Каменная баба - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Семен Бронин (ч. 2)

-И хирурга?- Старик знал за ним это хвастовство: заменять специалистов, ушедших в отпуск, но относился к нему скептически.

-А почему нет? Что в вас особенного? Не оперировать же - смотреть только... Вы вообще свою уникальность преувеличиваете...- Это был жестокий удар по профессиональному чувству Ивана Герасимыча, но он не стал спорить: счел ниже своего достоинства.- А вот детей - увольте! Что-то останавливает, не дает их касаться... Мистика какая-то!.. Ну так что, Ирина Сергевна?-нетерпеливо повторил он, так что просьба прозвучала почти как приказание.

-Раз вы просите, Иван Александрович...- Ирина Сергеевна была не прочь съездить в дальнюю Александровку, где еще не бывала.- А по дороге в Ивановку заедем.

-А там что?

-Сыпь одну посмотрим. Я в ней не разобралась.

-Сыпь так сыпь - заедем, хотя это не по дороге. А что Наталье Ефремовне не показала?

-У нее прием кончился...

Тут Ирина Сергеевна покривила душой: не в свое, а в чужое спасение. Она направила к Наталье Ефремовне нескольких больных, но они до нее не дошли, потерявшись среди черных дыр и белых пятен ее расписания,- тогда она, для большей надежности, стала водить их к ней с приема на прием с личной рекомендацией. Наталья посмотрела одного, другого, затем взбунтовалась:

-Нет, подруга, ты мне их сюда за руку не води! Мало того, что регистратура старается, так еще один канал направления открылся! Что мне за них, поштучно платят?! Да провались они все, с их потницами и посыпушками! Что ты мне их оптом поставляешь?..- и Ирина Сергеевна перестала пользоваться ее услугами, а Наталье только этого и надо было...

Иван Александрович смутно догадывался о том, что произошло на самом деле и что пробегало теперь перед мысленным взором добродетельной Ирины Сергеевны.

-Не стала смотреть?.. С этой Натальей надо делать что-то... Как считаете, Иван Герасимыч?

-Что я могу?- проворчал старик.- Я уже ни с кем ничего сделать не могу. В Александровке-то к кому едете?

-К председателю поселкома тамошнему. На новоселье. Хочет заодно всю родню свою показать: нет ли в ком скрытого недуга. Вдруг, говорит, внутри что-то прячется - надо вовремя меры принять: нам всем долго жить надо. Большие планы у человека.

-Софрон, что ль?- недослушав про частности, спросил старик.- Прохвост редкий... Бери с него, Ирина, по высшей категории. Чтоб стольник с каждого рыла взяла... Или рыльца у вас? В пушку которые?..

Ирина Сергеевна покачала головою:

-Типун вам на язык, Иван Герасимыч. Слова какие-то находите... Вы ж знаете, я денег не беру и брать не умею.

-А что их, по-особенному берут как-то? Как все прочее. Обеими руками...

Анна Романовна тут особым образом потупилась: как бы ушла на миг в монашки, а Иван Александрович усмехнулся:

-Никто вас ни в чем не подозревает. Вам по штату не положено...- и пояснил недоумевающему Ивану Герасимычу:- У меня в молодости главная врачиха была, толковейшая женщина, я второй такой не встречал - у нее теория была на этот счет. Хирургам дают коньяк, урологам и прочим важным специалистам деньги, терапевтам,- тут он покосился на заслушавшуюся его Анну Романовну,-просроченные конфеты из старых запасов и еще что-то - что не помню. Педиатров в ее схеме не было: поликлиника была взрослая, а теперь вижу, что детским врачам перепадает,- пирожки с пылу с жару...- Он шутил, конечно, но веселье его было незаразительное.- Софрон - прохвост, это так. Но не он один. И куда от них денешься? На другую планету не улетишь.

-Так точно,- откликнулся Иван Герасимыч: неизвестно, кого и что имея в виду, и Пирогов не стал вникать в ненужные ему подробности.

-Так когда заехать за вами, Ирина Сергевна?

-Как соберетесь. Я рано встаю.

-Договорились...- и походя бросил Анне Романовне:- Вы и своему передайте. Втроем отправимся. Поездка вполне официальная... И ему перепадет что-нибудь...- неопределенно, но веско пообещал он и ушел, оставив Анну Романовну в замешательстве: с одной стороны, у нее были иные виды на выходной, с другой - в воображении замаячили новые цифры, еще не известные ей и потому особенно привлекательные...

-И он внакладе не останется?..- ни к кому отдельно не обращаясь, довольно бесцеремонно предположил хирург, но Анна Романовна ничего на это не сказала: по своему обыкновению или, лучше сказать, предопределению, да и Ирина Сергеевна пропустила его слова мимо ушей: была уже занята мыслями о предстоящей поездке...

Даже самые малые путешествия приводят нас иногда к большим переменам в жизни, толкуют старые сонники.

Они вызвали ее с улицы протяжным гудком, она накрутила на себя шаль, влезла в шубу и в валенки, выскочила наружу. Стоял ясный морозный солнечный день. Повсюду лежал нетронутый, слепящий снег, которого за ночь подсыпало. Дома укутались с головы до ног в белое, их крыши располнели и разбухли, свисающие с них толстые завитки и пологи едва не соединились с наземными сугробами, столь же пухлыми, как они, и рыхлыми.

-Люблю женщин, одетых со вкусом!..- Иван Лукьянов оскалился в озорной улыбке, увидев застраховавшуюся от холодов Ирину Сергеевну.

-На матрешку, наверно, похожа?- Она не без труда нагнулась, влезла в машину.- Шаль хоть разверну: душно...- и начала разматываться.- Далеко ехать?

-С вами хоть на край света!- и Лукьянов рванул больничную "Волгу" с места в карьер: он и обычно-то водил ее на сельский манер, как какой-нибудь джигит или наездник, а с такой пассажиркой решил еще и пофорсить - взболтать и растрясти ее на заднем сиденье.

-Не гони,- сказал Пирогов.- Успеешь. Тут он - край света: далеко ехать не надо.- Он оглянулся и тоже остался доволен экипировкой Ирины Сергеевны.-Поесть успели?

-Вы имеете в виду, взяла ли что с собой?- Она успела расстаться с цветастым платком и расстегнуть шубу.- Взяла. Вдруг на новоселье не накормят.

-А это почему?

-Скажут, не так больных посмотрела.

-Так там не больные будут, а здоровые.

-Все равно. Я женщина мнительная, Иван Александрович.

Лукьянов засмеялся.

-И правильно. Здесь другим делать нечего! Все только и делают, что мнят. Или мнут: не знаю, как сказать правильно... Моя сегодня печь пироги с утра взялась. Я ее спрашиваю, что у тебя: репетиция перед Новым годом? А она мне: на работе все уши прожужжали с пирожками Ирины Сергевны - будто сама их печет!

-Ревнует,- объяснил Пирогов.- Женщины к чему угодно приревновать могут. Хоть к гудку паровозному: вызывает на свидание.

-Не говорите... Моя нашла у меня два трамвайных билета из области - вот тебе, говорит, и доказательство. Я ей: случайно лишний оторвал, а она: мало того что кого-то себе нашел, так еще и проезд ей оплачиваешь.

-Про деньги не вспоминай лучше...- Пирогов обернулся, поглядел на Ирину Сергеевну.- Ирина Сергевна сидит и думает, наверно: попала в компанию.

-Почти так.- У Ирины Сергеевны и в самом деле вертелось в голове нечто подобное.- Мужской разговор завели - женщине в него вставиться не с чем.

-Так о вас же все?- возразил Пирогов, но Иван, рыцарь в душе, поддержал ее:

-Она такой не будет. Ее самое ревновать начнут.

-Смотри, ты не приревнуй.- Пирогов допускал такие, непонятные при его уме, бестактности.- Не забыл, что нам сначала в Ивановку?

-Кто сказал?- Иван прекрасно это помнил, но остался недоволен последним замечанием: не любил начальственных фамильярностей.

-Я же говорил вчера: она заехать просила?

-Что просила, говорили, а что ехать - нет... Новое начальство, гляжу?..- и Лукьянов обернулся вопросительно к Ирине Сергеевне, убедился в ее полной невиновности и объяснился:- Туда дорога отвратительная. Проселок по полю идет: летом его как на ладони видно, да и то: дождь если сильный, так развезет, что не сразу отыщешь, а зимой?.. Иной раз прямо по полю чешешь, по диагонали. Но это - если снегу мало, а сегодня трудней будет... Попробуем, однако. Дело какое?

-Больные ждут.

-Спасать нужно? Это другой разговор...- и Лукьянов, удовлетворившись услышанным и увиденным, отвернул от нее скуластое лицо, стал смотреть на дорогу.- Скорая помощь всегда меня прельщала. Я из-за нее в медицину и пошел. Включай сирену и жми на газ: жизнь человека в опасности!

-Заодно и оправдание лихачеству твоему,- объяснил, как всегда на свой лад, Иван Александрович, и Лукьянов не стал спорить:

-Можно и так сказать... Я тогда к Ефремову зайду. Говорят, у него порошок есть - давно хотел съездить.

-Кто это Ефремов?- спросила Ирина Сергеевна.

-Фельдшер ивановский,- сказал Пирогов.- Чистюля каких свет не видывал. У него изба самая опрятная в области. Если б конкурс был, непременно бы выиграл. Посмотришь.

-Если пригласит,- сказал Лукьянов.- Впускает только тех, у кого шея чистая. Это я не про вас, конечно!

-Нас позовет,- успокоил Пирогов озадачившуюся Ирину Сергеевну.-Начальство как-никак... А что за порошок?

-Из Японии. Тараканов выводит.

-Врет. Нет таких порошков. Его и японцам не выдумать.

-Сам хвастался.

-Если так, то мы его реквизируем. Тараканы и нас одолели. По родблоку ползают.

-Этого могли бы и не говорить!- не удержалась Ирина Сергеевна.

-Ты рожать у нас хочешь?

-После того, что вы сказали? Ни за что на свете!

-Не зарекайся: начнется, не до тараканов будет.- Пирогов поглядел на нее с ироническим сочувствием.- Не знал, что ты такая впечатлительная.

-А вы других женщин встречали?

-Других?.. Да я их не знаю почти.

-Врач - должны знать. Это, Иван Александрович, пробел в вашем образовании.

-Может быть. Теперь не нагоню уже, наверно.

-А надо бы.

-Зачем?

-Чтоб лучше их психику понимать.

-Что я, психиатр тебе? Не заменяю их никогда. Боюсь напутать.

-Надо в душу вникать. Для этого необязательно психиатром быть.

-В нее чем меньше вникаешь, тем лучше - спокойнее... Ты что-то всерьез за меня взялась. Не зря Иван Герасимыч на тебя жалуется, ревизором зовет или как еще?

-Цензором.

-Видишь - все помнишь. Опасная женщина... Знаешь, кого ты мне напоминаешь?

-Нет, конечно.

-Мою первую главную врачиху. С той тоже ни о чем говорить было нельзя: непременно срежет, найдет, что тебе сказать неожиданного. Обязательно каверзу какую-нибудь влепит.

-Хоть одну женщину вы, Иван Александрыч, в жизни уважали. Или вы в нее влюблены были?

Пирогова этот вопрос застал врасплох, и он задумался.

-Не знаю, что и сказать тебе. Подумать надо... Она в годах была. Такая, примерно, разница, как у нас с тобой.

-Но это, говорят, не помеха?- спросила она - сразу поняла, что сказала лишнее, но не в ее правилах было брать слова обратно.

-Может быть...- Он покосился на нее.- Но это когда мужчина старше... Опять что-то не так?

-Женщины и мужчины должны быть во всем равны, Иван Александрович.

-Должны-то должны,- с сомнением в голосе протянул он,- да мало ли кто кому что должен на этом свете... Будешь долго ждать, когда долги отдадут,- а Лукьянов снова ее поддержал:

-Правильно она говорит. Мужчина, женщина - разница небольшая. С годами все равны делаются. Деньги считают с утра до вечера. Один только в уме, а другая на бумажке: голове не доверяет - вот и все различие. Погода бы не испортилась - вот что. Я смотрю, сверху сеяться начало...

Действительно, пошел снег, но пока безобидный, не внушающий опасений: искристый, меленький - какой сыплется с вершин елей, когда его сбивают птицы, кормящиеся оставшимися с лета шишками.

-К кому мы в Александровке едем?- спросила Ирина Сергеевна Пирогова. Дальний вояж смущал ее предстоящей гульбой и празднествами, и она охотно бы им пожертвовала - так же, как Пирогов - ивановской поездкой, а Иван - ими обеими.

-К Софрону - как его? Зубов, что ли?- обратился Пирогов за справкой к водителю, который знал весь район пофамильно и тут же разрешил его сомнения.- Был председатель колхоза, теперь артель сколачивает. Видно, семейную - раз профосмотр родичам устроил...

Он чего-то недоговаривал, и Лукьянов пояснил:

-Лесной хозяин здешний. Все к нему на поклон идут - за брусом и за досками. Тут нигде больше лесу не найдешь - у него только лесопилка.

-Она ж государственная?

-А что у нас не государственное? Все равно, налево идет.

-В другом районе нельзя купить?

-Можно и в другом, конечно, но там чужие, слупят втрое. Да еще некондиционный товар всучат. Лес - дело тонкое... Бегай потом за ними...

Пирогов молча согласился со всеми перечисленными доводами.

-Вот и мне нужно четыре куба. Дом строю,- поведал он Ирине Сергеевне, которая одна в Петровском не знала этого.- Так-то он кирпичный будет, но изнутри тесом хочу обшить.

-Вы с ним осторожнее, обмануть может,- предупредил, в последний раз, Иван и в следующую минуту забил тревогу:- Все! Так я и думал! Метель в пути, мать ее ети!..- Он остановил машину, перевел мотор на холостой ход, поглядел значительно на обоих.- Приехали!..

Взявшиеся откуда-то тучи заволокли небо и в считанные мгновения превратили его в серый перевернутый вверх дном котел, из которого повалил крупный снег, быстро залеплявший ветровое стекло, так что оконные дворники не успевали счистить хлопья. Они вышли из машины. Все кругом было единое месиво, предметы утратили определенность и четкость положения в пространстве. Одинокий дом на большаке, у которого они четверть часа назад остановились и свернули к Ивановке, стал не то плыть у них перед глазами, не то попеременно приближаться и удаляться; дорога под ногами - и та начала растекаться по полю, и оно само утратило былую недвижность, обрело жизнь, поползло, влекомое непрерывно усиливавшимся ветром.

-Где мы хоть?- спросил Пирогов.

