Та вся испереживалась из-за ее слов, зареклась ходить во флигель, не знала, куда деть проклятый ключ, и, нарушая конспирацию, отнесла его в кабинет к Ивану Александровичу, который был в области и лишь недавно оттуда вернулся. Он сильно удивился происшедшему:
-Приперлась к тебе с ключом? Я ей скажу.
-Этого еще не хватало! Продолжать эту историю! Не надо было мне брать его!
-Аа!- отмахнулся он.- Эта никому не скажет. Сама по обрыву ходит.
Она снова ужаснулась: на сей раз тому, в какую угодила компанию.
-Откуда она узнала?
-А мне откуда знать? Я не говорил... Всякий раз один вопрос: как узнали,- неосмотрительно вырвалось у него - она посмотрела на него особенным образом, и он поправился:- Я не себя - других имею в виду...- Это прозвучало неубедительно, но она была еще на той станции любовного влечения, когда любимому прощаются его прежние прегрешения.- Может, Иван сказал,-предположил он затем.- Они приятели.
-А он откуда взял?
-Вез нас обратно.
-Мы же не говорили ничего?
-Это, Ирина, на лицах написано и опытным человеком как с листа читается...- Она вспомнила Ивана, который вез их из Анютина в Петровское, и нашла задним числом, что он и впрямь был тогда необычно для себя внимателен, молчалив и вежлив: ей было не до пустяков, и она не обратила на это внимания.- Но теперь у тебя зато ключ есть.
-Есть,- признала она, потому что ключ остался у нее.
-Вот и приходи - располагайся там, чай поставь, я вечером приеду... Плюнь на все, никого это не касается...
Она слегка растерялась, потому что была уверена как раз в обратном.
21.
До Нового года осталось два дня, и все думали, как провести его. Праздник этот, сам по себе прекрасный и неповторимый в своем ежегодном возобновлении, таит в себе иной раз болезненные шипы и самолюбивые колючки. Кто с кем проводит его - вопрос этот бывает настолько серьезен и чувствителен, что можно, вслед за древними, сказать: назови мне, с кем ты встречаешь его, и я тебе скажу, кто ты. Проще всего, конечно, сделать это в узком семейном кругу, но, во-первых, надо еще иметь его, этот узкий круг, и, во-вторых, не доказано, что вы и тогда получите полную свободу действий: если вы живете в провинции и повязаны по рукам и ногам житейской паутиной и путаницей, то могут и вас к себе зазвать и к вам напроситься, и вы не сумеете отказать, потому что могут надолго на вас обидеться...
Ирина Сергеевна не имела возможности провести этот вечер в компании Ивана Александровича, и они обсуждали проблему в ее самом отвлеченном и неличном преломлении: неприменительно к собственному положению. Это было в их второе сошествие во флигель, в котором на сей раз и натоплено было в меру и их ждала еда, припасенная Таисией, искупавшей таким образом свою недавнюю бестактность.
-Где будешь справлять?- спросила она его.
-Придется, наверно, к Тимоше идти, с Раисой Петровной. Там еще одна пара будет и, может, еще кто: Раиса Петровна любит кого-нибудь на десерт позвать, для разнообразия.
-А вы постоянные гости?
-Стало быть, так. Скука смертная, а куда денешься?
-А другая пара кто? Не из-за Раисы Петровны же ты туда стремишься?
-Синицин с женой. Председатель райсовета здешнего.
-Благопристойная публика... Хороший человек хоть?
-Неплохой. Дипломат великий.
-Не главный, значит. А самый важный кто?
-Главный здесь - первый секретарь райкома Зайцев. Мы как бы его ориентации придерживаемся: он, кстати, будет туда из области звонить, поздравлять - надо будет по очереди сказать что-нибудь подходящее.
-Самый главный на телефоне будет? А вы заранее готовитесь? Подобострастничаете?
-Таковы правила игры. Стараемся,- и сам усмехнулся сказанному.
-А каждому по отдельности он позвонить не может? Или прийти к вам ко всем?
-Он в области живет - здесь у него служебная квартира. В нашем доме, больничном, между прочим.
-А еще какие круги есть?- Она все не унималась: не могла простить ему того, что он справляет праздник в ее отсутствие.
-Тебе знать надо?..- Он склонился над ней, стал водить подбородком по ее груди: это была одна из его любовных прелюдий, но она на этот раз воспротивилась:
-Погоди. Успеешь еще. Продолжай, а то нить рассказа потеряешь. Меня к себе не зовешь - дай послушать хоть. У кого второй круг?
Он откинулся на спину. Диван в этот раз показался им шире прежнего: привыкли к нему и приспособились.
-Есть еще Воробьев, второй секретарь. Этот из здешних и погрубее. Около него народ попроще ошивается: мы, в сравнении с ними, вроде как белая кость, чистюли и интеллигенты. У него, кстати, Анна Романовна будет.
-С Иваном?
-А как же? Куда она без него?.. Разоденутся так, что не узнаешь.
-Вы с ним в контрах? С Воробьевым?
-Как с ним можно в контрах быть? Так - в прохладных отношениях. Если обратится с чем, я ему не откажу, конечно, но, во-первых, не с тем желанием, что для своих, а во-вторых - только в рамках законности. Чтоб себя перед ним же не компрометировать. Да он ко мне и обращаться не будет: сделает все через Анну Романовну. Что тут обычно нужно? Больничный задним числом дать да из запоя вывести.
-Она это может?
-У них Иван это делает. У него свой метод. Ведро рассола дает и по почкам лупит.
-Интересно-то как... Что ж ты раньше мне всего этого не рассказывал?
-Когда? В прошлый раз недосуг было, да и сейчас не очень. Времени много занимает... Осталась бы на ночь, я б тебе не то еще рассказал.
-На ночь я с тобой оставаться не буду: это уже разврат полнейший. А Иван Герасимыч у вас на каком положении? Он меня к себе звал. Не знаю, серьезно или нет.
-Раз звал, значит, серьезно. Здесь с этим не шутят.
-Не позовет, я с Колькой вечер проведу.
-А это кто?- приревновал он (и она на это рассчитывала).
-Сын хозяйки. Она уходит со своим парнем, а он один остается.
-Вот с ним и справляй. А я к тебе приду попозже.
-Как же ты хозяев оставишь?..
Она имела в виду, конечно же, не их, а ту, другую, ходившую за ним неразлучной парой в ее воображении, но не могла спросить о ней прямо - он понял и отвечал двусмысленно:
-Мы тут так друг другу надоели, что куда хочешь отпустят - был бы повод или причина.
-В Новый год таких причин не бывает,- сказала она с легкой меланхолией в голосе и сменила тему:- Ты мне про Ивана Герасимыча не сказал. Какое место он у вас занимает?
-Иван Герасимыч? Никакого. Он в Петровке не в счет.
-Как это?- не поверила она ушам.- Почему так говоришь?.. Нехорошо.
-Да он сам себя так вел всегда.
-Как?
-Бузотер. Выпивал, паясничал.
-А тебе это не нравится?
-Мне все равно, а другим поперек горла. Пьющий хирург... И сосед у него был - тот еще тип. Буян известный.
-Про него я уже слышала.
-Видишь? Даже ты слышала...- Он с любопытством поглядел на нее.- Ты у нас тоже строптивая?
-Не строптивая, а работящая. Не люблю, когда работать мешают.
-Это верно... Тебя не поймешь: эти качества обычно несовместные... У него сын молодым погиб в аварии. Военный моряк был. Из-за этого он и повредился.
-Опять нехорошо сказал.
-Говорю, как умею. Что это ты меня экзаменовать сегодня взялась?..- и снова приступился к ней - уже с более серьезными намерениями, а она уступила ему лишь после некоторого сопротивления: не умела сразу переключаться, переводить свои мысли на иные рельсы...
Иван Герасимыч пришел к ней в кабинет тридцатого и сделал вполне официальное предложение: едва не волновался, произнося его.
-Приду, конечно, Иван Герасимыч,- обрадовалась она.- С превеликим удовольствием. -Вот и хорошо,- грубовато сказал он.- Форма одежды свободная. Можешь на шпильках приходить, можешь в валенках. Себя только не забудь...
Хотя Иван Герасимыч и предложил ей прийти в чем угодно, но сам оказался в черной паре, которая шла ему: подчеркивала рост, выгодно обрамляла худые плечи и падала отвесными складками со стариковских бедер; он был все-таки слишком тощ для нее. Он и галстук сначала повязал, но быстро от него отказался, назвав удавкой: он с непривычки теснил ему глотку.
-Иван Герасимыч какой нарядный!- заметила Ирина Сергеевна, снимая шубу. Сама она была в выходном платье из темно-вишневой тяжелой парчовой ткани, с глубоким вырезом и короткими рукавами: оно, по общему мнению, хорошо облегало и прорисовывало ее руки, плечи и шею.- Завидный кавалер у вас, Марья Федоровна.- Она любила говорить мужчинам комплименты: не потому что ждала от них сдачи той же монетой, а потому, что по натуре своей была щедра на авансы и забывчива на долги.- Костюм - как от портного только. Хорошо сидит на вас, Иван Герасимыч.
-Этому костюму в обед сто лет будет.- На Марье Федоровне были старинные, из серебра, серьги и брошь с гранатами.- Надевает его редко. Случаев не представляется. Когда в последний раз было? Когда соседа провожали?
-Когда в театр областной ездили. Пять лет назад... Соседа - что его в костюме провожать? Я его, помню, в телогрейке у пруда обмывал. В глине весь изгваздался.
-Неправда, Иван Герасимыч. Сперва за столом вчетвером сидели - ты тогда в костюме был.
-Разве? А я не помню. Проводы эти на неделю затянулись - во всем успел побывать. И в князи и в грязи.
-Вы и в театры ездите?
-Теперь уже не ездим. Это у нас затейник был, Михал Ефимыч: он организовывал. Фуксман или Фиксвам - не помню. Все хотел передружить нас всех. Кота с собакою.
-Я о нем слышала уже. Весело было?
-Да забавно... А вообще - все одно. Который час у нас?- и Иван Герасимыч щегольским движением заголил руку, справился о времени.-Одиннадцать? То-то у меня живот подводит. Что так долго шла?
-Метель метет - еле дом ваш отыскала...- На самом деле к хозяйке, поменявшей в последний момент новогодние планы, пришел ее друг Геннадий и с ним еще пара, и они ни за что на свете не хотели отпускать ее - она насилу вырвалась.- Не знаю, как назад дорогу найду.
-А мы и не дадим, не дожидайся! Тебе уже пуховик до потолка взбили утонешь в нем, не вынырнешь. Все честно будет: приставать не буду, я человек порядочный.
-Ну что за болтун!- не выдержала Марья Федоровна.- Сколько можно болтать попусту?!
-А что ты хочешь? Ты посмотри на нее: какой разрез, какие очертания! Что я, каменный?.. Что-то вы похорошели в последнее время, Ирина Сергевна? К чему бы это?..- и старик, заподозрив что-то, проницательно уставился на нее, а она невольно смутилась.
В гостиной стояла празднично убранная елка.
-Где елку нашли, Иван Герасимыч?- Ирина Сергеевна подошла к дереву-подростку: от него веяло воспоминаниями детства, и она расчувствовалась.- Свежесть какая!
-В саду срубил.
-Прежде не разрешал никогда.- Марья Федоровна достала из холодильника заранее заготовленные закуски.- А сегодня, как тать какой, с топором во двор вышел. Гулять так гулять, говорит.
-А что жалеть? Не тот возраст: пора подчищаться... Там их пять еще осталось. Хватит, наверно? А, Ирина Сергевна?.. Жаль, ты детский доктор, я б к тебе лечиться пошел. Анна Романовна у меня участковый врач - с ней, пожалуй, долго не протянешь.
-Глупости не болтайте, Иван Герасимыч. Кто в Новый год об этом говорит?
-Мрачно слишком? Сейчас выпьем - повеселеем...- Иван Герасимыч достал с подоконника пузатый графин с лимонно-желтой жидкостью.- Толстобрюшка моя. Сколько с ней переговорено всего, а уж сколько выпито!..- и от актерской полноты чувств едва не расшаркался перед хрустальной посудиной.
-Дороже нет никого,- подтвердила и Марья Федоровна.- Спать с ней ложится.
-Спать не спать, а в тот ящик меня с ней положите...- Иван Герасимыч начал разливать драгоценную влагу по стопкам. Ирина Сергеевна отстранила рюмку:
-Мне нельзя, Иван Герасимыч.
-А это почему?
-Я от вина меняюсь. Драчуньей становлюсь или плакать начинаю.
-Родственная душа, значит?.. Так для того и пьют. Как еще иначе подерешься или в жилетку кому поплачешь? Не поймет никто, а пьяному сам бог велел. Верно, Марья Федоровна?
-Молчи уж, Иван Герасимыч.
-А у тебя одно на уме - меня стеречь да не пущать...- Он присмотрелся к Ирине Сергеевне.- А что это у тебя глаза на мокром месте? Влажные... Пила уже сегодня? Не могла до нас вытерпеть?
-Хозяйка иначе не пускала.- Так оно и было, но она сама не знала, отчего разнюнилась.
-И чем поили они тебя?
-Самогоном, думаю.
-Знаешь теперь вкус его? Вот он главный зачинщик драк и есть, с него тут все в бутылку и лезут. Ну что, проводим Старый год? Поехали...- Он выпил одним глотком, Ирина Сергеевна - помешкав, Марья Федоровна - без суеты, размеренно.
-Хороший,- одобрила она.- Откуда взял?
-Зинка по старой памяти подбрасывает.- Зина была старшей сестрой в хирургическом отделении, где он прежде работал.- В поликлинике я спирт не беру,- сообщил он Ирине Сергеевне.- Во-первых, дают мало, на инъекции не хватает, во-вторых, главному передают, а он непременно припомнит. Не сразу, а при случае. Ничего особенного не скажет, а не захочешь брать вдругорядь...- Иван Герасимыч примолк, пережидая минутную досаду.- Ладно, господь с ним. Его еще в этот вечер вспоминать... Сколько уже? Одиннадцать двадцать? Телевизор включать не будем? Все равно в Москве еще день, никто нас поздравлять не станет. Там когда справлять начнут, мы уже под столом валяться будем... Ирина Сергевна, скажи что-нибудь... Что это она все помалкивает? Влюбилась, что ли?
-Сама не пойму, Иван Герасимыч.
-Если не понимаешь, значит, влюблена без памяти. Опасное дело. Лучше, когда все ясно: тогда проходит быстрее.
-Специалист!- съязвила Марья Федоровна.
-А в этом деле без вина не разберешься. И каждый раз на ровном месте спотыкаешься. Как наваждение какое! Сейчас все рассказать можно: Марья Федоровна не взыщет...
-Кто сказал?
