Как я перепутала номера (СИ)

4

Руки предательски дрожат, когда Артем протягивает мне бокал с виски — тяжелый, из настоящего хрусталя, с янтарной жидкостью, которая лениво плещется внутри, ловя отблески приглушенного света торшера. «Макаллан» за триста тысяч, сказал он минуту назад таким тоном, будто это должно меня впечатлить или утешить. И, черт возьми, впечатляет — папа бы определенно одобрил этот выбор, он всегда говорит, что по-настоящему хорошие вещи просто не могут стоить дешево.

— Спасибо, — бормочу я, принимая бокал в ладони. Мои пальцы ледяные от пережитого стресса, и они странно контрастируют с теплом нагретого стекла. Делаю первый глоток — алкоголь обжигает горло огненной дорожкой и растекается по груди теплой, почти осязаемой волной. Я никогда особенно не любила виски, всегда предпочитала что-нибудь полегче и послаще, но сейчас это лучше, чем ничего.

Лучше, чем сидеть в тишине наедине со своими мыслями. Лучше, чем снова и снова прокручивать в голове картину, которую я застала в номере Кости, — его и эту рыжую предательницу, которую я считала если не подругой, то хотя бы приятельницей…

Артем молча кивает в ответ на мою благодарность, не считая нужным добавить что-либо еще, и возвращается в свое кресло с той ленивой грацией, которая, кажется, присуща ему от рождения. Он устраивается там с видом человека, которому принадлежит весь мир, — расслабленная поза, скрещенные ноги, бокал небрежно покачивается в длинных пальцах. Его взгляд скользит по мне без особого интереса или сочувствия — так смотрят на картину в музее, которую видели уже сотню раз и которая давно перестала вызывать какие-либо эмоции.

Кирилл, который все это время стоял у огромного панорамного окна, за которым уже сгустились вечерние сумерки и зажглись первые звезды над черными силуэтами сосен, теперь отходит от своего наблюдательного поста. Он неторопливо наливает себе еще виски — янтарная струя льется в бокал с тихим бульканьем — и опускается на диван рядом со мной. Но не слишком близко, оставляя между нами около метра свободного пространства — ровно столько, чтобы не вторгаться в мою личную зону, но достаточно, чтобы я остро ощущала его присутствие каждой клеточкой тела. Запах его одеколона — свежий, с древесными нотами и едва уловимым оттенком мускуса — смешивается с дымным ароматом дорогого виски и почему-то действует успокаивающе, как будто в этом странном сочетании есть что-то правильное. Или это алкоголь уже начинает действовать на мой измученный разум?

Мы молчим несколько долгих минут. За окном ветер шевелит верхушки сосен, и их тени танцуют на потолке люкса причудливыми узорами. Я пью маленькими глотками, стараясь не морщиться от непривычной горечи и крепости напитка. Слезы медленно высыхают на моих щеках, стягивая кожу и оставляя соленый привкус на губах, который смешивается со вкусом виски во что-то горько-сладкое. Где-то внизу, этажами ниже, наверняка все еще гудит ресторан — оттуда, должно быть, доносятся взрывы смеха, звон бокалов, нестройные тосты. Кто-то уже определенно напивается, кто-то флиртует, кто-то танцует под музыку, которую сюда не очень слышно. А я сижу в компании двух парней, которых едва знаю, несмотря на годы учебы на одной группе.

Странная, абсурдная ситуация.

Но все равно это лучше, чем возвращаться в свой номер, где постель все еще хранит тепло их тел и, наверное, пахнет Ленкиными приторными духами…

Бр-р-р…

— Ну, — наконец нарушает затянувшуюся тишину Кирилл, задумчиво вертя бокал в руках. Его пальцы сильные, с характерными мозолями — от бесконечных часов в бассейне, от хватки за бортики и стартовые тумбы. — Как тебе пансионат, в целом? Бассейн здешний еще не успела попробовать?

Было лучше, когда мы молчали…

Но это самый обычный, ничего не значащий разговор. Никаких личных вопросов, никакого вторжения в мою жизнь. Они не лезут с участливыми «что случилось?» или бессмысленными «не плачь, все обязательно наладится». Не пытаются неловко обнять или утешить, как непременно сделала бы Света, если бы я сейчас была с ней.

