с теми регионами, где выращивались зерновые культуры. В лучшем положении оказывались города, распложенные на плодородных равнинах Англии, Центральной Европы и Италии. Зерно редко хранили дольше, чем до следующего урожая. В те регионы, где климат или почвы были менее пригодны для выращивания зерновых, хлеб и прочие товары привозили по рекам и дорогам, но его цена возрастала из-за взимавшихся в портах и у мостов таможенных пошлин. В каждом городе объем этих пошлин строго фиксировался, а назначаемые сборщики пошлин имели подробные инструкции, какой товар и в каком объеме облагался налогом. Сложнее всего было обеспечить себя самым крупным городам: так, в Венецию зерно подвозили через Адриатику с хорватского побережья; Лондон и Париж, мегаполисы своего времени, требовали огромных по тем временам межрегиональных поставок.

Для того чтобы даже самые бедные жители могли позволить себе минимальное пропитание — ломоть хлеба, городские власти старались контролировать цены на зерно, привезенное на городские рынки. Закупать товар у мелких производителей позволялось гильдиям скупщиков, которые, к тому же, должны были мерить количество привозимого в город зерна:

Одновременно городские власти защищали право местных производителей представить свой товар на городском рынке:

Говоря о средневековых рынках, важно помнить, что привычная для капиталистического общества свободная конкуренция в средневековом городе отсутствовала. Ремесленные цехи обладали монополией на производство того или иного вида продукции, купеческие гильдии контролировали торговлю определенным товаром. И те и другие стремились максимально ограничивать присутствие чужеземцев на внутреннем городском рынке, и соответствующие привилегии закреплялись в цеховых уставах и хартиях, дарованных королем или сеньором. Сама организация рынков и правила торговли оговаривались вплоть до мелочей. Таким образом община средневекового города воплощала свойственные той эпохе представления о справедливой торговле.

На городском рынке торговали, разумеется, не только зерном, но и всеми необходимыми товарами и продуктами питания. Основным торговым днем было воскресенье, что нередко вызывало гнев моралистов-клириков: вместо того чтобы отправиться в храм на богослужение, многие слабые духом люди целый день проводили за куплей, продажей и развлечениями.

Составленный в XIV столетии сборник проповедей Fasciculus morum («Собрание нравов») показывает рынок как двуликого Януса: «Вот рыночная площадь или ярмарка заполнена людьми, всеми видами товаров, полна радости и величия; некоторое время спустя все расходятся по домам, один с прибылью, другой с убытком, и место сие остается пустым, уродливым, грязным и презренным»[46].

В небольших коммунах вся торговля концентрировалась на центральной рыночной площади, тогда как в крупных городах, особенно в тех, которые располагали морским или речным портом, деловая активность имела несколько точек притяжения. В порту взимались таможенные пошлины и заключались оптовые сделки. На примере Лондона мы видим, как в разных районах появлялись специализированные торговые зоны: так, главной торговой улицей был Чипсайд, рыбой торговали на ближайшей к порту Фиш-стрит, птицей и сырами — на Лиденгольском рынке[47], скотом и мясом — на Смитфилдском[48]. Товары предлагали в стационарных лавках и вразнос, с телег и лотков. Как и сегодня, эмоции от посещения рынка или ярмарки определялись лишь размером кошелька.

Благодаря поэту Джону Лидгейту (1370–1451) мы можем ощутить глубину разочарования человека, оказавшегося на улицах английской столицы без денег:

Итак, увесистый кошель — залог успеха. Нужно сказать, что деньги не были в средневековом феодальном обществе главной определяющей силой: происхождение и обладание знатным титулом играли более весомую роль. Однако именно в городе и общий объем собственности, и доступные денежные средства становились критически важными. Чем же был наполнен кошель успешного горожанина? «Желтыми», «белыми» и «черными» деньгами, как выразились бы современники Лидгейта, то есть золотыми, серебряными и медными монетами. К концу XIV столетия в Европе возобладала триметаллическая денежная система, однако так было не всегда.

При сыне Пипина Карле Великом (768–814) система расчетов, основанная на величинах «фунт», «солид» и «денарий», распространилась по всей Западной Европе. В условиях феодального землевладения и самодостаточного натурального хозяйства использование монеты в качестве расчетного средства было крайне ограничено. Зато серебряные деньги служили средством пропаганды власти короля, а также инструментом накопления — оседали в сундуках и сокровищницах. После распада империи Каролингов в середине IX в. в Европе не осталось власти, способной сохранять монополию на производство монеты и поддерживать стандарт денежного обращения. Каролингская триада «фунт — шиллинг — пенни» в неизменном виде сохранялась лишь на Британских островах, притом что в реальном обращении находились лишь серебряные пенни (первый английский шиллинг был отчеканен только в 1502 г.). На континенте же воцарилась полная неразбериха. Во Франции правом чеканки собственной монеты обладали 136 феодальных сеньоров, на территории Священной Римской империи — 247. Разумеется, в этих условиях качество денег неизбежно страдало. До определенного момента это никого не беспокоило, ведь в феодальном обществе главной ценностью, которая определяла статус человека в обществе, была земля. Феодальное держание не являлось частной собственностью, и даже в том случае, если одна семья владела землями из поколения в поколение и считала их по праву «своими», их невозможно было продать или купить. В сельских общинах, которые полностью обеспечивали свои потребности и в пропитании, и в одежде, и в нехитрых орудиях труда, потребность покупать что-либо отсутствовала.