-Да, конечно, не будешь: тебе уже не до этого.
-А тебе до того?
-Так не о нас же разговор, о ней: у нее все впереди.
-И ты ее учить вздумал?
-Учить не учить, а опытом поделиться можно.
-Так у женщин, наверно, другой опыт, чем у мужчин? Сейчас мы двенадцать часов, с этой чепухой, и пропустим.
-Не пропустим: я слежу... Почему разный опыт? Грешим же вместе? На пару, так сказать?
-Ну и что, Иван Герасимыч?- подстрекнула его Ирина Сергеевна: ее занимали сейчас как раз эти проблемы:- Каким опытом хотели поделиться?
-Да что делиться? Пустяки все, как Марья Федоровна говорит... Кажется, совсем пошлая интрижка: с больной связался, с истеричкой...
-Это еще с кем?!- взъерошилась его супруга.
-Ты ее не знаешь.
-Как я могу кого-то в Петровском не знать?
-С этой стороны не знаешь, во всяком случае...- и продолжил свою исповедь:- Сам понимаешь, что пустое, а как к развязке дело идет, тут тебе и слезы, и признания, и сам размяк: не знаешь, на вечер к ней пришел или на всю жизнь остаться...
-Ничего себе!- поразилась Марья Федоровна.- Кто ж это мог быть у него? Когда это было?
-Когда, когда - в прошлые года.
Ирина Сергеевна вернула его к разговору:
-Вы ж сказали - истеричка?
-Так это разве сразу узнаешь? Это потом ясно становится, а я тебе что, психиатр - такие диагнозы с первого взгляда ставить?.. Домой придешь - там жена: ее тоже вроде любишь...
-Слава богу, не забыл!..- ввернула Марья Федоровна, а Иван Герасимыч продолжал не смущаясь:
-Ей тоже вроде на всю жизнь обязался. Разрывает на части - хоть стреляйся... А потом время пройдет, в себя придешь - ну и олух ты был, думаешь...
Марья Федоровна посмотрела на него презрительно.
-Все-таки есть в вас во всех что-то отвратительное... Давай, Ирина, выпьем. И правда, не люби женатых: они все такие - раздвоенные!..- но переметнулась затем в стан врага своего:- Кого это она себе нашла?
-Да вот сам думаю - кого? Нашелся кто-то - мужики еще не перевелись.
-Почему мужик? Может, молодой человек с приятной наружностью?
-Может, и парень,- согласился, уже безразличнее, Иван Герасимыч, поглядел на часы и спохватился:- Двенадцать почти?! А мы тут разговорами занялись?! Давай! Чтоб был этот год лучше прежнего!..
Потом сели смотреть фотографии. Иван Герасимыч принес из спальни большой семейный альбом в потертой бархатной обложке.
-Сейчас всю нашу подноготную увидишь. Врачи глазам верят, а не ушам... Вот это мы с Марьей Федоровной. В твоем возрасте.
-Вы одногодки?
-Да вроде того... Она только всю жизнь была у меня за старшего.
-Не болтай чепухи!- приказала она, ни в чем не давая ему спуску.- Я тебя на полгода младше!..
На первой странице желтый, потрескавшийся снимок изображал их обоих вскоре после свадьбы: судя по торжественности их вида и по желанию позировать парой. Оба были, конечно, иными, чем теперь: Марья Федоровна робела и серьезничала и была как бы ведома своим мужем, но в этой подчиненности уже угадывалось последующее главенство; Иван Герасимыч же глядел ясным соколом, присевшим лишь для того, чтоб взлететь повыше: нетерпеливый, слегка снисходительный, с дерзким вызовом во всей долговязой артистической фигуре - и тоже в черном костюме, только с бабочкой.
-Никогда бабочки не носил, а тут нашел у приятеля,- сказала Марья Федоровна.
-У Володьки Осипова,- уточнил Иван Герасимыч.- Сейчас завкафедрой в Симферополе.
-И костюм все тот же?- пошутила Ирина Сергеевна, но Иван Герасимыч не принял такого юмора:
-Ну да, тот же! Тот истлел давно... Не такой уж я нищий.
-А что?- вмешалась Марья Федоровна, восстанавливая справедливость.- Не первый, конечно, но третий. Хочешь, посчитаю?
-Она все считает. Отчего женщины так счет любят - не знаешь, Ирина Сергевна?.. Это сразу после института. Я в Новосибирске кончал.
-И Марью Федоровну там нашли?
-Там и нашел. Прилип к ней, как ракушка к крейсеру.
-Опять не так?- заподозрила та.
-Все так. Никаких претензий... А это наш единственный - во всех своих обличиях и регалиях...
Сын их был запечатлен на ряде последовательных снимков: вначале грудной младенец, потом трехлетний мальчик, школьник, наконец - морской офицер в щегольском мундире, очень похожий на отца в его возрасте.
-Что с ним случилось?- осторожно спросила Ирина Сергеевна, боясь задеть рану в сердцах родителей, но Иван Герасимыч отвечал внешне бесстрастно и без запинки: -Да ерунда вышла... Поломка в реакторе. Он на атомной подлодке служил. Надо было буксир вызывать и в порт идти, а начальство решило своими силами неполадку устранить. -Боялись, что взорвется,- сказала Марья Федоровна. -Да не этого они боялись!- уже с горячностью опроверг хирург.-Если и боялись чего, так что с должности сымут - за аварию в чужих водах! Они ж кем угодно в таких случаях пожертвуют! Когда под ударом их звездочки! Для них же все остальные - быдло!..- Он помолчал.- Не имели права пускать его туда. А он вызвался - добровольцем. Какую-то трубку там запаял, а туда и носа совать было нельзя. Дурак!
-Нельзя так о покойном, Иван,- сказала жена.
-А как его еще назвать? Дурак - он и есть дурак... Вообще не надо было ему в этот флот идти. Я всегда был против.
-Направили же?
-Мало ли что?!- Иван Герасимыч ощерился в неприятной, оскорбленной гримасе.- Сказался б больным, изобразил психа опасного - его б враз оттуда выставили, комиссовали - ходил бы сейчас на торговом судне, а здесь бы его жена с детьми дожидалась... Они ж не предупреждали никого об опасности!.. Сволочи!..- Он переждал вспышку застарелого гнева.- Ладно, смотри дальше... Это я в отделении. Заведовал когда-то. Сам заведующий, сам доктор, и у меня три сестры, как у Чехова, и четыре санитарки...
На снимке была видна небольшая операционная. Иван Герасимыч склонился над обнаженным больным, глубоко уйдя головой в его широко раскрытый живот, рядом стояла медсестра: та самая Зина, которая, по старой памяти, наливала ему теперь спирту.
-А это когда было?- спросила Ирина Сергеевна.
-Лет двадцать тому?..- Иван Герасимыч обратился за помощью к супруге, которая не помогла ему на этот раз, занятая мыслями о сыне.- Я тогда лихой был. Из операционной не вылезал, на мне весь район держался.
-Видишь, Иван, себе же противоречишь,- Марья Федоровна додумала наконец грустную думу.- Тоже на рожон лез. Как и сын твой.
-Это ты не путай!- оборвал он ее.- Это разные вещи. Народ мы такой - за здорово живешь работаем, свое где-нибудь в другом месте сорвем, но жизнь-то нам остается!.. Такого в России еще не было, чтоб право на жизнь отнимали... Им же все нипочем: как с цепи какой сорвались!
Марья Федоровна встревожилась.
-Успокойся ты... Что раскипятился?
-Да я спокойный совсем - откуда ты взяла?- и снова перевернул страницу.-А это мы террасу сколачиваем. Сосед мой: он работой руководил - и здешний один, Петька Власов. Я ему грыжу сделал, так он мне помогать взялся. Я ему говорю: нехорошо после операции, а он: ничего, только полезно.
-Еще бы!- к Марье Федоровне вернулся ее критический дух.- Когда не столько строили, сколько пили.
-Терраса же стоит?.. Не без того, конечно... Во всем результат важен, все остальное - частности...
Они стали смотреть снимки дальше, как вдруг в ближнее окошко забарабанили. Иван Герасимыч вздрогнул от неожиданности.
-Кто это?!.- В Петровском в окно так запросто не стучали: так могли поступить лишь очень близкие люди или чужие - в случае пожара или иного несчастья. Он подошел к стеклу, всмотрелся в темноту и скорей угадал стоящего там человека, чем его увидел.
-Пирогов!..- Он обернулся к женщинам, изобразил на лице крайнюю степень иронии и недоумения и пошел открывать неурочному гостю: если он и ждал к себе кого, то Ивана Александровича в последнюю очередь. Ирина Сергеевна, ожидавшая его еще меньше, обомлела и приросла к стулу, не зная, радоваться ли ей или заранее бить тревогу...
Иван Александрович разделся в прихожей, вошел в гостиную, потирая замерзшие руки, и ловко разыграл удивление, увидев за столом Ирину Сергеевну:
-Ирина Сергевна здесь? Вот не ожидал...- и отвечая на немой вопрос Ивана Герасимыча, объяснился:- Шел мимо - дай зайду, думаю. Жена приболела, отпустила меня встретить Новый год у Тимофея Фроловича с Раисой Петровной, а там тоже не слава богу: хозяину нездоровится - эпидемия гриппа, видимо, начинается. Посидели и разошлись - домой возвращаться рано, жена спит, а я недогулял малость...- и выставил на стол из бокового кармана рыжую бутылку английского виски.
Иван Александрович выглядел оживленным. Черты лица его пришли в обычно не свойственное ему движение. Общее выражение его было любезно, предупредительно и деликатно. Он шутливо улыбался и обращался предпочтительно к Марье Федоровне: обегая взглядом взъерошенного Ивана Герасимыча и скользя им поверх притихшей Ирины Сергеевны. Иван Герасимыч недоверчиво уставился на принесенный заморский напиток. Марья Федоровна, блюдя святые для нее законы гостеприимства, пригласила Пирогова к столу:
-Садитесь, конечно - гостем будете... Вы у нас не были никогда?..
Иван Герасимыч оторвал взгляд от четырехгранной емкости и посмотрел на Ивана Александровича, который усаживался возле Ирины Сергеевны, уже предчувствующей худшее.
-Вроде не был.- Иван Александрович церемонно и благожелательно огляделся по сторонам.- А вы, смотрю, тверезые?
-Да если и были выпивши, то теперь вытрезвели,- признался Иван Герасимыч, который никак не мог взять в толк, чего ради тот к нему явился. В то, что в новогодней компании двое заболели, он поверил: как многие другие проницательные, но одновременно и простые умом люди, он верил, когда врали по пустякам (хотя всякое большое надувательство строится именно на мелочах), но никак не мог принять главного - того, что Иван Александрович зашел к нему, потому что его так повело и осенило: это уж никак не умещалось в его сознании. Пирогов уклонился от иных объяснений своего незаурядного поступка.
-Давайте виски попробуем. Вискаря, как мы в институте говорили. У вас тут что?- и кивнул на пузатый графин.
-Водка с лимоном,- соврал теперь и хирург: почувствовал вдруг в его подношении нечто вроде подкупа.- Я, пожалуй, ее пить и буду. Тебе что, Марья Федоровна?
-Виски. Не пила никогда.
-Разве? Забыла просто. А ты, Ирина?
-Водку. Не буду мешать.
-И правильно сделаешь,- и стал разливать белый спирт, оставив рыжий без внимания.
-Разделились,- подытожил Пирогов и, сам не зная отчего, встрепенулся.-На белых и на красных.- Он налил себе и Марье Федоровне, оборотился к Ирине Сергеевне:- Как Ирина Сергевна себя чувствует? Какая она в обществе? Я ведь ее на работе только и вижу...
Тут до Ивана Герасимыча начало доходить, что Пирогов пришел сюда не для него, а из-за Ирины Сергеевны, и он решил, что тот захотел воспользоваться случаем, чтоб познакомиться с ней поближе, приволокнуться в праздничной и интимной обстановке.
-С Ириной Сергевной все в порядке,- произнес он вслух.- Притихла только, когда пришли вы. А до того у нас весело очень было.
-Начальство - поэтому. Не знаешь иной раз, куда от начальствования своего деться.
-А вы его на вешалке оставляйте,- посоветовал ему Иван Герасимыч.- Как вам дом наш?
-Хороший дом. - Иван Александрович огляделся из приличия.- Я себе сейчас такой же строю.
-Помимо квартиры?- невинно спросил Иван Герасимыч, и Иван Александрович, который, в отличие от него, был нацелен именно на мелочи и на всякого рода подробности, сразу же распознал подвох и опасность, таившиеся в этих словах.
-Ну да...- Он покосился на хозяина.- Квартиру детям оставим, сами туда съедем...
Это был ответный выпад, им до конца не осознанный, сказанный почти непроизвольно и внешне вполне благопристойно, но потому особенно ядовитый и неуместный: о детях нельзя говорить в бездетной семье, а в потерявшей их втрое и вчетверо...
-Так они сюда не приедут.- Иван Герасимыч тоже нашел чем его уязвить, и Иван Александрович разуверил его теперь уже почти что сознательно:
-Кто-нибудь да явится. Тому и квартира достанется... У меня ж их двое...
-Это я знаю,- согласился Иван Герасимыч, окончательно восстановленный против него: он как бы высох на глазах, осунулся и еще больше выпрямился. Иван Александрович совершил еще один непростительный просчет - не нашел ничего лучшего, как спросить:
-Это вы из-за квартиры на меня сердитесь?.. Мы ведь планировали дать вам ее. Сорокин за вас хлопотал.
-Правда?- поинтересовался Иван Герасимыч, но как-то слишком уж несерьезно и бесшабашно.- И куда ж она делась?
-Зайцев в последний момент взял. Первому секретарю не откажешь... Сейчас, может, освободится. Он в область метит. Или еще выше.
-Но теперь-то мы туда не поедем?- в том же легкомысленном тоне не то спросил, не то сообщил ему Иван Герасимыч и налил себе одному водки. Иван Александрович не придал значения этому.
-Теперь, может, Ирине Сергевне ее дадим. Надо удерживать у себя ценные кадры,- и снова оборотился к детской докторше, которая не столько слушала их разговор, сколько ждала в тревоге его завершения.- Нарядная сегодня. Красивая женщина - верно, Иван Герасимыч? Вы в этом толк понимаете...
Иван Герасимыч ничего в ответ не сказал, а в лице его мелькнула скрытая, но сухая и едкая насмешка. Марья Федоровна решила вмешаться - во избежание открытой ссоры:
-Конечно красивая. И умная. Давайте выпьем. Что это ты, Иван, один рюмками машешь? Никогда за тобой этого не водилось: всегда пил за компанию... Что вам делить? В одном пекле варитесь, всем вам одним и воздастся.