-Не разберу!.. То есть знаю, конечно: недалеко от большой дороги, но где в точности, не скажу... Хотя езжу здесь десять лет. Ни столба, ни дорожного знака! Раньше хоть столбы ставили - к чему лошадь привязать!..-Иван шагнул, рухнул по колено, ступил в другом направлении сначала было твердо под ногами, но в следующий шаг он провалился снова.

На Пирогова все это произвело впечатление.

-В Александровку поворачивай. В Ивановку в следующий раз съездим.

-А больные?- напомнила Ирина Сергеевна, но Пирогов был уже не тем, что прежде.

-Больные везде есть - этого добра хватает. Гони в Александровку.

-Поздно.- Лукьянов дал обоим выговориться, прежде чем произнес свой приговор.- Я теперь ни туда, ни обратно дороги не различаю.

-Вон же дом тот - туда и едем. По собственным следам.

-Дом я вижу, а вот следы - не очень. Ветер. Снег - черт бы с ним...

Действительно, ветер задувал все сильнее и снег уже не столько валился сверху, сколько боком перемещался по земле, пересыпался с места на место, мел по полю, будто поднятый с лежанки огромной метлой небесного хозяина.

-Попробуем все-таки,- сказал Пирогов.- Не сидеть же...

Они сели в машину, но она забуксовала на прежнем месте: будто, пока они ходили, под ней подсыпалось снегу.

-Лучше в таких случаях вообще не останавливаться.- Лукьянов прибавил газу - колеса врезались в рыхлый снег и окончательно в нем зависли.Все,-решил он и перевел мотор на холостой ход.- Не едем никуда, ждем у моря погоды...- и устроился поудобнее, готовясь к длительному простою.

Ирина Сергеевна поежилась.

-Представляю себе, что здесь бывает, когда мотор глохнет.

-Это вы себе и представить не можете!..- Иван глянул многозначительно.-Сейчас что? Сидим в тепле, языки чешем. А глохнет если?!.

Пирогова такие посиделки не устраивали.

-Нет, Иван, ты что-то не то говоришь... Ирину Сергевну пугаешь или меня разыгрываешь?.. Чего ждать? Когда дорога установится?

Лукьянов помолчал, прежде чем ответить: он много чего в жизни не любил, и в частности - лишних докладов начальству.

-Кончится метель, пойду искать большак. Он тут рядом - километра не будет. Но это когда уляжется все. Пока эта понизовка метет, туда и пешком идти нельзя - закрутит в два счета, запутает.

Пирогов вынужден был согласиться:

-Ладно. Давай тогда завтракать. Где, Ирина Сергевна, пирожки ваши?

Ирина Сергеевна полезла за узелком.

-Я уже как та шинкарка, которая для постоянных посетителей фирменное блюдо держит,- не преминула заметить она, но пирожки, конечно же, достала.

Иван Александрович съел один, другой, третий: видно, не знал счета в подобных случаях.

-Почему, Иван, ты сказал мне, чтоб я с ним осторожничал?

-Деньги вперед не давайте. Не отдаст. Сам говорит: деньги - потом, а то я как схвачу их, так рука потом разжаться не может.

-Так и говорит?

-Почти что.

-Хороший человек... Но мы услугами расплачиваемся. Дело беспроигрышное.

Лукьянов скорчил неопределенную мину:

-Но и не очень выигрышное... Нет, Ирина Сергевна, никогда моя Нюрка таких пирожков не напечет! И рядом вас нельзя ставить.

-Не я их пекла.- Она устала повторять эту фразу.

-Какая разница - вы, нет!- с досадой проговорил он.- Вы к этим пирогам, Ирина Сергевна, очень идете и удачно с ними гармонируете... Ну что ты скажешь?..- вздохнул он, поглядев в молоко метели, заливавшее окна машины, в окружающие их снежные сумерки...- И день ведь - самое начало. Что вечером-то будет?..

Их снял с якоря, выручил тракторист из Ивановки, едущий в Петровское за водкой: подтянул их канатом к своему следу, который тянулся прямиком до Ивановки и которым можно было пользоваться без опаски - даже в эту метель он был достаточно утрамбован полновесными тракторными гусеницами.

-А обратно приеду - еще надежней будет, с комфортом назад поедете,-подбодрил он их и затрясся, затарахтел за водкой дальше...

-Никогда я их не любил,- проворчал Иван,- дороги уродуют, а сегодня как ангела какого встретил...

Машина легко взяла старт и как ни в чем не бывало покатила по лапчатым следам недавно проехавшего железного чудовища.

-Смотри, едет!.. Чудеса, да и только!..- обрадовался Лукьянов, и они, забывая свои недавние несчастья, устремились в Ивановку, на помощь малолетним пациентам, также терпящим бедствие, по уверениям сердобольной Ирины Сергеевны.

Изба, куда их привел не столько адрес, сколько подсказка ивановских жителей, потому что адресов здесь как бы не существовало,- была сумрачная, подслеповатая, низкая. Это была не изба, а если так можно выразиться, вывернутый наизнанку погреб. Собирался он из толстых, в широкую ладонь, полос дерна: их нарезали острыми лопатами, переворачивали корнями кверху, сушили в течение дня и затем слагали из них, как из кирпичей, стены. С будущего пола срезали верхний слой, толкли под ним землю; над возведенным остовом ставили двухскатную, под тупым углом, деревянную крышу с редкими стропилами, которую, за неимением другого кровельного материала, крыли теми же вековыми степными дернинами. Это были времянки, но для многих они становились постоянным местом жительства. Лукьянов заглянул внутрь, но, удовлетворив минутное любопытство, от дальнейшего осмотра отказался: он не любил зрелища грязи и нищеты - был из тех, кто, повстречавшись с ними однажды, на всю жизнь сохраняют к ним устойчивую неприязнь, словно они не перестают напоминать им их собственные былые невзгоды...

-Пойду по делам, что ли...- У него и на Луне - высадись он там с десантом - тоже бы нашлись собственные дела, требующие его немедленного присутствия...

-Что такую грязь развел?- с брезгливостью спросил Пирогов хозяина, встретившего их на пороге дома и имевшего вид задумчивый и рассеянный, будто он занят был в эту минуту решением задач из разряда вечных и трансцендентальных. В любой деревне есть такие невостребованные, ничем не занятые философы: они охотно принимают участие в любом разговоре и первые на него откликаются.

-Разве это грязь?- встрепенулся и живо отозвался этот.- Грязи настоящей не видели...

Иван Александрович недоверчиво посмотрел на него:

-На вашей ферме, что ли?

-Почему на ферме? Мало ли где грязи нет? Если посмотреть как следует, везде найдется...

Суждения его выстреливались как пробки из шампанского: без задержек, без предварительного обдумывания и последующего ожидания ответов. Страх и защитное свойство души проглядывали между тем за этим кантианским фасадом: несмотря на отвлеченный вид и умственную рассредоточенность, хозяин стоял на страже своего жилища и палил напропалую - как по воробьям из пушки. Иван Александрович, по наблюдательному уму своему, понял это, но, по черствости душевной, не захотел входить в его положение.

-Где хозяйка твоя?- Он подумал, что ему, как всегда, легче будет договориться с женщиной. Тот помешкал, кликнул жену, оборотился для этого в темноту жилища, где лишь угадывались силуэты печки, стола и женщины: окна в таких строениях делались узкими прорезями - иначе бы заваливались лишенные арматуры стены. Хозяйка, прятавшаяся в полумраке, трусливо вышла на люди.-Говорят, у тебя зараза объявилась? Инфекция?..

Он сказал это без всякой угрозы в голосе: просто перешел от проволочек к делу, она же сразу и насмерть перепугалась.

-Где?!.- Ужас охватил ее еще до их появления: с того момента, как соседки, опережая гостей, предупредили, что ее разыскивает высокое начальство; он удвоился, когда к их забору подкатила машина с красным крестом, и теперь, что называется, достиг своего апогея.

-Где?!- передразнил ее Пирогов.- По воздуху летает,- и она, обезумев, поглядела вверх: в поисках летающей нечисти. Это была невзрачная плоскогрудая дерганая женщина в грязной белой кофточке и несменяемой черной юбке до пят.

Ирина Сергеевна пришла к ней на помощь:

-Вы мне приводили ребят на прошлой неделе. Я в их сыпи не разобралась приехала вот с главным врачом посоветоваться. Не помните?..

Хозяйка вгляделась в нее. В разрумяненной, облаченной в мех и в шаль, словно выехавшей на загородную прогулку, Ирине Сергеевне нелегко было узнать поликлиническую докторшу, запомнившуюся ей сосредоточенно ровным лицом и накрахмаленным, без складок, белым врачебным халатом, - но она ее все-таки признала:

-Вы это?.. А я не сразу против света разглядела...- и тут же напала на мужа, что было признаком начавшегося успокоения:- Когда лампу в доме ввернешь?!.- Тот не ответил, но, в свою очередь, чинно и со степенной грацией подал Ирине Сергеевне табурет: в благодарность за душевный подход и человеческие интонации в голосе. Что касается Ивана Александровича, то он давно уже, не дожидаясь приглашения, сел на что-то колченогое, шаткое и скрипучее.

-Ребята где?- спросил он.

-В школе. Придут сейчас.

-Гони их сюда. Некогда рассиживаться...

Хозяйка накинула на плечи телогрейку и серую шаль, побежала к детям: на селе была начальная школа. Пирогов подошел к печи, осмотрел ее. Хозяин безучастно взирал на его действия.

-Не обедали еще?

-Нет. Вечером садимся. Собрамшись.

-А дети как? Они же есть хотят?

-Их в школе кормят.

-Я и забыл... Мы их сейчас с обеда сорвем?.. Здесь готовите?..- Пирогов снял с печи сковороду, оглядел ее.- Из чего она?

-Из латуни, думаю.

-Из чего?

-Латунь. Металл такой... Мы ею не пользуемся. Берите, если нужно.

-Зачем она мне? Если ты ею не пользуешься?..- и Пирогов счел наконец нужным объясниться:- Мы ищем, отчего у твоих детей короста по телу пошла... Самогон не варишь?

-Зачем?- возразил тот.- Не было такого. Кого хотите, спросите.

-Да разве кто скажет?..- Пирогов взял в руки кастрюлю, заглянул внутрь, поморщился:- Не чистите совсем?..- Он поставил ее на место, объяснил Ирине Сергеевне:- Я однажды массовое отравление видел: полсела за животы хватались и до ветру бегали. Там, правда, не сыпь была, а кайма на деснах. Она меня и просветила. Свинцовое отравление - никогда не видела? В самогонный аппарат свинцовую трубку вставили. И где нашли только?

-В аккумуляторе.- Хозяин прислушивался к их разговору.- Я техникой интересуюсь. Когда хожу, обязательно под ноги смотрю и в сарай несу. У меня там склад настоящий. Коллекция.

-А этот аппарат я на чердаке у одного раскопал,- продолжал Пирогов, не обращая на него внимания.- У него в семье болели всего сильнее. И дети тоже.

-А дети здесь при чем?- удивилась Ирина Сергеевна.

-Тоже сосали... Я у хозяина из-под тряпок агрегат этот вытащил: я тогда помоложе был, настырнее. Клялся, что не его, и соседи отрицали, но вздули его потом сообща и как следует. Чуть полсела не отравил.

-И дальше что?

-Да ничего... Сменил трубку и до сих пор гонит, наверно. Уже без вредных последствий... У тебя такого нет?- на всякий случай спросил он хозяина.

-Чего?..- не понял он, потому что забрел в воображении уже в самые далекие технические дебри.- Трубки? Трубки нет. Поискать можно, но это летом. Сейчас туда не подступишься. Смерзлось все.

-Ладно, летом к тебе приедем,- и повернулся к Ирине Сергеевне:- Этот не гонит, конечно. Иначе бы давно избу спалил. Хоть она и земляная... Пойдем на улицу. Снег вроде кончился...- Хозяин, выслушав последнее замечание, пропустил его нехотя и с немым укором: на этот раз всерьез на него обиделся...

Перед домом был узкий проходной двор, стесняемый невысоким сараем и небогатой поленницей дров: их здесь было мало. Снег перестал идти, но небо оставалось заволоченным низкими тучами. Все в природе было белого или черного цвета или промежуточных градаций серого.

-Гляди, машины нет уже. Могли бы посидеть. И тут левую работу нашел. Гнать бы его в три шеи... Идут вон, обормоты твои. Пойдем в избу, пока не увидели...

Но было поздно. Дети, которых мать вела за руки, увидев врачей, вырвались и попрятались от нее с криками кто куда: за сарай, за отхожее место - насилу уговорили их войти в дом и раздеться. Сыпь, при первом и беглом ее исследовании, оказалась чесоточной.

-Чесотки никогда не видела?- шутливо поддел Пирогов свою подчиненную, не обращая внимания на действие, производимое его словами на родителей: мать остолбенела, а отец сделался еще более рассеян: до него стал доходить скрытый смысл последних пяти или шести лет его существования.- Она, родимая... А я уже сыскной деятельностью занялся...

-У нас ее не было,- защитилась Ирина Сергеевна, которая тоже - хотя и по иным соображениям и на другой манер - была уязвлена его диагностикой.

-Была. Она везде есть. Не показывали просто. У нас учат только тому, что реже всего встречается... В область о ней только не сообщай. А то снова взгреют... За что, неизвестно...- Он все поглядывал на сыпь с разных сторон: то с ближнего, то с дальнего расстояния - и удостоверивался в правоте своего предположения.- Я вот Наталью Ефремовну сюда пришлю, а то она все в кабинете своем сидит-ждет: не то больных, не то жениха своего. Гляди...- и он перечислил и показал ей основные признаки чесотки.- Говорят, она иначе теперь выглядит: шведский клещ объявился - но я старый только вижу: тот, видно, до нас еще не добрался...

Ирина Сергеевна с тройным усердием всматривалась в красные полоски и закорючки на теле худосочного мальчика. Между тем пережитое ею разочарование и мнимое унижение, связанное с тем, что она не установила простого, как выяснилось потом, диагноза, заставило ее взглянуть иначе на самого учителя. Иван Александрович, снисходительный и добродушный, в кратких, но метких словах, звучавших в одно время и весомо и вкрадчиво, расписал ей суть дела и этим пленил ее сердце: в разуме вообще, и в обучении в частности, больше чувственности, чем это принято считать в учебниках. То, что посвящение в профессию происходило в тесной и мрачной избе, а не в нарядной клинике, не убавляло, но лишь усиливало его воздействие: этот обряд предпочитает уединение и не любит тщеславной суеты и безликого мрамора. Он однажды уже понравился ей: когда встречал в аэропорту, но тогда это было минутное состояние, легко объясняемое волнением на новом месте,- теперь же она едва не влюбилась в него: ее не зря сызмала тянуло к преподавателям...