Рост городов оказался решающим для истории денежного обращения в Европе. Коммунальная революция предопределила революцию коммерческую. Городская жизнь требовала использования наличных денег и для расчетов за крупные партии товаров, привезенных издалека, и для повседневных мелких покупок. На рубеже XII–XIII вв. купля-продажа товаров за звонкую монету — главным образом серебряную — прочно вошла в повседневную жизнь европейцев.

Торговцам, постоянно заключавшим крупные сделки, все сложнее становилось носить при себе большие объемы серебряной монеты, а тем более возить их из города в город или с одной ярмарки на другую.

И продавцы, и покупатели хотели быть уверенными в качестве денег. Поэтому все заинтересованные стороны ощущали потребность в деньгах большей стоимости и лучшего качества. В 1202 г. Венеция ввела в обращение новую крупную монету из чистого серебра, стоимостью 26 денариев, — гроссо («большой» или «толстый»)[50]. Примеру Венеции последовали другие итальянские города. Венецианские купцы, торговавшие с Византией, имели возможность получать от своих партнеров золотую монету, которая все еще чеканилась в Восточной Римской империи, но для европейских нужд этого было недостаточно.

В 1252 г. Флоренция произвела фурор на финансовом рынке, отчеканив собственную золотую монету — флорин[51]. Это было настоящее произведение искусства: аверс был украшен флорентийской геральдической лилией, реверс — фигурой Иоанна Крестителя, святого покровителя города. Стоимость флорина равнялась фунту (либре), и таким образом в Европу вернулся каролингский денежный стандарт, с тем только отличием, что фунт был представлен не серебряной, а золотой монетой. В 1284 г. по стопам флорентийцев пошли венецианцы, выпустив в обращение собственную золотую монету — дукат (другое название — цехин)[52]. Композиция, украшавшая монету, впечатляла: на аверсе св. Марк вручал коленопреклоненному дожу гонфалон (геральдическое знамя) Венеции, на реверсе был изображен Христос в окружении звезд. Благодаря тому, что Флоренция, Венеция и другие итальянские города постоянно расширяли географию своих торговых операций, их золотые монеты наводнили европейский рынок.

За пределами Италии королевские династии Европы постепенно возвращали себе контроль за монетарными процессами. Людовик Святой (1245–1270) предписал использовать турский денье — серебряную «королевскую» монету — на всей территории Франции, в то время как хождение монет феодалов ограничивалось вотчиной их создателя.

^{Витраж со сценами чеканки монет}

^{Швейцария, XVI в. Berlin, Münzkabinett der Staatlichen Museen, 18213249. Photographs by Münzkabinett Berlin}

В 1265 г. он попытался ввести в обращение чистую золотую монету — золотой денье, или экю (écu — щит с королевским гербом, изображенный на монете). Впоследствии французские монархи активно занимались выпуском серебряной и золотой монеты разного качества и достоинства. Так, Филипп IV Красивый на протяжении своего царствования чеканил как полновесный золотой флорин, котировавшийся наряду с флорентийской монетой, так и золотые монеты с гораздо меньшим содержанием драгоценного металла. Каждая монета получала свое название в соответствии с нанесенным на ней изображением — «Золотой агнец», «Золотой трон». Несмотря на все централизаторские усилия династии Капетингов, во Франции вплоть до Французской революции продолжала существовать бинарная система исчисления цен — по парижским или турским ливрам. Таким образом, даже внутри одного королевства обращение с деньгами требовало определенных знаний и навыков.

Медная монета, широко использовавшаяся в Римской империи, в Средневековье полностью вышла из употребления. Для небольших покупок серебряные монеты разрезали на две или на четыре части. Медные, или «черные», деньги возвращаются в обиход европейцев лишь в XIV столетии во Фландрии, Северной Франции, а затем в Германии. Такие монеты чеканились из сплава меди, цинка, свинца с минимальным (4% и ниже) добавлением серебра. Однако по-настоящему широкое распространение медные монеты получат лишь в раннее Новое время.

Производство денег находилось, разумеется, также в городе. Для чеканки монеты требовалась мастерская, в которой могли разместиться рабочие с разными функциями. Один превращал слиток металла в лист нужной толщины. Второй вырезал из этого листа кружки нужного формата. Наконец, третий с помощью специального штампа выбивал на аверсе и реверсе монеты нужное изображение. Самой рискованной была работа его помощника — мальчика, который убирал из-под штампа монету и подкладывал новую заготовку. Каждую монету, конечно, проверяли и взвешивали. В зависимости от региона детали технологии могли меняться (например, заготовки могли делать из бруска, а не из листа).

^Менялы

^{Неизвестный художник, XVI в. Private collection / Wikimedia Commons}

В средневековом городе находилось немало умельцев, хотевших нажиться на относительной простоте процесса изготовления денег. Во-первых, нечистыми на руку могли оказаться сами чеканщики монеты, незаметно уменьшавшие вес использовавшегося драгоценного металла. Во-вторых, монету могли обрезать по краям и, наконец, просто подделывать — покрывать серебром или золотом основу из недрагоценного металла. Подделка монеты считалась преступлением против того, кто ее выпустил, — а значит, наказание было суровым. В Венеции суды разных инстанций рассматривали дела тех, кто подделывал венецианский гроссо, локальную мелкую монету и монеты других городов. Наказания фальшивомонетчиков также разнились: одни подвергались изгнанию и отсечению правой руки, другие поплатились выколотыми глазами. Тех, кто не являлись гражданами Венецианской республики, штрафовали и изгоняли из города. В Париже за подделку монеты предписывалось сварить преступника заживо, что должно было имитировать процесс изготовления сплава для монеты. Впрочем, в реальности столь изощренное наказание заменялось простым повешением.