-Кому что воздастся, это после нас ясно станет,- сказал муж, обращаясь к ней одной: он уже и на Ирину Сергеевну был зол: за то, что навела на его дом гостя.- Я когда умру, ко мне тыща мужиков на похороны придет.
-А ко мне?- поневоле заинтересовался Иван Александрович.
-А к вам с десяток начальников!..
Марья Федоровна покачала головой, а Иван Александрович раздумался и, вопреки ожиданиям, согласился:
-Так, наверно, и будет...- Запоминая обиду, он наново присмотрелся к хозяину и не удержался:- И вы из-за этого стараетесь? Все равно ведь не узнаете?
-Иван Александрович!- властно прикрикнула на него Ирина Сергеевна, и Иван Герасимыч посмотрел наконец и на нее тоже: окрик этот прояснил многое в их отношениях...
-Вы зато увидите,- с нарочитым хладнокровием поворотился он к Пирогову.- И мне потом расскажете. А я сверху на вас погляжу и тоже поделюсь потом известиями... Если захочется там разговаривать... Спать пойду. Нездоровится мне что-то... Сегодня, гляжу, все вокруг вас болеют. Разносите, наверно, инфекцию...- и ушел в спальню. Марья Федоровна только развела руками в знак своего бессилия, но жест этот был неубедителен: она тоже была сердита на Пирогова, испортившего им так хорошо начавшееся празднество...
Ирина Сергеевна и Иван Александрович вышли на пустую, неосвещенную, окропляемую летящим снегом улицу. Она не могла опомниться от случившегося, он же в открытую бранил Ивана Герасимыча:
-Хорош гусь! Хлебосол! Никогда я его не любил - и, видно, не напрасно!..
Ирина Сергеевна стала от возмущения среди улицы.
-А ты себя виноватым не чувствуешь?!
-В чем я виноват? Что в гости к нему пришел?
Она уставилась на него, но не обнаружила на его лице и следов раскаяния.
-Во-первых, ты не к нему, а ко мне пришел, хотя это не мой дом, а его, и туда без спросу и приглашения нельзя идти было... Идешь на Новый год к человеку, которого терпеть не можешь, и ведешь себя, как тебе вздумается! Оттого, что ты главный врач? Так это в Новый год никому не интересно!..
Он не хотел выслушивать ее упреки, но не желал и ссориться с ней поэтому решил обратить все в шутку, в любовное недоразумение.
-Да будет тебе. Хотел просто тебя увидеть - убивать меня из-за этого?..- и начал брататься с ней на улице: целовать, обнимать и хватать в охапку, но ей было не до того:
-Да перестань ты!.. Что ты себя ведешь, как мальчишка?.. Люди же кругом!
-Нет никого. Снег валит, фонари никогда в Петровском не горят - и слава богу!
-Это тебе так кажется! Из окон смотрят... Я уже в двух зевак увидела: ты ж кричишь на всю улицу!..
Он только тогда от нее отстранился.
-Ладно, не буду... А что ты меня про квартиру не спросишь?- спросил он чуть погодя, пройдя несколько метров: открыл свою козырную карту.
-Какую?- не поняла она.
-Я же сказал... Зайцевскую. Я ведь хлопотать уже начал.
Она помолчала.
-Это важно очень?
-Квартира?
-Нет. Говорить об этом сейчас, когда в разум никак не войдешь - до того все нехорошо вышло... Как мне теперь с Иваном Герасимычем разговаривать? Мне ж через два дня с ним снова в одной комнате сидеть.
Пирогов отступил по всей линии фронта:
-Не знаю, Ирина. Я с ним давно дружбу не вожу.
-А мне каково?.. Ты и впрямь о себе только думаешь... Оставь,- сказала она, когда он, за неимением других доводов, вновь прибегнул к пылким объятиям.- И без того тошно... Что на тебя находит?.. Или ты всегда такой?..
Это была первая серьезная их размолвка...
22
Все, однако, и на сей раз оказалось не столь трагично, как поначалу рисовалось ее воображению. Иван Герасимыч в первый день работы в новом году повел себя так, будто ничего особенного не произошло, а когда Анна Романовна спросила у него, при Ирине Сергеевне, как они провели вечер, ответил как ни в чем не бывало:
-Хорошо посидели. Каждый год бы так...
Анна Романовна чуть не похвасталась, в свою очередь, в какой компании побывала она, но смолчала: была умней этого. Иван Герасимыч был, конечно, по отношению к Ирине Сергеевне не тот, что прежде: замкнулся в себе, прятал от нее глаза и помалкивал, но пристойность была соблюдена, и внешне мало что изменилось. Он только стал курить при ней не спрашиваясь да читал всякую минуту подвертывавшиеся под руку бульварные книжицы: бранил их по прочтении, называл бредом, но брался затем за следующую, будто решительно предпочитал их теперь живому разговору и общению с коллегами.
С Иваном Александровичем тоже все обошлось малой кровью: она ждала продолжения ссоры и мысленно к ней готовилась, но все вышло проще и будничней. На первой в году пятиминутке она наново присмотрелась к нему, пытаясь разобраться в противоречиях его характера. За праздники накопилось много дел - он раскидал их с ловкостью акробата и прирожденного администратора: все молча приняли его слова к исполнению. На работе он вообще производил иное впечатление, чем вне больницы. Здесь у него все было взвешено, выверено опытом и соотнесено с реальностью - поэтому ему и подчинялись столь беспрекословно, признавая его обычную житейскую правоту и практическую сметку. Почему он, при такой ловкости и осмотрительности, мог так беспардонно вести себя с теми же подчиненными в иных обстоятельствах, было для нее загадкой. С ней самой тоже было много неясного. Она не могла простить ему испорченной дружбы с Иваном Герасимычем, но, странное дело, это мало что меняло в их собственных отношениях. Она догадывалась, что вред, наносимый стороннему лицу, редко бывает причиной любовного разрыва, а во внебрачных связях, которые с самого начала строятся на ущербе, наносимом отсутствующему третьему,- в особенности. Любовь, как говорят, зла, но еще и эгоистична и пренебрегает благом ближнего, хоть это и не красит род человеческий,- ей пришлось признать, что она грешит общими для большинства людей пороками и недостатками. Это не принесло ей радости, и если бы Иван Александрович ушел сейчас от нее, она бы примирилась с этим: слишком много было здесь двусмысленного, чего она не любила и как могла избегала,- но он сам пошел на мировую и даже принес ей форменные извинения.
На пятиминутке он не глядел в ее сторону, но, когда сходка закончилась, отвел ее под каким-то благовидным, как он говорил, предлогом в сторону и, не меняя конспиративно-деловитого выражения лица и даже напускной монотонности голоса, сказал:
-Ты прости меня за давешнее. Сам не знаю, как вышло. Пришел, распустил хвост, раскудахтался. Как гусь или индюк какой-то...
-Ты мне расскажи все-таки про свой птичник,- попросила она.- Хоть и говорят, что гусей дразнить не надо...
Они договорились о встрече во флигеле: там он продолжил свои излияния:
-Я думал над всем этим. И пришел к неутешительным для себя выводам...
Он лежал на боку, подпирая кулаком круглое лицо, которое в полумраке флигеля (свет падал на них через узкую дверную щель из соседней комнаты) смотрелось иначе, чем днем: было пасмурно и озабоченно. Перед этим они столкнулись в приемной Таисии, неловко разоблачились и наскоро перебрались на диван в соседней комнате, но на этот раз она помнила все промежуточные шажки и отступления: у нее не осталось ощущения полета и неожиданности приземления.
-К каким еще выводам?- усомнилась она: в ней в таких случаях просыпался дух противоречия.
-К тем, что мне костыль нужен, чтобы с людьми общаться.
-Какой костыль?..- Чувствительная сама по себе, она не любила, когда другие изливали ей душу. Заветные мысли в словесном переложении звучат неловко и фальшиво, и она трезвела, слушая их: была из тех, кто легче прощает немых грешников, чем кающихся. Но ему нужно было выговориться: она сама просила его об этом. Его поиски и копания в собственной душе открыли в нем больше смысла, чем она от него ожидала:
-Я про начальствование, которое он посоветовал мне оставить на вешалке...
Она тут же его поняла, ей не нужно было разжевывать мельче, но решила все-таки его дослушать: наверно, из врачебного любопытства.
-Беда тех, кого он называет начальниками, в том, что мы не можем иметь дела с людьми просто так, на общих началах: когда они не подчинены нам или мы им. В общей бане нам делать нечего - если только не пришли туда мыться со своими ровнями: с обычными голыми людьми нам разговаривать не о чем...
Мало радости было слушать все это, но она ему прежде всего не поверила - не тому, что он говорил, а его кающемуся голосу: в нем было почти невольное в его устах лицемерие.
-Говоришь ты гладко слишком, Иван... И на себя наговариваешь. Ты прекрасный главный врач, у тебя все в руках горит, тебя все слушаются...
Получалось, однако, не опровержение, а подтверждение его горьких самонаблюдений, и она решила взяться за дело с другого конца, обратилась к себе самой и нашла у себя те же слабости сильного.
-Я тоже иной раз командую, такой порядок наведу, что потом самой противно - как фельдмаршал какой. Или фельдфебель...
Он не удивился - думал уже об этом и занимался теми же сравнениями.
-С тобой вообще не ясно, Ирина Сергевна. Темная история. У тебя все задатки руководителя, но ты сюда и носа совать не хочешь... Может, ты и такая, но тогда только, когда делом занята, а потом-то себя обычным человеком чувствуешь, так ведь? А я не могу без погон. Вечный фельдмаршал. Или фельдфебель, как ты говоришь... Слова какие находишь...
-Я про себя, а не про тебя.
-А я к себе примеряю... С тобой у нас вообще особый счет.
-Что за счет?.. Объясни - я сегодня тупая.
Он утратил интерес к своей персоне, свернул в ее сторону:
-Тебе наши отношения не нужны - вот какой.
-Откуда ты взял?
-По жизни так выходит. Чем это все кончиться может?.. Мне от жены уходить?
-Я этого не хочу.
-А чего ты хочешь?
-Не знаю... Но замужество тут ни при чем - это точно.
-Оно всегда при чем...- Он прислушался.- Опять дверь не закрыли. У тебя ж ключ есть?
-Не успела вытащить из сумки.
-Надо закрыть пойти.
-Тревожиться начал? - и встала: потому что он не сделал этого.
-За тебя если только.
-Меня в покое оставь. У меня свои тайны, которыми я с тобой делиться не намерена...- и пошла закрывать дверь: надо было еще найти ключ в том беспорядке, который они снова учинили в приемной санэпидотдела.
-Так я и не поняла ничего,- сказала она вернувшись.- Зачем было Ивана Герасимыча злить? Зачем ворошить его улей? Встретились бы на следующий день - я б о тебе только сильней соскучилась.
-Да он сам виноват,- сказал он вдруг.- Он же несправедлив ко мне - не видишь разве?
-Ну вот! С тобой, Иван, не соскучишься. Хотя это уже понятнее...
-И я хорош, конечно,- признал он: не из чувства справедливости, а снова - из неутолимой потребности в двуличии и ложной объективности.- Не могу уступить, промолчать, когда нужно...- и распространил далее опыт свой на все отечество:- Деремся, как петухи. Такая уж страна наша бойцовская. Никогда здесь порядку не будет...
Разговор этот, пустой и бессодержательный, успокоил, однако, ее душу: слова часто вносят мир в нашу жизнь не смыслом своим и даже не звучанием, а одним лишь фактом произнесения: извинились, и ладно. Она снова стала работать с усердием: а то начала уже теряться и спотыкаться на ровном месте... Все бы ничего - не вздумай она однажды посетить петровскую школу-десятилетку...
Она давно уже хотела побывать там, рассчитывая осмотреть детей, не являющихся к ней на прием: намерение благое и похвальное, но именно такими выстлана, как известно, дорога в одно грозное заведение. Школьные медпункты ей не подчинялись, а были вверены Таисии - она обратилась к ней с предложением устроить совместную инспекцию: чтоб выявить ускользающих от нее бегунов и уклонистов.
Таисия встретила это в штыки.
-Зачем вам?- грубовато спросила она и поглядела на Ирину Сергеевну с явным осуждением: будто та замахнулась на нечто из ряда вон выходящее.
Ирина Сергеевна изложила свои доводы. Таисия выслушала их недоверчиво, но спорить не стала: не в ее привычках было встревать в чужие дела, и история с ключом стала для нее лишним уроком.
-Идите смотрите - я вам зачем?
-Боюсь, не примут.
-Примут - куда они денутся?.. У них там порядок хороший...- и ушла, явно не поверив ее объяснениям и не одобрив ее затеи, а Ирина Сергеевна, не придав всему этому значения, в тот же день направилась в школу, которой не видела с той поры, как гуляла возле нее с Кузьмой Андреичем...
Учителя она встречала на улицах Петровского, но нечасто: их рабочие часы, видимо, не совпадали, и так как оба, за неимением общественной жизни, шли после работы сразу домой: она читать медицинские книги, а он писать про разночинцев - то и виделись они редко и мало что успели сообщить друг другу. Он, помнится, звал ее в школу, давая этим понять, что настоящая его жизнь протекает именно там, а не на улицах города, ходить по которым у него не было больше ни времени, ни желания...
Школа оглушила ее давно забытым ором и гомоном: только что началась переменка. Ученики высыпали в большой прогулочный зал - за ними потянулись учителя: одурманенные занятиями, рассеянные от постоянного напряжения, но продолжающие машинально следить за своими подопечными. Кузьму Андреича было видно издалека: мужчины в школе всегда заметнее женщин. Он поймал некоего сорванца из четвертого или пятого класса, больно крутил ему ухо и выговаривал за шалость:
-Учителей обходить надо. А не тыкаться в них с разбегу головою...
Мальчишка вопил что-то в знак протеста - старшеклассники, стоявшие рядом, дружно гоготали: как все подростки мира, они не обнаруживали жалости к малолетнему товарищу, но радовались нечаянному развлечению.
-Так головой ткнулся... Шишка, наверно, будет!..- продолжал Кузьма Андреич, потешая старшеклассников и потрафляя их настроению: мужчины-учителя нередко бывают заодно со старшими против шумной и беспокойной мелкоты, вечно путающейся под ногами...
Тут он увидел Ирину Сергеевну и расслабил свою хватку: не отдал еще уха обидчику, но перестал его выкручивать, а как бы держал на поводке. Ему сделалось неловко при ее появлении: женщины тяготеют душой к более раннему, нежному детскому возрасту и не дают его в обиду.
-За что вы его так?- спросила она.- Так и оторвать можно. Пришивать потом придется.
-Носятся как угорелые,- проворчал Кузьма Андреич, но провинившегося отпустил, и тот отошел, ворча про уже оторванное ухо и держась рукой за раскрасневшуюся ушную раковину.- А вы какими судьбами в наши университеты?
