Китай в средневековом мире. Взгляд из всемирной истории

От эпохи «пяти династий» к установлению династии Сун

После свержения династии Тан Китай вновь распался на несколько враждующих между собой государств. На их престолах сменяли друг друга императоры из числа вчерашних бандитов, вождей кочевых племен и военачальников, посаженных на трон армией. Этот период получил в истории название «Эпохи пяти династий и десяти царств» (906–960), хотя государственных образований в этот период насчитывалось еще больше. Междоусобные войны, набеги степняков и разрушение дамб вели к запустению Поднебесной. Столица Чанъань подверглась разорению до такой степени, что, по уверению современника, ее «развалины заросли боярышником и ежевикой, и по ним бегали лисы и зайцы». Население либо было перебито, либо уходило в более спокойные районы — на запад в Сычуань или на юг за реку Янцзы. В обществе неизмеримо возросла роль военных: коменданты военных округов — цзедуши — чувствовали себя полными хозяевами, армейская верхушка составляла большинство в окружении императора, местные чиновники различного уровня, деревенские общины, даже монастыри — все пытались содержать своих воинов, способных хоть как-то защитить в смутное время.

Китайская историография, ориентирующаяся на ценность государственного единства, рисует этот период самыми мрачными красками. Но, как и в эпоху Лючао, крах мощной империи нельзя оценивать однозначно. Ослабление налогового гнета и временное сокращение бюрократического аппарата позволяли быстро восстанавливать хозяйственную жизнь, как только наступало затишье. Новые крупные землевладельцы, сменившие танскую высшую бюрократию и знать, уже не надеясь на милости столичных властей, проявляли заинтересованность и в улучшении ирригационной системы, и в возделывании целины. Это вело к подъему сельского хозяйства. Особенно бурно развивалось хозяйство в южных районах, удаленных от опустошительных набегов степняков. В новых государствах некоторым из вельмож удавалось сохранять культурные традиции, лавируя между враждующими правителями. Так, Фэн Дао (882–954) с характерным прозвищем «Никогда не унывающий старик» пережил восьмерых императоров пяти разных династий, сохраняя при этом должность цзайсяна. Покровительствуя ученым, он заботился о редактировании свода конфуцианского канона и основал в Лояне типографию, печатавшую эти тексты с деревянных досок. Гравюры на дереве были известны и ранее, но тиражирование книг применялось впервые. Фэн Дао считается изобретателем ксилографии.

Но поколениям китайцев междинастические периоды запомнились не этими успехами, а вторжениями варваров, которые пользовались ослаблением страны. Так, кидани, уже давно активно участвовавшие в междоусобных войнах, захватили значительные территории на севере Китая, создав империю Ляо. Этот монголоязычный народ, находившийся некогда в подчиненном положении у Тюркских каганов и их наследников — уйгуров, воспользовавшись исчезновением империи Тан, захватил лидерство в регионе к северу от Китая. Образованная киданями империя Ляо («железная») завоевала царство Бохай, расположенное на территории Маньчжурии, северной Кореи и пограничных районах российского Дальнего Востока. Непокорных бохайцев массово переселяли вглубь монгольских степей. От бохайской традиции кидани заимствовали принцип сохранения в государстве пяти столиц, в которых правитель пребывал по очереди. В результате войн киданям удалось захватить шестнадцать округов на Севере Китая. К рубежу X–XI вв. население империи Ляо насчитывало около четырех миллионов человек, свыше половины из которых составляло оседлое китайское население. На службу киданям переходило немало перебежчиков из Китая. Империя управлялась двумя разными правительствами — северным, в чьем ведении находились племена киданей и других не-китайских народов, и южным, организованным на китайский манер и управляющим в основном китайским населением. И хотя империя Ляо во многом подражала традициям Поднебесной, кидани разработали собственную письменность на основе староуйгурского письма, впрочем, в обращении были и китайские иероглифы. Наряду с шаманизмом в империи Ляо все большее распространение получали буддизм, а также несторианство. При императорском дворе почитали Конфуция и стремились опереться на конфуцианскую модель управления страной. С покоренных народов дань взималась в основном натурой — продуктами земледелия, ремесленными изделиями, но едва ли не основной источник доходов империи Ляо составляли различные поступления с территории Китая — в виде военной добычи, дани, «подарков», неэквивалентной торговли. Притом что империя Ляо не могла выставить армию, превышающую 100 тысяч воинов, а в реальности и эта цифра была труднодостижимой, конница Ляо неизменно побеждала армии, собираемые многомилионным Китаем.

Центром сопротивления киданям стало государство Чжоу со столицей в Кайфэне, возглавляемое императором Чай Жуном (950–960). Предприняв ряд радикальных мер, в том числе конфискацию монастырских земель, он смог создать крепкую армию и присоединить земли в провинциях Шаньси, Сычуань и в междуречье Янцзы и Хуанхэ. Увеличив территорию своего государства, Чай Жуй выступил против киданей, но во время этих войн он умер. Армия провозгласила императором военачальника Чжао Куанъня, основавшего династию Сун (960–1279).

Новый император, получивший храмовое имя Тай-цзу, прекратил войны с киданями, регулярно выплачивая им «отступную дань», и сосредоточился на присоединении соседних китайских государств. В период с 960 по 976 г. он выполнил эту задачу, объединив Китай, за исключением земель, занятых государством Ляо. Местные династии и служившие им чиновники не уничтожались, как в другие моменты китайской истории, а переходили на службу новой династии.

Столицей империи остался Кайфэн, расположенный на скрещении важнейших торговых путей, и очень хорошо приспособленный для защиты. Император начал свою деятельность с того, что поставил цзедуши под жесткий контроль со стороны центра. В дворцовой гвардии была проведена чистка командного состава. И отставные цзедуши, и гвардейские командиры, и правители присоединенных областей не могли жаловаться на свою судьбу — им гарантировались почетные и выгодные условия на новом месте. Придя к власти без кровопролития и объединив страну практически мирным путем, династия Сун не пошла на создание независимых пограничных территорий или сильной военной касты.

Империя Сун была бюрократическим государствам. Постоянно совершенствовался экзаменационный принцип занятия должностей. Чиновники, регулярно перемещаемые с места на место, являлись носителями унифицированной культуры и «ученого» языка, что придавало устойчивость государству. Но бюрократический аппарат быстро рос, плодились все новые ведомства, а попытки сокращения штатных должностей оставались безуспешны. Разросшееся чиновничество потеснило знать. С начала XI в. перестают составлять генеалогические списки знатных родов. На руководящие должности по результатам экзаменов выдвигаются представители незнатных семей. Однако аристократия полностью не исчезла, императорская родня и члены прославленных древних фамилий получали синекуры. Но и за семьями высших чиновников закреплялось право выдвижения на должности, минуя экзаменационные конкурсы («право тени»), служилые роды обретали признаки аристократии. В армии для занятия офицерских должностей также надо было держать экзамены, хотя военные должности ценились не особенно высоко. Престижной считалась лишь служба в частях столичной гвардии.

В эпоху Сун завершился процесс становления социальной группы шэнши («ученые мужи, носящие широкий пояс»). И хотя формально ими могли считаться лишь обладатели ученых степеней, многочисленных «учеников» и «кандидатов» трудно было отделить от этого слоя, дополнявшего чиновничество и даже сливавшегося с ним на низшем административном уровне, где их привлекали к управлению в качестве помощников. В руках шэнши сосредоточилось решение всех проблем в китайской деревне и волости. Конфуцианская традиция предписывала знание литературного канона, поэтому в еще большей степени, чем в эпоху Тан, множились частные школы, а репутация искусного преподавателя могла значить больше, чем громкий титул.

При этом система экзаменов и отбора на государственные должности находилась в центре общественного внимания, подвергаясь критике. Реформаторы полагали, что важнее иметь практические навыки. Неоконфуцианцы порой сомневались в том, что эрудиция может заменить истинную добродетель, а проверка письменных работ дает представление о подлинных моральных качествах соискателя. Философ Чжан Цзай в середине XI в. настаивал на том, что чиновников надо отбирать из членов прославленных фамилий. Историки видят в этом стремление высшей бюрократии превратиться в замкнутую касту, однако сам мыслитель считал такие меры наиболее полным воплощением конфуцианской морали, превыше всего ставящей семейные ценности. Компромиссом между принципами отбора кандидатов стало введение иерархии государственных школ с постоянным проживанием учеников. Последовательное прохождение трех уровней обучения и сдача экзаменов открывали дорогу в столичную императорскую академию, по окончании которой предоставлялась высшая степень цзиньши — «совершенного ученого мужа», достойного должностей высшего ранга. Таким образом, постоянный надзор за нравственными качествами учащихся совмещался с проверкой их академической подготовки и контролем над содержанием образования. Но в 1121 г. эта система рухнула — в условиях военно-политического кризиса содержать 200 тысяч учеников казне оказалось не по силам.

Роль военных в эпоху Сун была ниже, чем в предыдущий период, однако численность армии росла. В столице и ее округе располагалось «войско Запретного города», состоящее из отборных гвардейских частей, в каждом округе стояли местные гарнизоны, а специальные «сельские войска» выполняли полицейские функции. При необходимости могла производиться и мобилизация крестьян. В армии процветало казнокрадство, многие воины фактически являлись слугами своих командиров. Гигантская армия, превышавшая миллион человек, могла подавлять бунты и выполнять экстренные хозяйственные задачи, но не отличалась эффективностью в операциях против кочевников. Китайская конница была слаба (страна утратила главные коневодческие провинции), пехота же противостояла кочевникам, защищая себя переносными заграждениями-рогатками, а позже — укреплениями из повозок. Технический гений китайских изобретателей постепенно вооружал солдат бамбуковыми трубками, стреляющими пороховыми зарядами, чугунными бомбами и огнеметами. Все это помогало ослабить мощь конной атаки и выдерживать осады, но инициатива по-прежнему принадлежала степнякам, и империя Сун вынуждена была откупаться то от государства Ляо, то тангутского государства Си-Ся, установившего контроль над Великим шелковым путем. Война с киданями закончилась договором 1005 г. о выплате империи Ляо 200 тысяч кусков шелка и 100 тысяч лян серебра ежегодно. Попытка войны с тангутами, в которую оказались втянуты и кидани, в 1042–1044 гг. закончилась тем, что Китай удвоил выплаты «варварам».