- Стой, не вертись!- прикрикнул Пирогов на мальчишку, который, скинув с себя одежду, стал выглядеть еще тщедушнее, но и теперь не хотел служить никому наглядным пособием.- Не колотись. А то клещей на меня натрусишь!.. Чешется?

-Еще как чешется, дяденька!- заныл тот.- Ночью так свербит, что кожу живьем сдираю!

-Ошметками? Вот они и есть самые заразные. И у тебя тоже так?-оборотился он к девочке, но та, увидав, до чего доводит его осмотр, уже натянула на себя платье, которое после долгих уговоров перед этим сняла, вцепилась в него обеими ручонками, уткнулась в подол матери и заорала благим матом.

-Началось!- Пирогов легко относился к жалобам и стенаниям взрослых, но сдавался при первых детских криках.- Как ты можешь с ними работать?.. Ты-то не чешешься?- Он искоса глянул на хозяина.

Тот задумался, на лице его отразились большие сомнения на этот счет, а жена, горевшая желанием вывести его на чистую воду, выкрикнула в самозабвении:

-Чешется! Чешется! Сколько я его знаю, все время чешется!

-Привычка,- возразил он и сказал с важностью:- Это синдром у меня. Фельдшер сказал. Диатеза.- Он защищался как умел, хотя и чувствовал, что в обороне его зияют бреши.

-Да ты к нему не ходил!- гвоздила его жена.- Понаслышке все! Чесоточный!

Дети молча и с упреком смотрели на отца, и без того не слишком здесь влиятельного.

-Я ж его за язык не тянул. Сам сказал. Синдром, говорит, диатеза.

-Так и сказал?- мельком заинтересовался Пирогов, но тут же соскучился.-Спите, небось, вповалку?

-Вместе!- повинилась женщина: это было ее ведомство.- Сначала ребята засыпают, потом мы. Здесь вот...- и показала на узел на полу, в котором хранилось общее белье семейства.

-Да тут как ни ложись: вместе ли, по очереди - все едино: клещ на часы не смотрит. Чесотка у вас - вылечим. Пройдет. Хуже, если б что другое было. Считайте, повезло вам... Прямо на земле спите?

-Почему?- уже и посмеялась она - но невпопад и льстиво.- Он щит кладет. Сам сколотил! Может, если захочет!.. А у меня нет ничего! Посмотрите?- и почти скинула с себя кофту.

-Не надо,- остановил ее Пирогов.- Значит, не любит тебя клещ - такое тоже бывает. Все равно: есть, нет - надо в бане помыться и серной мазью намазаться. Баня есть у тебя, хозяин?

-Найдем! За этим дело не станет.

-И детей вымой да натри. Да повтори с мазью завтра. Живете, как эскимосы. Или они теперь чище живут, моются? Мазь у Ефремова должна быть. Который у тебя синдром нашел.

-Детьми я займусь,- сказала вполголоса Ирина Сергеевна.- Тут всех подряд смотреть надо.

-А когда в Александровку поедешь?

-Завтра...

В тоне, которым она это сказала, было нечто ее выдавшее. Он пригляделся, почувствовал перемену, и она, застигнутая врасплох, немедленно отвела глаза в сторону.

-Ладно, разберемся... Пока что давай двигать отсюдова. Пока самим мазаться не пришлось...

Женщина, не обращая внимания на мороз, выбежала за ними, нагнала у калитки, позвала Ивана Александровича в сторону.

-Вы не говорите никому! Не дадут проходу! Ни мне, ни детям!..- и стала совать ему в бок кулак с трешкой: из-за нее она на миг задержалась в доме Пирогов не сразу понял, зачем она тычется.- Я ему всегда говорила: не чешись, не чешись! А он чешется, чешется, чешется!- повторяла она в исступлении: тоже, как муж, вспоминая их последнюю жизнь под новым углом зрения.- Это за мазь вашу!

-Мазь не у меня, а у Ефремова. Спрячь деньги!- распорядился он и с любопытством поглядел на взбудораженную, встрепанную женщину, которой все происшедшее придало некую дикую, почти сумасшедшую привлекательность.- Кто он у тебя?

-Механизатор,- пренебрежительно отвечала она, бог знает о чем в эту минуту думая.

-Зарабатывает хоть?

-Какое?! Как уборка, так всегда конбайн ломается! На части воруют, а он не видит!.. А детям не будет ничего?- заговорщически зашептала она и, ободренная тем, что Пирогов не уходит, а остается и ее слушает, жарко прижалась к его тулупу и еще раз попыталась украдкой просунуть деньги за пазуху.

-Перестань!..- Пирогов невольно отстранился от нее.- Что с ними сделать могут?- Он опешил от ее напора.

-На учет не поставят? Чесоточный?

-Окстись, нет такого... Как звать тебя?

-Марья.- Она поникла, поглядела на Ирину Сергеевну, стоящую поодаль у калитки, и вдруг увидела в ней соперницу.

-Полечите - все пройдет...- и пошел к Ирине Сергеевне - хозяйка же осталась где была: с невысказанным сожалением на бледном вытянутом лице, понурая и совершенно нечувствительная к холоду...

-Бабы,- сказал Пирогов Ирине Сергеевне.- Как беда, так на шею бросаются. Со своей чесоткой вместе...- и она простила ему и это: за двух освобожденных от мук юных страдальцев и за преподанный ей урок чесотки.-Может, поедем все-таки?- попросил он.

-Нельзя.- Она поглядела с благодарностью: будто была признательна ему за эту просьбу.- Надо смотреть всех. Я с этой сыпью столько времени потеряла. Забываю всякий раз, что нужно мнение других спрашивать...

Он не понял, озадачился, но не стал спорить. Они пошли к дому Ефремова, и было что-то неловкое в их совместной ходьбе: шаг не то сбивался от взаимного магнетизма, не то приноравливался друг к другу...

Больничная "Волга" стояла у дома фельдшера. Они вошли в сени, где и в самом деле было прибрано, подметено и выскоблено, как у невесты в день перед свадьбой. Судя по всему, хозяин и водитель перед их приходом ожесточенно спорили: Ефремов был зол, Иван разочарован.

-Поссорились?- Пирогов оглядел чисто беленные стены и вышитые рушники ивановского фельдшера, которому, по общему мнению, следовало родиться девушкой.

-Да вот! - Ефремов заиграл желваками и нервно блеснул глазами, что было у него высшей мерой сдержанного, подавляемого им гнева.- Требует - чего сам не знает!..

Ему было около тридцати пяти, лицо его, хотя и выглядело невыразительным и бесцветным, но сейчас было исполнено напряженной и скрытой от всех внутренней борьбы: глаза навыкате, а манеры, обычно церемонные и жеманные, теперь заострены и искажены засевшей в нем досадой. Он жил холостяком: чтобы поддерживать в доме стерильный порядок, который не потерпела бы ни одна здешняя молодка - в один момент бы все переставила и переложила по-своему, а для него это была почти что религия.

Лукьянов перебил его - хладнокровно и раздражительно разом:

-Не требую, а прошу, китайская твоя голова!

-Никакого порошка нет - одни предрассудки! Просто поддерживаю порядок! Неужели не ясно?!

-Конечно, не ясно,- вмешался, как всегда неизвестно на чьей стороне, Иван Александрович.- Как понять, когда с тараканами рождаемся и в гроб с ними ложимся?

-Крошки не надо на столе оставлять - их и не будет. -А куда их девать?-Лукьянов не любил, чтоб его поучали, да еще столь бесцеремонно.

-На улицу вынеси - пусть куры склюют.

-Кусок хлеба съел и неси-труси на улицу?..- Иван был задет за живое.-Жмотишься просто - скажи лучше.

-Опять!- возмутился до глубины души Ефремов, но не успел сжевать свои желваки - Пирогов снова встрял в их разговор:

-Тараканы - ладно, с ними замнем пока, а что это ты чесотку в селе развел? Да еще диатезой ее называешь?..

Фельдшер изменился в лице. Упоминание чесотки вызвало у него род столбняка и лицевого спазма.

-У кого?!

-У Петрушиных. Есть такие? Всем кагалом чешутся. К бабе только клещ не пристал: брезгует ею, что ли?

-Это зависит от свойств пота,- процитировал из учебника совсем уже потерявшийся фельдшер, и Пирогов, слышавший в жизни всякое, уставился на него во все глаза.- У него сыпь полиморфная,- припомнил он еще: он читал книги, которые сообщали ему то же чувство спокойствия и порядка, как и чистота в его жилище.- Я ему кальций дал...

Еще немного, и он бы обелил себя вчистую, но Пирогов грубо прервал его:

-Кальций ты своим курам дай: чтоб скорлупа была толще... Ты, оказывается, знал все?.. И давно это у них?

-Лет пять... Насколько мне известно...- Ефремов собрался с духом и решил не отступать далее:- Я считал, это у них инфекционно-аллергическое.

-А у них вот чесотка.- Пирогов умел быть жестоким.- К дерматологу их не водил?

-По телефону консультировал.- Ефремов побоялся подвести боготворимую им Наталью Ефремовну.- Решили, что это синдром наследственного диатеза.

-Она по телефону больных смотрит?..- Пирогов ругнулся про себя.- Ладно. Про синдром мы уже слышали. У тебя серная мазь есть?

-У меня все есть,- мрачно похвастал тот.

-Вот и вымоешь их и натрешь этой мазью.

-Своими руками?!- ужаснулся фельдшер и замер как подстреленный. Лукьянов тут ухмыльнулся и пошел вон из избы: он никогда не досиживал до конца представления, уходил, когда развязка делалась очевидна: был, что называется, зритель-одиночка.

-А какими еще? Иван, не уходи никуда!..- успел бросить Пирогов водителю.- Ты за школу полставки получаешь? Фельдшер собрался уже отказаться от половины ставки, которая оказалась сопряжена с беспримерными душевными муками, но Ирина Сергеевна пришла ему на помощь: -Разберемся, Иван Александрыч,- и фельдшер, поняв ее с полуслова, сложил руки в просящей елочке: -Ирина Сергевна?! Поможете?! -Она тебе так нужна?- У Пирогова были другие виды на детскую докторшу, но Ефремов взмолился: -Не то слово! Как свет в окошке, как солнце на небе!..- и Иван Александрович, переглянувшись с Ириной Сергеевной, оставил ее в Ивановке - захотел лишь взглянуть напоследок на здешние лекарственные склады: в районе о них ходили легенды, и слух о японском порошке был их отголоском...

Медпункт был на другой половине дома. Одна из комнат была отведена под хранилище.

-Такого и у меня в больнице нет,- признал Пирогов, оглядывая полки, на которых в идеальном порядке, с латинскими и, ниже, отечественными наименованиями лежали коробочки, флаконы с таблетками, пузырьки и прочие достижения фармакопеи.- А мази где?

-Мази - где им положено: на холоду.- Фельдшер открыл холодильник, где было то же ослепительное единство в разнообразии.- У меня не только мазь Вилькинсона, но и бензоил-бензоат есть: он современнее. -Вот и отдай его детям. А взрослым дашь серную: пусть пачкаются... Надо будет у тебя обыск провести с экспроприацией. С больницей надо поделиться, иначе говоря...

-Пусть сами что-нибудь соберут сначала, потом национализируют.-Ефремову не понравилось окончание разговора, и он хлопнул дверью холодильника.

-Все равно без дела лежат. Ты же им синдромы ставишь...- Фельдшер не отвечал на провокации и хмуро молчал - Пирогов не стал дразнить его больше...

Они вышли к машине. Рядом стоял Лукьянов.

-За чесоткой ехали? Через метель и бураны?.. И охота вам оставаться, Ирина Сергевна? Я вон и то - чесаться начал.

-Сами ж говорили - скорая помощь?

-Так скорая помощь - это как? Приехал, поставил диагноз, назад унесся. А вы остаетесь. Это если б моя б так поступала? Я б ей, пожалуй, отставку дал, от ворот поворот... Ладно. Приеду за вами завтра. Если снега большого не будет. А пойдет, оставайтесь тут до весны, с этой чесоткой вместе...- и мужчины уехали веселиться в Александровку...

Ирина Сергеевна почувствовала себя в первую минуту покинутой, но в следующую - одумалась: она же сама на этом настаивала. Иван Александрович поглядел на прощание едва ли не с робостью и с сожалением определенного рода, и она, припомнив этот взгляд, пришла в иное, приподнятое и почти окрыленное, расположение духа...

-Надо обойти дома,- сказала она Ефремову,- выявить чесоточных, помыть их в бане и обработать бензоил-бензоатом. Работы у нас - хорошо, если за день справимся.

Ефремов сознавал ее правоту, крепился, держал марку, но ему было не по себе, он нуждался в нравственной поддержке.

-Я, конечно, чистоту люблю: из-за этого и пошел в фельдшеры.

-Так за чем дело стало?

-Чтоб так - своими руками?.. Для этого младший персонал должен быть. Санитары, иными словами, а их нету.

-Старший возьмите вместо младшего. Я же вам помогаю. Надо кому-то...- и он поник, устыженный...

Домов было не так уж много. Через пару часов подворного обхода они выявили два десятка больных детей - взрослые не захотели раздеваться: не то из стеснительности, не то от стыда оказаться чесоточными. Но они внимательно следили за ее действиями и находками, да и она охотно объясняла им увиденное: то, чему сама только что выучилась. Ефремов, глядя на нее, смелел и приободрялся. Вдвоем они переоборудовали один из классов школы во временную баню, а во дворе устроили прожарочную. Из последней затеи, правда, ничего не вышло: родители сообща решили выбросить старую одежду, увидев, во что она превращается после их обработки, но в любом деле бывают свои издержки, и порой немалые. Ефремов принял участие и в общем омовении, предварявшем столь же всеобщее помазание. Она мыла девочек, он - мальчиков. Перед этим он облачился в самый немыслимый балахон, какой только можно себе представить: сочетание противочумного костюма с противохолерным,- натянул на руки три пары хирургических перчаток, но чем дальше шло дело, тем больше скидывал он с себя прорезиненного белья и тем веселее и отчаяннее становился: озорно плескал из шаек на намыленных ребят, покрикивал, обещал поддать жару, так что те были в восторге. Но еще больше нравилось им проходить экзамен на чистоту у Ирины Сергеевны, которая была у них как бы приемщицей и браковщицей: она, тоже налегке, в рубашке, в высоко подоткнутой юбке, стояла в дверях и не выпускала тех, кто, по ее мнению, был грязен дети, по озорству, норовили проскочить обманом, но то, что их возвращали назад, на домывку, было еще интереснее, превращало баню в увлекательную игру, в состязание с выбыванием победителя...