-Пришла детей смотреть. Они ко мне в поликлинику не ходят.
-Сами к ним пришли? От вас, гляжу, не скроешься... Посмотрите их на предмет здоровья. Особенно психического. Так садануть!- снова пожаловался он, нащупывая сзади место ушиба.- Приду домой, посмотрю, что там. Не шишка, но пятно будет... Ненормальный какой-то.
-Все дети такие,- сказала Ирина Сергеевна.- Вы этого разве не проходили?
-Почему? Бывают и спокойные...- Он обернулся в поисках подходящей иллюстрации.- Семка Квасов, например... Где он?- спросил он у великовозрастных шалопаев.
-В классе остался,- не без ехидства отвечали те.- К следующему уроку готовится.
-Вот таких смотреть и нужно,- вполголоса заметила Ирина Сергеевна, и старшеклассники, несмотря на принятые ею меры предосторожности, услышали и загоготали.
-Вы больше при них распространяйтесь,- выговорил ей Кузьма Андреич.-Ну-ка, ребята, валите отседова...- Те подчинились - не сразу, неохотно и только из мужской солидарности: решили, что учителю нужно посекретничать с пришедшей докторшей: - Вам к медсестре идти надо,- сказал он ей, вместо всех секретов.- К Галине Михайловне. Кабинет у нее на втором этаже.
-А как живете вообще, Кузьма Андреич?..
Ее разобрало кокетство: неприступные на вид мужчины часто вызывают такое желание, а Кузьма Андреич был сама строгость и воздержание.
-Да так...- неопределенно протянул он:- Перебиваемся с хлеба на квас. С кулька в рогожку. Вечером идти некуда... Скоро в областной театр поедем, в оперный, но и там - не столько оперу будешь слушать, сколько по головам их считать и призывать к порядку.
-К каменной бабе не ходили больше?
-С лета? Не был ни разу. Сейчас ее, наверно, снегом занесло... Я ее сюда хотел привезти, в школьном дворе поставить...
-И что же?..- но Ирина Сергеевна не дождалась ответа, потому что Кузьма Андреич увидел приближающуюся к ним женщину лет сорока пяти (самое малое) и смолк: чтоб продолжить разговор уже в ее присутствии.
-О чем разговариваете?- спросила она и с недоброжелательной приветливостью оглядела с головы до ног гостью, не предусмотренную школьным расписанием.- Мамаша чья-нибудь?
-Наша докторша детская. Пришла обход сделать...- и учителя обменялись взглядами: он - ободряющим, успокаивающим, она - недоверчивым и недоуменным: "Мол, ты-то какое имеешь к этому отношение?"- Это завуч наш, Валентина Егоровна,- представил он Ирине Сергеевне собеседницу, с приходом которой лишился строгости и неприступности и заметно стушевался.- Математику у нас преподает... А я литературу российскую,- прибавил он в конспиративных целях: мы-де не знаем друг друга и прежде никогда не встречались.
-Не только математику,- неуживчиво уточнила та.- Еще и обществоведение...
Лицо этой женщины состояло из углов, тупых и острых, а тело - из плоскостей, прямых и отвесных, которые не стояли на месте, а были в постоянном движении (так что математик, если б взялся за такую работу, должен был бы описывать ее не только геометрическими фигурами, но еще и прямыми и обратными пропорциями).
-О каменной бабе говорили,- сказал Кузьма Андреич.- О том, что я хотел ее на школьном дворе поставить.
-Был такой разговор,- признала она.- Слава богу, что не сделали. Пусть стоит, где стояла...
На Ирину Сергеевну нашел тут дух спорщика - или же она успела проникнуться сочувствием к своему каменному двойнику, заблудившемуся среди степей и мерзнущему сейчас, по пояс или по грудь в снегу, в белом, никем не меренном пространстве:
-Почему? Можно было б и поставить.
-А откуда вы, собственно, о ней знаете?- спросила, что называется, в лоб Валентина Егоровна, и Кузьма Андреич начал из-за ее спины подавать Ирине Сергеевне красноречивые сигналы о помощи.
-Ходила смотреть с пациентами,- сказала докторша.- А им Кузьма Андреич показывал,- и он остался доволен ее ответом и мысленно поставил ей пятерку по поведению...
-Он всем ее показывает,- проворчала Валентина Егоровна: ревнуя его, кажется, к степному истукану.- Не поставили, потому что она голая. Неодетая, я имею в виду.
-Так там не видно уже ничего. Все ветром сдуло,- вступился за свою каменную протеже Кузьма Андреич, но завуч была непреклонна:
-Воображение дорисует. Им хоть палку посреди двора воткни - они остальное додумают.
-Можно было б и одеть,- предложила Ирина Сергеевна.- В сарафан какой-нибудь...
Шутка ее была совершенно беззлобна, но Валентина Егоровна поняла ее превратно: как насмешку над собой, хотя для этого у нее не было ровно никаких оснований.
-Тогда это будет пугало!- отрезала она.- А мы тут огорода не держим!.. Все равно сдерут,- прибавила она уже не столь враждебно.- Или будут под платье подглядывать... Ты знаешь, что сегодня учительский совет?- обратилась она к Кузьме Андреичу: таким тоном, будто тот только и думал о том, чтоб сбежать куда-нибудь с Ириной Сергеевной.
-Помню, конечно.
-Не опаздывай. Важные вопросы поставили...- и ушла, унося с собой свой крест или иную, по неграмотности неизвестную нам геометрическую конструкцию...
-Начальство сердится,- заключил Кузьма Андреич.- Сейчас всем пар наставит. Хотя я в этом классе руководителем... Не хотите в театр с нами пойти?- не подумавши, предложил он.
-Боюсь, не к месту там буду... Что за спектакль?
-"Пиковая дама". По Пушкину... Может быть, и так,- согласился он по непродолжительном размышлении.- В следующий раз как-нибудь.
-Когда пиковой дамы не будет?..- но тут прозвенел звонок, и Кузьма Андреич, засобиравшись на урок, не расслышал ее слов и не оценил их лукавой двусмысленности...
Школьную медсестру Галину Михайловну она нашла в кабинете. Медсестру никто не предупредил, и она вконец оробела и растерялась, когда она вошла, а когда представилась, у нее даже затряслись руки, и она бесцельно засуетилась возле стеклянного шкафа и процедурного столика.
-Да вы не беспокойтесь,- ободрила ее Ирина Сергеевна.- Я вас не стесню. И делать вам ничего не надо. Мне сюда детей пришлют...- Она договорилась с учительницей пения (для которой чем меньше было саботажников на уроке, тем лучше), что она будет направлять к ней учеников, выбивающихся из общего хора, и в коридоре ее ждали уже два сорванца: судя по виду, лишенные певческого таланта, но зато наделенные даром срывать уроки эстетики.
-Они к вам в поликлинику не идут?- Галина Михайловна справилась с собой и посмотрела на нее уже не трусливо, но испытующе: как бы оценивая ситуацию наново и не зная, к какому прибиться берегу. Всякое новое дело, даже самое простое, требует разъяснений, и Ирина Сергеевна еще раз терпеливо объяснила ей, почему пришла в школу, хотя для приема существует кабинет поликлиники. Медсестра слушала невнимательно, думала о своем и, пока Ирина Сергеевна смотрела присланных ей удальцов, исподтишка ее разглядывала - сама же сидела без дела и без всякого движения, будто подглядывание это и было ее настоящей целью.
Ирина Сергеевна попыталась привлечь ее к делу, стала расспрашивать о школьниках, но она помалкивала, и временами Ирине Сергеевне казалось даже, что она на нее в претензии или в обиде. Тогда она решила сделать перерыв: чтоб познакомиться с ней поближе и попытаться выяснить причину такого к себе отношения.
Галине Михайловне было лет сорок семь - сорок восемь. Прежде она была безусловно красива или привлекательна: еще и теперь щеки ее сохраняли пухлое воспоминание о молодости, а лицо кокетливо обрамлялось золотистыми кудряшками, но это были остатки былой роскоши: сама мятая припухлость могла обернуться скрытой отечностью, и Ирина Сергеевна даже предположила, что она пьет: это могло быть скрытой причиной и тайной пружиной всего ее поведения.
-Как вам живется здесь?- Ирина Сергеевна отпустила на волю очереднего пациента и, не торопясь вызывать следующего, поглядела на собеседницу: ей показалось вдруг, что они давно знакомы.
-Работаю, как все.
-Хорошо к вам относятся?
Галина Михайловна удивилась вопросу, взглянула с недоумением.
-Да вроде.
-А то я думала вас к себе в поликлинику позвать. У меня сестры в кабинете нет и никак найти не могут.
-Это вряд ли. Нехорошо с мужем в одном учреждении работать. И так хватает...
Ирина Сергеевна не успела даже насторожиться - до того была в этот день беспечна:
-А кто ваш муж?
-Иван Александрович... Не знали разве?..- и поглядела уже в открытую на обомлевшую Ирину Сергеевну...
Столбняк, нашедший при этих последних словах на бедную докторшу, был красноречивее любых слов, и Галина Михайловна, считавшая до сих пор Ирину Сергеевну наглой и бесцеремонной нахалкой и воительницей, пришедшей сюда, чтобы увидеть, оценить и вконец уничтожить соперницу (у страха ведь глаза велики - равно как и у ненависти), теперь изменила свое мнение и при виде испытываемых тою мук немного смягчилась - но не в такой степени, чтоб еще с ней и сдружиться.
-Об этом все знают... Мне в голову не пришло, что вам неизвестно...
Теперь и Ирина Сергеевна, хоть и была, как говорят врачи, в шоке, уразумела причину первоначальной робости и отчужденности этой женщины: та безусловно знала о ее связи с мужем. Галина Михайловна прочла на ее лице и эти сомнения тоже и подтвердила их:
-Я с вами давно поговорить хотела... Но потом раздумала: будь что будет...- На лице ее появилось тут скупое, сухое и едкое выражение - своего рода нравственная оскомина, набитая последними и далеко не первыми в ее семейной жизни неприятностями.- Но вы сами ко мне пришли...- Она все еще не верила, что Ирина Сергеевна угодила к ней случайно.- Вы вправду не знали?
-Нет, откуда?!.- отчаянно пробормотала та.
Действительно - откуда? Она была нелюбопытна и, пока не сошлась с Иваном Александровичем, знала про его жену только то, что она медсестра, а бывшая или работающая, этим не интересовалась; потом же, когда они сблизились, тема эта стала для нее запретна: она хоть и думала каждый день об этой женщине, но у нее не поворачивался язык спросить его или кого другого о ней как о живом, реальном человеке. Ирина Сергеевна вообще бы предпочла, чтоб она оставалась бесплотной, чтоб ее нельзя было встретить на улице: некая тень или абстракция - хранительница очага, мать его детей, но не более этого. Это была трусость, за нее надо было платить, но она не думала, что с такими пенями и процентами...
Галина Михайловна угадывала ее чувства, но не собиралась входить в ее положение: уж очень сердита была на мужа.
-Я знаю, у вас с Иваном роман,- сухо поведала она.- Вы даже Новый год вместе встречали...- и поглядела на нее в поисках истины. Натужное молчание Ирины Сергеевны подтвердило худшие ее опасения, и она заметно упала духом, но нашла в себе силы взглянуть на дело с иного конца и даже сказала любезность:- Вы, смотрю, хорошо на него влияете. Сколько раз я просила его наладить отношения с Иваном Герасимычем... Он обоих вас позвал?- спросила она затем, и Ирина Сергеевна, почувствовавшая опасность уже не для себя, а для Ивана Герасимыча, поспешила ее разуверить:
-Нет. Звали только меня. Иван Александрович сам пришел, своим ходом...
Галина Михайловна молча выслушала это, на сей раз поверила и перестала плохо думать о хирурге, который ни за что на свете не пригласил бы к себе кого-нибудь - тем более Ивана Александровича - с любовницей при живой жене, которую давно знал, хотя и не дружил с ними домами...
-Тогда ясно все...- и поглядела с откровенностью на Ирину Сергеевну теперь той пришел черед прятать глаза, теряться и глядеть мимо: будто она не знала школьного урока.- Вам надо как-то определиться... Выяснить свои отношения... Если хочет, пусть уходит, я держаться за него не буду... Хотя куда он пойдет от детей, которых единственно на свете любит?..- и, не отвечая на риторический вопрос свой, начала наводить порядок на рабочем столе, давая этим понять Ирине Сергеевне, что настало время кончать неурочный осмотр, и становясь на глазах с каждой минутой все суше, строже и неприветливее...
Такого унижения Ирина Сергеевна никогда в жизни не испытывала. У нее, правда, и не было еще никогда столь далеко зашедшего романа с женатым мужчиною. 23 После этой крайне неприятной для себя встречи она решила порвать с Иваном Александровичем, хотя и не знала еще, как это сделать. Она знала: из опыта ли, или из женского предчувствия - что обычно предпринимаемые с этой целью действия: шумные сцены, слезы и объяснения - не приносят желаемых результатов, но только раскачивают маятник страстей, толкающий нас от любви к ненависти и обратно. Любовь признает лишь свою ровню и сражается только на своем поле. Сторонние соображения, внешние угрозы и предупреждения для нее неубедительны: если она кого и боится, то только измены и предательства в собственных рядах - предпочтения, оказываемого сопернику: ревность - ее слабое место, и клин вышибают клином. Она решила поэтому прикинуться ветреной, переменчивой и даже порочной женщиной, сменившей, из одной лишь прихоти, своего любовника, и чуть ли не Наталью Ефремовну взяла себе в пример - у каждого из нас могут быть такие временные ослепления и помрачения рассудка. Приняв это решение, она, сославшись на независящие от нее обстоятельства, прекратила встречи во флигеле и стала ждать обстоятельств, удобных для приготовленного ею розыгрыша.
Такой случай вскоре представился.