И это именно то, что нужно. Если бы они полезли мне в душу с расспросами и сочувствием, я бы, наверное, разревелась снова, позорно и некрасиво, с всхлипами и соплями. А так я могу притвориться, что все более-менее нормально, что я справляюсь, что мир не рухнул двадцать минут назад…

— Нет, не успела еще, — отвечаю я, заставляя свой голос звучать ровно и почти безразлично. — Завтра, может быть, схожу. Если вообще не свалю отсюда к чертовой матери на рассвете.

Артем негромко хмыкает, делает неторопливый глоток из своего бокала, прежде чем ответить.

— Сваливать было бы преждевременным решением. Здесь еще отличная спа-зона есть, я слышал. Хороший массаж с горячими камнями — именно то, что доктор прописал после такого.

«После такого».

Все все знали…

Эта мысль жжет где-то в солнечном сплетении, гораздо сильнее и болезненнее, чем любой виски. Я осторожно ставлю бокал на низкий мраморный столик, потому что чувствую, как пальцы непроизвольно сжимаются. Волна гнева накатывает изнутри и я не уверена, на кого злюсь сильнее: на Костю с его лживыми улыбками, на Ленку с ее притворным дружелюбием или на саму себя. Как я могла не замечать так долго? Два года абсолютной, непростительной слепоты. Все эти нежные улыбки по утрам, поцелуи на прощание, ласковое «малыш» и «ты у меня единственная» — и все это оказалось дешевой, грязной фальшью, пустой оберткой без содержания.

— Расскажи мне о плавании, — говорю я Кириллу, отчаянно хватаясь за любую тему, которая поможет отвлечься от пожирающих мыслей. — Ты же капитан университетской сборной, я слышала. Сколько у тебя медалей за все время?

Он усмехается — не насмешливо, а скорее удивленно, будто не ожидал такого вопроса, — и откидывается на мягкую спинку дивана. Его темная футболка натягивается на широких плечах при этом движении, и я невольно отмечаю, как рельефные мышцы перекатываются под тканью. Не то чтобы я смотрю специально или с каким-то умыслом — просто это настолько очевидно, что невозможно не заметить. Тело спортсмена, привыкшего к ежедневным изнурительным тренировкам.

— Двадцать три на данный момент, если считать все официальные соревнования, — отвечает он с ноткой сдержанной гордости в голосе. — Последняя — на универсиаде в прошлом месяце в Казани. Золото в эстафете четыре по сто вольным стилем. Мы буквально вырвали победу на последних метрах.

— Это действительно впечатляет, — киваю я, и это не просто вежливость — я правда впечатлена. Мой голос все еще слегка хриплый от недавних слез. Тепло разливается по всему телу, притупляет ту ледяную пустоту в груди, которая образовалась, когда я увидела их вместе.

Артем по-прежнему хранит молчание в своем кресле, но я чувствую, что он внимательно слушает наш разговор, время от времени делая глотки и задумчиво покручивая бокал в пальцах. Мы болтаем с Кириллом о всякой ерунде — об университетских делах, о том, какие лекции можно безболезненно прогуливать, а на какие лучше являться, о том, как Игорь вечно устраивает эти спонтанные вылазки и как половина потока каждый раз ведется на его энтузиазм. Обычный студенческий разговор ни о чем и обо всем одновременно. Никто не упоминает Костю, не произносит его имени, будто по негласному соглашению это табу. Никто не смотрит на меня с жалостью или неловким сочувствием. И именно это помогает больше всего.

Я допиваю остатки виски, и Кирилл молча, без лишних вопросов и комментариев, берет мой бокал и наливает еще — ровно столько же, сколько было в первый раз.

Второй бокал идет значительно легче — то ли я привыкаю к вкусу, то ли мои вкусовые рецепторы уже достаточно онемели. Комната начинает едва заметно плыть по краям, но я не сильно пьяна — просто приятно расслаблена, будто кто-то ослабил тугую пружину, которая все это время сжималась у меня внутри. Достаточно расслаблена, чтобы задать вопрос, который вертится в голове уже несколько минут, требуя ответа.

— Послушайте, — говорю я, глядя в янтарную глубину своего бокала, где отражаются крошечные огоньки торшера. — А вы сами верите в верность в отношениях? Или это все романтическая ерунда из книжек и мелодрам, которая не имеет никакого отношения к реальной жизни?

Артем слегка приподнимает темную бровь, явно удивленный такой откровенностью, но первым отвечает Кирилл. Он ставит свой бокал на столик с тихим стуком и поворачивается ко мне всем корпусом.

— У разных людей совершенно разные подходы к отношениям, это правда, — говорит он медленно, будто тщательно подбирая слова. — Далеко не все мужчины в принципе способны на верность, даже если они клянутся в ней на каждом углу. Кто-то видит в изменах свободу, кто-то воспринимает отношения как игру без четких правил, кто-то просто эгоист до мозга костей. Зависит исключительно от конкретного человека и от того, что у него внутри.

Его слова попадают точно в цель, в самую больную точку. Не все верны. Не все способны на верность. Как Костя, который два года смотрел мне в глаза и врал, врал, врал. Я сжимаю губы в тонкую линию, изо всех сил стараясь не дать слезам вырваться наружу снова. Гнев внутри смешивается с горькой обидой и порождает удушливый коктейль эмоций — почему я выбрала именно такого человека? Почему не разглядела раньше? Почему все вокруг видели правду, а я упорно отказывалась замечать очевидное?

— А если говорить конкретно о тебе? — спрашиваю я, поднимая глаза и встречаясь с ним взглядом. Его глаза оказываются серыми, с необычными золотистыми искрами в глубине — или это просто теплый свет лампы? — Ты сам способен быть верным одной девушке?

Кирилл молчит долгую минуту, которая растягивается в вечность, а потом плавно поднимается с места и пересаживается ближе ко мне. Теперь наши колени почти соприкасаются, и я чувствую тепло, исходящее от его тела даже сквозь ткань одежды. Он наклоняется немного вперед, сокращая расстояние между нами, и я слышу его ровное, глубокое дыхание, ощущаю аромат его одеколона так близко, что голова начинает слегка кружиться. В груди что-то сжимается — не страх, это определенно не страх, а что-то совсем другое. Предвкушение? Волнение? Или просто алкоголь окончательно затуманивает мой рассудок?

— Я верен по своей природе, — говорит он тихо, и его низкий голос вибрирует в воздухе между нами, оседает на коже. — Просто до сих пор никто по-настоящему не ценил этого. Никто не оказался достоин того, чтобы я держался за эти отношения всерьез. Не нашлось той, ради которой хотелось бы.

Его взгляд медленно скользит по моему лицу — по припухшим от слез губам, по щекам, где еще блестят непросохшие соленые дорожки, по глазам, в которых, наверное, до сих пор плещется боль и растерянность. Теперь в его взгляде нет той ленивой насмешки, которая была раньше. Сейчас он совершенно серьезен, сосредоточен, и в этом есть что-то интимное, что-то обжигающее, от чего трудно дышать.

Я чувствую, как кровь приливает к щекам, как жар разливается по лицу и шее, но не отворачиваюсь, не разрываю этот зрительный контакт. Виски в моих венах поет свою сладкую песню, притупляя острую боль от предательства и разжигая взамен что-то новое, незнакомое и пугающее. Может быть, это просто желание отомстить Косте? Или глубинная потребность почувствовать себя желанной, привлекательной, стоящей чего-то после того, как меня так унизили? Я не знаю ответа, и прямо сейчас мне, честно говоря, абсолютно все равно. В этот момент я не думаю о Косте, о предательстве, о завтрашнем дне. Только о том, как близко сейчас Кирилл, как его слова странным эхом отдаются где-то в самой глубине моего существа, и как весь мир за пределами этого дивана перестает иметь значение.

— А ты? — спрашивает он, не отводя своего пристального взгляда ни на секунду. Его голос звучит еще тише, почти шепотом. — Ты стоишь того, чтобы быть верным?