-Залили все,- заметила Ирина Сергеевна, оглядывая учиненное ими наводнение.

-Ничего, уборщица подотрет... От воды еще никому плохо не стало... Тут земля рядом - в нее уйдет...-Ефремову было жарко, он давно уже расстался со своим египетским одеянием, остался в свободной хирургической пижаме, но перчаток не снял: на это его не хватило.- Красота какая, Ирина Сергевна! Торжество науки гигиенической! И главное - не на словах, не в книгах, а в действительности!..

Поздно вечером в баню потянулись родители. Дома, после ее ухода, при свете тусклого электричества, они подвергли друг друга пристрастному осмотру и даже обыску и быстро разобрались в своих заболеваниях. ( Медицина - вообще дело нетрудное: чтобы лечить, не нужно кончать институтов, надо только знать точные диагнозы.) Вечером, отдыхая от праведных трудов и угощая Ирину Сергеевну каким-то особенным, только у него имеющимся или даже растущим чаем, соединяющим в себе полезные свойства растений степи и леса вместе взятых, Ефремов отдавал должное Ирине Сергеевне и изливал ей свои чувства:

-Сегодняшний день, Ирина Сергевна, благодаря вам, ни с чем сравнить нельзя! Вы не видели, с каким выражением лица они шли мыться! Вода - великая стихия, она во всех религиях участвует!

-Они что ж, никогда не моются?

-Моются, но это не то, это они в неурочный день вышли! Сколько я им говорил: чистота - залог здоровья, мойтесь чаще, и все путем будет, да, видно, нужна чесотка, чтоб они поверили!.. И я не на высоте оказался, но что ж? В медицине никогда всего не узнаешь, где-нибудь дураком да окажешься!.. Я был раньше большой поклонник Натальи Ефремовны,- продолжал он без видимой связи с предыдущим,- потому что, как и она, люблю кожные заболевания, а теперь вижу: новая, настоящая, звезда появилась на нашем небосклоне... Она здесь ночевала однажды,- прибавил он - совсем уже некстати.- В самом начале, пока еще на вызовы ездила...

Он ограничился этим: ни за что бы не сказал большего, но Ирина Сергеевна, знавшая нрав Натальи, легко представила себе все прочее.

-И дальше что?- спросила она только.

-Что дальше?..- Он понял, что проговорился, и развел руками.- Бываю там, но это ж не то... Зайдешь на минуту - в кабинет ее ужасный...- Он замолк, глянул мученическим взором, но Ирина Сергеевна не посочувствовала ни взгляду его, ни вынужденному одиночеству и затворничеству. Она, как и Иван Александрович, принимала близко к сердцу детские жалобы, но к взрослым, и к мужским в особенности, часто оставалась глуха - хоть и понимала их несложное содержание. Может быть, ее сердце вообще не было расположено к такой жалости, а может, к этому времени оно было уже занято... Ефремов все понял: он был чувствителен, как красная девица и как перетянутая струна, дрожащая от малейшего прикосновения и даже - сотрясения воздуха. Он встал из-за стола, усмехнулся.

-Вы извините, я выпил сегодня: вообще-то я не пью - это от нервного напряжения. Да вы мне в голову бросились: у нас таких королев не было - так бы и расцеловал вас в обе щеки ваши румяные!...- и, чтоб не наговорить и, главное, не наделать лишнего, ушел спать на другую сторону, в складское помещение: дал ей ключ, чтоб она заперлась изнутри. Она делать этого не стала, но просидела некоторое время в замешательстве, с виноватым чувством, ей самой непонятным...

Иван привез ее на следующий день в Александровку, показал дом, возле которого, во дворе и у ворот на улице, стояло несколько газиков.

-Вон какую махину выстроил,- сказал затем загадочную фразу:- Салом теперь на всю зиму запасся...- и был таков: даже не подумал ввести ее в дом и в курс дела - Ирина Сергеевна пошла на праздник как на плаху. Веселиться с незнакомыми людьми всегда было для нее сущим наказанием - даже теперь, когда она спешила увидеться с Иваном Александровичем (а может быть, и именно поэтому: не хотела, чтоб встреча эта произошла среди пьяного разгула и ликования).

Дом стоил новоселья. Он стоял на юру, первый на подъезде к Александровке - был только что срублен, желтел не успевшими потемнеть досками яичного цвета, лез в глаза и поражал воображение невиданным в здешних местах размахом и смелостью замысла: трехэтажной высотой и кубатурой, огромной ломаной крышей, резными карнизами, узорными наличниками, застекленным полукружием веранды на втором этаже и башенкой на третьем последняя увенчивала все строение и представляла собой настоящий феодальный донжон с окнами на четыре стороны и с низко нахлобученной на края шапочкой, крытой, впрочем, вполне современной белой жестью...

Башню (забегая вперед) местные мужики не приняли.

-И что он держит там?- спрашивал кто-нибудь, по натуре скептик.-Библиотеку, что ль? Чтоб до нее не добраться?

-У него там, говорят, бак стоит для разводки воды и для отопления,-говорил другой, более осведомленный, чем этот, и положительный (качества, которыми в России кичиться не следует).

-Трубы, что ль?- пренебрежительно спорил первый.- А на чердак этот бак нельзя было закинуть?.. На чем они вообще работают? Трубы твои?

-На мазуте.

-И где ты этот мазут в продаже видел?.. Нет, это надо Софроном быть, чтоб иметь всего под завязку. Как отберут его у него, так тут пожарная часть будет с каланчою!..- Скептик, зазорно и охально смеясь, отходил, а собеседник его оставался стоять с неопределенным выражением лица: может, отберут, а может, и нет - и отходил задумчивый, сообразуя свои скудные возможности с потаенными мечтами о центральном отоплении...

Иван Александрович встретил ее с облегчением:

-Приехала? Ну и хорошо. Хоть ты... Гинеколога требуют. Ты, часом, не можешь?

-Нет, конечно... Вы же говорите, все умеете?

Он принял ее слова всерьез:

-Могу, конечно, но как ты себе это представляешь? Без кресла и перед обедом?.. Да она и не позволит. Женщина нужна и в годах чтобы... Обойдутся. Досок, между прочим, не дает.

-И не обещает?

-Обещают-то они здесь все и все, а вот досок нет. Пока, во всяком случае... Переговорю с ним в бане...

Две гостиные были заняты толпой многочисленных гостей, перекатывающихся и перетекающих из одного угла в другой по еле заметному мановению руки или столь же неслышному устному приказу хозяина. Собравшиеся были потрясены невиданными в этих краях люстрами и полированной блестящей мебелью, которая сверкала и, казалось, отражалась лаком в их собственных и тоже сияющих лицах. К врачам между тем выстроилась очередь, разделившаяся на два рукава: один к ней, другой к Пирогову. Они сидели в одной комнате. Им выделили залу из еще не обставленных: дали по столу и по стулу; Иван Александрович попросил кушетку - за ее неимением предложили широкую скамейку. Она чувствовала себя неловко и, поразмыслив над этим, сообразила, что виной тому - Иван Александрович. Он встретил ее радушно, но без той сердечности, на которую она рассчитывала. Он был слишком занят окружающими и судьбой своих досок и был, видно, из тех мужчин, что не умеют относиться к женщине одинаково наедине и на людях. Ясно, что он был связан условностями и известными обстоятельствами, но в таких случаях не нужно многого: достаточно взгляда, улыбки, иного негласного поощрения, чтобы рассеять сомнения и успокоить свою избранницу, а он, как ей показалось, вовсе о ней не думал, а лишь предоставил ей свободу и самостоятельность. Она задумалась, ушла в себя, попыталась сосредоточиться на врачебном приеме, но он, впервые в жизни, показался ей неуместен и нежелателен. Пирогов испытывал похожие чувства.

-Черт знает сколько народу пригнал,- сказал он, поглядев на свой "хвост".- Бригадиры, небось, жен прислали. Половина народа лишняя...-(Действительно, не все из смотренных ими позже оказались за столом: было много званых, да мало избранных, и место в застолье нужно было заслужить или заработать: трудом ли, родством или свойством - это было уже не важно.)

Осматривая детей, она следила за тем, как принимает пациентов он. Он запомнился ей по ивановской избе, где смотрелся просто хорошим врачом и никем больше. Здесь же он походил то на профессора, то на преуспевающего частника: был важен, осанист, обтекаем, блюл свое достоинство, рекомендации давал скупо, не бросал слов на ветер и не спешил с ними расстаться,- она же, действуя как бы наперекор ему, не жалела ни врачебных советов, ни красок для убеждения и подробно расписывала недоверчивым мамашам, как и в какое время суток принимать медикаменты, чем их запивать и чем закусывать. Так они, каждый на свой лад и словно наперегонки, пересмотрели добрую половину родичей и друзей хозяина (чьи связи или совместная работа с хозяйской четой всякий раз уточнялись, будто обследовать их надо было с учетом этого решающего обстоятельства). Сам Софрон на медицинские смотрины не явился, но живо интересовался их результатами, для чего не раз уже заглядывал в их комнату. Это был рослый, крупный, глазастый и щекастый мужик, улыбающийся и, когда надо, свойский и обходительный.

-Как здоровье наше? Жить будем? Никого лечить не надо?

-Пока никого... Если только свояченицу вашу.

Хозяин понял соль замечания, живо засмеялся:

-Эту, пожалуй, лекарствами не проймешь! Что-нибудь посильнее надо!..

Сестра его жены вела себя вначале сдержанно и ничем не примечательно. Она показала сына Ирине Сергеевне, потом отправила его к гостям и пересела, со значительно большим удовольствием, на сторону Ивана Александровича. Это была плотная, пухлая особа, расположенная к приливам крови и легко идущая красными пятнами. Раздевалась она, как стриптизерша на подиуме: вначале, с оглядкой на Ирину Сергеевну, нарочно медлила с многочисленными тесемками и кнопками, неопределенно посмеивалась и блестела дерзкими очами, затем, оставшись почти нагишом, охотно вытянулась во весь рост перед доктором и, позабыв Ирину Сергеевну, начала показывать на себе, где у нее что жжет, дерет и чешется, так что той стало не то за нее, не то за себя неловко. Ей в начале осмотра было непонятно, как будут оголяться в одной комнате лица разного пола, но трудность эта оказалась легко преодолима: мужики исправно разоблачались до трусов в присутствии мамаш, приведших к ней свои чада,-сказывалась, видно, привычка совместных купаний и дамы если кого и стеснялись, то почему-то ее: будто при женщине перед мужчиной нельзя уже и раздеться...

Иван Александрович нашел у свояченицы невроз и прописал ей успокоительные.

-Лекарства пейте,- с непонятной досадой подытожил он, когда она, закончив свой номер и теряя интерес к происходящему, начала наспех подхватывать лежащие вокруг предметы белья и второпях одеваться.

-Три раза в день?- одевшись, игриво спросила она.

-Можно и четыре.

-Четыре - много!- хихикнула она.- После еды ведь надо? А мы столько не едим. Натощак вредно!

-Смотря что делать,- вынужден был попенять ей доктор.- Муж твой где?

-Муж, муж - кому он нуж?.. Придет сейчас...- Мужа ее они так и не дождались...

-Жену мою внимательней посмотрите...- напомнил между тем хозяин.

-И так смотрели - внимательней не бывает...

Супруга хозяина была иного, хотя и в чем-то сходного с сестрой нрава и телосложения. Она дождалась, когда Ирина Сергеевна досмотрит последнего малыша: его мамаша, видя, какую особу она задерживает, ускорила ход событий и увела своего отпрыска одеваться в общую залу, но и без нее она раздеваться в открытую не стала - лишь слегка расстегнулась и рассупонилась, так что Иван Александрович, ходя вокруг нее с трубкой, вынужден был залезать черт знает куда по самый локоть и, опустив круглую медаль фонендоскопа в верхнюю прорезь блузки, ловить ее внизу в складке между животом и грудью. Если у младшей из сестер был общий вегетоневроз, то у старшей - гипертония второй степени. Он пытался втолковать ей это - она слушала невнимательно.

-Я вообще думала, мне по-женски надо,- сказала она наконец.

-Приезжайте - я вам завтра же консультацию устрою.

-К вам ехать далеко.

-Хотите, сюда пришлю?

-Отдельно смотреть?.. Неловко. Здесь бы, за компанию...- Ей, словом, не угодить было.

Стало ясно, откуда дует ветер: откуда взялась мысль о гинекологе и, возможно, самом осмотре. Положение было безвыходное. Иван Александрович - и тот стал в тупик и снова, уже при главной своей пациентке, обратился за помощью к Ирине Сергеевне: -Ирина Сергевна, может, вы с Аграфеной Кузьминичной посекретничаете? Что там за проблемы женские?.. А я выйду?..-но Ирина Сергеевна не захотела в этот раз пойти ему навстречу: -Что толку? Я в этом, Иван Александрыч, мало что понимаю... Пока, во всяком случае...

Последнего добавлять не следовало. В этих словах был дерзкий вызов непорочной, уверенной в себе, упругой молодости - пышнотелой, но перестоявшейся зрелости, начинающей увядать и пораженной в самой главной своей детородной бабьей функции. Аграфена Кузьминична так ее и поняла, запомнила ей это, неопределенно блеснула глазами и поднялась: тоже, как ее сестра, теряя на ходу интерес к медицине и ее незадачливым представителям.

-Ладно. В следующий раз как-нибудь... Когда другие доктора приедут... Идемте к столу лучше. Вы такого стола не видели еще, наверно...

Стол и вправду ломился от угощения. На больших расписных подносах высились вперемежку куски вареной говядины и жареные куры; на противнях серел, дрожал и трясся при прикосновении жирный, с разволокненным мясом холодец; в глубоких чашках бурели грибы домашнего засола и среди них, для знатока, слезились сахарные на изломе, хрустящие на зубах бочковые грузди; повсюду в изобилии томилось и норовило растаять прежде времени свежайшее, белое, как шея красавицы, будто только что спахтанное коровье масло; на тарелках лоснилось и алело на срезах свиное сало; пироги всех мастей и начинок румянились на столе и на подступах к нему: на ближних сервантах и подсервантниках; самогона (он был двух сортов: чистый, с желтой подпалиной, и темно-красный, крашенный ягодой) и покупной водки - было залейся, без ограничений: им так и наливались - пили и ели за двоих и за троих, с излишней даже поспешностью...