В больнице устраивались учения по гражданской обороне. Занятия проводились раз или два в год - в зависимости от предписаний области и положения дел в мировой политике. Все медицинские работники молодого и среднего возраста должны были "показать подготовленность к оказанию помощи пострадавшим в условиях массового поражения" - так были изложены задачи в спущенном сверху документе. В больнице развертывали фронтовой госпиталь и члены комиссии измеряли, с часами в руках, скорость наложения шин и повязок, комплектность противогазов и противочумных костюмов, проверяли правильность применения искусственного дыхания и возбуждения угасшей сердечной деятельности, и прочее, и прочее. Увенчивали этот грандиозный театр боевых действий лыжный бросок зимой и кросс по пересеченной местности летом: предполагалось, что в условиях применения нового оружия скорость бега тоже будет иметь немалое значение. Пятикилометровая лыжня вела через большое поле на окраину леса, к охотничьему домику, где сидела судейская коллегия и где участников соревнований ждали огонь, еда и выпивка, - учения здесь плавно переходили в пирушку, а полезное сочеталось с приятным: к общему удовлетворению участников. В этой-то атмосфере всенародно разыгрываемого Апокалипсиса Ирина Сергеевна и решила раскрыть свои обманные, меченые карты. В этот раз народу было на редкость много: приехали фельдшера и медсестры из дальних и ближних медпунктов, да и в самом Петровском объявились средние медицинские работники и даже доктора, о существовании которых Ирина Сергеевна, в силу своей домоседливости, мало что знала. Уже на врачебных занятиях, перевязывая детей, которые тоже участвовали в представлении и охотно притворялись тяжелоранеными, она, словно получив долгожданную свободу, с любопытством поглядывала на мужчин молодого и среднего возраста, выбирая, с кем из них сыграть роль непостоянной и падкой на увлечения женщины. Все были, однако, чересчур заняты военной игрой и лица их были затянуты марлевыми масками: обнаруживать в таких условиях новоявленные порочные наклонности было бы, во-первых, непросто, во-вторых, не слишком убедительно. Помог ей, нежданно-негаданно, Самсонов из Анютина, который тоже - почему, никто не знал - явился на учения: прежде никогда не удостаивал их присутствия. Он сбрил бороду, помолодел, не смахивал больше на вороватого мужика, но по-прежнему не был похож на доктора: скорее - на скромного мастерового или тихого рецидивиста, недавно вышедшего из мест заключения и по этой причине принарядившегося. В самих занятиях: то есть в перевязках, измерении пульса и прочей белиберде - он не участвовал: стоял в стороне как бы в роли бокового судьи или добавочного хронометриста, но в лыжи влез с превеликим удовольствием: будто дома был лишен такой возможности. Он подождал Ирину Сергеевну, которая шла в его сторону и как раз решалась прибегнуть к его помощи. Она догнала его, не подумав, что флиртовать на бегу, наверно, всего труднее.
-Не стояли, небось, никогда на лыжах?.. Он пригнулся, опершись о лыжные палки: в другом, не в том, что в прошлый раз, более приличном тулупе и в пушистой ушанке - из волка или из сибирской лайки.
-Почему? Приходилось... Ирина Сергеевна, давно не практиковавшаяся в этом виде спорта (равно как и во многих других тоже), возмещала свою растренированность обычно свойственным ей усердием и, хотя и промахивалась в ходьбе и часто съезжала с лыжни, но передвигалась в целом весьма проворно. Он уступил ей след, сам побежал по рыхлой целине.
-Там же неудобно? -А мы иначе не привыкши,- бойко отвечал он, размашисто взрывая и бороздя сугробы.- Думаете, вам кто в лесу лыжню протопчет?.. Не дождетесь этого... Лыжи только узкие - проваливаются. У меня дома снегоступы широкие, на них и по воде ходить можно... Хотя я не пробовал, конечно...
Они обогнали одного бегуна, другого и со стороны представляли собой, наверно, парочку, стремящуюся убежать от соперников и от всех других тоже. Ирина Сергеевна, хоть и готова была к афишированию нового увлечения, но не хотела слишком выделяться на беговом поле: в ней не было того состязательного азарта, который так необходим во всяком соревновании. -Давайте притормозим слегка,- попросила она.- Дух захватывает. -Потому что ружья нет,- объяснил он.- Оно уравновешивает и легкие расправляет. Надо было взять. Я зайца здесь видел,- прилгнул он, потому что горазд был врать.- И вам бы пошло.
-Винтовка?
-Ну да. Занятия-то военные.- Он и в прошлый раз говорил об этом: ему нравились амазонки.- А как вы, Ирина Сергевна, время проводите? У вас тут ни охоты нет, ни рыбалки... Или сидите все-таки на берегу, поуживаете? Нет здесь ничего: я пробовал. Пескарь идет, иногда голавль - счастье, когда щучка улыбнется. Я верши ставлю, ухожу: некогда на берегу сидеть, рот разевать, я прежде всего - охотник.
-Для другого и времени нет?
-Почему? На все время находится. Не нужно только чем не надо заниматься. На работу, например, ходить. Лучше уж жить при ней совсем... А вы свою работу любите?
-Люблю, конечно.
Он кивнул с уважением, хотя это плохо вязалось с тем, что он только что сказал.
-У вас другое дело - дети. Я их боюсь до смерти. Лечить - я имею в виду. Так-то - пожалуйста. Вертятся во дворе с утра до вечера. На охоту просятся. А я не беру их. Подстрелишь еще кого-нибудь - потом хлопот не оберешься. Они ж не слушаются ни черта, носятся как угорелые. Взрослые другое дело, возьму. Если заплатят, конечно.
-А взрослых лечить не беретесь?
-А что их лечить? Дашь совет: примочку приложить или, случай если сложный, компресс поставить... Зачем для этого на работу ходить? Я за это и денег не беру... А у нас вообще болеть не любят.
-Как это?
-Да вот так. Без этого обходятся. А вы очень симпатичная женщина, Ирина Сергевна. Особенно когда на лыжах ходите.
-Почему?
-Так. У вас замах есть, а это в женщине главное. Оно и мужику нужно, но женщине вдвойне. Всякая настоящая женщина должна мужика за пояс заткнуть. Своим размахом...
Они въехали в небольшой перелесок, к которому притулилась засыпанная снегом деревушка. Рощица была когда-то высажена среди степи: как место гулянья молодежи, требующее затенения, - или же скрывала под собой кладбище, тоже нуждающееся в зеленой кровле над могилами. Голые деревья сейчас ничего не затеняли и лишь темнели на белом поле, но все же создавали иллюзию защищенности от чужих глаз, декорацию уединенности. Самсонов остановился.
-Дайте посмотреть на вас. Я же из-за вас сюда приехал... Соскучился...
Ирине Сергеевне сделалось неловко: хотя все складывалось как нельзя лучше и зверь сам бежал на охотника.
-Вы ж говорите, я на бегу лучше?
-Это смотреть если, а как на бегу схватишься?..- и с неожиданной легкостью и гибкостью обнял ее, прижал к молодому деревцу.
-И все?- с укором спросила она: имея в виду, что он перегибает палку, а он понял ее по-своему и превратно - у него был свой, как говорят психологи, комплекс неполноценности:
-Что не целуюсь? Щербатый - поэтому. Неудобно... Надо будет зубы вставить, в область съездить... Ради такого знакомства.
-Что ж вы умеете тогда?- все еще неловко спросила она, высвобождаясь из его объятий, - он этому не препятствовал, посчитав, что она достаточно долго была в его руках для первого разу.
-Все остальное - пожалуйста... Бабы не жалуются...
-Ну, Валентин Парфеныч!- только и покачала головой она.
-Вы и как звать меня помните!- удивился он.- А я сразу увидел: я вам понравился.
-Сказали, что я хорошая слишком, чтоб за мной ухлестывать?
-Пирогов передал? Было такое дело. Ну и память у вас... Когда ж он успел сказать это?
Она предпочла не отвечать на этот вопрос.
-Теперь передумали?
-Да нет...- Он потупился: она заставляла его напрягать ум, и это было для него ново и непривычно в отношениях с женщинами.- Хорошие тоже ласку любят. Что обделять их?
-Вы еще и ласковый?
-Случается... Как живую тварь не пригреть?..- и попытался снова обнять ее, но она отстранилась уже решительнее: он был живописен со стороны и мог нравиться на расстоянии, но вблизи терял большую часть своей притягательности.
-Пошли... А то люди смотрят...
Действительно, некогда обставленные ими, а теперь догнавшие их лыжники глядели на них с определенного рода любопытством, и Ирина Сергеевна, поначалу этого желавшая, теперь, когда добилась своего, по привычке струсила и забила отбой и тревогу.
-А пусть смотрят - жалко, что ли?..- сказал он, но побежал за ней по лыжне, соблюдая необходимую дистанцию...
В охотничьей сторожке все было готово к приему приближающегося пелотона. Пирогов с Тимошей, сиречь Тимофеем Фроловичем, успели пропустить по стаканчику и пребывали в неопределенности, вызванной малым количеством выпитого. Раиса Петровна, супруга генерала, руководившего маневрами, перенимала у него бразды правления. Она дожаривала куски мяса, которые заготовила дома: отбила и обсыпала их специями и панировкой. Ирина Сергеевна попала-таки на званый обед, от которого так долго отказывалась, и должна была теперь вести себя сообразно обстоятельствам. Ее кавалер не очень им соответствовал и был похож на муху, угодившую во взбитые сливки общества.
-Здрасьте, кого не видел!..- сказал он, войдя в теплую избу и бросив тулуп с ушанкой в угол, затем принюхался с видом знатока:- Откуда мясо?..
Они пришли на финиш не первыми: их опередили Лариса и Анфиса - обе неплохие девки, но сплетницы. Они были с административного первого этажа: Лариса работала в бухгалтерии, Анфиса в отделе кадров - обе были накоротке с главным и считали себя вправе рассказывать ему о сотрудниках. Обе, кроме того, руководствовались в своих поступках тем, что можно назвать платонической ревностью: не будучи сами близки с Иваном Александровичем, они старались не допустить к нему возможных претенденток на его сердце, которое в данную минуту представлялось им незанятым.
Пирогов как-то странно поглядел на обоих вошедших.
-Из санэпидотдела,- отвечал он глухим, будто надсаженным, голосом.-Таська где-то конфисковала...- Он был сердит, горел желанием уязвить пришедших и потому разглашал тайны, которые бы в другое время раскрывать поостерегся: Таисия не одобрила бы его откровенности.- А что: пахнет не так?
-Почему? Пахнет как раз подходяще. Не магазинное. Поэтому и спрашиваю. Я думал, подстрелили кого,- не подозревая ничего дурного, спросил Самсонов, садясь между Ириной Сергеевной и Тимофеем Фроловичем.
Боевой генерал удивился:
-В ходе боевых действий?
Теперь изумился Самсонов: наслушавшись от постояльцев всякого, он допускал возможность каннибализма, но не до такой же степени.
-Нет, я имел в виду зверя какого-нибудь. Животное.
-Кого тут подстрелишь?- протянул генерал: он не был знаком с Валентином Парфенычем и не знал, как к нему относиться.- Ворону если только.
-Почему?- не согласился тот.- Можно и зайца. Я видел одного сегодня... А можно, на худой конец, и ворону. Не пробовали?
Тимофей Фролович был шокирован этим не меньше, чем Самсонов предположением о людоедстве:
-Вороной, пожалуй, всех не накормишь,- и отвернулся от него, выведя из его неуместных и легкомысленных речей, что с ним можно не считаться.- Давай мясо твое,- сказал он жене.- Что ты его маринуешь? И вправду решат, что воронье...
Раиса Петровна по-прежнему не теряла надежд ввести Ирину Сергеевну в круг своих ближайших друзей и знакомых и была готова пожертвовать для этого Галиной Михайловной, с которой у нее (как и со многими другими) не складывались отношения.
-Боюсь, недоперчила,- скокетничала она, радуясь, что ей дали слово.-Попробуй, Ирина, ты в этом понимаешь...- После известных событий она испытывала к Ирине Сергеевне род трепетного уважения и считала ее едва ли не ходячей энциклопедией, сведущей во всех отраслях знания, но муж, не знавший подоплеки ее чувств, грубо прервал ее:
-Перчишь ты всегда больше, чем нужно. Чего-чего, а перцу перекладываешь.
-Надеется на что-то,- сказал Иван Александрович.- На перец они сильно рассчитывают.- Это была шутка с его стороны, но Тимофей Фролович оказался прям и неподвластен юмору - как и подобает отставному генералу.
-И напрасно делает! Все, кончен бал, можно пускать в расход рассчитывать больше не на что. Выпьем лучше. Хотя и это уже нельзя - поперек горла иной раз встает и в желудке застревает. Всему свой черед: и есть, и пить, и любить надо вовремя.
Раиса Петровна попыталась исправить впечатление от его слов, не слишком для нее лестных:
-Сколько я тебя знаю, ты всегда поесть любил больше всего на свете,- но генерал не знал пощады в этот день, отданный войне и армии.
-Так ты меня сколько времени знаешь? Мы с тобой когда познакомились? Когда мне пятьдесят стукнуло?..
Ирина Сергеевна тут принагнулась, Иван Александрович метнул досадливый взгляд на прямодушного вояку, а Раиса Петровна, словно почувствовав с их стороны негласную поддержку, восстала, хоть и не без робости, против мужа, попыталась защитить свое имя от незаслуженных посягательств:
-Мне тогда двадцать восемь было!- на что он резонно возразил, заканчивая неумолимый счет времени:
-А теперь тебе пятьдесят. Так что считай давай. Если в школе не научилась.
-А что еще остается?- кисло согласилась она и оглядела с грустью столь любовно приготовленные ею ромштексы.
-Как бежалось вам?- не без яду в голосе спросил Иван Александрович, тоже пятидесятилетний, у новоприбывших: ему не терпелось узнать правду о лыжной гонке.- Будете?- спросил он Тимошу, показывая ему бутылку.
-А почему нет?
-Да уж не знаю: послушал тут вас.
-Не всему верь, что за столом говорится.- Генерал показал пальцем, сколько нужно налить, чтоб и волки в душе были сыты, и овцы в желудке целы.
-Хорошо прошлись,- отвечал Самсонов Пирогову.- Упали, правда, пару раз. Друг на друга. Поскользнулись. Мази неправильно подобрали. Как смажешь, так и поедешь - оно недаром говорится.
-Тебя надо было позвать,- с досадой сказал Пирогов.- Ты у нас великий специалист - лыжи навострять да удочки сматывать.
-Я мазями не пользуюсь,- возразил Самсонов, неспособный к двоемыслию и иносказанию.- Жиром натираю. Лучше всего - кабаньим.
-Тебе лучше знать. У нас вот нет такого... Так кто ж на кого упал - а, Ирина Сергевна?..
Иван Александрович перестал, видно, управлять собой - раз сказал такое. Лариса с Анфисой притихли, недоумевая и начиная догадываться об истинном положении вещей. Ирина Сергеевна вынуждена была возмутиться:
-Что вы говорите такое, Иван Александрович?.. Послушать - обидеться можно!..- Больше всего на свете она не любила становиться яблоком раздора враждующих из-за нее мужчин и пресекала такие ссоры в самом их зарождении. Но соперничество Ивана Александровича с Валентином Парфенычем не произвело на нее серьезного впечатления, и голос ее прозвучал поэтому неискренне и лицемерно. Пирогова это разозлило всего больше: в самом тоне ее слышалось неуважение - он не знал, что за муха ее укусила.
Военачальник между тем стал на ее сторону:
-И правда... Ты что-то не то говоришь... Народ же кругом...