Разнообразие видов монет и их качества привело к возникновению профессии менял. Право заниматься этой профессией подтверждалось специальной лицензией, выданной представителем верховной власти, и облагалось налогом. В обязанности менял входило изымать иностранные монеты и передавать их для переплавки на монеты собственного сеньора, а в некоторых случаях они получали монополию на обмен драгоценных металлов на монету. Так, в 1421 г. парижский парламент официально запретил золотых дел мастерам и любым другим ремесленникам разменивать золото на деньги: такой обмен полагалось совершать за установленный процент исключительно в лавках менял. Последние выступали не только посредниками, но и экспертами, способными оценить качество, подлинность монеты и определить ее обменный курс.

Помимо профессиональных менял, две этнокультурные группы оказались двигателями в развитии финансовых операций как в городах, так и в целом на территории Европы. Речь идет о ломбардских торговцах и иудейских ростовщиках, давших европейскому деловому миру возможность пользоваться кредитными средствами.

К началу классического Средневековья спектр известных европейцам финансовых операций был невелик. Можно было занять деньги у друга или надежного партнера (если он, конечно, обладал свободной суммой наличных) или взять деньги под проценты. Сложность заключалась в том, что отношение к самому явлению ростовщичества и к ростовщикам было весьма сложным.

Уже в книгах Ветхого Завета ростовщичество как желание нажиться на бедственном положении ближнего неоднократно порицалось: «Господи! Кто может пребывать в жилище твоем? Кто серебра своего не отдает в рост и не принимает даров против невинного» (Пс. 14:1, 5). Занятие ростовщичеством последовательно осуждалось Католической церковью начиная с постановлений Никейского собора в IV столетии (запрет клирикам давать деньги под проценты). Император Карл Великий (754–814) объявил ростовщичество преступлением во всех своих владениях. Согласно постановлениям Третьего Латеранского собора (1179 г.) любой христианин, который одалживал деньги под проценты, подлежал отлучению от Церкви. Наконец, в 1311 г. папа Климент V объявил любые оправдания ростовщичества ересью и признал недействительными все законы, его допускавшие.

Выходцы из городов Северной Италии — Флоренции, Сиены, Лукки и Милана, — которых жители остальных частей Европы называли собирательным термином «ломбардцы», нашли способ обойти вышеупомянутый запрет. Торговля, быстро развивавшаяся именно в итальянских коммунах, позволила самым успешным семействам обзавестись значительными суммами в звонкой монете, которую они охотно пускали в дело. Формально деятельность ломбардцев не являлась ростовщичеством, поскольку описанные выше церковные запреты касались исключительно ссуды денег под проценты. Итальянские финансисты разработали принцип, по которому работают все современные ломбарды: ссуда определенной суммы под залог имущества или ценных вещей. Формально разница между выданной суммой и стоимостью заложенной вещи (или ценой, за которую залог можно было выкупить) не являлась процентами, что позволяло обходить существующие церковные запреты. Ломбардцы выступали и в качестве менял. Считается, что именно итальянские финансисты ввели в профессиональный обиход специальную скамью или стол (banco), давшую название современным банкам. От обычного стола его отличала столешница, удлиненная с той стороны, за которой находился клиент: таким образом между ним и менялой образовывалось дополнительное пространство. Внутри стола были встроены специальные ящики для хранения монет — своеобразные сейфы. Для взвешивания использовались плечевые весы и набор гирь, хранившиеся в особом футляре.

Разумеется, и менялы, и ломбардцы вели записи о произведенных операциях и не гнушались оказывать давление на должников. Это не добавляло им любви со стороны клиентов. Характерный пример отношения к ломбардцам приводит Джованни Бокаччо. Герой одной из его новелл — ломбардский нотариус сэр Чаппеллетто, обманщик и пройдоха. Оказавшись при смерти, он просит позвать священника, но его наниматели, сборщики долгов, сомневаются в целесообразности такого акта милосердия:

К негативной репутации ломбардцев добавлялись еще и обвинения в том, что они сведущи в изготовлении ядов и при необходимости могут прибегнуть к всевозможным темным искусствам. Эта молва преследовала не только ломбардских финансистов, но и всех уроженцев Северной Италии в целом. Как и еврейских ростовщиков, ломбардцев регулярно изгоняли из европейских городов, однако потребности финансового рынка рано или поздно вынуждали снова обращаться к их помощи.

Бизнес ломбардцев быстро распространился практически во всех европейских регионах. Они образовывали в городах компактные колонии, занимая целые кварталы, и собственные землячества, напоминавшие гильдию, избирали консула, представлявшего их общие интересы в городе, приносили взаимную присягу.