-Гляди, как дядя ест. Учись у него вилку держать,- обратилась свояченица хозяина во всеуслышание к сыну, державшему свой предмет, как казак шашку.- Смотреть - одно удовольствие. - За столом она выглядела серьезнее и неприступнее, но и здесь казалась обуреваема порой самыми противоречивыми чувствами...

Иван Александрович и в самом деле мог давать уроки хорошего тона (во всяком случае, в этом обществе) и обходился со своим столовым прибором, как мушкетер со шпагой или (учитывая профессию) как хирург со скальпелем. Ирина Сергеевна почувствовала тут, что выездная сессия их служила не только медицинским, но и, так сказать, общеобразовательным целям, и ей стало не по себе: она не любила никому служить образцом и примером поведения. Она выпила рюмку водки, другую, но ела мало.

-За таким столом можно правильно есть.- Пирогов, не сумев угодить хозяйке как доктор, решил взять свое в качестве льстивого гостя.- Давно так не ел.

Хозяйка охотно подняла брошенную им перчатку:

-А вот вы давеча говорили, что можете угадать, кто чем болеть будет?-Несмотря на свою невнимательность, она все хорошо расслышала и запомнила и теперь решила если не разобраться во всем, то выразить сомнения.- Так прямо и угадываете?

-По внешнему виду.- Пирогов покончил с галантином из кур, который, в отличие от жареных кур, подавался не горой, а порционно, отодвинул тарелку и, в назидание и на удивление сидящей за столом молодой поросли, отер рот салфеткой.- По виду можно о человеке сказать, что с ним приключиться может. По медицинской части, конечно.

Тут и хозяину стало любопытно:

-Это как же?

-У тех, например, кто краснеет легко и к полноте предрасположен...

-Это про меня!- поспешила заметить с досадой свояченица.

-У того со временем гипертония может развиться. Если беречься не станет. Не будет диету соблюдать и по утрам кроссы бегать...

Все засмеялись, нарисовав себе эту картину живым деревенским воображением, но хозяйку, чувствительную во всех отношениях, и эта невинная шутка задела и покоробила:

-А я, значит, двигаюсь мало? Раз она у меня развилась все-таки?..

Пирогов потянулся за копченой курицей, до которой был большой охотник: его трудно было выбить из седла и вывести из равновесия.

-Почему? Это не всегда действует. Конституция такая...- и принялся есть цыпленка: без всякого уже этикета разламывая его на части.

Все притихли. Хозяин посмотрел, как он ест, вслушался в отзвучавшее суждение.

-Это как понять?- Он и про государственную конституцию мало что знал разве то, что она лежит где-то, скрытая, как у Кащея, за семью замками и печатями, но питал к ней почтительное уважение, которое невольным рикошетом передалось и той, о которой сказал доктор.- Конституция - это, я так понимаю, писаная грамота какая?

-Предписание от господа-бога, кому чем болеть на этом свете...

Это требовало разъяснений, и Пирогов дал их:

-Вот, к примеру, супруга ваша: полная, крепенькая, румяная...- Он думал угодить ей, но не на такую напал: ей и комплименты его показались подозрительными, с вывертом.

-Опять не слава богу!- и мотнула головой: из упрямства и своеволия.

-Ей от гипертонии лечиться надо,- уперся Иван Александрович.- Ничего страшного, все может пройти, потому как у нее пока что первая стадия, а вот у других...- Он поискал за столом более покладистую и безответную фигуру и нашел ее в лице долговязого дерганого двоюродного или троюродного брата хозяина, который сидел в дальнем конце стола, почти не ел и только зря тыкал вилкой в холодец, подчиняясь пронесшемуся над столом поветрию хорошего тона; родня мужа вообще пользовалась за столом меньшим весом и влиянием и была реже представлена, чем сторона Аграфены Кузьминичны.- У тех, кто вот так худ и нервен, язву надо ждать. Или искать уже. Желудка или кишки двенадцатиперстной...- Все снова обмерли: от упоминания этого церковнославянского органа, а приговоренный к язве троюродный брат ( если он и был двоюродным, то стал в эту минуту троюродным ), на котором сошлись общие взоры, осекся, притих, поник головой и едва не достал холодца носом.-Это и есть конституция...

Произнесенное во второй раз незнакомое слово не вызвало прежнего недоумения, но закрепилось в умах слушателей: повторение, как известно, мать учения. Один хозяин понял все по-своему, но на то он и был начальником:

-Это надо в точности знать. Если он язвенник, то его и на крышу нельзя пускать. Какой он после этого стропальщик?

-Разберемся,- прервала его жена: чтоб не очень доверял на слово.-Что-то вы все, смотрю, едите плохо? А еще другие пироги есть, кроме этих. Большие во всю печь: в старом доме пекли - с грибами и опять с курами... Соседка ваша не ест совсем?- обратилась она к Ивану Александровичу, хотя и метила в Ирину Сергеевну: в ней она чувствовала если не соперничество, то немое сопротивление.- Линию бережет?.. Или вы ей тоже про диету нашептываете?

-Ирина Сергевна и без меня все знает.- Пирогов прочистил зубы куриной косточкой.- Она у нас грамотная.

-И вообще серьезная,- поддержал хозяин, широко при этом осклабившись.-Откуда только таких берете?

-Ты, гляжу, серьезных любишь?- спросила его супруга.

-Любить не люблю, а в деле использую,- состорожничал тот.

-Скажи лучше, проще вам с ними,- уличила его жена.- Потому как своего не требуют...

Тут возникла заминка: хозяйка слишком уж разоткровенничалась. Муж замял опасный разговор, обратился к Пирогову:

-И когда ж вы окончательно на земле осядете? Столько времени здесь живете. У нас тут переселенцы все больше, перекати-поле. Хоть бы приличные люди задерживались.

-Да вот дом дострою. С материалом трудности.

-Это мы вам поможем. Стройтесь и живите - лучшего все равно не придумаете. Земля потому что.

-Это тоже - по-всякому бывает,- осадила его жена.- Иному тут и делать нечего.

-А иному и нигде жизни нет!- засмеялся тот.- Такая у него конституция!..- Слово это, таким образом, привилось и обогатило словарь сельского жителя. Пирогов хотел было напомнить про тес, но раздумал: чтоб не терять лица и не выглядеть назойливым.

Аграфена Кузьминична прочла сомнения на его лице.

-Что задумались, Иван Александрыч?

-Не знаю, куда кости бросить.

-Кидайте на скатерть - потом разберемся.

Тут Пирогов слегка отомстил им (за доски):

-В городских домах для этого посудину на стол ставят - вроде супницы. Не во всех,- подсластил горькую пилюлю он,- а в самых шикарных... Вообще, не так это важно все. Было б что есть, а как - разберемся...

-Вот это вы правильно сказали!- вдруг грохнул и взвился за столом многоюродный брат хозяина, ненароком обзаведшийся язвенной болезнью,- он завертелся юлой на стуле, но не нашел в себе ни дальнейших слов, ни храбрости для их произнесения. Все его ошикали, и жена в первую очередь: за то, что влез в разговор не по чину и не по вызову,- и он, во второй раз униженный и посрамленный, пригорюнился окончательно и, боюсь, никогда уже не был более зван на подобные пиршества. Одна Аграфена Кузьминична не обратила на его бунтовскую выходку внимания и этим как бы подчеркнула свое пренебрежительное отношение к родне мужа (давно, впрочем, ему известное и не особенно им оспариваемое).

-Про супницу он правильно сказал,- вслух произнесла она.- Надо будет из сервиза взять. Все равно не используем... А то привыкли собакам кости бросать.

-Теперь в твою бадейку метать будем?- Хозяин был не вовсе лишен строптивости и чувства семейственности.- Не ровен час, в глаз кому угодишь.

-А ты аккуратней клади - не в мусорное ведро, а - как вы это называете?.. А, Иван Александрыч?

-Судно для косточек,- не сморгнув глазом, соврал тот.

-Что назвали так?.. Ну да ничего, будешь судном пользоваться. А то вон сколько их накидали. Как на курином кладбище...

Ждали баню. Пока ее разжигали и растапливали, мужчины уединились покурить и поболтать, а женщины, то есть Аграфена и Раиса Кузьминичны, зазвали Ирину Сергеевну в спальню - посоветоваться о модах. Детская докторша - не то чтобы ничего в них не понимала: напротив, обладала, по мнению некоторых, самостоятельным вкусом и могла в свободную минуту даже поторчать у зеркала - но чего она и вправду не умела, так это гладко, связно и доходчиво поговорить о подпушках, рюшечках и регланах. Именно этого, однако, они от нее и ждали, потому что у них были такие же трудности, и они не прочь были у нее подучиться. Беседы не вышло, они остались недовольны, но тут, к счастью, подоспела баня и неприятный осадок от несостоявшегося разговора на какое-то время сгладился, хотя не исчез вовсе.

Первыми пошли мыться женщины: втроем, потому что остальные к этому времени успели разбрестись кто куда и даже разъехаться. Баня тоже была новая, просторная, пахнущая деревом, со стенами из соснового теса и со скамьями из плотной липы; в углу мокли в ведре березовые ветки, заготовленные с лета или с осени. Было жарко, пот стекал ручьями. Обе напарницы Ирины Сергеевны, обладавшие схожими розовыми, пышными, складчатыми телами, тяжело ступали по предбаннику, мылись сами по себе и терли друг другу спину, дрались вениками и, обессиленные, томились и маялись на лавке. Ирина Сергеевна пребывала среди них в одиночестве, но парилась, хлесталась и опахивалась с не меньшим, а большим, чем они, усердием: то, что для них было еженедельным удовольствием, для нее - свалившейся с неба радостью: в Петровском она, как и другие, пользовалась душем для сотрудников. Они заметили ее рвение.

-Вы, наверно, не первый раз в бане паритесь?- спросила Аграфена.

-Я деревенская,- отвечала она попросту.- У нас своя баня была.

Это было для них откровением.

-Да ну?!- удивилась свояченица, менее воздержанная на язык и не столь скованная приличиями.- И доктором стали?

-А почему нет?

-Учиться надо!- засмеялась та.- А где здесь учиться? Это в городе легко - ничто не отвлекает, а тут?..

Засмеялась и ее сестра, зная, какие развлечения она имеет в виду, но тайн своих они раскрывать перед ней не стали. Обе после ее саморазоблачения начали держаться по отношению к ней проще и, одновременно, безразличнее: отнесли ее к уже известному им и не слишком интересному для них типу...

-Я думала, вы городская,- сказала только Аграфена.

-Почему?

-У вас кожа белая. А у нас розовая, поросячья... Ну что, подруга?- уже запросто обратилась она к Ирине Сергеевне.- Пойдешь? Хорошо от давления помогает. Когда кровь горит!..- и выскочила нагишом, вслед за сестрой, в декабрьский кусачий холод, где обе, как снежные русалки, визжа, охая и покрикивая, умяли красными боками большой сугроб, примкнувший к бане с тыла. Ирина Сергеевна поколебалась, но не последовала их примеру: не использовала последнюю возможность наладить с ними дипломатические отношения...

В их деревне так не мылись. Там тоже не стеснялись наготы, но парились степенно и сдержанно, разговаривая негромко и понемногу... Тоска по родине вдруг сжала ей сердце и потекла из него тонкой болезненной струйкой: как живой сок из надрезанной березы...

После бани она решила прогуляться по Александровке. Хозяйки ее не удерживали.

-Сходите,- любезно согласилась Аграфена.- Прохладитесь. Вы же с нами в снегу не купались... А потом чаю попьем, с шанежками. Там еще всякого начать и кончить осталось...

Было студено и с каждым часом морозило все сильнее. Она вышла из ворот. Избы двумя черными рядами выстроились вдоль уличного пробела. Сзади послышался стук и перезвон посуды: хозяйки присоединились к кухонным помощницам, и мытье пошло вдвое быстрее прежнего. Во дворе стоял теперь только газик хозяина. Дом, который днем высился и красовался у всех на виду, теперь скрадывался в сумерках - сама яичная желтизна его темнела и постепенно сливалась с черной синевой неба. Настроение ее пошло на поправку: баня ведь, как писали старые авторы, не только здоровит тело и прочищает кожные поры, но и сообщает духу крепость и успокоение. Она вознамерилась пройтись по Александровке, чтоб познакомиться с ней поближе, и только двинулась в сторону противоположную той, откуда приехала, как от забора напротив отделилась старая женщина, закутанная в шаль до колен и похожая на великовозрастную сироту. До этого она стояла неподвижно, не обращая внимания ни на брызжущий светом и гремящий посудой дом, ни на саму Ирину Сергеевну: та решила, что она ждет здесь кого-то. Так оно и вышло, но оказалось, что она имела к этому самое непосредственное отношение. Женщина пошла к ней и обратилась шепотом, странно звучащим среди пустынной улицы; лицо ее было со всех сторон закутано шалью, оставлявшей посреди узкий морщинистый треугольник.

-Вы детская докторша будете?

-Да. А что так неслышно говорите?

-Внук заболел,- не отвечая на лишние вопросы, сказала та.- Не подойдете?..- и глянула просительно и настоятельно разом.- Дочка хотела очень... Может, найдете время? Мы благодарны будем, не сомневайтесь..

Теперь Ирина Сергеевна пропустила мимо ушей ненужные заверения в благодарности.

-Где дом ваш?

Та неожиданно сробела:

-Прямо сейчас?.. Потом, может?

-Почему?

-Вы ж в гостях?

Ирина Сергеевна начала испытывать нетерпение: была сыта по горло своею гостьбою.

-Не очень болен?

-Хуже не бывает.

-А чего ждать тогда?..

Бабка помялась, признала ее правоту, уступила и ей, и зову собственного сердца, повела к себе, соблюдая при этом непонятные для Ирины Сергеевны меры предосторожности: шла впереди, в нескольких шагах от нее, не оборачивалась и как бы указывала дорогу закутанным в шерстяную шаль туловищем...

Изба, куда она ее привела, была нищая, как многие другие здесь: Ирина Сергеевна уже к этому привыкла - но опрятная и чистая. Их встретил старик, молча вышедший из полутьмы жилища и столь же безгласно потом в ней растворившийся. Молодая мать, с виду потерянная, беспомощная и тоже словно немая, провела их к ребенку. Тот лежал в глубине избы, в духоте и сумраке, считавшихся здесь полезными для здоровья: из завешанной тряпками кроватки слышалось частое и прерывистое дыхание.

-Живем так,- извинилась бабка, представляя таким образом и избу, и ее обитателей; она успела смотать с себя платок, и лицо ее из треугольного стало обычным, овальным.- У нее муж сидит,- сообщила она, во избежание прочих объяснений.- Год дали за хулиганство. Перебиваемся, как можем. Ему еще посылки надо посылать. Не кормят их там, что ли?