Он имел в виду участников пробега, только что закончивших дистанцию и ввалившихся гурьбой в нагретое помещение: сообща было легче и по маршруту идти, и предстать перед лицом начальства. Все почувствовали неладное: главный врач был сердит и остальные не в своей тарелке - но недолго над этим раздумывали и, после недолгого промедления, дружно расселись по лавкам. Раиса Петровна попыталась еще раз спасти положение.
-Рассаживайтесь, ребята! Настоящих тарелок нет, но я бумажные заготовила. На рынке в области купила,- объяснила она хмурому Пирогову, который вовсе не это хотел знать и не этим интересовался.- Мясо зато каждому достанется, а это главное. И выпить есть что - так ведь, Тимофей Фролович?
-Никогда интендантом не был,- отрезал тот, но она не смутилась и этим тоже:
-Есть - вижу, во всяком случае, что хватит. Вилки с ножами конечно бы не помешали, но я вам порежу, а вы дальше ложками пользуйтесь. Картошку будете?..- Общий одобрительный гул был ей ответом, и она ободрилась.- Я так и думала: картошка ни один стол еще не испортила, а ее у нас, слава богу, хватает...
Она могла говорить так часами, но бравый генерал посчитал, что она уже выполнила свой отвлекающий маневр, и остановил ее:
-Разберутся... Давай выпьем лучше. За что, Иван Александрыч?
-За то, чтоб нас раньше времени в отставку не отправляли,- съязвил Пирогов, и Лариса с Анфисой утвердились в худших своих предположениях, генерал же сказал не без ехидства (я не знаю генерала, который не был бы расположен к злословию):
-Так вас же не в отставку, а в запас посылают? А запас кармана не тянет...- и выпил один, не зовя никого в компанию, а за ним Пирогов и все прочие - одна Ирина Сергеевна не пила: была не в том настроении...
Самсонов сидел молча, жевал мясо и время от времени с видом знатока разглядывал его жилы: все еще сомневался относительно их происхождения. Жуя челюстями, он столь же основательно молол умственными жерновами и разглядывал, что за мука оттуда сыплется: связывал воедино известные ему факты и соображал, что из этого выходит. Ирина Сергеевна больше к нему не обращалась. Валентин Парфеныч додумал и дожевал свой кусок, пришел к каким-то не понравившимся ему выводам и встал - явно прежде времени.
-Надо идти... Пойдешь?- спросил он Ирину Сергеевну. Она оказалась между двух огней, помешкала, но длилось это недолго:
-Нет... Посижу пока, Валентин Парфеныч...- Вражда обоих мужчин приняла вдруг настоящий и пугающий ее характер - особенно со стороны стрелка-охотника.
-Жаль...- Он поглядел на нее с действительным сожалением.- Пройдусь пешочком до Анютина. Сюда четыре часа полем шел - обратно, наверно, столько же.
-Сходи, сходи,- поддержал его Пирогов, а Самсонов продолжал, не глядя в его сторону, но его имея в виду:
-Тут зайца видел. Жаль, ружья с собой не было... Ладно...- передумал он среди общего безмолвия: сидевшие за столом мало что поняли в скрытой перебранке, но поневоле к ней прислушались.- Здесь одна приглашала курятник поправить: надо сходить будет.
-Пособи,- поддержал его Пирогов и в этом начинании тоже.- Все лучше, чем с ружьем по лесу шастать. А теперь еще и по городу...
-Не скажите. Ружье - оно всегда пригодится. Даже в городе...- Самсонов косо посмотрел на него, и Пирогов не стал ни поощрять его, ни оспаривать, но с благоразумием отмолчался.
Самсонов ушел - за ним через некоторое время и все прочие. Ирина Сергеевна дождалась золотой середины, поднялась, решив оставить компанию, но Иван Александрович властно остановил ее:
-Останьтесь, Ирина Сергевна... Прошу вас!.. Тут один случай обсудить надо...- и Ирина Сергеевна вынуждена была остаться: открытое неповиновение сильней бы бросилось в глаза, чем образцовое послушание, а ей не хотелось уже служить предметом разговоров и сплетен, быть притчей во языцех. После этого и обе администраторши встали и откланялись: им все стало ясно...
-Ну и что?- спросил Пирогов, оставшись вдвоем с Ириной Сергеевной.- Что скажешь?
-Скажу, что хотела с тобой расстаться,- нисколько не тушуясь, объявила она ему.
-Это понятно. Иначе б не обнималась у всех на глазах с Самсоновым. А почему?
Она не стала тянуть с объяснением.
-Потому что с женой твоей познакомилась...- и рассказала ему о посещении петровской десятилетки. Он слушал не перебивая, мотая на ус услышанное,- сказал только:
-А мне и словом не заикнулась. Хитрая бестия.
Это ее не устроило.
-Все женщины таковы, Иван Александрыч. Пора бы знать это. Как руководителю женского коллектива.
-Это точно,- согласился он, припомнив ее собственное недавнее поведение.- Ладно, разберемся как-нибудь. Все уладится.
-Как, Иван?.. Я теперь с тобой, как прежде, жить не смогу. Она у меня перед глазами маячить будет.
-Обойдется,- повторил он и не нашел ничего лучшего, как предложить:- Я тут с собой постель взял, простыни с пододеяльником... На всякий случай. Жаль, тепло пропадает... Останешься?
Она не разозлилась даже, а изумилась:
-Ты постель теперь всегда с собой носишь?.. Нет конечно.
-Почему?
-Не хочу.
-Будешь другого искать? Свободного?
-А почему нет? Может, найду себе парня порядочного да неженатого.
-Нет их. Все разобраны. Жди теперь вторую очередь... Мучаешь ты меня. Жениться на тебе, что ли?..
Она запомнила ему эту вторую очередь, но отложила месть на будущее, вслух сказала:
-Надо еще, чтоб я этого хотела... Зачем? Что это изменит?
-Как - что? Вместе жить будем.
-А ты туда, к детям, бегать начнешь? Не в одну сторону, так в другую? Нет, Иван. Нет у нас с тобой выхода...- До нее самой это дошло только теперь, и она поразилась открытию. Он же не мог согласиться с ней: мужчины в таких случаях обнадежены больше женщин.
-Выход всегда есть - надо только поискать получше,- и еще и пошутил:-Нас этому учит партия... Давай устроимся здесь. Я думал уже: лавки надо сдвинуть. Может, прикинуть?..
Он не то шутил, не то вправду взялся за дело, а она поняла его всерьез и впервые поглядела на него не как на делового мужика, а как на чудака, занявшегося перестановкой мебели в наполовину сгоревшем доме. Пока он двигал стол, козлы и скамейки, она оделась в углу и стала на пороге. Он наконец увидел это, понял, что нет смысла настаивать, молча подчинился...
Недалеко от дома, в стороне от наезженной лыжни, стоял Самсонов и ждал их появления. Пирогов притворился, что не видит его, и он тоже не двинулся с места: будто не из-за них стоял в засаде.
-Хорошо у него ружья с собой нет,- сказал вполголоса Пирогов.- Нашла с кем роман крутить.
-Не я с ним, а он со мной. Решил свое взять. Во вторую, как ты говоришь, очередь...
Она была несправедлива к Самсонову и знала это, но была сердита на всех мужчин без исключения и пребывала в настроении, в котором и отца родного не пожалеешь - не то что Валентина Парфеныча, оказавшегося совсем не таким простым и безыскусным, каким представлялся поначалу...
Они дошли до деревушки, где у Ивана Александровича во дворе знакомого хозяина стояли "Жигули", - рядом были следы недавно отъехавшей генеральской "Волги" - молча сели в машину и, сумрачные, доехали до Петровского.
-Конец всему?- поинтересовался он с иронией в лице и в голосе.
-Не знаю. Подумаю еще...- и хотя это выглядело с ее стороны жестоким кокетством, на деле соответствовало истине: она не знала как быть и, главное, чего сама хотела. Пирогов, как всякий хороший доктор, любивший определенность диагнозов и связанных с ними лечебных мероприятий, пожал плечами и бросил машину вперед, в неясное ему будущее...
Ирина Сергеевна долго бы мялась и мешкала, если бы ее не подтолкнула к действию Наталья Ефремовна - девушка во всех отношениях незаурядная и замечательная. На учения она конечно же не пошла, но раньше всех узнала, что на них произошло,- Ирина Сергеевна припомнила, что она была накоротке с подругами с административного этажа: они с ней на всякий случай заигрывали. На второй или третий день после отражения мнимого атомного нападения Наталья явилась к ней в кабинет, дождалась, когда из него выйдет посетительница с ребенком, и повела разговор на самых пронзительных и высоких нотах:
-Ты в своем уме?! Немедленно порви с ним! Совсем с ума спрыгнула!..
Ничего необычного в ее рассуждении не было: люди склонны мыслить таким образом, когда узнают о подобных любовных историях (поскольку и во внебрачных связях бывают свои мезальянсы), но в случае с Натальей Ефремовной еще и казалось, что задели ее лично, перебежали ей дорогу:
-Какая у вас разница в возрасте?! Двадцать пять или тридцать?!
-Не знаю. Надо будет в отделе кадров справиться.
-Совсем рехнулась!- повторила та: как заклинание и будто ее позвали к Ирине Сергеевне в качестве психиатра.- О чем ты мечтаешь?! Чтоб он от своей черепахи ушел, развелся с ней в его возрасте?! Зачем это ему? У него квартира трехкомнатная со всеми удобствами, а где с тобой жить прикажешь?! В хибаре этой, которую он достроить никак не может? Да там летом только и можно пару недель провести, клубникой разжиться и на елки снизу поглядеть! Зимой будешь со спущенными штанами на двор бегать?!
-Тише ты!- не выдержала Ирина Сергеевна: та нарочно повышала голос, чтоб ожидавшие приема мамаши с детьми услышали и про спущенные штаны, и про черепаху.- Откуда ты знаешь это все?- невольно вырвалось у нее.
-Про дачу его?- презрительно переспросила та.- Да кто ж о ней не знает? Он же всех ею соблазняет... О чем ты думаешь вообще? Плывешь просто по течению?..- На это Ирина Сергеевна ничего уже не ответила - подошла только к двери и плотней притиснула ее: чтоб не так слышно было.- Нет, кого бог хочет наказать, того, правда, лишает разума! И спорить с тобой не буду! Это ж надо! Из всех возможных мужиков выбрала себе самого неподходящего - и что с этого получила?! Да ничего, одни помои и неприятности!
-Тебе-то что?- не утерпела Ирина Сергеевна.
-Тебя жалко!- немедленно отозвалась та.- Надо же друг друга поддерживать! Ничего! Я тебя еще выручу!..- и не объясняя, в чем будет заключаться ее выручка и поддержка, сорвалась с места и стремительно ушла, отбивая возмущенную чечетку по дощатому полу поликлиники...
Она до того разозлила и разгневала Ирину Сергеевну, что та, не отдавая себе отчета в своих поступках, но действуя в прямом противоречии с ее советами, подошла в тот же день к Ивану Александровичу:
-Готовь флигель вечером.- Это было сказано ею резко, почти мрачно, но он не стал вдаваться в оттенки ее настроения.
-Опять передумала?
-Ничего я не надумала. Может, вдвоем что решим...
Они снова встретились во флигеле, но прежние чувства уже не восстанавливались: даже в минуты наибольшей близости Ирина Сергеевна ощущала в себе пустоту и отчужденность. Они почти не разговаривали, и, уходя из флигеля санотдела, она снова попросила у него отсрочку, необходимую для того, чтоб разобраться в себе и во всем прочем. На самом деле ей решительно не хотелось теперь продолжать отношения с Иваном Александровичем: маятник страстей ушел в противоположную сторону...
-Как знаешь...- столь же решительно отвечал он и оставил ее одну разбираться в собственных заморочках...
24
Мы предполагаем, а жизнь (бог здесь ни при чем) располагает. Беда в том, что врачу не работать в одиночку, а где совместный труд, там и общие ошибки и заблуждения.
У Татьянина друга Геннадия, работавшего электриком на молокозаводе, был знакомый инженер: не прямой, но косвенный его начальник, недавно приехавший в Петровское; он очень неудачно, по его мнению, здесь устроился и был всем на свете недоволен. У него заболел сын, и он, имея собственный опыт общения с врачами поликлиники, не захотел повторять его с ребенком, но стал наводить справки, нет ли в этой дыре какого-нибудь доктора получше, кому можно было бы заплатить и потом быть уверенным, что сына обследуют как положено, а не посмотрят у порога и не назначат кальций с фитином, о которых в больших городах и думать уже забыли. Геннадий сказал ему про Ирину Сергеевну, а Татьяна договорилась, через него же, об условиях осмотра и взяла задаток. Ирина Сергеевна об этой стороне дела не знала: ей сказали только, что инженер просит посмотреть больного на дому, а в поликлинику идти не хочет.
Он жил в другом конце поселка, и Ирина Сергеевна битый час добиралась до него на попутках. Он ждал ее раньше: хоть и не выговорил за опоздание, но всем своим видом показал, что мог бы сделать это. Шестилетнего сына он задолго до того уложил в постель, и тот, пребывая в вынужденном безделии, с головой ушел в роль больного и проникся серьезностью происходящего. Ирина Сергеевна устала от езды на перекладных; ей, кроме того, сразу не понравился отец, который словно снисходил до разговора с нею,- из-за него она начала относиться с предубеждением и к больному, который не то подражал гонору отца, не то получил его в прямое наследство. Он, казалось, тоже ни во что ее не ставил, но по-своему: замер от преувеличенного страха, когда она подсела к нему, хватал за руки, когда пыталась его ощупать, таращил глаза и ни на один вопрос толком не ответил, хотя производил впечатление неглупого и даже смышленого - только неискреннего и с большими фантазиями.
У него были боли в правом нижнем углу живота: кололо, как признался он в редкую минуту откровенности.
-Давно болит?
-Месяц! Будто иголкой сверлит...- и присочинил:- Мне в поликлинике укол сделали -иголку оставили, и она теперь по телу ходит...- видно, перенял от отца и недоверие к отечественному здравоохранению.
-Месяц болеть не может.- Она утратила последнее доверие к пациенту, к его самодеятельному театру, но, слава богу, предложила стационирование.-Нет, наверно, ничего,- сказала она отцу,- но зона аппендикулярная и лучше, от греха подальше, перестраховаться и лечь в больницу.
Тут пришла очередь отца - ерничать и выламываться. Он поглядел на нее с насмешкой и недоверием.
-Зачем же ложиться, если нет ничего?..- Он будто не слышал того, что она только что ему сказала.- И что вы можете предложить в больнице вашей?
Она призвала на помощь все свое благоразумие.
-То же, что всем. Палату на шесть человек.