Из процветавшего залогового бизнеса в XIV столетии вырастают первые настоящие банки, принадлежавшие обогатившимся семьям. Именно там появляется система банковских расписок, благодаря которым купцы могли отказаться от перевозки крупных сумм наличными. Деньги, отданные под расписку ломбардцам в одном городе, можно было обналичить по приезде в другой. Флорентийские кланы охотно ссужали деньгами всех: рядовых купцов и ремесленников, феодалов и даже монархов. Тем не менее высокий социальный статус заемщика не гарантировал возврата долга.

Пожалуй, самая знаменитая история банкротства произошла в 1340-х гг. Ее жертвами стали два флорентийских семейства, Барди и Перуцци, финансовый бизнес которых к середине XIV в. обрел международный размах. Филиалы компании Перуцци работали по всей Италии и в Средиземноморье; компания Барди распространила свое влияние на Италию, Францию, Англию и Нидерланды. Помимо финансового рынка, флорентийцы активно вкладывали средства в европейскую торговлю, в том числе в поставки зерна и шерсти. За счет множества филиалов, открытых в Англии, Барди приобрели в этом регионе такое влияние, что именно к ним обратился король Эдуард III (1327–1377), чтобы занять средства на войну с Францией — ту самую, которую потомки назовут Столетней. Нужно сказать, что Эдуард занял деньги не только у итальянцев: по доброй воле или нехотя звонкой монетой короля ссудили и английские купцы. После нескольких лет сражений стало ясно, что монарх не сможет отдать долг. Вот как описывает эту историю Джованни Виллани:

Компания Барди потерпела грандиозный финансовый крах. Виллани обвиняет своих соотечественников в чрезмерной алчности, умалчивая, однако, о том, что на благосостоянии Барди, Перуцци и подобных им домов сказались череда неурожаев и тяготы войны. Дело Барди, однако, не было уничтожено полностью: благодаря удачному замужеству Контессины Барди их финансы влились в банк, принадлежавший Козимо Медичи — члену клана, рвавшемуся к власти во Флоренции. Финансовый бизнес действительно стал основой для будущего могущества династии Медичи, но даже их банк по масштабам охвата не мог сравниться с межрегиональными компаниями середины XIV столетия.

Важную роль в еврейской финансовой деятельности играли женщины. До начала эпохи гонений некоторым из них удавалось достичь впечатляющих успехов. Жизнь одной из них, Ликориции из Винчестера (ум. 1277), может стать готовым сюжетом для романа. В молодом возрасте Ликориция осталась вдовой с четырьмя детьми на попечении и занялась тем же, чем ее соплеменники-мужчины: ссудой денег. Через десять лет успешного самостоятельного бизнеса красивая и амбициозная женщина привлекла внимание самого богатого иудея в Англии — Давида Оксфордского. Для того чтобы жениться на Ликориции, Давид развелся со своей первой женой, а когда религиозный суд общины начал чинить ему препятствия, обратился за помощью к королю Генриху III. Когда Ликориция овдовела во второй раз, оказанная однажды милость не помешала Генриху заключить ее в Тауэр до тех пор, пока не была выплачена полагавшаяся короне доля наследства Давида Оксфордского. Выйдя на свободу, Ликориция еще почти тридцать лет финансировала самых высокопоставленных клиентов, бывала при королевском дворе, выигрывала разнообразные суды и стала самой богатой иудейкой Англии. Ее долгая жизнь оборвалась трагически: Ликорицию и ее служанку-христианку закололи кинжалом грабители, проникшие в дом.

В Германии во второй половине XIV в. женщины предоставляли треть всех зафиксированных займов. Это были преимущественно небольшие кредиты, которыми часто пользовались женщины-христианки для закрытия повседневных нужд своего домохозяйства. Иудейки-предпринимательницы работали параллельно с собственными мужьями и имели собственную клиентскую базу. Женщины могли выступать также в роли сборщиц налогов, за что получали городское гражданство.

Королевская власть и коммуны последовательно стремились ограничивать величину процентов, под которые еврейские ростовщики одалживали средства. Если в XIV — начале XV в. ломбардские компании и еврейские предприниматели нередко выступали в качестве партнеров, то к началу раннего Нового времени конкуренция между ними стала заметной невооруженным глазом. Положение евреев как заимодавцев также было уязвимым: в случаях, когда должник не мог или не хотел выплатить долг, общество и церковные власти неизменно выступали на его стороне. Несмотря на всю заинтересованность горожан в финансовых услугах иудеев, репутация сребролюбцев, стремившихся поработить честных христианских предпринимателей, преследовала еврейских банкиров.

Чтобы погрузиться в атмосферу напряженных взаимоотношений христианского купечества и еврейских финансистов, заглянем на страницы пьесы Шекспира «Венецианский купец». Ростовщик Шейлок — бесспорный антагонист, он хитер и жесток. Купец Антонио, протагонист пьесы, не только наделен всеми качествами положительного героя, но и известен тем, что дает деньги взаймы без процентов.

Однако в день, когда Антонио просит Шейлока о займе, тот припоминает ему все оскорбления и несправедливости, которые претерпел:

Словом, там, где речь заходила о деньгах, неизбежно возникали раздоры, вражда и взаимная ненависть. Церковь устами проповедников и моралистов не уставала напоминать евангельскую истину — нельзя служить Богу и маммоне. Фома Аквинский напоминал, что материальные блага сами по себе не являются злом, но при этом и не являются необходимым для подлинного счастья условием:

Алан Лилльский обрушивался на тех, кто жаждал богатства, с гневным обличением:

Тем не менее горожане, которые зарабатывали деньги собственным упорным трудом, раскрывали коммерческий потенциал городской жизни и трудились ради собственного блага и процветания коммуны, имели все основания гордиться собой. Они прекрасно осознавали ценность и потенциал денег как основу благосостояния многих поколений своих потомков. Гуманист Леон Баттиста Альберти вкладывает в уста своих героев два очень характерных рассуждения о сущности денег:

Звон монеты был привычной частью городского шума. А о том, как и кто деньги зарабатывал, пойдет речь в следующей главе.