-Сын ваш?

-Зять, милая, зять - какая разница? Все - одна семья, другой не будет. Вылечи его, а то эта руки на себя наложит...

Молодая, занятая в эту минуту распеленыванием ребенка, заметно дрогнула.

-Дайте!- потребовала Ирина Сергеевна: в ней вдруг начало закипать глухое раздражение, обычно ей не свойственное,- видно, она напрасно пила за обедом водку.- Разверните его!..

У нее не было с собой трубки, она слушала ухом, но и без нее было ясно, что у ребенка тяжелая пневмония.

-Надо в больницу везти,- не допускающим возражений голосом (хотя никто с ней не спорил) сказала она, и бабка, которая принимала решения в этой семье, вначале усомнилась в правильности выбора, но, заглянув в ее каменное лицо, пошла на попятную:

-Надо так надо.

-Надо бы сбегать к Софрону вашему, машину сюда пригнать, но, боюсь, быстрей будет на руках отнести - здесь рядом. Оттуда уже поедем... Оденьте его...

Мать стала покорно облачать ребенка в теплое, бабка - кутаться в шаль, а Ирина Сергеевна воспользовалась мгновением, чтоб еще раз оглядеться. Странная мысль пришла ей тут в голову: отчего ей так трудно давался тот дом, блестящий и преуспевающий, и так легко было в этом, затерянном среди других и терпящем бедствие... Но в следующую же минуту она, занятая делом, забыла праздные сомнения, и вопрос этот (роковой для российской интеллигенции, которую, как известно, сердце тянет в одну сторону, а ноги несут в другую) так и остался не отвеченным, повис в спертом, душном воздухе...

Они подошли вчетвером: с бабкой, матерью и ребенком - к дому Софрона, вызвали Ивана Александровича. Тот успел домыться, после этого снова выпить и, распаренный, с красным лицом, в приподнятом, с дурашинкой, настроении, предстал перед ней на нетвердых ногах, в распахнутом тулупе, с болтающимися в разные стороны наушниками меховой шапки.

-Куда ты делась? Тебя здесь все хватились...

Это была заведомая ложь, и она посмотрела на него иными, новыми глазами.

-Надо в больницу везти,- и показала на мать, державшую ребенка: ее он не заметил, сосредоточившись на одной Ирине Сергеевне.- Пневмония тяжелая.

-А завтра нельзя? Выпил сильно,- повинился и раскаялся он, ведя себя как напроказивший школьник, и она в эту минуту представила себе его отношения с женою.

-Я б подождала - он не может.

Он, по-прежнему не глядя в сторону больного: не то верил ей на слово, не то не интересовался им,- склонился, однако, перед ее логикой:

-Сегодня так сегодня... В Анютино поедем. До Петровского не доберусь, а там врачебный пункт есть с койками...- и встретив непонимание с ее стороны, добавил:- Не слыхала про него? Его мало кто знает... Используют не по назначению...

Но сначала он сходил в сени и вынес оттуда две картонные коробки.

-Тут тебе прислали всякого. Сало, пироги...- и полез в багажник укладывать поклажу.Это переполнило чашу ее терпения.

-Которая из них моя?- спросила она.

-Какая разница?

-Дайте.

-Зачем?

-Отдам по назначению.- Он не понял, помешкал, отдал ей, на всякий случай, меньшую из картонок. Она передала ее бабке.- Все равно не ем жирного.

-Что это?- не поняла та и насторожилась: их предыдущий разговор она не слушала, заранее зная, что он не имеет к ней отношения.

-Посылка от председателя. Или кто он тут у вас? Зятю пошлете: скажете, Софрон прислал,- и, торопя события, устроила мать с ребенком на заднем сидении, сама села и сказала Пирогову, чтоб трогался.

-Чтоб мне Софрон посылку послал?- не поверила бабка, захотела вернуть чужое, но машина уже взяла разгон и выехала со двора, а бабка так и осталась стоять у ворот - поплелась потом домой с коробкой, странно оттопыривающейся у нее сбоку...

-Ну и ну!- сказал только протрезвевший от неожиданности Пирогов и поглядел сбоку и с почтительной насмешкой на нахохлившуюся Ирину Сергеевну.-Характерец у тебя... Тебе это попомнят... Что с тобой делать вообще?...- Но она не думала отвечать ему - взглядывала только время от времени на закутанное личико больного, боясь не довезти его до сомнительного Анютина, в котором, видно, жила когда-то памятно веселая женщина...

Дорога петляла, Иван Александрович вилял вдвое, съезжал со скользкой колеи проселка и вновь на нее забирался, две женщины и с ними больной ребенок, сидевшие сзади, повторяли его виражи, подскакивали на колдобинах и мотались из стороны в сторону...

Врачебный пункт в Анютине располагался на окраине леса. Это был, собственно, не врачебный пункт, а фельдшерский, и повысился он в звании благодаря доктору Самсонову, который был страстный рыболов и охотник и ни о каком другом месте работы не хотел и думать. Ветхий флигель с пятью койками работал при нем не как медицинское учреждение, а больше как заезжий двор или охотничий домик, навещаемый, с одной стороны, постреливающими начальниками, с другой - сомнительными бродягами: тоже с ружьями и тоже называвшими себя охотниками. Начальников Самсонов терпел по необходимости, к бродягам же питал неизъяснимое родство душ и симпатию. Пирогов в его дела не вмешивался: во-первых, далеко, во-вторых, без толку, в-третьих... Впрочем, и первых двух пунктов было ему достаточно...

-Привезли тебе больного,- сказал он, выбираясь из газика и расправляя затекшие в дороге члены.- Хлопец из Александровки. Говорят, пневмония. Примешь?

-А почему нет?- Самсонов взглянул на него, обвел наметанным охотничьим глазом новую докторшу, помогавшую матери с ребенком выйти из машины. Это был на первый взгляд самый обыкновенный бородатый мужик лет сорока в лохматом черном полушубке с вывороченным наружу мехом - может быть, волчьим.- Для того здесь и находимся.- Ведя охотничью жизнь, он не любил, когда его лечебная деятельность ставилась другими под сомнение.- Только сами с ним сидите. Я в детских болезнях не смыслю ни шиша...

Он и во взрослых мало что понимал, новых лекарств не знал и откровенно предпочитал им разного рода мази, натирки и настои, заимствованные не из врачебных пособий, а из народного быта и охотничьих поверий.

-У тебя есть кто?

-Никого. Ночью был один - ушел утром.

-Беспаспортный какой-нибудь?

-Да так...- Самсонов не любил делить людей по столь низменному принципу.- Лес как профессор знает. На медведя ходил...- и глянул свысока, будто и на него распространялась слава ночного гостя: он не вполне еще отошел от ночного гудения.

-Они тебе расскажут... Погоди, тебя еще милиция за жабры возьмет. И меня, с тобой вместе.

-А я их не боюсь. У меня районный начальник в кармане. Ездит по два, по три раза в месяц. Надоел до одури...

Это была третья и, наверно, решающая причина, по которой Пирогов не лез в его дела и давал ему вольную.

-Где он спал, профессор твой?

-В палате.

-Пусть белье сменят.

-Какое белье?- не понял тот.- Зачем оно ему?..- Он глядел между тем на Ирину Сергеевну и что-то обмозговывал.- Есть будете?

-А что у тебя?

-Баранина по-алтайски. Пятый час варю. Хорошо от опоя помогает.

-Если помогает, то давай. Не знакомы еще?- Он представил Ирину Сергеевну.- А это Валентин Парфеныч, большой любитель природы нашей...

Она подторопила неспешных мужчин:

-Надо ребенка в дом внести. Мать устала.

-Дай помогу.- Самсонов сошел с крыльца, неловко взял в руки запеленатый с головы до ног сверток.- Ишь какой!.. Маленький, а все есть уже: ротик, глазки...

-Ты что, детей никогда не видел?- удивился Пирогов.- Ему два года, наверно. Сколько, Ирина?- Она подтвердила его оценку.- Или ты их с щенками и котятами сравниваешь?

-Да хоть с волками,- нисколько не смутился тот.- Они слепыми рождаются, а люди зрячими.

-Слава богу, выяснили. Неси его куда почище. Где профессора не ночуют...

В доме хоть было хорошо натоплено. Самсонов донес ребенка до палаты, которая оставалась предназначена для медицинских целей (на это, во всяком случае, понадеялась Ирина Сергеевна: здесь стоял стеклянный шкаф и в нем выставка из шприцов и ампул), потом ушел, как обещал,- доваривать баранину. Содержимое шкафа Ирина Сергеевна сразу забраковала как просроченное и негодное, но у нее был свой набор для скорой врачебной помощи, без которого она из Петровского не выезжала. Малышу наладили капельницу и начали лечить его антибиотиками. Последние действовали тут иной раз самым чудотворным образом: как при первом появлении их на мировом рынке - с этими лекарствами здешние больные и осаждавшие их микробы никогда прежде не сталкивались. И в этот раз тоже - ребенку на глазах становилось лучше: с личика сходила синева, и дыхание становилось ровнее и свободнее (первые инъекции Ирина Сергеевна сделала еще в пути, для чего машину остановили посреди леса). Мать, видя улучшение, обрела утраченный дар речи: до того, помертвевшая, не выдавила из себя ни звука. Она послушно делала все, о чем просила ее Ирина Сергеевна: держала ручку, в венку которой та умудрилась ввести тонкую иголку, следила за тем, чтобы капли падали регулярно, покормила малыша, который до того два дня не ел,- была уже счастлива, хотя и сохраняла обычную в этих краях опасливость, просыпавшуюся при каждом новом предложении доктора.

-А ему от иголки не больно?

-Нет. Она раз только болит: когда колешь. Вам не делали разве?

-Нет. Зачем?.. Смотрит по сторонам, интересуется. "Мама" сказал...

-Ему лучше становится. Температура снизилась.

-Я вижу... Раздышался... А я думала, все уже.

-Было с чего. Почему раньше не обращались?

-К кому? Хорошо, вас в гости пригласили... Отпишу своему...

-Когда выйдет?

-Через девять месяцев... Он неплохой, ко мне хорошо относится... Как выпьет только, куражится... С кем не надо подрался... Не знаю, каким оттуда вернется...

-Все хорошо будет. Как звать его?

-Мужа?

-Мальчика.

-А я уже о нем думать стала... Петькой.

-А мужа?

-Сергеем.

-Петр Сергеич, значит? Хорошее имя. И идет ему...

Шло или нет, но ребенок возвращался на землю, обретал под ногами твердую почву, снова становился личностью и требовал имени, а до того находился в том предбаннике, который всех нас уравнивает и делает друг на друга похожими: тут достаточно фамилии и даже номера...

Потом, когда капельница кончилась и потушили свет, Петр Сергеич заснул сном праведника, а с ним и его мать, у которой во сне тоже открылось ее собственное, расправившееся, обновленное надеждой миловидное лицо, до того скованное и убитое горем и неопределенностью: тоска - это ведь тоже смерть, только временная и неполная.

Ирина Сергеевна, тоже довольная, хотя, конечно, на свой манер и по своим причинам, пошла, с легким сердцем, к мужчинам, которые уже не раз звали ее: будто не могли сесть без нее за исцеляющую от похмелья алтайскую баранину.

Горница, где они сидели, была вся сплошь застлана и завешана плохо выделанными звериными шкурами - охотничьими трофеями хозяина. К их тяжелому запаху примешивалась вонь примуса и густой парной животный дух от мяса, варившегося в большой, как котел, кастрюле.

-Это и есть ваше угощение?- Ирина Сергеевна присела на край медвежьей шкуры, прикрывавшей доски лежанки. Самсонов поделился рецептом:

-С утра варю. Я половину мяса и половину воды беру и варю весь день воды только доливаю. Чем дольше варишь, тем лучше: бульон круче получается. Им одним питаться можно. Будете?

-Если только попробовать.

-Ели весь день,- объяснил Иван Александрович и поделился новостью:-Ирина Сергевна тут штуку отмочила...- и поглядел на нее с любопытством: будто присматривался наново.- Ей, понимаешь, презент преподнесли: куры, сало, орехов где-то нарвали...

-На Федосьиной заимке,- нетерпеливо прибавил Самсонов, будто уточнение это было нужно для понимания сути дела.

-Вот. А она его бабке этого сосунка отдала. Чтоб та зятю отослала. Так, Ирина Сергевна?

-Так,- беззлобно подтвердила она: душа ее уже успокоилась и очистилась от гнева.- Он в тюрьме сидит.

-В лагере,- снова поправил Самсонов, который при упоминании мест заключения, почувствовал к ней особенное уважение: будто она сама в них сидела.- И правильно сделала! Тоже мне - короли! Шестерки! Дарят, как со своего плеча!

Пирогов поглядел с досадой.

-Ты с ними ладишь, однако?

-Не я с ними, а они со мной. Они без меня тут друг друга перестреляют дай только в лес войти. Или назад дорогу не найдут, там останутся... Может, его кабаньим салом растереть?- обратился он к Ирине Сергеевне с лукавой и щербатой улыбкой (он не вставлял выпавших зубов: видно, ждал, когда отрастут снова).- Хорошо от простуды помогает.

-У него пневмония.

-А все одно!- с полнейшей убежденностью заявил он.- По-народному все простуда. Я на народные понятия перешел - и ничего, лечу только лучше...-Говоря это, он выставил на стол пузырь с мутноватой жидкостью.Отвар этот один пить нельзя - крепкий слишком. Запивать водкой надо.

-Что у тебя там?- засомневался Пирогов.

-Зубровка. Сам настаивал.

-На зубрах? Погоди, у меня чистый спирт есть.- Пирогов встал и накинул тулуп.

-Что это на вас нашло, Иван Александрыч?- насторожилась Ирина Сергеевна.

-Вожжа под хвост попала... Досок так и не дал - домостроитель этот. Опять стройка станет. Ты хоть дверью перед его носом хлопнула, а я утерся только...- и пошел к машине.

У Самсонова его сетования не вызвали ни малейшего сочувствия, он даже не проводил его взглядом, а оборотил к Ирине Сергеевне хитрое лицо свое:

-Лечите их, значит?

-Лечу... Что делать еще?

-Мало ли что на этом свете делать можно? Я охочусь, например. Не пробовали?

-Не приходилось.

-Устроим. Тут многие женщины охотятся...- Он наклонил голову и красноречиво уставился на нее: такова была его манера ухаживать.- Главное отдачу держать. Охотничье ружье бьет сильно. Но у вас плечи, гляжу, подходящие...

Ирина Сергеевна невольно загляделась на него: от него исходило некое природное и не сразу приметное притяжение, о существовании которого он знал и которое использовал в своих непродолжительных и легких отношениях с женщинами - но последняя похвала почему-то ее отрезвила и образумила.

-Это комплимент?

-Какой комплимент?!- забожился он, будто она упрекнула его в чем-то неприличном.- Правда, как на духу! Смотрите сами какие!..- и шагнув к ней, широко расставил руки и обхватил ее, с избытком, за плечи: будто показывал, какую рыбу поймал. Ирина Сергеевна засмеялась, отсела.

-К чему это вы примеряетесь?- подозрительно спросил Пирогов, вернувшийся с флаконом спирта в ту самую минуту, когда Валентин Парфеныч снимал с нее мерку.- Будешь пить с нами?- обратился он к Ирине Сергеевне.

-Нет конечно. У меня ребенок больной. Надо смотреть за ним.

-Кто о чем, а Ирина Сергевна о детях,- сказал он с непонятной иронией, и ей захотелось досадить ему:

-Вы-то своих на ноги подняли? Дайте и другим такую возможность.

Он помешкал.

-Это ты совсем как Анна Романовна заговорила,- а Самсонов, ему в пику, стал на ее сторону:

-Оставьте. Чем еще женщине, как не детьми, заниматься?- и подмигнул Ирине Сергеевне: в знак полной с ней солидарности.- Видели, как волчица с выводком сидит?- Охотник, он в сравнении с врачом обладал большим опытом для сравнений и необходимой широтой взглядов.- Все то же самое. Давайте лучше водку пить: зверь этого не умеет...- и разлил спирт по стаканам, действуя со сноровкой снайпера и с глазомером аптекаря.

-Иван Александрыч!- предупредила Ирина Сергеевна.- Так мы и завтра отсюда не выберемся...- но тому, действительно, как вожжа под хвост попала:

-Ну и останемся. Зазимуем, как два медведя с медведицей.

-Два медведя в одной берлоге не живут,- поправил его Валентин Парфеныч.

-Значит, один уйдет - по лесу шататься...

Она не поняла, кого и что он имеет в виду, но на всякий случай ушла: чтоб не терять последнего уважения к начальству.

Она вернулась в палату, где спали мать и ребенок, удостоверилась в том, что малыш живет и здравствует, пошла в соседнюю палату, застелила в ней относительно чистой на вид простыней одну из кроватей и легла поверху в полном облачении. Следующую инъекцию следовало делать через два часа, и она знала, что если заснет, то непременно проснется в это время: эту привычку она обрела, учась в Курске и подрабатывая по ночам в городской больнице, где посмеивались над точностью тикающего в ней будильника. Так она и заснула: со спокойной душой и в чутком ожидании, надеясь на лучшее и готовая к худшему. Последней мыслью, пробежавшей перед ее внутренним взором, было то, что она распрощалась с иллюзиями в отношении Иван Александровича и не успела, слава богу, наделать глупостей, ни даже проговориться.

Но такие обеты, видно, вступают в силу с начала следующего дня и не имеют ее до истечения нынешнего.

Прошло некоторое время: явно меньшее того, на которое она рассчитывала,- когда ее разбудили, теребя за локоть и осторожно трогая за плечо. Час был неурочный, и она, хоть и была ко всему готова, проснулась не вмиг, не в один присест и в полутьме комнаты, освещаемой тусклой лампочкой из коридора, не сразу разобралась, кто сидит перед ней на соседней койке: поначалу ей сослепу показался Валентин Парфеныч, потом она разглядела знакомый круг лица Ивана Александровича.

-Случилось что?

-Ничего!- успокоил он ее, отпуская руку.- Все путем... Скушно просто...

Она, с трудом соображая, встала, включила свет в палате, поправила волосы.

-Который час?.. Вы же водку сели пить? Всю выпили?

-Не пьется без тебя... И не к чему: работать завтра...- и поглядел на нее с невольным лицемерием: главного врача, возвращающегося к работе после вынужденного, но не зависевшего от него простоя.

-А Валентин Парфеныч где?

-Ушел силки ставить. Или капканы - что там у него?.. Сказал, что ты слишком хорошая, чтоб за тобой ухлестывать.

-Вот благородный человек какой... А вы иначе думаете и потому сюда пришли?

-А куда ж еще?.. Я из тех, кому и с людьми невмоготу и без них тяжко. Поболтать хочется.

-Болтайте тогда.

-Не получается. Знаешь же, как у мужчин: когда больше всего надо, так как нарочно отказывает.

-Вы болтовню имеете в виду?

-Конечно. Что еще?

Она пропустила это мимо ушей, присмотрелась к нему.

-Трезвый совсем... Вы ж пьяным были?

Он повеселел.

-Навар так подействовал. Никогда бы не поверил. Правда, голову прочищает. Он в него кореньев, что ли, подкладывает...- Он был настроен предприимчиво и все поглядывал на ее руки, и в аэропорту не дававшие ему покоя.

-Водкой запивали?

-Нет. Говорю ж, бросили. К тебе собрался...- и потянулся-таки к ее ладоням, лежавшим у нее на коленях. Она отстранилась и отсела.

-Вы, Иван Александрович, как деревенский парень прямо. Те тоже - чуть что, за коленки хватаются.

-До них еще не дошел.

-Не успели.

-Руками можно ограничиться: они у тебя красивые... На самом деле у тебя глаза всего лучше, да их не потрогаешь.

-В аэропорту решили?

-Конечно. Я их с кафе еще запомнил. Глядят с простодушием...

-Простые?

-Кто сказал?.. Спокойные. А спокойствие всегда просто выглядит. Только простота эта обманчива. Она у тебя притягивает и распоряжается.

-Сказали, чтоб не связывался со мной?- Она не заметила, как перешла с ним "на ты", но не это ведь главное в таких отношениях.

-Да что-то в этом роде,- усмехнулся он.- А потом и сам так решил. Подумал, что себе дороже выйдет.

-А сейчас?

-А сейчас снова подчинился. Сама потому что позвала.

-Когда в избе были?

-А когда же? Без этого я б к тебе не сунулся...- Теперь он сидел смирно: это противоречило цели его прихода, но он, после ее выговора, не хотел вести себя иначе.

-А у Софрона опять передумал? Не обращал на меня внимания?

Он усмехнулся и все-таки взял ее за руку, задумчиво провел по ней своей, мягкой и бережной.

-Не передумал, а засомневался.

-На людях потому что?

-Потому что на людях,- повторил он за ней, получая удовольствие от точности ее суждений.

-Не понимаю я вас, Иван Александрыч,- призналась она, снова переходя на более уважительное обращение, и, поскольку он внимательно ждал, объяснилась:- То вы как настоящий доктор себя ведете, то как прохвост и жулик...- Он не обиделся - напротив, повеселел, но опешил все-таки: не ждал от нее такой дерзости; да она и сама от себя ее не ожидала.- Местных тузов ублажаете, унижаетесь из-за каких-то досок...

-Вот ты о чем?.. Так это жизнь, Ирина Сергевна... Туда, сюда попасть надо - соблюсти приличия. Играешь в человеческий спектакль. Чтоб попасть из третьего действия в четвертое. Или какое там?.. Все этим заняты. Это не игра даже, а уговор общий: забудем о нем, все развалится.

-Не переигрываете?

-Может, и так... Ты у меня теперь за цензора будешь. Я за тобой смотрю иногда на пятиминутке...

-Вот не видела никогда, чтоб вы на меня смотрели.

-И не увидишь. У хорошего врача глаза и сбоку и на затылке. Так вот я теперь по тебе сверяться буду: когда заиграюсь, ты меня поправишь.

-Выдумываете все?

-Не совсем. На будущее проецирую... Смотреть надо вперед. На бога, говорят, надейся...

Он сидел особняком: не хватался за ее руки и коленки, но все в нем излучало сдержанное желание и готовность к сближению. Она почувствовала это теперь особенно явно и решила уступить ему, но прежде - расспросить его получше: чтоб не оставлять ничего недовыясненным.

-Вы и в бога верите?

-А ты?

-Обо мне особый разговор. Сейчас я спрашиваю.

У него, оказывается, был свой и простой взгляд на эти вещи.

-С богом у меня легкие отношения,- шутливо сказал он.- Если он есть, конечно... Если есть, то приду к нему - скажу, так, мол, и так: прибыл к вам, Сам Самыч, жду ваших указаний. Спросит он меня, чем ты всю жизнь занимался, а я ему: все последние тридцать или сорок лет - сколько выйдет возглавлял районную медицину. Раз так, скажет он, то у меня вопросов к тебе нет - в святые тебя произвести не могу, поскольку ты иного вероисповедания, но вот тебе - моя поликлиника, обеспечь мне обслуживание архангелов: они в последнее время барахлить стали. Буду трубить у него дальше...

-Это вам ваша главная врачиха рассказала?

Он несказанно удивился:

-А ты как угадала?.. Сам бы не выдумал?

-Нет, просто вы не из того теста... Но это вы совсем как Иван Герасимыч сказали. Это его слова: работал всю жизнь - что им еще от меня надо?

Иван Александрович досадливо хмыкнул: ему не понравилось сравнение.

-С ним мы расходимся. У него все на себе кончается: он работает и ничего больше не знает, а я о других думаю.

-Такой альтруист?

-Напротив. Радетель об общественном благе... Давай не будем об этом. А то всякое настроение убудет...

Она пригляделась к нему внимательней.

-Как вы бога назвали?

-Сам Самыч? А как его еще назвать? По-русски чтобы?

-Это уж, верно, ваши слова...- Он не подтвердил и не опроверг этого: не захотел вдаваться в подробности.- Самый главный, что ли? Но он, говорят, не только вверху, но и внизу и вообще кругом и везде?

-Может быть, и так,- безразлично согласился он.- Я не силен в этом. Человек я нерелигиозный, Ирина Сергевна. Знаю только, что нужно с общественной жизнью считаться. Какой бы плохой и двуличной она ни была. Иначе тебя никто всерьез принимать не станет. Будь ты хоть семи пядей во лбу - изволь подчиняться правилам...- и вновь, кажется, засомневался: связываться с ней или оставить ее в покое. Она же привыкла уже к его физическому соседству. Оно многое решает в таких обстоятельствах и сводит людей, которые, не подвернись случай, вряд ли подумали бы о сближении. Она потупилась и спросила:

-Что приуныли?

Он почувствовал перемену и снова зажегся - на этот раз не тлеющим, а ярким пламенем: -Не знаю. Из-за тебя, наверно. Допекла расспросами. Это почему-то польстило ей, но она умышленно ему не поверила. -Из-за досок, наверно? Достать тебе эти доски, что ли?..- придумала она, а он понял ее превратно и потянулся к ней с вполне определенными намерениями.Погоди,-решилась она.- Придется укол на полчаса раньше сделать...- но спросила все-таки: - Валентин Парфеныч ушел, потому что попросил об этом?..Он красноречиво отмолчался.- Удружил приятелю? Не в первый раз, наверно?..и, не дожидаясь ответа, ушла делать инъекцию...

Когда она вернулась, он успел положить на пол два матраса, соединить их и накрыть общей простынею.

-Чтоб не скрипело,- виновато пояснил он, и она, покачав от стыда головою, присоединилась к нему на этом временном, походном ложе.

-За что такие радости?- спросил он, потому что не ждал от нее столь быстрого и безусловного согласия. Он вообще не очень понимал ее - только чувствовал из отдаления, и это тоже влекло к нему: мы любим умных людей, но с известными ограничениями - чтоб не заглядывали в дно нашего колодца, а только ходили бы вокруг да около.

-За то, что чесотке меня выучил,- не то солгала, не то сказала правду она: она и сама толком этого не знала...

Утром, проснувшись и вспомнив ночные объятия и судороги, она устыдилась и озадачилась. Кроме нее, в палате никого не было. Из окон бил яркий зимний утренний свет, состоявший из отражений солнца и снега, олицетворявший собой чистоту и непорочность и словно ослеплявший ее укорами совести. Сначала она сообразила, что лежит нагишом, и поспешно и воровато оделась, потом вспомнила, что впервые в своей лечебной практике пропустила утреннюю инъекцию,- ей стало от этого еще более неловко. Стараясь не производить шума, она проскользнула в соседнюю палату - там, слава богу, все шло своим чередом: мать и дитя спали мирным сном; она не стала беспокоить их и вернулась, не сделав укола: ребенок и без того выздоравливал, и не надо было мешать ему - вернулась к себе, присела на кровать, спохватилась, подняла с пола матрас и простыни и только тогда всерьез раздумалась...

Ей было не по себе. То, что ночью выглядит естественным и желанным, утром, при свете дня, нередко подвергается сомнению. Она испытывала душевную раздвоенность. Тело ее свидетельствовало о полноте чувств и приобретенном успокоении, и лицо, наверно, расслабилось и похорошело, как у Натальи Ефремовны после встречи с возлюбленным, но мысли пребывали в смятении и нерешительности. Она подумала о том, что все надо делать вовремя. В юности у нее не возникло бы вопросов и раскаяния: любовь есть любовь, перед ней все пасует и отступает - теперь же на ум шли невольные, но вполне законные и обоснованные раздумья и опасения. Кроме сомнений в том, что она всерьез и надолго полюбила Ивана Александровича, положение усложнялось тем, что он был ее главным врачом и руководителем,- от этого в неожиданно возникшем уравнении появлялись новые неизвестные величины и оно окончательно запутывалось...

Он между тем давно встал и ждал ее в горнице, пропахшей шкурами и алтайским супом. Услышав произведенный ею шум, хотя скрытный и приглушенный, он немедля явился к ней на свидание.

-Ну что, красавица? Оделась? А я думал, успею: в кровати тебя застану...- Выглядел он жизнерадостным, отдохнувшим и подобревшим и тут же, словно из приличия, предложил ей продолжить вечерние игры, от чего она благоразумно отказалась:

-Нет уж, Иван Александрыч. Днем только законные пары любовью занимаются.

-Нет же никого? Валентин так и не появлялся.

-Мать с ребенком есть.- Он присел, она разглядела его при свете дня и в эту минуту смирилась с его существованием: хоть и лысый и с животом, он смотрелся крепким и ладно скроенным мужиком, полнокровным и нацеленным на любовные шашни.

-Софрон уже успел побывать.

-А ему что надо?..

Оказалась целая история. Бабка, которой она отдала свой короб, придя домой и заглянув в его содержимое, решила не ввязываться в чужие распри и вечером вернула его Софрону, с которым у нее были давние счеты и непростые отношения. Тот вначале оскорбился, пошел к жене, сообщил ей новость и услыхал от нее, что причиной всему она сама, поскольку неделикатно обошлась с гостьей: не то что бы обидела, но и не приветила, как могла, если б захотела. Аграфена была умная баба, но с гонором и с одним связанным с ним недостатком: брала на себя то, что не имело к ней никакого отношения. Софрон, как всегда, поверил ей, сложил два и два, решил, что Ирина Сергеевна не зря приезжала сюда, что она не вполне безразлична к постройке дачи Иваном Александровичем и, имея свой интерес в деле и получив афронт от его супруги, славившейся дурным характером, вконец на всех разобиделась и дала волю чувствам: сделала то, на что сам Иван Александрович не мог пойти в силу официальности своего положения. Он обругал жену, сказал, что если у нее нет детей, то это не значит, что их и у других не будет, что с Ириной Сергеевной нет резона ссориться, что она специалист высшей марки: это он успел уже самым надежным образом выяснить - и надо ехать к обоим с мировой и повинной: благо они рядом, в Анютино, и тем более что у них его газик..

-Откуда ты все это знаешь?- спросила Ирина Сергеевна, удрученная изобилием подробностей.

-Сам все рассказал. Они же в словах не стесняются... Дал квитанцию на доски...- и показал клочок бумаги с выведенными карандашом каракулями.- Ты всегда так быстро свои обещания выполняешь? Все сошлось, как пасьянс в картах...

Все и правда сошлось, да не совсем, а как левая перчатка на правую руку. Его больше всего интересовали злополучные доски, а ее - наметившаяся (и главное - подтвердившаяся на деле) репутация любовницы главного. Ей захотелось узнать, какими словами опроверг он то, что она принимает на паях участие в его доме, но не стала искушать судьбу, сказала только:

-Получил - и хорошо. Будешь теперь на даче жить...- и пошла к ребенку делать очередную инъекцию и готовить его к переброске в Петровское, которое сразу отдалилось от нее и приобрело новые и чуждые размеры и очертания...

Опасения ее оказались излишни или преждевременны. В Петровском все шло своим чередом и ничего не изменилось: от поведения санитарок детского отделения, начинавших суетиться вдвое при ее появлении, и кончая отношением к ней коллег по поликлинике. Иван Герасимыч спросил в первый день после ее возвращения, как прошла гулянка в Александровке, но она отвечала на это, со спокойной душой, что продолжалась она для нее два часа, хотя и закончилась, правда, настоящей русской баней,- все остальное время она провела в трудах: первую ночь - в Ивановке, где выявилась массовая чесотка, вторую - в Анютине, где у нее был на руках ребенок с тяжелой пневмонией, которого она и привезла с собой в больницу. Все было чистой правдой и произнесено ею самым непринужденным образом, так что и Иван Герасимыч не нашел к чему придраться.

Насторожилась только Анна Романовна:

-А Иван где был?..

Из этого Ирина Сергеевна вывела, что водитель не ночевал дома, но это ее не касалось. Вслух она сказала:

-Не знаю. Говорю ж, отдельно от них была...

Это была ложь, и она сама подивилась тому, с какой легкостью ее выговорила: прежде умолчала бы и утаила правду, но врать не любила. На лице Анны Романовны отразилось недоверие: не к ней, а к Ивану, но это были уже ее собственные заботы...

Если в ком и произошли перемены, то в ней самой, и она порой ловила себя на этом: она теперь и говорила меньше и держалась чуть официальнее. Но на такие частности никто не обращает внимания - если б коллеги и приметили нечто подобное, то отнесли бы за счет тысячи других возможных причин: часто для того, чтобы найти ключ к задаче, надо заранее знать ее решение или хотя бы о нем догадываться. Кроме того, она заметила за собой большую живость и подвижность: она все делала теперь чуть не вдвое быстрее и веселее прежнего, и, будь сослуживцы повнимательнее, они бы что-нибудь заподозрили, но они такими не были... Иван Александрович зашел в тот же день в амбулаторию, что было естественно с его стороны,- скорей бы обратили внимание, если б он начал прятаться: по всем канонам начальнического искусства ему следовало прилюдно поблагодарить ее за успешно проведенную операцию. -Ирина Сергевна здесь?.. Повез ее гулять, а она оба дня вкалывала... Ирина Сергеевна все же не ждала его так рано: она опешила и не нашлась что сказать, но и на это не обратили внимания - равно как и на то, что между ними в первый миг пробежала некая искра: оба свидетеля, и Иван Герасимыч, и Анна Романовна, были уже слишком далеки от такого электричества. Хирург пробурчал только что-то вроде:

-Вечно так: один гуляет, другой за всех отдувается...- а Иван Александрович чуть не выдал себя, чересчур живо поддержав и одобрив его сентенцию:

-Вот именно!- и ушел, довольный тем, что одурачил старика, считавшего себя знатоком человечества. Хирургу показалась подозрительной прыть, с которой он с ним согласился, но он, по обыкновению своему, решил, что за этим кроется какой-то административный подвох, а уж никак не любовная интрига.

Уходя, Иван Александрович стригнул ее на память длинным, зовущим взглядом, но и его уловила она одна: хирург был в это время во власти пробудившихся в нем опасений, а Анна Романовна - новых сомнений относительно своего благоверного. Встреть она Ивана Александровича приватно, то непременно спросила б его, что делал муж на выезде, но задать этот вопрос в присутствии коллег было бы, с ее стороны, непростительной слабостью и ошибкой...

Иван Александрович нагрянул к ней в тот же вечер - домой, когда она села читать дневную порцию учебника. Он вошел без спроса и без стука:

-Что делаешь?

На этот раз она не удивилась его приходу, хотя он был куда более внезапен, чем предыдущий.

-Да вот - пытаюсь про пневмонии почитать. Сглазил ты меня: ничего не понимаю. Заучивать даже взялась, как перед экзаменом. В голову не идет.

-Хозяйки нет?

-Нет.

-Давай?..- и кивнул на кровать - с аккуратно, по-деревенски взбитыми подушками с кружевными накидками.

Он был готов немедля приступить к делу, и она в первый момент едва не пошла у него на поводу, но в следующий - наотрез отказалась: представила себе, в какой беспорядок приведут они хозяйские перины и наволочки.

-Не надо.

-Почему?

-Потому... Не здесь...- На лице ее отразилось между тем легко разгаданное им сожаление, и он, удовлетворившись на первых порах этим, передумал:

-Ладно. Устрою что-нибудь... Завтра в санэпидотдел приходи.

-Куда? - Ей трудно давалось все новое и необычное, но словообразование это и в самом деле было дурацким.

-Изба за главным корпусом... Где Таисия сидит...

-Таисию знаю,- с неожиданной для себя ноткой ревности сказала она. Таисия была бойкая, разбитная, улыбчивая, крепко сбитая и довольно привлекательная девка-баба лет тридцати пяти - сорока, последней молодости, которая вела санитарно-эпидемиологические дела (в чем они заключались, никто в больнице не знал - за исключением разве что Пирогова).

-К ней. Я там ждать буду... Приходи, как стемнеет...- и ушел столь же стремительно, как и явился, а она рассеялась и задумалась... Если бы у нее спросили в эту минуту, любит ли она Ивана Александровича, не влюблена ли в него, она бы по-прежнему затруднилась с ответом, но при этом чуть не легла с ним среди бела дня в хозяйкины простыни - это явилось для нее открытием и сильно ее смутило...

Посидев некоторое время над книгой, она, движимая виноватыми и почти воровскими чувствами, встала и отправилась на половину хозяйки: удостовериться в том, что на ней никого не было. К великому своему стыду и такому же облегчению, она обнаружила там Татьяниного сына Колю, сидевшего без дела и без движения за столом в комнате, отделенной от ее собственной лишь дощатой перегородкой.

-Ты здесь?.. Давно?

-Давно.

-Видел меня?

-Видел... А зачем дядя приходил?..- Его в последнее время сильно интересовали такие визиты мужчины к женщине.

-По работе,- уже привычней и проще солгала она.- А что не поздоровался? Когда я пришла?

-Вы какая-то необычная были... Не как всегда...

Из всего Петровского он один, кажется, разглядел происшедшие с ней перемены. Но Колька ни за что бы ее не выдал: он любил ее и вообще привык молчать по таким поводам - но от соседей подобного милосердия ждать не приходилось. Татьяна, едва зашла в дом после работы, не успев раздеться, спросила:

-У вас начальник был?

Ирина Сергеевна внутренне дрогнула, но была уже готова к вопросам этого рода.

-Разведка донесла?.. Заезжал по делам. Был пять минут, не больше.

-Так соседи и сказали,- согласилась Татьяна, скидывая с себя полушалок и вылезая из валенок.

-Подпись надо было поставить: документ в область повезли,- с избытком уже прилгнула Ирина Сергеевна, и Татьяна мельком кивнула: в знак того, что ей не надобны подробности:

-Ну да, вы же теперь важная шишка стали...- и ушла к себе, а Ирина Сергеевна осталась сидеть, устрашенная и раздавленная собственной изворотливостью и почти наглостью...

Санэпидотдел располагался в глубине больничной территории: позади посадок елей и берез, которые разрослись и скрывали его от чужих глаз не хуже взрослого леса. Ирина Сергеевна, никем не замеченная, вышла из своего отделения через черный ход и, держась забора, подошла к флигелю сзади. В окне горел свет. Прежде чем открыть дверь, она помешкала: если прежде Иван Александрович добивался и соблазнял ее, то теперь она сама сознательно шла к нему на прием или на свидание. Назад, однако, дороги не было, и если ее колебания и проявились в чем-то, то только в том, как беззвучно открыла она дверь и как неслышно прошла потом через сени: чтоб предстать перед ним упавшею с неба кометою. Иван Александрович, хоть и дожидался ее, но шагов не расслышал.

-Откуда ты?!- оторопел он, когда она выросла у него перед глазами.

-Старалась как незаметнее...

Он выскочил из-за стола, за которым писал какие-то бумаги, схватил ее в поспешные объятия, стал слущивать с нее одежду, как листья с кочана капусты.

-Зачем надела столько?!

-Холодно,- сказала неправду она: ей было жарко; он же почувствовал себя хозяином ее крючков, кнопок и пуговиц, и ее одежда: шуба, верхнее, валенки полетели в разные стороны, а оба они неизвестно как очутились на диване в смежной комнате.

Флигель санэпидотдела состоял из двух комнат: первой, где ждал ее Иван Александрович и где Таисия днем принимала посетителей, и другой, имевшей вид дежурки, где кроме старого, видавшего виды дивана были еще стол со стульями, шкаф и электрический чайник. Окна были зашторены, в доме натоплено, как в бане.

-Что так жарко?- спросила она чуть погодя, теснясь на диване возле широкого в плечах и в животе Ивана Александровича.

-Истопник перестарался.

-А ему ты что сказал?

-Сказал, что буду ночевать: работы много.

-Ночевать?- Она не была готова к этому.

-А что?

-Хозяйку не предупредила.

-Скажешь, срочный вызов был. Если в нашей профессии и есть что хорошего, так то, что всегда можно из дома смыться. И предлог найти благовидный.

-Буду знать это,- сказала она, покоробленная его бесстыдством.

-А ты не знала?

-Прежде не думала.

-Подумай... Погоди, надо постелить... Напал на тебя, как медведь на пчелиный улей...

Он встал, подошел к шкафу, где на полке лежали стопкой больничные простыни. Она посмотрела на него украдкой: ей было еще неловко разглядывать его обнаженного.

-Ты здесь как дома себя чувствуешь?- спросила она: потому что хороший доктор никогда не теряет способности подмечать существенное и делать из него надлежащие выводы.- Знаешь, что где лежит.

-Таисия показала.

-А ей что ты сказал?

-Она не спрашивала.- Он постелил простыни и подлег к ней, сместив ее к спинке дивана, потому что, когда он встал, она успела лечь удобнее; руки его между тем чувствовали себя на ней, как на вверенном ему больничном имуществе.- Надо будет здесь диван поставить - поместительней.

-И так хорошо.- Она представила себе, как несут через больничный двор новый диван и какими комментариями сопровождают это, и мысленно ужаснулась.-Таисия поняла, наверно?

-Не знаю, поняла, нет - лишнего в таких случаях не спрашивают.

-А что она здесь делает?

-Печати ставит и справки выдает.

-А серьезно если?

-А серьезно - время не настало эти вещи спрашивать...- Он снова подступился к ней с любовными притязаниями, и Ирина Сергеевна вспомнила Наталью Ефремовну, хваставшуюся мужской выносливостью своего суженого.

-Ты ненасытный какой-то,- пожаловалась она: чтоб не быть на нее похожей.- Дай это переварить. Как из тюрьмы сбежал.

-А так оно и есть, Ирина Сергевна. Что сопротивляешься?

-Дверь закрой сначала.- Действительно, он так торопился, что забыл запереть на ключ входную дверь.- И свет потуши: через шторы все видно... А я одежду приберу: все валяется.

-Надо будет и тебе ключ сделать. Чтоб следила за этими пустяками...

На ночь она с ним не осталась: у нее были свои соображения о том, что может и чего не должна делать, в отличие от супружеской четы, пара любовников (а еще больше боялась она выйти утром из флигеля и прошествовать при свете дня через двор, где каждый мог уставиться на нее в упор и домыслить все прочее). Иван Александрович, как ни хотел избежать этого, но остался ночевать во флигеле: он уже обещал жене, что не придет в этот вечер, и его неожиданное возвращение было бы не менее подозрительно, чем заранее не согласованное отсутствие...

Утром они встретились на лестнице и как ни в чем не бывало поздоровались. Иван Александрович самым любезным тоном спросил ее, как здоровье и не надоели ли ей вечерние приемы: не темно ли возвращаться вечером домой, на что она отвечала, что все идет как надо и она не хочет менять своего расписания. Сотрудники больницы, при сем присутствующие, ничего предосудительного в их разговоре не нашли, хотя и прислушивались к нему самым дотошным образом - как и ко всему другому, что говорится начальством мужского пола молодым и привлекательным женщинам: они же договорились таким образом о новой встрече через два дня в том же флигеле...

Но ушат холодной воды на нее в этот день все-таки вылили. Она уже кончала прием в поликлинике, когда в кабинет вошла Таисия и молча подала ей ключ от своего отдела.

-Ивана Александровича нет, а мне домой идти надо...- и Ирина Сергеевна, оторопев, не нашла ничего лучшего как взять ключ и молча положить его в ящик.

Таисия лишилась последних сомнений, удовлетворенно кивнула - и еще и пожаловалась:

-Печь натопили - не продохнешь. Еле высидела сегодня,- и ушла с тенью усмешки на лице, вызванной полнейшим замешательством Ирины Сергеевны...