-Чтоб он заразу какую-нибудь подхватил и ваши огольцы, вдобавок ко всему, его вздули?
-Почему они должны его вздуть?- Она отличалась иной раз тугодумием.
-Потому что у него всегда этим кончается...- Мальчишка перестал на минуту ломать комедию и трусливо прислушался к отцовским прогнозам.- У меня то же самое было, я его прекрасно понимаю... Слышишь, Нина?..- обратился он к жене, будто та не стояла рядом и не слушала их разговор.- Предлагают ложиться, но я думаю, делать этого не надо.
-А вдруг?..- Жена, бледная, худая, неприметная на вид, была толковей его и, несмотря на хрупкость, тверже стояла на этой земле, но не она принимала здесь решения: муж хоть и отдавал ей должное, но поступал по-своему.
-Зачем?.. Если нет ничего?- повторил он с издевкой полюбившуюся ему фразу: ловя Ирину Сергеевну на слове. Она не стала с ним спорить: осмотрела еще раз злополучный живот, попробовала его пощупать, но мальчишка вцепился в руку, будто она была вооружена скальпелем, - еще раз предложила больницу, получила новый отказ и молча пошла в прихожую одеваться.
Игорь Иванович (так звали инженера) ждал, когда она спросит о второй части гонорара. Сам он не думал напоминать ей о нем: из принципа, согласно которому каждый должен заботиться о своем насущном хлебе, и потому еще, что считал, что она не очень его заслужила. Видя, что она ни на чем не настаивает, он смягчился, сбавил тон и даже решил полюбезничать:
-И как вы работаете тут? В Петровском этом?
-Так же, как и везде,- суховато отвечала она.- Какая разница вообще, где работать?
-Как это?!- поразился и буквально заржал он.- Вы, наверно, шутите?!. Я до этого в областном центре работал: тоже не сахар, но по сравнению с этим?! А я еще воевал там с начальством!
-Из-за чего?- осведомилась она, хотя не слишком интересовалась этим.
-Из-за всего! Я их жалобами допек. Что-что, а писать я умею! С детства балуюсь... Сейчас роман пишу!- похвастал он, и в глазах его блеснул незатухающий огонь графомана. Жена при упоминании о романе потупилась, а сынишка призадумался.- Хотите, вас туда вставлю?
-Нет уж, лучше не надо... Напечатают?
-С этим у нас трудно. Правды не любят,- и широко открыл дверь, приглашая ее на выход...
Она бы забыла о его существовании - тем более что в самом деле решила, что у ребенка нет ничего серьезного, но через неделю к ней в комнату вошла встревоженная Татьяна:
-Там инженер рвет и мечет! Грозит пасквиль написать, всех на чистую воду вывести... Сын его плохой совсем - Геннадий сказал... Он тут, позвать?..
-Позовите, конечно. Что спрашивать?..
-Стесняется.
-Мы ж в Новый год виделись?
-Это праздник. Тогда другое было...
Она почти забыла предновогоднюю толчею в Татьянином доме: помнила только, что спешила уйти к Ивану Герасимычу, а ее не выпускали. Особенно старалась приглашенная пара: чуть ли не за руки ее хватала, обещала спрятать ее шубу, а под конец заявила, то ли в шутку, то ли всерьез, что пришла лишь потому, что им обещана была Ирина Сергеевна и они хотели провести вечер в ее обществе. Геннадий, пустивший эту утку, сидел в стороне, ни во что не вмешивался и только шкодливо посмеивался: был пьян к этому времени. Сейчас он держался натянуто и церемонно: отнесся ко второму знакомству с чрезмерной ответственностью (первое было не в счет, поскольку был сильно выпивши).
-Что там? - струхнула она: в ней, как во всяком хорошем враче, жил постоянный страх ошибиться.
-Живот разболелся. Не встает, что ль, совсем и языка лишился.
-Ну с языком вряд ли,- не поверила она,- сочиняет, - но тут же засуетилась и заходила по комнате, думая, что с собой взять (у нее были на дому кой-какие медикаменты), и собираясь с мыслями.- Надо туда еще добраться. Я в прошлый раз час ехала.
-У меня мотоцикл: сзади место есть - сядете?
-Через все Петровское на мотоцикле трястись?- усомнилась Татьяна, но выбора и у нее не было: она была причастна к делу, и ей тоже отступать было некуда...
Ирина Сергеевна понеслась по заснеженному шоссе на двухколесном ревущем аппарате. От страха за ребенка и вызванной им рассеянности и еще из-за боязни упасть на повороте или на снежной колдобине, она плотно обхватила сзади Геннадия - сама того не замечая и занятая иными мыслями: тем, что же она пропустила в прошлый раз, что дало сейчас такую зловещую картину, а в том, что последняя имела место, она ни минуты не сомневалась, будто обладала даром видеть на расстоянии. Она не замечала, что сжимает Геннадия локтями и коленями, а он, чувствуя ее мягкое и тесное соседство, сначала отнесся к нему естественным образом: то есть из приличия жался и подвигался кпереди, а потом, напротив, стал отсаживаться кзади; после поездки же встал с мотоцикла иной, чем сел в него: взволнованный, ошалевший и строящий относительно нее самые буйные, хотя и безликие еще, планы. Всего этого она в ту минуту не ухватила и поняла только впоследствии, подвергнув придирчивому критическому досмотру виденное накануне: у нее была такая привычка отличницы, перед сдачей экзамена как бы проглядывающей материал наново...
Игорь Иванович был вне себя - и было из-за чего: его можно было упрекнуть сейчас только в том, что он, вместо того чтобы предаваться горю и грусти, шумит, как прежде, скандалит и жалуется. Мальчик был в тяжелом состоянии: бледный, со впалыми щеками и с напряженным животом, хотя, конечно, и с сохранением дара речи, - ему можно было на расстоянии ставить диагноз запущенного перитонита: дотронуться до живота он теперь позволял, но сама рука не поворачивалась мять его и ощупывать.
-Когда это случилось?- спросила она.
-С утра. Вечером ничего не было,- тоном пожиже сказал отец, затем перешел к угрозам:- Вы давайте делайте что-нибудь. А не так, как в прошлый раз: ничего нет, одни выдумки!
-Я же предлагала вам больницу?
-С чем? Ни с чем?!. Диагноз надо вовремя ставить! Вы деньги, между прочим, за это взяли!
-Я у вас не брала ничего.- Геннадий в эту минуту потупился, а Игорь Иванович поглядел по очереди на обоих.
-Значит, другие за вас взяли. Или вы через них.
-Ничего я не брала.- Хоть относительно этого она была спокойна.- Ни сама, ни через кого-либо другого... И какое это имеет сейчас значение?..
-Как - какое?- взвился он, но в следующую минуту испугался мрачности ее тона и замер в тягостном ожидании.
-У вас телефон есть?- неудачно спросила она, задев его больное место.
-Какой тут телефон?!- рассвирепел он.- Я, когда нанимался, ставил это одним из условий: обещали - да только где он?! Там же, где тринадцатая зарплата!
-У соседей есть...
Геннадий знал эти места. Они пошли звонить Пирогову. Он, слава богу, был на месте и вызвался приехать. Они вернулись к инженеру. Тот, пока они отсутствовали, по-мужски ухаживал за больным: поправлял одеяло и подушки, сдвигал и раздергивал шторы, добивался лучшего освещения - делал, словом, то, что делают в таких случаях отцы и что больному вовсе не нужно. Одновременно он предавался мести, копил зло и выплеснул его наружу, едва они снова появились в доме:
-Я уже составил план жалобы! Вы в прошлый раз и карточку как следует не заполнили!..
Это был шантаж с его стороны: без вымогательства, но с далеко идущей войной нервов.
-Поступайте, как считаете нужным - это ваше право,- размеренно сказала она и тут же, опровергнув себя же, вскипела:- Что вы делаете?! Прекратите сейчас же!..- Это он взялся поить сына с ложечки.
-Пить ему даю. У него во рту пересохло!
-Не лезьте, куда не просят! Это вам не романы писать! Дело знать надо!..
Он невольно подчинился ее начальственному окрику - хотя и с оговорками и с ворчанием:
-Вы, я вижу, все знаете. В прошлый раз в особенности.
-Сейчас главный врач приедет. Если я вас не устраиваю.
-Подождем. Что делать остается?
-На работе все в порядке,- некстати подсунулся Геннадий.- Я был там сегодня.
-Да мне, знаете, как-то до фонаря, что на работе вашей делается!-высокомерно и сварливо отозвался тот.- Мне здесь хватает!..- Игорь Иванович мотнул головой в сторону сына, и, хотя он был по-своему прав и его, во всяком случае, можно было понять, Геннадий опешил от такой необычной в этих краях откровенности.
-Нехорошо он выразился,- сказал он, когда инженер вышел за чем-то.- До фонаря...
-За сына волнуется,- объяснила Ирина Сергеевна.
-Все равно... Не полагается...- и спросил прочувствованно:- А вы каждый раз в такие истории попадаете?
-Не каждый. Через раз.
-Все равно... Никаких нервов не хватит... Обратно на мотоцикле поедем?
-Поедем, если возьмете,- без всякой задней мысли согласилась она, и он, окрыленный ее согласием, кивнул и уже представил себя на железном коне с русоволосой, рослой царевной на жестком кожаном крупе...
Мечтам его не суждено было сбыться. Пирогов приехал на "Жигулях" и одним этим больно уколол сердце влюбленного: способ и средства передвижения расставляют нас по местам не в одной только столице. То, что последовало далее, подтвердило ревнивые опасения Геннадия...
Иван Александрович вошел в сердце инженера, как входит ключ в хорошо смазанный замок, как врезается нож в масло. Ирина Сергеевна предупредила его о характере и литературных наклонностях отца, и он постарался на славу: был само внимание и обходительность.
-Тут перитонит, она права,- как бы извиняясь, вкрадчиво и негромко сказал он, едва оглядел живот и приложил к нему пальцы: они были короткими и толстыми, но чувствительными и нежными, как у скрипача или домушника,- Ирина Сергеевна знала их прикосновение.
-И что делать?- Игорь Иванович нашел наконец себе ровню и забыл на время свой гнев и склоку.
-В область повезем,- отвечал Пирогов с округлой мягкостью в лице и в голосе.- У меня там знакомый в хирургии - отдам его в хорошие руки...- Он снова поглядел на малыша, как бы оценивая на глаз его шансы.- Опасно, конечно, но ничего: думаю, обойдется. Вы говорите, день всего, как состояние ухудшилось?
-Вчера еще на ногах был. Смотрел энциклопедию. А что это у него?
-Сейчас перитонит. А с чего началось, сказать трудно... Сколько времени это продолжается?
-Месяц. Он говорил все время, что у него игла там... Может, правда, иголка по организму странствует?
-Это вряд ли...- Пирогов подумал.- А вот рыбья кость, возможно. Рыбу в прошлом месяце не ели?
-Да кто ж это сейчас вспомнит?.. Была б жена, сказала. А я не помню, что ем...
-Правда?..- Пирогов, до сих пор относившийся к нему с пониманием и сочувственно, здесь как бы споткнулся и поглядел вопросительно.
-Было б что помнить,- объяснился тот.- Едим же черт знает что...
-Это точно,- эхом откликнулся Иван Александрович, которому все стало ясно.- Одевайте его. Жены так и не будет?
-Обещалась прийти, если отпросится.
-Ничего, нам Ирина Сергевна поможет.- Пирогов посмотрел на свою спутницу особым, деликатным, образом, не понравившимся Геннадию, но возразить ему было нечем: не он здесь распоряжался.- Женщины лучше нас это умеют,- объяснил он свое предпочтение.- У них это в крови. Мы всякий раз что-нибудь да забудем, а они, как вы сказали, все помнят. Пойду бензином заправлюсь. Ехать сорок километров - хорошо, что вспомнил.
-Я за бензин плачу!- сказал инженер и, забыв принципы, попытался всучить ему розовую десятку.
-Не надо.- Иван Александрович аристократическим жестом отвел его руку, чем вовсе покорил инженера, который, при всех своих непомерных притязаниях и амбициях, оставался человеком топорным и грубо скроенным.- Оставьте: мы перед вами виноваты... Сохраните для моего приятеля.
-Сколько с собой взять?
-Не знаю. Там разберетесь... Можете вообще не платить - он и так сделает.
-Так он пусть другим делает!- завелся Игорь Иванович и пошел за более крупной суммой в спальню, а Иван Александрович посмотрел ему вслед и переглянулся с Ириной Сергеевной. Он словно нарочно не замечал Геннадия, и тот тоже не смотрел в его сторону, но украдкой ловил каждый его жест, каждое движение...
Ирина Сергеевна одела малыша, снарядила его в дорогу. К дому подкатил заправившийся бензином Иван Александрович, и они поехали вчетвером, с больным ребенком, лежавшим на коленях отца, в областную клинику. Геннадий уехал домой один - на враз опустевшем и уже не столь дорогом его сердцу мотоцикле...
Татьяна не могла понять, отчего он дуется.
-Про деньги спрашивал,- чтоб отвязаться от нее и ввести в заблуждение, сказал он. Она сообразила, о чем речь, и сразу поверила: нас легче всего обмануть там, где у нас нечиста совесть. Взяв в свое время аванс, она намеревалась истратить его на съестное и выложить на общий стол, но почему-то до сих пор этого не сделала. Прежде она с деньгами не связывалась - тут же черт дернул ее перейти на товарно-денежные отношения.
-Так прямо и сказал?- Она осеклась, но в следующую минуту предприняла попытку оправдаться:- Так это ж ты не за это деньги брал. А за то, что на рыбалку с ним ходил осенью. Червяков ему копал, целый день с ним проваландался...
Действительно, был такой случай, но только Татьяне могло прийти в голову связать оба события воедино.
-Он, пожалуй, заплатит,- проворчал Геннадий.- Тот еще гусь.
-А мне откуда знать? Деньги - они деньги и есть, на них не написано, за что они.- Он смолчал, не стал спорить.- Ничего. Разберемся как-нибудь... Пригласим обоих. Раз это ее гроши были. Как считаешь?..- Геннадию была безразлична судьба денег (все равно не ему они доставались), но возможность провести вечер с Ириной Сергеевной пришлась ему по душе, и он, покобенившись из приличия, согласился.- Мужской день скоро? Вот и пригласим. С ним тоже полезно знакомство завести. Раз он такой влиятельный... Кажется, между ними есть что-то...
Геннадий уверился в подозрениях, мелькнувших и у него тоже.
-С чего ты взяла?- спросил он с неожиданной грубостью.
-Думаю так. Не зря он с самого начала тут вертелся... А тебе что?
-Да ничего!..- и ушел явно не в духе. Татьяна не знала, что и подумать, но потом решила, что дело в деньгах: в последнее время она все чаще склонялась к этому мнению...