Хотя территория империи Сун была меньшей, чем в период Тан, ей удавалось достаточно долгое время содержать разбухший государственный аппарат и еще более разросшуюся армию. Объяснялось это беспрецедентным взлетом китайской экономики. Отказавшись от надельной системы, правительство заботилось лишь о налогообложении обрабатываемых земель. Прекращение политики «установления земельных порядков» дало свои результаты. Большую часть земельного фонда Китая составляли частные земли, на которых происходил постоянный процесс концентрации владений. Земли покупались, дарились, закладывались за долги. Наиболее надежными были владельческие права на освоенные целинные и залежные земли. К концу первой трети XI в. в распоряжении таких «поглотителей» оказалось до половины всей обрабатываемой земли, на которой трудились арендаторы (кэ ху, дянь ху), чей статус был различным.

Разумеется, собирание земель осуществлялось не только экономическими методами, но также путем силовых захватов и всевозможных махинаций. Ясно также, что арендные отношения не относились к чисто экономическим, раз неимущий крестьянин становился в положение «младшего» по отношению к хозяину.

Среди крупных землевладельцев встречались представители «сильных домов», гражданские и военные чиновники, купцы и ростовщики, богатые горожане и зажиточные крестьяне. Все они стремились добиться исключения своих земель из списка податных, используя то власть и силу, то связи и подкуп. В результате налоговая база сокращалась, а попытки приостановить концентрацию земельной собственности имели лишь временный успех. Крестьяне, лишавшиеся надела и не сумевшие стать арендаторами, пытались найти работу в городах и промысловых селах, но также пополняли шайки бродяг и разбойников. Государство, желая хотя бы отчасти решить проблему безземельных крестьян, мобилизовало их в войска, что и вело к росту армии. Так, при императоре Жень-цзуне (1023–1063 гг.) ее численность достигла 1260 тыс. солдат.

Усиливающееся неравенство повышало социальную напряженность. В 1043 г. в провинции Шаньдун вспыхнуло восстание под руководством солдата Ван Луня, к которому помимо крестьян и дезертиров примкнули горожане и даже провинциальные чиновники. Подавленное в этой провинции восстание в 1046 г. перекинулось в соседнюю провинцию Хэбэй, где во главе повстанцев встал еще один солдат — Ван Цзе. Он провозгласил создание государства «Умиротворенное Ян», чьи принципы основывались на мессианских идеях «наступления всеобщего счастья и благоденствия», пропагандируемых тайным обществом буддийской секты «Милэ-цзяо». Правительству пришлось заключать невыгодный мир с государством тангутов, чтобы найти силы для борьбы с мятежниками. Но разложение армии, неэффективность чиновничества, трудности со сбором налогов — все это убеждало в необходимости преобразований.

Величайшая цивилизация средневекового мира («Новый курс» и его противники)

Политическую историю Китая XI в. нельзя рассматривать в отрыве от культурного контекста эпохи Сун. Молодая династия нуждалась в идеологическом обосновании законности своей власти. Она не могла гордиться военными победами, да и для опоры на грубую силу ее армия была непригодна, власти нужно было еще чем-то подкреплять свою легитимность. Император Чжэнь-цзун (997–1022) поощрял синкретические культы на основе даосизма и даже сам объявил о некоем явившемся ему с небес Откровении. Это могло бы придать императору ореол святости в глазах простонародья, но отнюдь не в глазах конфуцианских чиновников. Более успешно поиски оправдания и объяснения существующего порядка велись в период длительного правления его сына Жень-цзуна (1022–1063). Именно тогда начался процесс оформления неоконфуцианской доктрины, завершившийся в трудах Чжу Си, жившего уже в конце XII столетия. Он стал последним из «шести сунских мудрецов», чтимых конфуцианской традицией. Пятеро прочих творили во времена Жень-цзуна. По сути, они создавали новое учение, впитавшее в себя традиции буддизма и даосизма и сочетавшее в себе этическую, метафизическую и религиозную системы.

Естественно, что в любой средневековой цивилизации поиски нового велись лишь с оглядкой на далекое прошлое, свое или чужое. В предыдущие эпохи в Китай новые идеи проникали извне (например, буддизм или манихейство). Теперь, когда империя оказалась отрезана от торговой артерии — Великого шелкового пути, источником вдохновения могло стать лишь новое прочтение национальной традиции. В свое давнее прошлое напряженно всматривались китайские интеллектуалы, которые могли пользоваться благами ксилографического книгопечатания, вооружавшего мыслителей все новыми сводами древних текстов. В них философы отыскивали «истинное» знание, якобы непонятое и искаженное поколениями комментаторов и переписчиков. Например, философ Чжоу Дуньи отыскал в гадательной «Книге перемен» («Чжоу и», «И цзин») намек на понятие «Великий предел». Как и прочие, он считал, что столь древнюю книгу мог написать только Совершенный мудрец — Конфуций. Хотя в сочинениях самого Конфуция ни такого термина, ни понятия не встречалось, Чжоу Дуньи помещает «Великий предел» в центр всей конфуцианской мысли своей эпохи. Современные ему философы могли с ним спорить, но действовали схожим образом.

Интеллектуалы разрабатывали планы улучшения жизни в Поднебесной давно, но именно потрясения 40-х гг. XI в. заставили императора приблизить мудрецов к власти, остановив свой выбор на Фань Чжунъяне по прозвищу «Литературная Истина». Он и его сподвижники предлагали решить проблему с помощью выдвижения честных и добродетельных чиновников. Помочь была призвана система поручительства, при которой человек, рекомендующий кого-либо, нес личную ответственность за ошибки своего протеже. На экзаменах предлагалось выявлять не только знание литературных канонов, но также истории и права, а главное — удостовериться в наличии добродетелей и практических способностей. Традиционно считая земледелие основным и единственно достойным источником поступления доходов в казну, Фань Чжунъянь разработал программу ирригационных работ, которые должны были осуществляться с привлечением армии. Предполагалось отобрать земли, захваченные «поглотителями», чтобы восстановить старинную практику раздачи «должностных полей». Из давнего прошлого брался и рецепт сокращения военных расходов: восстановить наделы солдат-земледельцев, которые вооружались бы за счет общины.

Попытка преобразований натолкнулась на сопротивление придворных, что привело к отставке Фань Чжунъяня. Но вскоре император Шэнь-цзун (1067–1085) приблизил к себе провинциального чиновника Вань Аньши, который в течение семи лет (1069–1076) осуществлял масштабные преобразования, получившие названия «нового курса» (синь фа). Ссылаясь на старые тексты, он предлагал нововведения, выглядевшие как восстановление древних порядков, в частности, легистской практики. В этой связи весьма характерен уже первый подготовленный им закон («Уравнение потерь»). Обычно все зерно, поступающее в виде налогов, свозилось в столицу. Транспортировка обходилась дорого, зерно продавалось в столичном округе по низким ценам из-за своего изобилия, а в случае недорода его трудно было доставить в голодающую провинцию. Ван Аньши сослался на прецедент времен династии Хань, когда зерно поступало в провинциальные казенные амбары, чтобы по мере необходимости продаваться на месте. Восстанавливая традицию, правительство добивалось выравнивания цен на хлеб, избегало перенасыщения столичного рынка и обогащало казну прибылью, которая раньше доставалась купцам.

Выступая в роли торговца, казна брала на себя и функции кредитора: мелким землевладельцам под умеренный процент выдавались государственные ссуды как семенами, так и деньгами (закон «Молодые всходы»). Помогая крестьянам, Вань Аньши защищал их земли от захвата «поглотителями» и лишал ростовщиков доходов. Ссуды выдавались также ремесленникам и мелким торговцам, что способствовало расцвету городов. Закон «Освобождение от повинностей» заменял принудительное участие в общественных работах денежными выплатами. Этот закон был ненавистен богачам, которые прежде легко увиливали от государственных повинностей, а теперь вынуждены были платить за это деньги. Устанавливались пять ступеней благосостояния с прогрессивной школой обложения. На собранные деньги нанимались работники. Массы крестьян и солдат привлекались к беспрецедентным по масштабу работам по устройству каналов, плотин и дамб (так, на Юге только за шесть лет «нового курса» было построено 11 тыс. ирригационных сооружений).

Важнейшим из преобразований «синь фа» была реформа земельного налогообложения (закон «Измерение площадей»). Сложную фискальную практику Вань Аньши постарался заменить более простой и справедливой системой, разделив всю пахотную землю на квадратные поля со стороной в тысячу шагов, которые делились на пять категорий в зависимости от плодородия земли. Каждое хозяйство, деревня и деревушка подлежали регистрации. Чиновникам теперь было сложнее давать ложные данные, уменьшая налогооблагаемую базу, крестьянство же подвергалось более тщательному контролю, что ущемляло положение богатых землевладельцев.

Понимая, что страна беззащитна перед кочевниками, Вань Аньши закупил 30 тыс. лошадей и передал их на содержание крестьянским семьям Северного Китая с условием выставлять всадников в императорскую кавалерию. Он пытался восстановить принцип рекрутского набора, а также поощрял создание и обучение отрядов местной самообороны.

Главная трудность для Ван Аньши и всех «реформаторов» (которых некоторые историки не без основания предпочитают называть контрреформаторами) состояла в том, что традиционный аппарат не мог и не желал выполнять новые сложные задачи, а привлечение новых чиновников возмущало старую иерархию. Да и подходящих людей, наделенных коммерческими способностями, математическими и инженерными знаниями, найти было трудно. Вань Аньши пытался пересмотреть и систему экзаменов, введя испытания по математике и естествознанию, умножал число государственных академий, борясь с засильем частных школ, которые, по его мнению, больше интересовались культурой, чем величием государства.

Деятельность Вань Аньши, затрагивавшая интересы слишком многих лиц, вызывала растущую критику при дворе. Обличителями «нового курса» выступали интеллектуалы из числа бывших сподвижников Фан Чжунъяня, лучшие из философов-неоконфуцианцев. Их полемика вошла в «золотой фонд» китайской политической мысли. Они утверждали, что прежде всего надо заботиться о морали и ритуалах. По словам Чжоу Дуньи, «надеяться на совершенное правительство без восстановления древней и изменения современной музыки — значит бить далеко мимо цели».

Когда историка Сыма Гуана спросили, как работает закон «Молодые всходы» в его родной провинции Шэньси, он ответил, что не знает, как там действуют новые законы, однако, раз старые были для населения обременительны, новые будут еще тяжелее. Зачем усугублять страдания народа переменами, раз мир устроен так, что богатые дают бедным взаймы, чтобы разбогатеть, бедные берут в долг у богатых, чтобы жить, так они и живут, поддерживая друг друга? Стоит ли развивать в чиновниках алчность, заставляя их быть ростовщиками? Ведь не зря же Конфуций утверждал, что благородный муж говорит о морали, а низкие людишки — о прибыли.