Глава 6. Город мастеров: корпорации, гильдии, цехи

Экономический успех, которого достигли средневековые города, был бы невозможен без уникальной системы организации — а точнее, горизонтальной самоорганизации горожан, занятых в производстве, обработке и торговле продукции. В этой главе речь пойдет о гильдиях и цехах — ремесленных и торговых корпорациях, устройство которых на низовом уровне во многом повторяло структуры и принципы существования большой городской коммуны.

Первые гильдии — корпоративные объединения мирян на основе общей профессиональной деятельности — появляются в X в. в Англии, а во второй половине XI в. — в городах континентальной Европы. На латыни они обозначались несколькими уже встречавшимися в этой книге терминами: communitas и universitas, confraternitas, collegium, caritas[59]. От немецких слов zeche и gilde образованы привычные нам термины «цех» (объединение ремесленников) и «гильдия» (объединение торговцев или ремесленников). «Предками» гильдий классического Средневековья были римские коллегии жрецов и ремесленников, а также раннесредневековые гильдии клириков и клятвенные «союзы Божьего мира», которые объединяли представителей знати, духовенства и горожан с целю поддержания мира и порядка в регионе.

Современный человек привык смотреть на любые формы профессиональных объединений прагматически и видеть в них инструмент защиты собственных прав или материальных интересов. Гильдии Средневековья представляли собой нечто большее: это были священные союзы, объединенные торжественной клятвой — conjuratio, и в этом смысле гильдия и город были абсолютно схожи. Как и внутреннее единство города, единство членов гильдии создавалось и постоянно обновлялось благодаря разнообразным ритуалам, главными из которых были уже упомянутое принесение клятвы, совместная трапеза и совместная молитва. Репутация доброго христианина была не менее важна для ремесленника, чем репутация умелого мастера. Таким образом, в жизни гильдии сочетались и светские, и религиозные элементы, а частное переплеталось с коллективным[60].

Как и в случае с клятвой горожан, совместная клятва гильдейских мужей создавала отношения так называемого «искусственного», или «мнимого», родства, превращая их в равных друг другу братьев. Именно поэтому гильдии и цехи брали на себя обязательства по взаимной поддержке тех, кто не мог выплатить долги, получал тяжелые травмы и терял здоровье. Эти обязательства действовали даже после смерти: за умершего собрата живые члены корпорации должны были молиться и поминать его в церкви.

Принадлежность к клятвенному сообществу предполагала, что его члены будут соблюдать внутренние правила и обычаи рождающейся корпорации, не конкурировать друг с другом, отстаивать общие интересы и принимать все важные решения сообща. Гильдии обладали собственной юрисдикцией, которую признавали и коммуна, и королевская власть, поэтому могли выступать как самостоятельные субъекты торговых и даже локальных политических договоров.

Верховная власть в корпорации принадлежала собранию всех ее членов. Из их числа выбирался гильдейский суд и совет мастеров-старейшин, которым делегировалось право принимать текущие решения и представлять интересы сообщества. Существовали и другие должности, назначение на которые не было пожизненным: должность казначея, ведавшего корпоративной кассой, старосты и т. д.

^{Управляющие гильдией святого Луки}

^{Ян де Брай, 1675 г. The Rijksmuseum}

Гильдия имела собственную печать, которая использовалась не только для скрепления важных договоров, но и служила своеобразным логотипом: физической печатью или ее изображением маркировались товары, изготовленные мастерами цеха. Цеховая эмблема украшала вход в мастерские и лавки ее членов. За пределами региона такие цеховые метки позволяли идентифицировать производителя — если товар был качественным, довольный клиент мог снова купить его сукно, кожи или посуду, а если обнаруживался брак — потребовать возмещения убытков. Гильдейские мастера строго следили за тем, чтобы умельцы, не входившие в корпорацию, не использовали такую же печать для собственных товаров. С не меньшей строгостью гильдия контролировала и собственных членов, налагая высокие штрафы за производство некачественной продукции, ведь испорченная репутация одного мастера бросала тень на всю общину. Самым суровым наказанием был запрет на производство, длившийся год. Штрафам подвергались и те, кто пытался получить преимущество перед собратьями по цеху: так, строго запрещалось работать ночью, по воскресеньям и в церковные праздники, ставить дополнительные станки или нанимать подмастерьев больше, чем в остальных мастерских гильдии. Таким образом поддерживался примерный паритет возможностей среди цеховых «братьев».

Точно так же, как монашеские ордены и члены свиты знатных особ, мастера гильдий имели собственные церемониальные одежды, позволявшие отличать членов одной корпорации от другой во время общегородских торжеств. Гильдейские одеяния назывались «ливреями» и шились, как правило, на общинные средства. Цвета облачений выбирались произвольно, а их фасон менялся в зависимости от моды эпохи. Одно из первых упоминаний об использовании ливрей относится к 1299 г., когда мастера гильдии шорников участвовали в празднествах по случаю брака короля Англии Эдуарда I с Маргаритой Французской: «Шесть сотен человек были одеты в одинаковые ливреи красного и белого цветов с изображениями символов гильдии на рукавах»[64]. В XIV в. за самыми богатыми и влиятельными гильдиями и цехами Лондона закрепилось название «ливрейных компаний»: каждая из них, помимо корпоративных одежд, со временем обзавелась собственным гербом и цеховым штандартом.

Для корпоративных собраний и праздников крупные ремесленные и торговые гильдии могли позволить себе построить отдельный дом (guildhall), в то время как члены менее влиятельных цехов собирались поочередно в домах каждого из мастеров. На гильдейские трапезы собирались несколько раз в год — в день святого покровителя корпорации и по большим церковным праздникам. Такие пиршества, как правило, начинались после того, как все члены гильдии и их семьи присутствовали на мессе и вкушали из единой чаши Тело и Кровь Христовы. Совместная трапеза в определенном смысле воспроизводила Евхаристию: братство творилось и каждый раз возобновлялось в самом акте совместного вкушения пищи. Поэтому гильдейские трапезы считались исключительно важным ритуалом, и присутствие на них было обязательным. Вначале гильдейский священник читал молитвы за «усопших братьев и сестер и за всех христианские души», а во время принятия пищи могли зачитываться тексты «обычаев» и правил корпорации, подобно тому, как в монастырях за трапезой читался текст устава ордена. Словом, трапеза должна была быть чинной: не разрешалось приносить на нее длинные ножи и тем более оружие, запрещалось драться и оскорблять сотрапезников. Запрещалось также приводить гостей — за редкими исключениями, требовавшими одобрения гильдии, ведь трапеза была закрытым ритуалом. Гильдейский пир демонстрировал единство членов корпорации, но одновременно визуализировал ее внутреннюю иерархию: старшины цеха сидели за отдельным столом на возвышении, остальные — за общими столами по старшинству, то есть согласно количеству лет, проведенных в гильдии. На раннем этапе существования гильдий считалось, что еда и питье — лишь приложение к доброй деловой беседе; но уже в позднем Средневековье мы встречаем внушительные списки блюд, подававшихся мастерам. Каждый из присутствующих должен был оплатить съеденное, выпитое, а также долю от стоимости свечей, потраченных для освещения зала.

Мастера ремесленных цехов понимали, что их собственное процветание неразрывно связано с благополучием города в целом, поэтому правила строго ограничивали возможности перемещения самих мастеров и их товаров:

Структура европейской ремесленной гильдии была трехступенчатой: в самом низу находились ученики — подростки, начинавшие знакомство с основами ремесла в 12–15 лет; среднее звено представляли подмастерья — молодые работники, которые могли справляться со сложными профессиональными задачами, но не имели полноты корпоративных прав, и наконец, мастера — люди, достигшие высот в своем деле и обладавшие полноценным правом участвовать в делах цеха. Длительный процесс обучения ремеслу одновременно был и путем личного становления, и способом вхождения в общину, и временем знакомства с обычаями и порядками. За учеником или подмастерьем пристально наблюдали старшие члены гильдии, оценивая не только его профессиональные способности, но и личные качества, в том числе и верность выбранному сообществу.

Отношения корпоративной верности распространялись даже на самых младших членов — учеников. Ученик приносил клятву быть послушным, трудолюбивым и не работать на других мастеров. В свою очередь мастер клялся посвятить мальчика в секреты мастерства и в случае болезни сроком не более месяца не брать на его место других учеников. Мастер имел право бить и наказывать ученика за проступки, но делать это должен был лично. Нередко подростки не выдерживали тяжелого характера своего наставника и сбегали домой. Ученикам и правда приходилось несладко: помимо непосредственного обучения ремеслу, мастер мог использовать их для самых разнообразных работ. При этом гильдия была обязана следить, чтобы ученичество не было бесплатным: в некоторых случаях семья могла внести оговоренную сумму, в других — обеспечивать мальчика обувью и одеждой на срок ученичества, в иных мастер мог зачесть в качестве оплаты выполнение несложных работ в мастерской.

Вопрос «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» показался бы средневековому подростку в высшей степени странным. Независимо от сословной принадлежности предполагалось, что сыновья наследуют имущество и занятие отца: сын рыцаря должен был стать рыцарем, сын крестьянина был обречен пахать землю, сын купца — торговать, а сын ремесленника — заниматься тем же ремеслом, что и его отец. Младшие сыновья могли пойти по церковной стезе, и это было практически единственной возможностью в корне изменить образ жизни (при этом многие монастыри принимали в свои стены только людей знатного происхождения, а для крестьян и городской бедноты путь к священству и монашеству и вовсе был закрыт). Сыну мастера («рожденному в цехе») предстояло со временем занять отцовское место, и в этом они обладал преимуществом перед пришлыми претендентами на место в корпорации:

Ученики и подмастерья, как правило, жили на нижнем этаже в доме мастера, по соседству с помещениями мастерской. Хотя условия жизни были весьма спартанскими, полное погружение в профессиональную среду помогало обрести друзей, покровителей, а часто и любовь. Место в гильдии нельзя было купить, но если миловидная дочка мастера, ее отец и фортуна благоволили подмастерью, брак открывал короткий путь в члены корпорации. Так возникали ремесленные и торговые династии, а пространство квартала, в котором селились представители одной и той же профессии, было пронизано изнутри тесными родственными узами.

Потенциальный мастер должен был представить на суд членов гильдии так называемый «шедевр» — одно или несколько типичных для своего ремесла изделий.

«Шедевр» золотых дел мастера в Любеке должен был выглядеть так:

Помимо квалификации, гильдейские мастера оценивали репутацию и образ жизни кандидата. Если он желал вступить в цех не в том городе, в котором прошел обучение, ему выдавался специальный документ, прародитель сегодняшних рекомендательных писем:

Начав обучение подростком, к 25 годам молодой человек имел шанс овладеть даже самым сложным ремеслом, но для того, чтобы претендовать на статус мастера, ему требовался внушительный капитал для изготовления «шедевра», покупки и обустройства собственной мастерской. Одно жалование подмастерья далеко не всегда позволяло накопить эту сумму. Но еще сложнее было заручиться согласием цеховых мастеров на принятие в свои ряды нового члена. Поэтому ближе к концу Средневековья членство в гильдиях стало практически наследственным. Сын мастера не просто с детских лет помогал отцу и осваивал секреты профессии. Происхождение, принадлежность к достойной и богатой семье, на протяжении столетий владевшей собственностью в коммуне, ценилось горожанами не меньше, чем знатью.

Постепенное ограничение доступа в гильдии породило феномен так называемых «вечных подмастерьев» — взрослых, профессионально состоявшихся специалистов, которые не смогли добиться звания мастера и всю жизнь проводили в статусе наемных рабочих. Некоторые оставались в той коммуне, где родились и где обучились ремеслу; другие отправлялись искать счастья в других местах и превращались в «бродячих подмастерьев», странствовавших из города в город.

Впрочем, навыки низовой горизонтальной солидарности горожан снова проявили себя. Подмастерья начали создавать собственные корпорации для защиты своих прав перед гильдиями мастеров. Члены таких «младших» гильдий также приносили клятву, имели собственные помещения, где проводили общие собрания и, конечно же, «пирушки» — корпоративные трапезы. Сохранившиеся уставы гильдий подмастерьев свидетельствуют о том, насколько важным было поддерживать и репутацию объединения (одеваться скромно и благопристойно), и внутренний мир (не начинать драк и не пропускать корпоративных собраний).

Даты найма регулировались обычаем или закреплялись в цеховых документах. Так, по традиции, в Англии наниматели искали работников на ярмарках в день св. Михаила (29 сентября), в Германии контракты заключались на день св. Мартина (11 ноября), а также на Рождество и Богоявление. То, когда и на сколько заключался договор между мастером и работником, влияло на оплату труда. Осенью и зимой световой день был короче — соответственно, уменьшалось и количество часов работы, и вознаграждение. Весной и летом трудиться можно было дольше, а следовательно, увеличивалась и оплата трудящимся.

Все парижские мастерицы занимались работой с шелком: прядильщицы на больших прялках, прядильщицы на малых прялках, изготовительницы шелковых лент, мастерицы по женским головным покрывалам, шляпницы и мастерицы, расшивавшие кошельки для милостыни[76]. Шелковые ткани могли позволить себе только самые богатые заказчики, а значит, работавшие с ними женщины получали внушительные доходы.

У мастериц по шелку не было отбоя от желающих овладеть прибыльным ремеслом, поэтому городские власти ограничили количество учениц для каждой женщины. Прядильщица с большой прялкой могла взять трех учениц, включая собственных дочерей, прядильщица с малой прялкой — только двух. Женские цехи прядильщиц шелка существовали и в других городах — например, Генте и Кельне. Каждая гильдия имела подробный свод правил, касавшихся вступления в корпорацию, обучения учениц, найма торговцев, которые продавали шелковую нить и изделия, и даже степени участия мужей мастериц в деятельности цеха. Мастерицы не боялись отстаивать свои интересы: так, в Кельне они пожаловались городским властям на то, что в женских монастырях по соседству монахини также занимаются обработкой шелка и тем самым отбивают у горожанок клиентов, и потребовали урегулировать спорную ситуацию.

Женщины никогда не были полностью отстранены от занятий ремеслом, но чаще всего просто помогали отцам и мужьям в их работе, выполняя несложные манипуляции или часть крупных заказов. Любопытно, что с появлением городских цехов мужское корпорации «узурпировали» даже традиционно женские ремесла, такие как пошив одежды и производство тканей на станках. Мужские гильдии могли нанимать женщин-работниц — чесальщиц и прядильщиц, и в период их работы осуществлять над ними полную юрисдикцию. Мастерскую и гильдейские привилегии мужа могла унаследовать его вдова, пока ее сыновья не достигали совершеннолетия, но отнюдь не каждая женщина самостоятельно выполняла работу мастера. Если вдова принимала решение снова выйти замуж, она теряла право распоряжаться доставшимся ей наследством[77].

В ремесленной среде повторные браки чаще всего заключались в пределах одного и того же цеха, чтобы, с одной стороны, корпорация сохраняла свою целостность, а с другой — чтобы конкретная мастерская продолжала работать на прежнем высоком уровне. Состоятельные вдовы могли выбирать в мужья молодых подмастерьев, таким образом сохраняя положение госпожи над домом и производством.

Женщины часто фигурировали в качестве наемных работниц в производстве тканей — они ткали и пряли в своих домах, причем умение прясть считалось обязательным и для знатных женщин, и для простолюдинок. Венецианская республика отдала женщинам на откуп шитье парусов. В Испании мы встречаем женщин-кожевенниц и мастериц, работавших по металлу; в Германии женщины торговали продуктами питания, обрабатывали кожу и даже работали на постройке домов. Самые смелые и предприимчивые могли держать собственную таверну. Торговок можно было встретить на локальных рынках, но крайне редко женщины, обремененные детьми и домашними обязанностями, отправлялись предлагать свой товар за пределами родного региона.

Женщины могли получать заказы на иллюминирование книг: украшением книжных страниц орнаментами и миниатюрами первыми начали заниматься монахини, но по мере того, как частные книжные мастерские появлялись в городах, оформительницами и даже переписчицами становились мирянки. Редким и потому знаменитым примером женщины, которая обеспечивала себя интеллектуальным трудом, была Кристина де Пизан (1364–1430) (в русской традиции — Кристина Пизанская)[78]. После смерти мужа, королевского секретаря, она сумела обеспечить себя, своих детей и семью трудом литератора и переписчицы (к слову, иллюстрации к ее главной книге, «О граде женском», создавал мужчина). Кристина, конечно, не была ремесленницей, но содержание, которое она получала от Изабеллы Баварской, жены короля Карла VI, было вознаграждением за вполне конкретный литературный труд.

^{Иллюстрированная страница из «Книги трех добродетелей»}

^{Christine de Pizan, Le livre des trois vertus, in French. Boston Public Library, Special Collections, MS f. Med. 101. France, s. XVmed}

Роль ремесленных гильдий в городе отнюдь не ограничивалась сферой экономики. Чем богаче и многочисленнее становилась ремесленная корпорация, тем большее влияние приобретали ее мастера. Управляя мастерской и лавкой, учениками, подмастерьями и наемными работниками, распределяя средства, занимая гильдейские должности и голосуя на корпоративных собраниях, они имели и навыки, и амбиции для того, чтобы претендовать на участие в решении судеб города. Не будем забывать, что гильдии платили коммуне налоги и в целом поднимали ее благосостояние.

Намерения гильдий и городского правительства, в которое могли входить представители жившей в коммуне знати, совпадали не всегда и не во всем. Если о выгодных ремесленникам условиях не удавалось договориться на местном уровне, гильдейские мужи использовали другие средства: обращались за защитой своих экономических или правовых интересов к королю или в сословное представительство. В Англии и торговые, и купеческие объединения регулярно получали королевские хартии, подтверждавшие или расширявшие их экономические привилегии, затем эти функции частично перейдут к парламенту. Представители гильдий в совершенстве владели навыками подкупа и лоббирования, не чурались судебных разбирательств.

В XIII–XIV столетиях гильдии начинают повсеместно получать доступ в городские советы и, таким образом, становятся политической силой в коммуне. Новые возможности открывали путь к давлению на соперников: так, во Флоренции «старшие» гильдии пытались законодательно ограничить права «младших» и подмастерьев; в Нидерландах ремесленные цехи принимали решения, облегчавшие им конкуренцию с купеческими гильдиями. Сговоры с магистратами помогали мастерам гильдий, представленных в городских советах, получать дополнительные привилегии и обогащаться. В Средние века и раннее Новое время еще не существовало современного представления о взяточничестве, а вот практика одаривания благодетелей или потенциальных союзников процветала. Считалось, что любой принятый подарок должен был быть «отдарен» равноценным подношением: так между дарителем и одаряемым устанавливались прочные узы. Гильдии охотно преподносили подарки и городским магистратам, и королевским должностным лицам, и гораздо более высокопоставленным персонам — королям и князьям — по случаю свадеб, коронаций и торжественных въездов в город. Монархи и власти городской коммуны извлекали для себя материальную выгоду, когда гильдии делились с ними частью собранных штрафов, долей от взносов за обучение учеников или получение звания мастера.

Богатые ремесленные и купеческие объединения могли выделить значительные средства городу в случае непредвиденных ситуаций — восстановления после пожара, снаряжения ополчения, масштабного строительства и т. д. Гильдии могли также снарядить или нанять воинский контингент, усиливавший обычное ополчение коммуны. Словом, к концу Средних веков город и гильдии выстроили между собой сложные, многоступенчатые, но при этом взаимовыгодные отношения.

Адам Смит, основоположник современной экономической теории, в своем труде «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776) подверг гильдии жесткой критике. Он считал длинные сроки ученичества и разнообразные гильдейские правила препятствием для справедливой оплаты труда и в целом — для свободного развития рынка (Кн. 1, гл. X, часть 2)[79]. В словах великого экономиста была большая доля истины. Однако несмотря на то, что в экономическом отношении в Новое время гильдии и цехи, безусловно, изжили себя, их длительная славная история оставила глубокий след и в истории городов, и в жизни людей. Принцип коллегиальности в принятии решений, забота об экономических интересах и репутации общины, ответственность за судьбы и достаток цеховых братьев и сестер, корпоративная культура, этос и ценности — все это, в конечном итоге, стало частью опыта, необходимого европейцам для дальнейшего построения гражданского общества Нового времени.