Операция прошла успешно. Была удалена рыбья кость, застрявшая возле аппендикса, проткнувшая кишку и вызвавшая местное и затем общее воспаление брюшины. Послеоперационный период протекал, однако, с осложнениями нравственного порядка...
Примерно через неделю после их общего визита к больному Иван Александрович зашел к ней в амбулаторию. Они не виделись с тех пор, последнее их любовное свидание было месяцем раньше - все это время Ирина Сергеевна не заговаривала о новой встрече, и Иван Александрович не заводил об этом разговора, следуя золотому правилу, согласно которому лучше ждать, чем добиваться и упрашивать.
-Слушай, возьми ты этого мальчишку к себе. Он в клинике не уживается. Там ничего делать не надо - положить только. Можно было б домой отпустить, но этот чудак и слышать ничего не хочет, пока швы не снимут. Пуганая ворона, говорят... Возьмешь?
-Надолго?- Она обрадовалась его приходу: соскучилась по нему - но выдержала нужный тон и надлежащую осмотрительность.
-Дня на три на четыре, но у него счет на часы идет. Лупят его там, что ли? Отец говорит, несовпадение характеров. У меня, говорит, то же самое было... У тебя палаты свободной нет?
-Если мой кабинет только.
-Можешь на три дня уступить?
-Могу, конечно. Что для главного врача не сделаешь?
-Ну и сделай. А то он трубку оборвал: и домой звонит, и в больницу.
-С работы?
-Из дому! Ему после этого телефон поставили.
-Вот молодец какой. Как это у него получается?
-Написал, что чуть сына не потерял из-за этого. И копию контракта выслал.
-Написал все-таки... А у меня вот телефона нет.
-А мы с тобой такого договора не заключали... Зачем он тебе? Чтоб дома доставали? Сама не знаешь, чего просишь... Как ты живешь вообще? Не виделись столько.
-Каждый день в больнице встречаемся.
-В больнице!.. Что у тебя нового?
-Ничего особенного... Хозяйка вот к себе в гости зовет. Нас обоих. На мужской день.
-Двадцать третье?.. Что так?
Она усмехнулась.
-Деньги у инженера взяла и не знала, что они за мой визит. Теперь рассчитаться хочет.
-И ты этому веришь? Чтоб она у этого олуха деньги взяла и не знала, за что они?
Она постаралась выгородить Татьяну:
-Не сама, а через Геннадия.
-Это амбал, что у него в доме был?.. Тоже на простака не похож... С ними, Ирина, ухо востро держать надо...
Она посмотрела ему в глаза - впервые за долгое время.
-Какая тебе разница? Я с тобой хочу посидеть. Могу я себе это позволить?.. Больше ведь негде... Придешь или нет?
У него сжалось сердце, и он почувствовал себя в одно время и мерзавцем, и глубоко несчастным человеком.
-Приду, конечно. За тобой куда хочешь приползу и приеду,- и у нее отлегло от сердца и в душе взыграло.- Я ведь с ума по тебе схожу. Читаю истории твои, вижу твой почерк и дурею от него - разглядываю, как мальчишка, твои записи... Не веришь?
-Почему не верю?- сказала она.- У самой то же самое. Только у тебя хоть дневники есть, а у меня одни только подписи - гадаю по ним о характере. Вместо строчки только точки - как в песне поется...- Он стремительно встал, чтоб выйти.- Ты куда?
-Боюсь, накинусь на тебя сейчас, а сюда люди войдут, застукают... Когда это будет?
-Двадцать третье? Послезавтра.
-Два дня подожду,- и на этом они расстались: оба в нетерпеливом ожидании...
А с сыном инженера (если снова забежать вперед) все кончилось благополучно. Она разместила его в ординаторской, он устроился со всеми удобствами и повел себя хозяином: регулярно проветривал помещение, каждое утро звал санитарку подмести под кроватью и, когда Ирина Сергеевна заходила к нему взять книгу или что-нибудь из ящиков, ревниво следил за тем, чтобы она не меняла положения вещей, аккуратно разложенных на столе и на подоконнике:
-Расческу не трогайте, пусть там будет, Ирина Сергевна... И детскую энциклопедию тоже.
-Почему?
-Она там лежит хорошо. Дотянуться можно...- но ей казалось, что он ведет себя как молодая хозяйка, вытесняющая старую из кухни и зорко следящая за тем, чтоб та не вмешивалась в заведенный ею порядок: она даже переодеваться здесь перестала - после того, как он сказал, что для этого должна быть отдельная комната...
-А пепельница зачем?- На столе, на второй или третий день после его вселения, появилась огромная пепельница - из массивного письменного прибора, какие дарят на юбилеи большим и малым начальникам.- Ты куришь разве?
-Я не курю, это вредно, но ко мне ребята из отделения приходят - я для них приготовил: иначе мусорят очень.
-Больше тебя не обижают?
-Теперь нет. Теперь у меня комната своя, отдельная, они это уважают очень. Вообще уважают тех, у кого есть что-нибудь: машина, например, или отдельная квартира.
-Это ты правильно говоришь, Кирюша.- Она сама была не прочь стать хозяйкой собственного жилья с отдельным входом и, того лучше - выходом.
-Не зовите меня Кирюшей, Ирина Сергевна. Меня Кириллом звать.
-И по отчеству?
-Можно и по отчеству, но это уже необязательно...
Отец выписал его из этой идиллии на пятый день после снятия швов - и то под нажимом Ивана Александровича, которому Ирина Сергеевна нажаловалась, что ее выжили из ординаторской и комната насквозь прокурена. Игорь Иванович явился в больницу с букетом роз, пламенеющих, как у Блока, красными факелами на белом снегу.
-Откуда это?!
-Из области. Прямо с самолета... Вы же денег не берете.
-Вы меня еще в роман с этим вставьте... Какие розы! Сроду таких не дарили!..- Она была растрогана: инженер оказался с подходом и с понятием.
-Надо марку держать. Хоть и живем в этом Петровском. Так ведь, Ирина Сергевна?
-Стараемся. Не знаю, что из этого получается.
-Все получится! У вас для этого есть все основания...
Он излучал неловкое и неумелое довольство жизнью, и это было тем более странно, что она привыкла видеть его лицо перекошенным совсем иными и прямо противоположными чувствами: радостная улыбка его словно не знала, как пробиться на поверхность, и вырывалась наружу самым необычным и даже противоестественным образом...
-Довольны, что выписываетесь?
-Это - и еще, что он с ребятами поладил... Много ли человеку надо?.. Спасибо за отдельную палату, Ирина Сергевна. Век этого не забуду!
-Пустяки какие. Говорить не о чем...- а сама подумала: мне б кто дал такую...
25
Двадцать третье февраля, или, как его называют, Мужской день, или День защитников Родины, хоть и занял место в череде наших праздников и нашел свой угол в народной душе, но отмечается без того всеобщего подъема, с каким чествуют, например, Первое мая или Международный день Восьмое марта: это, говоря ученым языком, праздник-факультатив - хочешь, гуляй, не хочешь, сиди дома. Ивану Александровичу поэтому ничего не стоило улизнуть в этот вечер от Галины Михайловны: она подарила ему утром две пары теплых носков, и на этом семейное торжество и кончилось - для нее, во всяком случае, потому что в доме Татьяны к приему ее мужа готовились сразу трое: хозяйка, ее квартиросъемщица и обоюдоласковый Геннадий, бывший у них на подхвате и на посылках.
Татьяна разделывала селедку.
-Он и смотреть на нее не станет, а я стараюсь... Ест он ее?
-Не знаю. Мы в больнице не обедаем.- Ирина Сергеевна нарезала тонкими ажурными кольцами дорогую копченую колбасу, купленную для этого случая в области. Она была в выходном платье и пребывала в праздничном настроении и в трепетном ожидании.- Перехватим что-нибудь - и то хлеб.
-А я думала, знаешь...- намекнула Татьяна, желая хоть таким образом получить от нее подтверждение своим догадкам.
-Не мешай Ирине Сергевне!- распорядился Геннадий с неожиданной заботой в голосе.- Не видишь, колбасу режет?
Татьяна оторопела:
-И что с того?
-Нож острый. Я наточил.
-И что дальше?.. Колбасу не так скромсает?
-Пальцы поранит. А они ей в работе нужны.
-А кому они не нужны?..- и Татьяна поглядела на него подозрительно и с невольной досадой.- Опекает тебя, смотрю. Пойди мусор лучше вынеси. И не в ведро: чтоб селедкой не воняло. Выбрось куда подальше. К соседу лучше всего... Уставился на тебя во все глаза,- сказала она, когда он вышел.-Опасная, гляжу, женщина...- Она уже и на "ты" с ней перешла, но Ирина Сергеевна была только рада этому.- Не знаешь, значит, чем твой друг без тебя питается?
-Нет,- отперлась Ирина Сергеевна, но затем призналась: не было смысла скрывать то, что должно было открыться вскоре.- Не этим с ним заняты.
Татьяна удовлетворенно кивнула:
-Поначалу так. А потом - чего только делать не приходится. И волком завоешь, и пташкой запоешь.
-А Коля где?- Ирине Сергеевне не хотелось продолжать разговор в этом духе.
-Соскучилась?.. В другой комнате сидит. Не люблю звать его, когда Геннадий дома.
-Не ладят?
-Почему? Что им делить? Ни к чему просто... Так. Селедку я разделала, дальше что? Сыром займусь. Хлопотное это дело - важных персон приглашать. Весь стол заставить надо - чтоб скатерти не видно было...
Геннадий в ее отсутствие тоже пускался в откровенности:
-У вас, Ирина Сергевна, благородство во всей фигуре светится. Я в женщинах больше всего благородство уважаю и представительность...
Что-то в его голосе заставляло предполагать, что Татьяне недоставало либо одного, либо другого, или того и другого вместе, но он красноречиво умалчивал об этом.
-Не выдумывай. Все женщины одинаковы...- Он мотнул головой, готовясь с горячностью опровергнуть это - она его опередила:- Коля один, ничего?
-А что ему сделается? Мы ему пожрать принесем, голодный не останется... Ирина Сергевна, а вы мотоцикл любите?..- и прилип к ней ищущим, преданным, собачим взглядом.
-Не ездила никогда. С вами только.
-Надо будет научить вас. Потом с него не слезете. Я на своем и на работу езжу и на рыбалку. И в туалет, простите за грубое слово...- и заискивающе улыбнулся, робко с ней заигрывая.- Он у нас далеко - можно и прокатиться. Особенно когда подпирает.
-Где это тебя подпирает?- спросила, с сомнением в голосе, Татьяна, сумевшая неслышно подойти к ним и стать в двери незамеченной. Он нисколько не потерялся.
-Говорю, мотоцикл надо Ирине Сергевне освоить. Будет по району ездить. Ей пойдет.
-А мне нет? Может, меня сначала выучишь?
-А ты и на велосипеде не умеешь.
-Это верно. Никак не могу понять, как эта штука на двух колесах держится. И как самолет с неба не падает - тоже непонятно.
-Ну вот. А вы на велосипеде ездите, Ирина Сергевна?
-Езжу.
-Я так и думал.
-А это почему?- не отставала ревнивая Татьяна.
-По тому, как она на мотоцикле сзади сидела.
-Все с мотоциклом этим. Не может забыть никак. Капусты принесла. Надо было с утра вытащить - теперь сразу не разморозится.
-И так сойдет. Закус хороший... Может, откроем?..- В Геннадии замолк на время ухажер и заговорил любитель спиртного.
-Подождешь.
-Чего ждать?
-Гость придет - тогда и откроем. Хуже нет, как пить врозь. Человек придет - еще трезвый, а мы уже поддатые. Никакого взаимопонимания...- и хотя Геннадий был иного мнения, но спорить с женщинами, воевать с ними из-за слов, было не в его правилах.
-Было б кого ждать,- сказал он только.- Был бы он человек - как, например, Ирина Сергевна, а то...- и не договорил: будто вспомнил данный некогда обет молчания.
-А он что?.. Ты говори, говори, да не заговаривайся...- но Геннадий не думал ни говорить, ни заговариваться, а только глянул с насмешкой, и Татьяна снова не поняла причины его недовольства...
Иван Александрович разделся в прихожей, вошел в комнату и огляделся, излучая довольство жизнью. Он вырвался из дома к любимой женщине и был в лучшем настроении.
-На улице хорошо: весной запахло. Были сегодня?
-Откуда?- отвечала за всех Татьяна.- С утра режем, метем да стряпаем... - Она сразу признала в нем того, кого в народе называют котом, и почувствовала себя с ним легко и привычно: она хорошо ладила с этой разновидностью мужчин - неверных, но доступных в обращении.- И где это вы весну учуяли?
Пирогов тоже пригляделся к ней: и ему нравились разбитные женщины.
-Да подтаяло, как в марте, самую малость, и сыростью запахло. Хотя февраль еще.
-Завтра опять подморозит.
-Подморозит - не беда...- Он обвел взглядом знатока выставленное угощение, оборотился к Ирине Сергеевне:- Вон сколько всего. Я понимаю теперь, почему ты от анютинской посылки отказалась. У самой стол ломится...
В его отношении к Ирине Сергеевне не было той беспечной легкости, какую он уже успел найти с Татьяной, было больше любовной уважительности, но в ней-то и высвечивается истинное желание, и Татьяна, тонко улавливавшая оттенки чувств, позавидовала Ирине Сергеевне и даже приревновала его к ней, хотя у нее не было для этого, конечно же, никакого основания.
-Это она у анютинского председателя была,- распространился Иван Александрович, вышучивая свою подругу,- целый выводок у него пересмотрела и ничего не взяла за это. Ей ящик целый нанесли, а она его чужой старухе уступила.
-Меня там не было,- сказала Татьяна.- А что в посылке было?
-Да то же, что везде. Масло, сало, куры. Что дарят у нас? Кто-то ему принес, а он передал дальше. Так, наверно, и ходит до сих пор по кругу.
-Но кто-то ест все-таки?
-Начальники. Те никому ничего не отдают.
-Вот мы и будем сегодня начальниками. Давайте садиться лучше. А то и самогон согреется и колбаса заветреет... А из вас двоих кто начальник? На работе один: из больницы вышли - другая?..- Она снова оглядела их - со смешанным чувством зависти и насмешки. Они составляли вдвоем занятную парочку. Иван Александрович был мягок, округл, непринужден и обходителен, Ирина Сергеевна, напротив, с его приходом повела себя с чинной благопристойностью, но за тем и за другим, за оживленностью и за сдержанностью, в равной мере угадывались сила и напор физического влечения. Оно смущало и будоражило Татьяну, и она обернулась к Геннадию: в поисках опоры и поддержки.- Где он, начальник мой?.. Что-то я его совсем из виду потеряла...
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги