Как я перепутала номера (СИ)

6

Я наклоняюсь первой.

Не потому, что во мне вдруг просыпается какая-то невиданная смелость. Просто его губы уже слишком близко. Дыхание Артема обжигает мне кожу, а внутри — уже не та тупая, ноющая боль, а совсем другое. Голод. Жгучий, злой, почти болезненный. Он ловит мой взгляд в последнее мгновение — за долю секунды до того, как я закрываю глаза, — и улыбается. Коротко. Хищно. Так, будто уже выиграл.

А потом целует.

Медленно.

Сначала только легкое, почти невесомое касание — губы едва касаются губ, как будто пробуют, можно ли. Но я не выдерживаю этой тонкой, дразнящей нежности. Открываю рот — и он мгновенно принимает приглашение. Врывается языком, глубоко, жадно, словно хочет попробовать меня всю: горьковатый привкус виски, соль моих высохших слез, остатки сладкой помады, которую я так старательно наносила сегодня вечером… для другого.

Его пальцы ложатся мне на затылок, впиваются в волосы — не больно, но очень властно. Держит крепко, не дает даже сформировать мысль о том, чтобы отстраниться. Я стону ему прямо в рот — тихо, почти против воли, — и этот звук словно переключает что-то внутри него. Артем рычит в ответ, низко, по-звериному, прикусывает мою нижнюю губу, тянет ее, отпускает. И я чувствую, как между ног становится горячо и влажно, как пульс бьется там так сильно, что кажется — сейчас разорвет меня всю.

Он отстраняется первым.

Дышит тяжело, неровно. Зрачки огромные, черные, почти без ободка радужки. Смотрит на меня так, будто я — самое вкусное, самое запретное, что он пробовал за всю свою жизнь.

— Теперь ты, — хрипло выдыхает он, мягко, но настойчиво поворачивая мое лицо к Кириллу.

Я даже не успеваю испугаться.

Кирилл уже рядом. Его большая, теплая ладонь ложится мне на щеку. Он не торопится. Смотрит долго, несколько долгих секунд — дает мне последнюю возможность отступить. Но я не хочу отступать. Я сама тянусь к нему, и он встречает меня на полпути.

Поцелуй Кирилла совсем другой.

Если Артем — это пожар и стальная хватка, то Кирилл — глубокая, теплая волна, которая накатывает медленно и неотвратимо. Он целует так, будто у нас впереди целая вечность. Язык скользит по моему мягко, но уверенно — исследует, пробует, запоминает каждый мой вздох. Его вторая рука ложится мне на талию, притягивает ближе, и я всем телом ощущаю, насколько он напряжен, насколько тверд, насколько сильно хочет. Я прижимаюсь к нему грудью — и он тихо, почти мучительно выдыхает мне в губы.

Артем не остается в стороне.

Он наклоняется сзади. Горячее дыхание касается шеи, потом легкий поцелуй, потом зубы — осторожно, но ощутимо прикусывает кожу под ухом. Я выгибаюсь, как кошка, всем телом подаюсь назад, в его руки. Его ладони скользят по моим плечам, вниз по рукам, потом снова вверх — уже под платье, по ребрам, останавливаются как раз под грудью. Дразнит. Не касается сразу. Заставляет меня задыхаться от этого двойного, невыносимо прекрасного внимания.

Кирилл целует меня глубоко, жадно, а Артем тем временем проводит языком по шее, оставляя влажный, горячий след, и шепчет прямо в ухо хриплым, темным голосом:

— Какая ты сладкая… особенно когда злишься. Хочешь?

Я киваю. Быстро. Отчаянно.

Слова уже не нужны. Все мое тело кричит «да».

Кирилл отрывается от моих губ, спускается ниже — целует подбородок, линию ключицы, а Артем в это время находит молнию на спине моего платья и тянет ее вниз — медленно, мучительно медленно. Ткань расходится. Холодный воздух касается разгоряченной кожи. Я вздрагиваю — не от холода, а от дикого, почти пугающего предвкушения.

Платье сползает до талии.

Оба замирают на мгновение. Смотрят. И в этом взгляде — столько восхищения, столько голода, что я впервые за долгое время чувствую себя по-настоящему, невыносимо желанной.

А потом все становится еще жарче, еще ближе, еще откровеннее.

Мы тонем.

В запахе виски, пота, их одеколонов, в их тяжелом дыхании, в низких стонах, в моих собственных всхлипах.

В их руках, губах, языках.

В этом безумном, вкусном, жадном вихре.

И впервые за весь этот проклятый вечер мне не больно.

Мне хорошо.

Очень.

Невероятно хорошо.

Свет в комнате приглушенный, почти волшебный — мягкое золотое сияние от настенного бра и холодное серебро лунного света, льющееся через огромное окно и обводящее края простыней тонкой мерцающей каймой.

Артем касается меня первым.

Кончиками пальцев проводит по внутренней стороне моего запястья. От этого почти невесомого касания по всему телу разбегаются сладкие мурашки. Он не торопится. Никто из нас не торопится. Мы словно заключили безмолвный договор: растягивать каждое мгновение, пока оно не начнет казаться вечным.

С другой стороны Кирилл.

Его большая, теплая ладонь ложится мне на живот — просто лежит, не двигается, не гладит, не требует. Его дыхание касается моей шеи.

Я поворачиваюсь к Артему.

В полумраке его глаза кажутся почти черными, но в них нет того привычного холода, от которого я когда-то вздрагивала. Там — голод. И одновременно — удивительная, почти болезненная нежность. Он наклоняется и целует меня снова — медленно, глубоко, будто хочет выпить всю мою боль, всю мою ярость, всю мою горечь и превратить их во что-то другое. В чистое, жгучее желание. В огонь, который не обжигает, а греет изнутри.

Кирилл в это время целует мою шею — там, где под тонкой кожей бьется пульс. Его губы мягкие, теплые, чуть влажные.

Я выгибаюсь навстречу, даже не замечая этого. Мои руки сами находят их: пальцы зарываются в волосы Артема, ладонь ложится на грудь Кирилла.

Мы движемся, словно в танце без правил. Одежда исчезает незаметно, будто ее и не было никогда. Кожа касается кожи. Тепло к теплу. Я ощущаю их повсюду: горячее дыхание на плечах, губы на груди, руки, которые скользят по мне с такой благоговейной осторожностью, словно я — нечто невероятно хрупкое и бесконечно драгоценное.

И вот тогда я растворяюсь.

По-настоящему.

Это уже не просто тела, сплетенные вместе. Это больше. Это когда все стены, которые я два года возводила вокруг себя — из обиды, из стыда, из страха, — рушатся не от боли, а от нежности. Артем целует меня. Кирилл прижимается ко мне всем телом.

Я закрываю глаза и отдаюсь этому чувству полностью.

Волны удовольствия сносят меня медленно, как большой морской прилив — поднимают меня все выше, выше, пока я не оказываюсь где-то между небом и землей, где нет ни вчера, ни завтра. Только сейчас. Только их руки. Только их губы. Только их дыхание, смешанное с моим.

Когда волна наконец накрывает меня с головой, я рассыпаюсь на атомы, не ведая, что сейчас происходит в реальности…