Но «поклонников легизма», соратников Ван Аньши нельзя было назвать «низкими людишками». Так, например, Шэнь Ко был гениальным математиком, географом и астрономом, автором важнейшей календарной реформы. Шэнь Ко разрабатывал новые технологии очистки каналов с использованием вычищенного ила для удобрений, разъезжал по стране, инспектируя инженерные и военные сооружения, разведывая полезные ископаемые (он первый организовал добычу нефти — «каменного масла») и пропагандируя политику Ван Аньши. В 1073 г. состоялась его встреча с правителем города Ханьчжой, знаменитым поэтом Су Ши. Последний написал трактат против «нового курса», утверждая: «…сохранение или гибель государства зависит от того, насколько глубоки или поверхностны его добродетели, а не от того, сильно оно или слабо… Если добродетель поверхностна, а обычаи все время нарушаются, то даже богатое и сильное государство не спасется от скорой гибели». Шэнь Ко сделал выписки из трактата и послал их с депешей императору, в результате Су Ши лишился поста.

Воздадим должное эпохе: опальные чиновники отправлялись не на плаху, а в почетную ссылку, где продолжали заниматься поэзией и философией, имея возможность обмениваться с оппонентами любезными письмами.

Историки пишут о «реформаторах» и «консерваторах». Однако взгляды неоконфуцианцев, не одобрявших вмешательства государства в экономическую жизнь, выглядели для Китая новее, чем доктрина Ван Аньши, апеллирующего к наследию древнего легизма. Скорее можно говорить о «деятельных» и «созерцательных» чиновниках. Полагают, что эта полемика определялась культурными различиями. Оппонентами «нового курса» выступали в основном жители севера, среди которых был более распространен даосизм, а в сочетании с консерватизмом он делал их поборниками «конфуцианского недеяния». Ван Аньши, Шэнь Ко и ряд их сторонников принадлежали к южанам и впитали элементы буддийского мировоззрения, распространенного на Юге. Их преобразовательная деятельность сочеталась с этикой благодеяния, призывавшей к активности (вспомним удивительную предприимчивость буддийских монастырей в эпоху Тан). Наконец, поддавшись придворным интригам, в 1076 г., император отправил Ван Аньши в отставку. Шэнь-цзун сохранял приверженность «новому курсу», но с течением времени созданная Ван Аньши система была пересмотрена, хотя его сторонники продолжали сохранять определенное влияние.

Противники «нового курса» утверждали, что он принесет народу неисчислимые беды, однако целых полвека Китай не знал крупных восстаний. Демографические показатели данного периода необычайно интересны. Уже в первой трети XI в. численность населения подошла к пятидесятимиллионному рубежу. Вспомним, что империя Тан дважды достигала этого уровня, после чего следовал жестокий кризис, среди причин которого аграрное перенаселение играло важную роль. Усиление социальной напряженности наблюдалось и сейчас, и реформы стали ответом на этот вызов. Но никакого катастрофического спада на сей раз не последовало, перепись 1083 г. показала, что в Китае проживает примерно 90 млн человек, а перепись 1124 г. — 100 млн. Возможно, демографический «потолок» был достигнут, о чем свидетельствовал наступивший вскоре коллапс, порожденный войной и мятежами, но удвоение численности населения менее чем за 100 лет нуждается в объяснениях.

Как считают исследователи, в Китае — преимущественно в его южных областях — развернулась «аграрная революция», выразившаяся в освоении целинных земель и, главное, в распространении новых сортов вьетского риса и передовой технологии рисосеяния. Эта революция была подготовлена вековым взаимодействием переселявшихся на юг ханьцев с местными народами, прежде всего вьетами, от которых были заимствованы навыки возделывания риса. Но к XI в. они были сильно усовершенствованы. Урожайность новых сортов риса составляла 30 центнеров с гектара — втрое выше, чем урожайность проса на севере. В некоторых южных областях собирали два урожая в год: после сбора риса сеяли пшеницу, причем правительственный указ запрещал землевладельцам брать арендную плату со второго урожая. Практиковались специальная обработка семян, выращивание рассады в парниках с хорошо подготовленной почвой. Улучшениям способствовала и помощь государства: поля на участках, отвоеванных у болот, окружались дамбами высотой до шести метров — по ним прокладывали дороги, вдоль которых сажали деревья. В насыпях проделывались отверстия, чтобы в случае необходимости открывать заслонки и подавать на поля воду.

Рост площади пахотных земель и резкое увеличение урожайности привели к расширению экологической ниши населения Китая. По-видимому, усилия сторонников «синь фа», бросивших все силы, включая армию, на ирригацию, наряду с отказом от амбициозных военных проектов, явились благоприятным фактором, способствовавшим реализации «китайского экономического чуда» XI–XII вв. Сражения и немалые потери имели место, но крупных экспедиций вглубь степей не предпринималось. Дань варварам была тяжела и многими считалась унизительной, но она давала возможность не перенапрягать народ чрезвычайными налогами.

Эпоха Сун стала апогеем экономического развития средневекового Китая. Уже на рубеже X–XI вв. в Китае было выпущено в десять раз больше монеты, чем в VIII–IX вв., и в середине XI в. больше половины всех налогов в казну вносились деньгами. Поскольку монеты для обращения не хватало, вводились ассигнации. Появившиеся сперва в Сычуани переводные чеки, обеспечивавшиеся звонкой монетой, были признаны в 1023 г. властями в качестве законного платежного средства. С середины XI в. правительство начинает выпуск ассигнаций в качестве равноправного с монетой средства обращения. Однако на рубеже XI–XII вв. власти стали злоупотреблять эмиссией ассигнаций, и они быстро обесценились. С ослаблением правительства снижалась и цена бумажных денег.

В X–XIII вв. стремительно развивались китайские города. В некоторых из них проживало свыше миллиона жителей. Особо высокой урбанизацией отличались области Юго-Востока, где численность горожан доходила до четверти населения провинции. Кроме городов появилось большое количество торгово-ремесленных и промысловых поселений, возникавших на скрещениях торговых путей или в местах концентрации промыслов. Жизнь внутри городских стен претерпела существенные изменения. В период Тан город строго разделялся на кварталы, каждый из которых запирался на ночь, а не успевший в свой квартал горожанин рисковал получить палочные удары от ночной стражи. Теперь же улицы превратились в круглосуточно открытые артерии, жизнь в городе не замирала ни на час, не запрещались ни ночная работа ремесленников, ни развлечения, причем работали даже ночные рынки со специальным освещением, контролируемым пожарной инспекцией. Городские власти больше всего опасались пожаров, возводили пожарные каланчи и пристально следили за увеселительными заведениями. Так, в столице для нужд «войска Запретного города» было открыто 24 публичных дома, помещенных под надзор пожарных, чтобы пьяные гвардейцы не подпалили столицу.

Издавна ремесло и торговля подвергались в китайском городе жесткому контролю, а идеалом считалось казенное производство. Однако идеалы все дальше отстояли от действительности. Многочисленные объединения ремесленников и торговцев («ханы») основывались теперь не на территориальном, а на производственном принципе. Некоторыми чертами они напоминали западные цехи — ремесленники устанавливали число подмастерьев в хозяйстве, стремились поддерживать равные для всех условия труда, заботились о сохранности секретов производства. «Хан» отмечал свои праздники и проводил богослужения, выделял деньги на лечение и похороны своих членов. Но при этом «ханы» не имели политического влияния на жизнь города и находились под полным контролем властей. Главной же их функцией в глазах государства считалась фискальная, поэтому в «ханы» заставляли объединяться всех: и мусорщиков, и гадателей-геомантов, и даже нищих (чьи тонкости «искусства» передавались по наследству, как секреты ремесленников).

Поначалу ремесленникам надлежало по очереди отрабатывать повинности в государственных мастерских, однако в результате реформ Ван Аньши отработки были заменены денежным взносом. Это дало заметный толчок развитию частного ремесла. Время от времени правительство предпринимало меры по усилению регламентации ремесла и торговли, по укреплению монополии на продажу железа и цветных металлов, соли и чая, квасцов и дрожжей, уксуса и лака, что ограничивало легальную сферу деятельности китайских купцов. Это приводило к расцвету контрабанды или даже к мятежам, но чаще ситуация смягчалась за счет «подношений» чиновникам. В результате сложился тип предпринимателя, сведущего как в своем деле, так и в умении встраиваться в бюрократическую систему.

Производство совершило грандиозный рывок. Металлургия усовершенствовалась за счет внедрения новых механизмов и технологий. По сравнению с эпохой Тан добыча меди увеличилась в 30 раз, железной руды — в 12. Возведенные в эпоху Сун железные пагоды и мосты на железных цепях кое-где дожили до наших дней. Массовое использование древесного угля в доменных печах и вагранках привело к исчезновению лесов, поэтому уже с середины XI в. металлурги использовали кокс каменного угля.

Заметно возросло производство тканей, в этой области возникали объединения мануфактурного типа. В конце XI в. в шелкоткацких мастерских Кайфэна работало 400 станков, в Чэнду — 154. Гуандун, Гуанси и Фуцзянь славились хлопчатобумажными тканями. Все больше производилось изделий из белого фарфора. Выпускались сервизы, каждая чашка в которых при ударе серебряной ложкой отзывались на особый лад, особо ценилась глазурь «цвета неба после дождя в разрыве облаков». Качество достигалось за счет усложнения технологических процессов, порой растянутых на несколько лет.

Техника ксилографии с трудом удовлетворяла спрос на книги, ведь весь текст вырезался на гладкой доске твердого дерева, и малейшая ошибка целиком губила матрицу. Однако изобретенный в ту пору наборный шрифт широкого распространения не получил: слишком много иероглифов приходилось хранить в наборных кассах и слишком велика была роль каллиграфии, предполагавшей эстетическую ценность за каждым вновь начертанным иероглифом.

Именно город, в большей степени, чем императорский дворец и буддийский монастырь, стал центром расцвета интеллектуальной жизни. Здесь состязались в учености преподаватели массы школ. Большинство создаваемых в городах литературных произведений писалось не на ученом языке бюрократической традиции (вэньянь), а на разговорном наречии. На нем записывали «рассказываемые новеллы», посвященные сказочным персонажам, но изобилующие сценами из повседневной жизни, или своеобразные детективы — рассказы о праведном судье, способном распутать любое дело. От XII–XIII вв. дошло не менее семи сотен театральных пьес. Интересно, что женские персонажи наделялись более высокими нравственными качествами, чем мужские.

Особой популярностью пользовался в ту пору жанр «записок о путешествиях». Китайцы путешествовали гораздо чаще, чем прежде. Между провинциями была налажена регулярная почтовая связь, по рекам и каналам ходили суда с гребными колесами, в морские плаванья из эстуария Янцзы отправлялись огромные многопалубные и многомачтовые джонки, способные маневрировать при любом ветре и разделенные водонепроницаемыми переборками на отсеки.

Трудно оценивать уровень развития цивилизаций, сопоставляя достижения гуманитарного знания, для этой цели лучше подходят научно-технические успехи и в особенности самая абстрактная из наук — математика. В этом отношении эпоха Сун намного превосходила другие китайские династии. Если в период Тан математикой занимались высокопоставленные чиновники, то за исключением Шэнь Ко, приближенного к кормилу власти, великие сунские математики в основном трудились учителями частных школ. Примеры задач носили практический характер: исчисление монетной массы, расчеты конструкций дамб, распределения воды для ирригации, определение из отдаленного пункта диаметра и окружности городской стены. Математики исследовали методы решений систем уравнений высших степеней, приемы построения прогрессий, использовали символ нуля, заложив последующие основы китайской алгебраической традиции. Горожане охотно отдавали детей в их частные школы. Но попытки ввести математику в программу государственных экзаменов, предпринимаемые между 1084 и 1113 гг., закончились провалом, натолкнувшись на упорное сопротивление чиновников и придворных.

«Ветротекущий император» и гибель империи

У власти часто менялись как сторонники «синь фа», так и его противники. Продолжатель «нового курса» Цай Цзин, уже ранее возглавлявший правительство, был снова назначен цзайсяном молодым императором Хуэй-цзуном (1100–1126). Этот император вступил на трон в возрасте девятнадцати лет, он не походил на своих предшественников прежде всего своим воспитанием, предпочитал веселую жизнь столичной «богемы», увлекался искусствами, поскольку знал, что трон должен был унаследовать его старший брат. Но после неожиданной кончины последнего он в скором времени стал императором. Хуэй-цзун не просто вернул к власти сторонников преобразований, но и сам решил сделать все возможное, чтобы в стране установилась гармония.

Прежде всего Хуэй-цзун написал и опубликовал свой трактат «Размышления о чае». В нем впервые упомянут белый чай, описываются различные сорта чая (такие как «Серебряные иглы с белым ворсом» или «Костный мозг зеленого феникса с высокого пика»), излагаются особенности чайной церемонии и объясняется сама суть напитка: «Что до чая как предмета, то он изяществом своим превосходит изящество долин Оу и Минь, сбирает в себе все совершенство гор и потоков, успокаивает душу и избавляет от тоски, дает ясность и приводит к гармонии…»

Поддерживать мировую гармонию — миссия императора, и он неустанно трудился на этом поприще, совершенствуя церемонии и обращаясь к искусству. Императоров-поэтов в истории Китая встречалось немало, но на сей раз на троне оказался одаренный художник. Он вырос во дворце, украшенном пейзажами, утверждавшими красоту мироздания, а следовательно, и порядок в стране. Образцом для подражания считался великий пейзажист XI в. Го Си, писавший, что созерцание диких источников и скал — обычное наслаждение для совершенного человека. Но Хуэй-цзун предпочитал более камерные композиции жанра «цветы и птицы». Лишенные помпезности, они подчеркивали эстетическую ценность частных проявлений природы и при этом доказывали тезис о единстве живописи и поэзии. Император учреждает Академию живописи (1104 г.), где темами конкурсных работ художников служили строки из поэтических произведений. Однажды такой темой стала строфа из стиха танского времени:

Пока все рисовали рощи, таверны и мосты, один художник нарисовал флаг, развевающийся над бамбуковой рощей, на котором был начертан иероглиф «вино». Император признал этот способ описать ситуацию «окружает со всех сторон» самым оригинальным и присудил ему победу Но, поощряя отказ от слепого подражания канону, Хуэй-цзун не допускал сомнений в эталонном характере собственных картин, копируемых учениками. Художник в нем был все же сильнее философа.

Синтез живописи, поэзии и философии призвана была подкреплять каллиграфия, в которой император также был признанным мастером. Может быть, именно поэтому он поставил во главе правительства Цай Цзина, имевшего неоднозначную репутацию, но слывшего лучшим каллиграфом своего времени. Возможно, император и не вникал в подробности управления страной. Но он занимался другим — сочинял музыкальные произведения, совершенствовал экзаменационные программы, писал трактаты по садово-парковому искусству и архитектуре, производству фарфора. Сотни чиновников разъезжали по стране в поисках предметов старинного искусства и древних рукописей для пополнения императорского музея. Император начал составление сводного каталога коллекции живописи, включавшего описание свыше шести тысяч работ. Красота явилась залогом сохранения миропорядка, ради этого Хуэй-цзун трудился не покладая рук.

На его картине 1112 г. изображен конек крыши и разлетающиеся по небу журавли. Поднимающийся к солнцу журавль служит добрым предзнаменованием, а в даосском пантеоне символизирует связь земли и неба, поскольку на журавлях летают в небесах бессмертные. В поисках философского смысла своей деятельности император все больше сближался с учением даосов. Приближенный ко двору даосский мудрец Линь Линсу провозгласил Хуэй-цзуна воплощением старшего сына Верховного Нефритового императора, призванным установить даосское правление во всем мире. Здоровье души и тела императора, его долголетие и сексуальная энергия, поддерживаемая знаменитыми «золотыми пилюлями» даосов, гарантировали связь земли и неба, были стержнем той самой мировой гармонии, к которой стремился император. Многие императоры Поднебесной благоволили даосам, особенно когда они сулили бессмертие. Но Хуэй-цзун ко всему подходил творчески — он занимается реформированием даосской литургии, сочиняет ряд религиозных гимнов (распеваемых по сей день), распоряжается отпечатать полное издание даосского канона. Придворные даосы убеждают его в необходимости ускоренного слияния буддизма с их религией. С 1117 г. буддийские монастыри реорганизовывались на даосский манер и переходили под контроль императорской администрации.

К этому времени ситуация в стране обострилась.

Империя Ляо, некогда отторгнувшая у Китая северные округа и получавшая китайскую дань, клонилась к упадку. В 1115 г. Агуда, вождь подвластных Ляо племен чжурчженей, поднял мятеж, провозгласив новую империю Цзинь.

В 1118 г. правительство Сун заключило с ней союз, договорившись о разделе владений Ляо. Но «цивилизованные» кидани, проигрывавшие свирепым чжурчженям, оставались сильнее китайской армии, терпевшей от них одно поражение за другим. Чтобы снаряжать походы на Север, пришлось вводить все новые налоги, а в 1121 г. — прекратить финансирование государственных школ, распустив по домам десятки тысяч учеников и преподавателей, пополнивших ряды недовольных. Неоконфуцианская идеология предъявляла к добродетелям власти завышенные требования, которым сунская бюрократия соответствовать не могла, а если же пыталась их удовлетворить, то допускала ошибку за ошибкой. Восстановление миропорядка предписывало наказать наглых варваров и отвоевать исконно китайские территории, а раз это не получается, то не утрачен ли властью «мандат Неба»?

Все большую критику вызывал Цай Цзин, последующая историография описывала его как взяточника, в желании удержаться у власти потакавшего всем вздорным идеям императора. Но он строил больницы для бедняков, пытался вести такую налоговую политику, чтобы богачам приходилось делиться своими доходами, ему удалось провести новую перепись населения, показавшую, что оно за тридцать лет увеличилось на 10 млн человек. Инициированные даосами гонения на буддийские монастыри обогатили казну за счет секуляризации. Однако основные цели синь фа реализовать не удалось: кавалерия не была создана, армия оставалась дорогой и беспомощной, налоговая система «квадратных полей» пришла в разлад, средства приходилось добирать за счет повышения косвенных налогов (на соль, уксус, чай, лак), что вызывало всеобщее недовольство. А расходы возрастали: помимо оплаты меценатских затей Хуэй-цзуна требовались деньги на войну.

В 1120–1122 гг. в приморской провинции Чжэцзян вспыхнуло восстание, подготовленное тайной организацией «Мин-цзяо» («Учение о свете»), чья идеология включала манихейские, буддийские и даосские верования. Повстанцы захватили Ханчжоу, и правительству пришлось двинуть на них войска, призванные сражаться на северных границах. Вождь восставших Фан Ла — крупный производитель лака, пострадавший от государственной монополии на его товар, обличая беззакония властей, особый упор делал на позорную дань, выплачиваемую варварам. В 1121–1122 гг. в провинциях Хэбэй и Шаньдун под лозунгами равенства и борьбы с беззаконием вспыхнуло восстание чиновника средней руки Сун Цзяна, подавленное с еще большим трудом (согласно некоторым источникам, Сун Цзян и его сторонники были амнистированы). Считается, что именно на основе народных легенд об этих событиях в XIV в. был написан самый популярный китайский роман «Речные заводи», где кроме ста восьми повстанцев присутствуют и антигерои — Цай Цзин и его подручные, наделенные портретным сходством (например, в романе обыгрывается каллиграфический талант цзайсяна). Сатирическое произведение «Цветы сливы в золотой вазе», написанное еще два века спустя, также буквально воспроизводит обвинения, выдвинутые против клики Цай Цзина при дворе. В романе инспектор Военного ведомства обращается к императору: «…Варвары совершали набеги с древних времен. <.. > Однако никто не слыхал, чтобы угроза нашествия зародилась извне, когда нет тому повода внутри страны. <…>. Если бы все внутри было наполнено жизненным эфиром, а процветание защищено от внешнего удара, откуда бы явилась беда? Ныне накликал нашествие орд инородцев не кто иной, как наставник Вашего Величества Цай Цзин, что служит в зале Высокого правления».

Прошли века, а к спору, начатому еще Сыма Гуаном с Ань Лушанем, все время будут возвращаться китайские мыслители: что лучше защищает страну — технические усовершенствования или добродетели? Выбор в пользу добродетелей, сделанный на рубеже XI–XII вв., был судьбоносным, к нему не раз возвращалась китайская общественная мысль. Историописание в Китае находилось под контролем традиционалистов неоконфуцианского толка, с их легкой руки эпоха Сун навеки стала символом неправедного правления.

Государство Ляо пало в 1124 г. под ударами чжурчженей, договорившихся с китайцами о содействии. Лишь небольшая часть киданей спаслась бегством в Семиречье, где они образовали свою державу.

Несмотря на то что вклад китайской стороны в победу был невелик, чжурчжени были готовы передать несколько областей союзнику. Однако сторонники строгой конфуцианской морали вынудили Хуэй-цзуна приказать войскам занять все территории, некогда принадлежавшие Китаю: земли Поднебесной должны принадлежать императору, договоры с варварами не имеют силы. Императив морального долга оказался сильнее трезвых расчетов. Но чжурчжени разбили китайскую армию и осадили Кайфэн.

Для конфуцианцев и их учеников было ясно, что причина катастрофы — внутренний недуг государства. Отовсюду подавались докладные записки, объяснявшие все коварством и корыстолюбием правительства Цай Цзина. Но вместо того, чтобы отрубить голову либо ему, либо его врагам, император, выплатив варварам огромную контрибуцию и заключив тяжелейший мир, 18 января 1126 г. отрекся от престола в пользу сына.

Император слишком много трудился во имя гармонии, веря в то, что она зависит именно от него, и поэтому, увидев крах своего идеала, не стал искать других виноватых. В китайской традиции Хуэй-цзун получил прозвище «Ветротекущий император», официальная историография не прощала ему увлечения даосизмом, растраты средств на искусство, доверия к реформатору Цай Цзину и его клике. Но, по сути, он совершил лишь одну роковую ошибку, поддавшись мнению большинства и нарушив договор с чжурчженями.

Новый император внял требованиям критиков, в первую очередь — ректора академии Ханлинь — и прогнал Цай Цзина. Затем, наскоро собрав новую армию, послал ее вдогонку чжурчженям, увозящим богатую добычу Но и эта армия вновь была разбита, что уже стало непоправимой катастрофой. В январе 1127 г. Кайфэн оказался в руках варваров. Погибла императорская коллекция произведений искусства. И новый, и прежний император были угнаны в Маньчжурию вместе с тысячами придворных.

Север против Юга. Империя Южная Сун и империя Цзинь

Весь Северный Китай оказался во власти чжурчженей, которые даже сумели переправиться через Янзцы, но были не готовы к тому, чтобы развивать дальше свой неожиданный успех. Младший брат императора Гао-цзун сумел бежать на Юг, где провозгласил империю Южная Сун.

Власть над громадными территориями оказалась для чжурчженей неожиданностью, они неоднократно побеждали китайские армии, но завоевать и контролировать враждебную к ним густонаселенную страну они были не вполне готовы. По всей видимости, они рассчитывали, что раз в их руках находится почти вся императорская семья со старым и молодым императорами, то они смогут утвердить на Юге государство, которое будет полностью зависеть от империи Цзинь. С этой целью они на первых порах предпочитали создавать на завоеванных землях «вассальные» или «буферные» государства.

В 1127 г. они заставили находящегося у них в заложниках суннского вельможу Чжан Банчана занять трон марионеточного государства Чу. Тот совсем недолго пробыл в «императорах». Как только чжурчженьские войска ушли, передал свою власть императору новой династии Южная Сун. Последний, однако, казнил Чжан Банчана как узурпатора. В 1130 г. было создано другое вассальное государство — империя Ци, охватывающая провинции Шаньдун, Хэнань, Аньхуэй и Цзянсу Из чиновников, вызвавшихся служить победителям, был выбран Лю Юй. Империя Ци оказалась более жизнеспособным государством. Пример Чжан Банчана, казненного в Южной Сун, убедил Лю Юя и его приближенных, что лучше сохранять верность чжурчженям. Армия империи Цзинь была надежным прикрытием, но и Лю Юю удалось создать свои территориальные войска, достаточно успешно действовавшие против повстанцев, мародеров и бандитов. Империи Ци удалось переманить на свою сторону некоторых военачальников Южной Сун, подвергшихся опале. Многие чиновники бежали на Юг, но было и обратное движение — сохраняя общий принцип чиновничьей иерархии, Лю Юй снимал бюрократические барьеры, обеспечивая более быстрое продвижение по службе. Привлекал он и многих южных купцов, ведущих контрабандную торговлю: они освобождались от налогов, и им предоставлялась свобода действий. Однако в 1137 г. чжурчжени изменили свою политику, осознав, что раз с Южной Сун им с наскока справиться не удалось, то им придется либо вести длительную войну, либо налаживать перемирие. Необходимость в буферных государствах отпала, и империя Ци была упразднена, ее земли вошли в состав империи Цзинь.

Под властью Южной Сун оставались земли, где ранее проживало 50-миллионное население, теперь же к ним присоединялись все новые волны беженцев. Многие рвались в бой, мечтая освободить Север. Но положение Южной Сун осложнялось новым мощным восстанием в провинциях Хунань и Хубэй, где давно действовала даосская секта Байлянь-цзяо. Восставшие грабили буддийские монастыри, убивали землевладельцев-«поглотителей» и непопулярных чиновников. Число мятежников доходило до 400 тыс. человек. Они создали новое «царство Чу», где были отменены повинности и делались попытки установить всеобщее равенство. Армия «царства Чу» попыталась воевать с чжурчженями, но быстро была ими уничтожена. Однако завоевателям приходилось действовать на территории, где велась настоящая «война всех против всех». Они совершали длительные рейды на земли к югу от Янцзы, на запад, в Сычуань, но закрепиться там не смогли и несли большие потери. Выяснилось, что летом во влажном климате чжурчженьские кони слабели, а тетива луков отсыревала. Армия Цзинь теряла свои преимущества.

Императору Гао-цзуну приходилось отступать все дальше на Юг, пока в 1231 г он не утвердил столицу в Линьани (совр. Ханчжоу). Здесь, на территории, изобилующей реками, каналами и рисовыми заболоченными полями, можно было не опасаться внезапной атаки чжурчженьской конницы. Однако этот город долгое время рассматривался как временное пристанище двора, надеявшегося отвоевать Кайфэн.

С 1129 по 1141 г. продолжались опустошительные войны между империями Цзинь и Южная Сун. С 1136 г. правительство Южной Сун начало переговоры с империей Цзинь, поняв, что для продолжения войны в стране нет сил. Однако движимые ненавистью к варварам, местные ополчения и отдельные регулярные части вели войну на свой страх и риск. Особенно выделялся военачальник Юэ Фэй, автор знаменитого стиля боевого искусства «длинный кулак». Вооружив своих воинов пиками с крюками, он научился противостоять атакам варварской конницы. Главным секретом его успеха являлась строгая дисциплина, установленная в войсках, смелость и независимость в принятии решений. Он стал одним из лидеров «партии войны», стремящейся полностью сокрушить империю Цзинь. Несколько раз успехи китайских войск позволяли надеяться на скорое освобождение Лояна, а то и Кайфэна. Но в правительстве возобладала «партия мира». Некоторые историки полагают, что и сам император Гао-цзун, помимо неверия в возможности своей армии, еще и опасался, что в случае полной победы получит свободу и его сводный брат — последний император Северной Сун, плененный чжурчженями. Ведь многие в «партии войны» склонялись к тому, что по праву трон принадлежит только ему. Правительство, желавшее заключить мир, никак не могло остановить Юэ Фэя, все более выходящего из-под контроля. Во время кампании 1141 г. он одиннадцать раз игнорировал приказы императора об отступлении, что создавало угрозу другим армиям. В конце концов, он был вызван в столицу и по требованию суда принял яд. Однако популярность его была такова, что в 1163 г. доброе имя полководца было восстановлено, а впоследствии в его честь воздвигли храм. Образ Юэ Фэя стал синонимом доблести и патриотизма, а имя его главного противника, главы «партии мира» министра Цинь Гуя, — символом предательства. Еще в императорское время в Ханчжоу был поставлен памятник Юэ Фэю, перед которым униженно склонились фигуры Цинь Гуя и его приближенных.

В 1141 г. был установлен мир между империями Цзинь и Южная Сун. Граница проходила по реке Хуайхэ, чжурчжени получали дань, равную той, которую ранее императоры Сун выплачивали киданям.

Южная Сун во многом копировала свою северную предшественницу: продолжились тенденции к хозяйственному, демографическому и культурному росту, характерные и для предыдущей империи. Впрочем, демографический рост во многом объяснялся массовой миграцией населения из районов, охваченных войной. По-видимому, не позднее этого времени в провинциях Фудзянь завершилось складывание субэтноса хака. Ученые считают, что ранее этот народ населял Великую Китайскую равнину, но давно переселился на юг, заняв труднодоступные и неплодородные земли, и привык жить во враждебном окружении. Их кланы жили в больших «домах-деревнях» или «домах-крепостях» — тулоу, многоэтажных глинобитных постройках круглой или квадратной формы, диаметром от 50 до 90 м. Тулоу, вмещавшие несколько сот жителей, были хорошо приспособлены для обороны. Некоторые относят начало миграции хака на юг ко времени империи Тан или даже Хань, но в провинции Фудзянь они появились во времена Южной Сун, о чем свидетельствуют и семейные хроники хака, и датировка древнейших из сохранившихся тулоу.

Надельная система не сохранилась, да и не могла существовать на пересеченной местности Южного Китая, но империя Южная Сун сумела обеспечивать свои потребности иным путем, главным образом за счет косвенных налогов и торговых пошлин, чему способствовало развитие торговли и рост городов. Впервые Поднебесная оказалась развернута к морю, и приморские провинции демонстрировали бурный рост. Уже в начале 1130-х гг. император имел военный флот, действовавший с большой эффективностью. Некоторые горячие головы даже советовали Гао-цзуну высадиться со своей армией в Корее, чтобы напасть на империю Цзинь с тыла.

Навигационные приборы, усовершенствованные еще Шэнь Ко, открывали новые возможности для дальних плаваний. По рекам ходили корабли, оснащенные не только сложными парусами, но и гребными колесами. Большие многомачтовые суда китайских купцов ходили на острова Рюкю, в Японию и Корею, а вскоре появились и в водах Индийского океана, добираясь порой до Мадагаскара и Красного моря. Мир, заключенный в 1141 г., предоставил возможность вести прибыльную торговлю с Севером, отчасти компенсирующую выплату дани.

Но правительство способствовало кораблестроению не только исходя из хозяйственных интересов. Как писал один из китайских поэтов, еще в 30-е гг. для Южной Сун море и реки стали Великой Стеной, а корабли — сторожевыми вышками на ней.

В 1161 г. в империи Цзинь верх взяла своя «партия войны», вновь двинувшая войска на завоевание Южной Сун. На сей раз чжурчжени обзавелись огромной флотилией, понимая, что придется воевать на речных просторах. Но в двух сражениях сильно уступающий им по численности флот Южной Сун одержал блестящие победы. Более маневренные корабли южан были оснащены катапультами, обстреливавшими противника бомбами и зажигательными снарядами, применялись ручные гранаты и «огненные трубки».

Вторжение было отражено, и мирный договор 1165 г. восстановил статус-кво и даже позволил снизить выплачиваемую чжурчженям дань. Между двумя империями мир установился на четыре десятилетия.

Император Гао-цзун, после победы 1161 г., на следующий год отрекся от престола в пользу своего приемного сына, заложив тем самым традицию — все императоры Южной Сун задолго до своей смерти добровольно передавали власть избранному ими наследнику, что помогало избегать гражданских войн и дворцовых переворотов.

Мы не знаем, чем занимался «ветротекучий император» Хуэй-цзун в те последние восемь лет своей жизни, которые провел в чжурчженьском плену Но его сын — Гао-цзун, отстранившись от дел, прожил еще свыше четверти века, предаваясь каллиграфии, написанию стихов и поддержке литераторов и художников. Каллиграфия Гао-цзуна стала образцом для нескольких поколений мастеров, отличаясь естественной и спокойной манерой, интенсивностью движения и изяществом.

Агуда — основатель империи Цзинь («золотая»), бросив вызов империи Ляо («железная»), сказал: «Железо крепко, но ржавеет и крошится. А золото не ржавеет». Несмотря на это, в «Золотой империи» шли процессы, характерные и для всех варварских государств, возникавших в Северном Китае. Варварская организация власти (в частности, заимствованное у кочевников деление всего управления на «правое» и «левое» крыло, опора на военные объединения сородичей, лествичная система наследования власти), неприхотливость в сочетании в воинской доблестью — все эти свойства подвергались эрозии, столкнувшись с традициями богатой китайской культуры.

После захвата Северного Китая под властью империи Цзинь оказалось около 30 млн населения, привилегированный слой составлял 3 млн человек, причем чжурчженей было среди них менее половины, остальная часть приходилась на бохайцев, другие северные племена, уцелевших киданей, а также ханьцев из числа северян, давних подданных империи Ляо.

Чжурчженям раздавались завоеванные земли, на которых размещались моу-кэ, военные объединения сородичей (по 300 семей). В империи действовал запрет на смешанные браки между чжурчженями (во всяком случае — знатными) и ханьцами, который, однако, соблюдался нестрого и был окончательно отменен в 1191 г.

В ходе завоеваний Северного Китая хозяйство пришло в упадок — многие земледельцы погибли, другие бежали на юг, значительную часть оставшихся превращали в рабов чжурчженьской знати. Дамбы и ирригационные системы плохо содержались новыми властями, случались наводнения и засухи. Чтобы удержать крестьян на земле, им запрещалось покидать свои наделы или, если речь шла об арендаторах, — своих хозяев. Продовольствия часто не хватало, его закупали на Юге, расплачиваясь серебром, полученным оттуда в виде дани.

Императоры Цзинь, считая себя законными наследниками китайской культурной и государственной традиции, стремились привлечь на свою службу китайских чиновников. В каком-то смысле порядки в империи Цзинь напоминали Танскую эпоху: более выраженным, чем на Юге, было стремление ограничить рост крупной земельной собственности и восстановить систему наделов. Моу-кэ, как привилегированные поселения воинов, напоминали старую систему фу бин. Но и частота дворцовых переворотов больше напоминала империю Тан, чем Сун.

К концу века былое единство общинников ушло в прошлое, а вскоре сановник Вэй Цзыпин констатировал, что молодежь из богатых семей не годится для военной службы из-за своей трусости, а бедняки разорились и не имеют возможности нести службу. Он предлагал освободить моу-кэ от этой обязанности и перейти к наемной армии, что вскоре и произошло.

Как и в Южной Сун, при дворе Цзинь боролись между собой партии войны и мира. Но последняя вовсе не была настроена на длительное «мирное сосуществование» с Югом — речь шла лишь о временной приостановке войны, для того чтобы собраться с силами и лучше подготовиться к следующему этапу завоевания. Симпатия к китайской культуре отличала четвертого по счету правителя империи Цзинь Ваньянь Ляна (1149–1161), пришедшего к власти в результате переворота и истребившего почти всех членов правящего рода. Он преобразовал управление, разделив страну на пять «путей» по числу столиц (этот принцип был унаследован от империи Ляо), и закрепил китайский принцип функционирования государственного аппарата с его системой должностных экзаменов. Ваньянь Лян отменил прежний запрет на ношение китайской одежды, ввел императорский культ по китайскому образцу. С величайшей роскошью император принялся отстраивать Центральную столицу на месте современного Пекина, возводя там подобающий Сыну Неба императорский дворец и буддийские пагоды. Но взятая на себя роль «настоящего» китайского императора диктовала ему необходимость объединения страны. Накопив резервы, собрав пять армий и построив при помощи китайских мастеров-перебежчиков громадную речную флотилию, Ваньянь Лян в 1161 г. возглавил поход на Юг. Поход оказался неудачным, в тылу вспыхнули мятежи, произошел дворцовый переворот. Когда весть об этом дошла до армии, военачальники задушили Ваньянь Ляна. Официальная историческая традиция Цзинь лишила его императорского титула: его посмертно понизили до князя и не присвоили посмертного имени.

Новый император Ваньянь Юн (1161–1189) сумел остановить наступление южан, заключить мир с ними мир, подавить восстание киданей и других племен. Он получил хорошее образование в китайском духе, но прежде всего стремился возродить чжурчженьские традиции и создать самобытную культуру. Вступив на трон, он сразу же возобновил пышные охотничьи традиции чжурчженьской знати. В 1173 г. он ввел параллельную систему обучения и должностных экзаменов на чжурчженьском языке, для этого была создана придворная Академия и несколько школ в округах. На этот язык в массовом порядке переводилась китайская литература, создавались исторические произведения, отпечатанные экземпляры перевода краткого введения в учение Конфуция о семейном долге в обязательном порядке раздавались всем командирам императорской гвардии. Трудно сказать, чему больше способствовала такая политика — формированию культурной самобытности чжурчженей или же лучшему усвоению ими китайских ценностей? Кандидаты, выдержавшие экзамен, чаще становились учителями чжурчженьских школ и переводчиками, чем занимали важные посты в управлении. Подорвать китайскую культурно-бюрократическую монополию не удалось.

В целом же в исторической традиции Северного Китая правление Ваньянь Юна (храмовое имя — Ши-цзун) запомнилось как время относительного покоя и процветания. Следующий император Ваньянь Цзин (храмовое имя — Чжан-цзун) (1189–1208) лишь формально поддерживал «чжурчженьский ренессанс», сам же женился на этнической китаянке, разрешив подобные браки чжурчженям. В 1201 г. по его инициативе был издан свод законов — Тайхэ, во многом основанный на аналогичных кодексах империи Тан.

На рубеже XII–XIII вв. в империи Цзинь усилились кризисные явления. На севере начались войны с монгольскими племенами. Тяжелое состояние земледелия усугубилось природными катаклизмами — в 1194 г. река Хуанхэ вышла из берегов, затопив часть провинций Хэбэй и Шаньдун. В следующие годы на Северный Китай обрушилась засуха, за которой последовали нашествия саранчи. Как это часто бывало — несчастья воспринимались как знак Небес. Все это усиливало «партию войны» при дворе Южной Сун.

Южного императора Нин-цзуна (1194–1224) больше волновали вопросы экономики (в стране ускорилась инфляция бумажных денег) и философии (поступили доносы на придворного философа Чжу Си), чем войны и политики. В начале его правления незаметно, но неуклонно усиливалась группировка во главе с Хань Точжоу, ставившая своей целью отвоевать Северный Китай. Подготовка к реваншу велась постепенно — сперва при помощи усиления культа героя Юэ Фэя и публикации ряда исторических сочинений, повествующих о победоносных войнах с северными варварами. С 1205 г. Хань Точжоу, встав во главе военного ведомства, спровоцировал восстания на Севере, направленные против власти чжурчженей. Повстанцы скрытно получали помощь деньгами и оружием. Наконец, летом 1206 г. война была объявлена уже официальным манифестом, в котором империя Цзинь называлась утратившей «мандат Неба». Но южане явно переоценили степень упадка империи Цзинь, которая оказала ожесточенное сопротивление и сумела перенести военные действия на территорию Южной Сун. В итоге императорские гвардейцы убили Хань Точжоу, и в 1208 г. с империей Цзинь был заключен новый мирный договор, увеличивавший размер выплачиваемой южанами дани. В знак примирения голова Хань Точжоу, покрытая лаком, была отправлена императору Цзинь в драгоценной шкатулке.

Но уже в 1216 г. Южная Сун начала новую войну, воспользовавшись борьбой, которую империя Цзинь вела с монголами. И вновь успех сопутствовал южанам лишь вначале, а в 1224 г. они вынуждены были заключить мир. И только в 1234 г. они дождались наконец падения власти чжурчженей. Напрасно те предупреждали своих южных соседей, что, справившись с Цзинь, монголы доберутся и до них. Союз с монголами казался Южной Сун более выгодным. После 10-месячной осады хану Угэдею удалось взять Кайфэн, и Ай-цзун, последний император Цзинь, покончил с собой. Однако Южная Сун, как некогда и ее предшественница, не смогла воспользоваться падением своего давнего врага. Вскоре на нее обрушились войска монгольской империи.

История не повторилась полностью. Южная Сун сопротивлялась сильнейшей в мире монгольской армии гораздо энергичнее, чем Старшая Сун воевала с чжурчженями. Сказывались боевой опыт, роль военного флота, уже достаточно сильно развитого огнестрельного оружия и, конечно, экономическая мощь империи. Но все же в 1279 г. династия Сун пала окончательно, уступив место монгольской империи Юань.

Наследие «неправильной империи»

Как уже отмечалось, в традиционной китайской историографии за эпохой Сун закрепилась репутация «неправильной империи». Но именно на этот период приходится пик научных и технических открытий, которыми гордятся современные китайцы. Все, что связано с навигацией и водным транспортом, значительно обогнало свое время — механические шлюзы, колесные суда, океанские многомачтовые корабли, снабженные водонепроницаемыми переборками, сухие доки и многое другое, не говоря о сложных навигационных приборах. Мореплавание было двигателем не только картографии и географии, но и математических знаний. Математики, преподававшие в частных школах Южной Сун, производили вычисления на уровне европейской науки XVII в.

Для неоконфуцианской традиции этот период также оказался исключительно важным. Именно тогда творил Чжу Си (ИЗО–1200), великий философ, завершивший синтез неоконфуцианства. Он обладал феноменальной популярностью уже при жизни. Занимая ряд должностей, в том числе придворных, из-за своей принципиальности (он не скрывал своей горячей приверженности идее войны за воссоединение Китая) он часто попадал в опалу. Философ был реабилитирован лишь в последний год жизни, зато посмертные почести ему воздавались регулярно, а в 1241 г. табличка с его именем была установлена в храме Конфуция. В китайской традиции его часто называют вторым по значимости философом после Конфуция. Чжу Си оформил канон конфуцианства: четыре главные книги, отредактированные и прокомментированные им, оставались основой классического образования до начала XX в. Философия Чжу Си соединила даосское учение о Беспредельном с конфуцианским пониманием Великого предела. Это открывало путь к познанию природы микро- и макрокосма, что было важно не столько для преобразования мира, сколько для укрепления гармонии в сердце и помыслах отдельного человека, его семьи, общества и всей Поднебесной.

К эпохе Сун относится и одна из самых любимых китайцами картин — «По реке в праздник Цинмин». Действие, запечатленное цветной тушью на длинном (528 см) и узком (25 см) шелковом свитке, разворачивается вдоль реки Бяньхэ, несущей свои воды из сельской местности к столичному Кайфэну, вплоть до самого императорского дворца. Подсчитано, что художник с величайшей точностью изобразил 814 человеческих фигур, 28 лодок, 94 животных и 170 деревьев, 13 повозок, 18 паланкинов и свыше 100 торговых павильонов.

Свиток начинается с сельских пейзажей, отмеченных признаками наступающей весны. Техника рассеянной перспективы создает впечатление, что лес на горизонте покрыт туманной дымкой, сквозь которую пробивается утреннее солнце, на деревьях только начали распускаться листья. По мере приближения повествования к городским предместьям и далее к центру города пространство начинает насыщаться изображениями людей и построек: воспроизводятся улицы деревень и пригородов, усадьбы богатых землевладельцев, городские стены с надвратной башней, театральные подмостки, таверны и лавки, кварталы, пересеченные улицами, улочками и переулками, каменные и деревянные мосты, перекинутые через реки и каналы. На улицах и мостах можно наблюдать массу жанровых сценок праздничного дня. Знатные горожанки под зонтиками, уважаемые люди в паланкинах, крестьяне с осликами, верблюды, шествующие по главной улице, покупатели, приценивающиеся к товару в лавках, бурлаки, тянущие по реке барки и плоты, — вся эта постепенно нарастающая теснота города внезапно обрывается. Возможно, оригинал свитка утратил свой завершающий фрагмент.

Существует множество вариантов свитка, его копий, реплик и подделок. Уже с XIII в. росла его популярность, а один из императоров династии Юань собственноручно украсил картину своими стихами. Китайские коллекционеры охотились за вариантами свитка, надеясь купить подлинник. Рассказывают, что богатый чиновник эпохи Мин, приобретя картину, пригласил опытного мастера, чтобы сделать для нее рамку. Но мастер указал хозяину на фрагмент, изображающий четырех простолюдинов, увлеченно играющих в кости. Один из подкинутых кубиков еще не остановился, и игрок открыл рот, призывая, чтобы выпала шестерка. Однако по губам было видно, что он произносит это слово с акцентом южанина, а не жителя северной столицы. «Значит, этот свиток не мог быть оригиналом, выполненным в столице», — заключил мастер. Та копия XVIII в., которая считается наиболее полной, логично завершает изобразительное повествование. Городская толчея прерывается стеной императорского дворца. За стеной — парк, в центре его широкий пруд, по берегам которого цветет сакура и гуляют олени. К острову, украшенному павильоном, пристает роскошный корабль, встречаемый придворными. Павильон соединен мостиком с дворцом, вровень с которым на самом краю картины над водой возвышаются неизменные для китайского пейзажа горы, в данном случае в виде слоистых скал синего камня.

Панораму «По реке в праздник Цинмин» называют «китайской Моной Лизой» — и дело не только в громадной популярности этой картины, но и в ее загадках. Мало что известно о ее авторе. На считающемся самым аутентичным свитке музея Гугун в Пекине сохранилась запись, сделанная в 1186 г.: «Ханьлиньский ученый Чжан Цзэдуань… был уроженцем Дунъу [Шаньдун]. В молодости он приехал в столицу для продолжения учебы. Позже он занялся живописью. Он был особенно талантлив в жанре цзехуа [изображение архитектуры], лодок, повозок, рынков и мостов, рвов и дорог. Он был столь же искусен и в иных живописных жанрах». Более поздняя традиция утверждала, что после падения Кайфэна Чжан Цзэдуань, как и многие художники, перебрался в новую столицу Ханчжоу и имел успех при дворе Южной Сун. Но часто его имя связывают с правлением императора-художника Хуэй-цзуна. Некоторые же относят его творчество к более раннему периоду, ведь на его свитке никак не отразилась техника живописи, насаждаемая «ветротекущим императором», да и связан он был со старой академией Ханьлин.

Известно, что китайские художники не рисовали с натуры, но создан ли свиток Чжан Цзэдуаня в результате его непосредственного наблюдения над жизнью столицы или он писал по воспоминаниям, уже перебравшись на Юг, ностальгически воспевая беззаботность ушедшей великой эпохи? Изображал ли он Кайфэн или же некий абстрактный город? Если копии и содержали утраченные фрагменты изначального свитка, то примечательно, что на картине нет знаменитой столичной «Железной пагоды», но есть примыкающие к дворцу скалы, которых нет в Кайфэне. Зато столичный Цзинминский пруд вполне узнаваем, судя по картинам других художников Старшей Сун.

Сегодня название картины обычно переводят как Цинмин — это день поминовения усопших предков, время наведения порядка на кладбищах. Но в свитке нет прямых отсылок к этой составляющей праздника. Вплоть до XII в. Цинмин, приходящейся на 104-й день после зимнего солнцестояния, понимался в первую очередь как «праздник чистого света», время пробуждения природы, начало интенсивного роста посевов. В этот день принято было «гулять по зелени», качаться на качелях, играть в мяч, поло и другие игры, устраивать борцовские поединки, носить веера из промасленной бумаги, которые служили затем оберегами, сажать деревья, собирать коконы шелкопряда — все эти сцены многократно разыгрываются на картине. Философы времени Сун осмысляли праздник Цинмин как время пробуждения, просветления, и очищения всего живого. «Праздник смены господства на Земле энергии Инь (женское начало, луна) на господство энергии Ян (мужское начало, солнце)». В китайском фольклоре считается, что в этот день мертвые, возвратившиеся в лоно матери-земли, оберегают семена новой жизни и могут обеспечить благополучие живущих. Недаром похороны называли в народе «возвращением в гору», а посещение могил предков — «поклонением горе».

Картины стиля шан-шуй («горы-воды») были прекрасно знакомы и автору, и его современникам: горы — символ мужского начала и постоянства, воды — женское начало, изменчивость. Камни излучают энергию ци (дыхание жизни), фигурки крестьян символизирует связь с землей. Идея гармонии вполне прозрачна. Если не в оригинальном свитке Чжан Цзэдуаня, то в его копии XVIII в. все это можно найти: чем ближе к дворцу, тем чаще в парках богатых усадьб встречаются глыбы синего камня сродни той поросшей соснами скале, которая нависла над дворцом. Но в это пространство врывается городская жизнь, многократно усложняя поиски гармонии. Картина становится менее «правильной», более противоречивой, и оттого — насыщенной, жизненной и привлекательной.

Как и вся история «неправильной» империи Сун.

А в это время… Империи, кочевники и феодальная раздробленность X — начало XIII в.

Начало и конец этой эпохи в Японии отмечен двумя литературными шедеврами: «Записки у изголовья» и «Повесть о доме Тайра». В первом случае это — тонкие наблюдения в форме изящных «эссе» придворной дамы конца X в. Сэй-Сёнагон, а во втором — эпическое повествование о самурайской доблести и кровавой борьбе кланов Тайра и Минамото в конце XII в. Каждое из произведений — памятник своего времени. Сэй-Сёнагон жила в то время, когда начинал клониться к закату период Хэйан (794–1185), когда уже многое изменилось по сравнению со временами переворота Тайка. Прекратились должностные экзамены в конфуцианском духе, чиновниками назначались ставленники аристократических группировок. Государство уже не поддерживало систему крестьянских наделов, большая армия стала не нужна: Китай не представлял теперь военной угрозы. Но императорский двор оставался средоточием политической и культурной жизни, налоги стекались в столицу, императоры не давали возможности главам военных кланов и крупным военачальникам узурпировать свои права. Правда, все большую власть на местах захватывают владельцы вотчин — сёэн, добившиеся фискальных привилегий и распространявшие свою власть на крестьян. Они, а также правители округов полагались на свои силы, набирая отряды буси или самураев, профессиональных воинов. В воины шли члены младших ветвей аристократических родов (среди элиты была распространена полигамия, но наследство получали лишь дети от законных, старших жен). Конные отряды самураев помогали правителям областей и больших вотчин собирать налоги, подавлять бунты и воевать с соперниками, что приходилось делать все чаще по мере того, как центральная власть слабела. Самураи были связаны узами личной преданности своему хозяину Из борьбы между родами Фудзивара, Тайра и Минамото последний вышел победителем. Император вынужден был признать господство сегунов из этого рода. Начиналось время самураев, ведущих междоусобные войны, что, впрочем, не помешало росту городов и торговли в связи с резким ослаблением центральной деспотической власти, а также подъему самобытной японской культуры. Япония могла себе позволить не быть сильной империей — слишком далеко от островов находилась Великая Степь, а империя Сун не была способна на завоевания.

А в Степи жизнь шла привычным чередом. Бежавшие от чжурчженей кидани основали в долинах Чу и Таласа свое государство. Оно просуществовало недолго (1140–1212), но подчинило себе всю Среднюю Азию, разгромив сельджуков султана Санджара. Взлет сельджуков был столь же стремителен, сколь и распад их султаната. Кочевавшие в низовьях Сыр-Дарьи западнотюркские племена оказались в Хорасане, на землях державы Газневидов, но вскоре восстали против нее. Их вождь Тогрул-бек из рода Сельджуков, взяв Нишапур, провозгласил себя султаном в 1038 г., захватил Хорезм, большую часть Ирана, Ирак, где после покорения Багдада в 1055 г. получил султанский титул от аббасидского халифа и наконец подчинил Закавказье. Разгромив византийскую армию, сельджуки заняли большую часть Малой Азии и Ближний Восток. На завоеванные земли выплескивались волны кочевников: туркмен, огузов, кыпчаков. Наголову разбив византийцев под Манцикертом и захватив Иерусалим в 1071 г., турки, объявившие «священную войну», грабили христианские церкви, убивали паломников, спровоцировав тем самым подготовку Крестового похода в Европе. Султанский визир перс Низам-аль-Мульк пытался упорядочить управление их землями, используя местные традиции, в том числе институт икта — пожалованное за службу право сбора налогов с определенных земель. Но центростремительные процессы вели к распаду султаната на Западный и Восточный (1119 г.), затем процесс дробления ускорился. В Малой Азии, на территории Ирана, на Ближнем Востоке образовались небольшие султанаты турок и иные их политические образования. Племена турок обосновались в Восточной Анатолии и на плоскогорьях Ирана, продолжая вести полукочевой образ жизни. С этих пор в регионе возобладала наметившаяся ранее традиция отдавать военную функцию в руки выходцев из кочевых тюркских племен. Иногда это происходило в экзотической форме: тюркские юноши покупались как воины-невольники, а затем захватывали власть и основывали династии, подобно гулямам в Делийском султанате или мамлюкам в Египте.

Кочевники могли выступать в роли ревнителей веры. В Северной Африке берберские племена, вдохновленные идеями шиитов, объявили своего правителя потомком Фатимы, дочери пророка. Воодушевленная религиозным рвением, конница кочевников в начале X в. разгромила тяжеловооруженных воинов-профессионалов арабской династии, правящей в Ифрикии (совр. Тунис). Затем была завоевана Ливия, и, наконец, плодородный Египет. Династия Фатимидов (909–1171), исповедовавшая антисуннитское течение в исламе — исмаилизм (крайний шиизм), именовала свою державу Халифатом, называя его единственно подлинным исламским государством. Фатимиды контролировали важные торговые пути, обзавелись мощным флотом. Оживление торговли, ускоренное начавшимся подъемом Запада, делало Египет богатейшей державой. Армия сначала состояла из бедуинов, затем из наемников и рабов-мамлюков. Когда в 1049 г. наместники Ифрикии попытались сбросить власть Фатимидов, на них были посланы берберские племена. Цветущая страна с развитым еще с античных времен земледелием и интенсивной городской жизнью превратилась в пустыню: население осталось лишь в узкой прибрежной полосе, и эмиры кочевников делили его между собой, взимая дань в свою пользу.

Тогда же в Западном Магрибе (Марокко) возникла община сторонников «чистого ислама», критиковавшая местные власти, отступившие от норм веры. Подвергшись гонениям, они удалились на юг, построили на краю пустыни укрепленные дома (рибаты) и строгостью нравов завоевали популярность среди берберских кочевников, получив название Альморавидов (аль мурабитун — живущие в рибатах). Их войско огнем и мечом прошлось по Западному Магрибу, превращая цветущие области в пустыни, уничтожая города. Альморавиды вторглись в Аль-Андалус (Испанию), где задержали продвижение христианской Реконкисты. Но в 1121 г. в Марракеше появились еще более ригористичные проповедники, требующие неукоснительного соблюдения единобожия (аль муваххидун) и потому получившие название Альмохадов. Это первые предшественники ваххабитов, объявили Альморавидов идолопоклонниками, отступившими от норм веры. Подвергшись гонениям, они удалились в Высокий Атлас, где нашли сторонников среди горцев. Войско Альмохадов в свою очередь огнем и мечом прошло по территории Марокко и Ифрикии и вторглось в Аль-Андалус, свергнув Альморавидов и создав новую империю, нетерпимую к иноверцам[20].

В причерноморских и приазовских степях после распада Хазарского каганата не сложилось новой кочевой империи, в эти земли с Востока отступали племена, теснимые новыми волнами кочевников. На рубеже IX–X вв. здесь прошли венгры, разбив под Киевом войско русов, их сменили племена печенегов, нападавших на земли Древнерусского государства до того, как они были разбиты в 1036 г. Ярославом и откочевали на Дунай. После печенегов пришли половцы-кыпчаки. От их набегов многие жители Поднепровья уходили на север, в междуречье Оки и Волги, но и русские князья совершали ответные походы на Дон, на половецкие вежи. Отношения Руси со Степью были далеки от однозначности. Часть кочевых племен служила русским князьям. Князья женились на знатных половчанках. В XII в. у многих князей в степи был родич по женской линии, готовый прийти на помощь во время междоусобиц на Руси. Впрочем, князья и без кровных уз часто наводили половцев на земли своих соперников. Объединения русских княжеств для борьбы со степью не происходило. В «Слове о полку Игореве» половцы представлены не столько извечными врагами, сколько орудием Божьего гнева, каравшего князя за гордыню. При этом отсутствие политического единства сопровождалось бурным расцветом древнерусской культуры во всех ее проявлениях.

Для Византии народы, грозившие с востока и севера, были настолько привычны, что в хрониках их продолжали именовать «скифами» и «агарянами». Однако византийская дипломатия прекрасно разбиралась в этнополитических тонкостях, умело используя болгар против венгров, русов против болгар, печенегов против русов, половцев против печенегов, крестоносцев-латинян против сельджуков. Империя также стремилась включать новые народы в сферу своего культурного и церковного влияния, для чего Кирилл и Мефодий создали в свое время славянский алфавит. Но сельджуки — ревностные мусульмане — были противниками другого рода, и Византия потеряла все то, что ей ранее удалось отвоевать у арабов. Константинопольская столичная бюрократия не справлялась со своими задачами. К власти пришла династия Комнинов (1081–1185), выходцев из провинциальной военной знати. Им удалось выдержать осаду Константинополя сельджуками, отвоевать побережье Малой Азии, вытеснить печенегов с Дуная, отвести потенциальную угрозу со стороны крестоносцев. Остро нуждаясь в деньгах, Комнины предоставляли итальянским купцам права на беспошлинную торговлю в Византии. Императоры все больше опирались на владельцев военных держаний — ироний. Так удавалось быстро собирать и средства, и войско, минуя столичную бюрократию. Но теперь свободное крестьянство стремительно сокращалось. Города приходили в упадок, не выдерживая соперничества с западными купцами, получавшими привилегии. Это вызывало восстания и погромы «безбородых латинян». Отказ от традиционной для империи стратегии неминуемо приближал ее крах в изменившихся условиях, когда угроза шла с Запада.

Византийцы-ромеи свысока смотрели на империю Карла Великого и его преемников, даже если иногда признавали их имперский статус. Ромеям удавалось отражать самых страшных врагов, а «империя латинян» не могла справиться с набегами норманнов, арабов, полабских славян, венгров. Даже если императоры собирали армии, на это уходило слишком много времени. Более эффективными были отряды местных правителей. Генрих Птицелов, герцог Саксонии, сумел создать конную армию, нанести ряд поражений венграм и начать наступление на полабских славян. В 919 г. он становится королем Восточно-Франкского королевства после того, как династия Каролингов здесь пресеклась. Его сын Оттон I нанес венграм решающее поражение в 955 г. В 962 г. он был провозглашен императором Священной Римской империи. Хотя он считал себя главой всего Запада, территория империи, кроме Германии, включала лишь часть Италии. Императоры короновались в Риме, и их войска служили залогом лояльности папы, который разрешал императору поставлять нужных ему епископов. В отсутствие бюрократии они служили власти надежной опорой, в отличие от герцогов, норовивших округлить свои владения и отпасть от Империи.

В Западно-Франкском королевстве все пошло иначе. Король становился номинальной фигурой, хотя его титул и продолжал внушать уважение. Процесс, именуемый в учебниках «феодальной раздробленностью», достиг здесь максимальных масштабов. Но общество начало самоорганизовываться при минимальном участии верховной власти. Возвышается слой воинов-рыцарей, растут феодальные замки, отношения между сеньорами и вассалами скрепляются присягой на святых мощах и вассальной клятвой. На новые реалии откликается «клюнийская реформа» — движение, направленное на защиту церкви от вмешательства светской власти и ее представителей в виде епископов. Сперва оно затрагивает монастыри, но во второй половине XI в. подобные идеи докатились и до Рима. Император, обычно опиравшийся на епископские кафедры и привыкший к лояльности Рима, вдруг столкнулся с тем, что папа отказал ему в праве назначать епископов. Разразился конфликт, наиболее известный эпизодом в Каноссе (1077), когда император Генрих IV вынужден был каяться перед папой Григорием VII. С тех пор не раз папы выходили победителями из столкновения с монархами. Наследники святого Петра могли разрешать от присяги королевских вассалов, грозить правителю отлучением от церкви, и тогда он, чья власть покоилась на системе вассальных клятв, поддержке епископов и церковном помазании на царство, оказывался лишенным рычагов власти. Система двух уравновешивающих друг друга центров власти — духовной и светской — препятствовала образованию «настоящей» империи, которая объединила бы Запад.

После Тысячного года на Западе начинается демографический рост, который трудно не связать с распространением феодальных порядков. В экономическом значении под «феодализмом» понимают соединение крупного землевладения с крестьянским землепользованием, основанное на внеэкономическом принуждении. Вместо жалования воин, чиновник или служитель культа получал право взимать в свою пользу часть земельной ренты с земли, на которой располагались крестьянские хозяйства. Феодализм в таком («широком») понимании можно обнаружить во многих местах Ойкумены. Но в большинстве регионов благосостояние землевладельца зависело в первую очередь от его отношений с правителем — императором, ханом, султаном. При дворе он мог получить новые земли, а мог лишиться старых, чаще всего — вместе с головой. На Западе же после тысячного года сеньор мало что мог получить от короля, его благосостояние определялось в основном тем, как сложатся его отношения с крестьянами. Повинности были фиксированными, и, чтобы увеличить доходы, сеньоры поощряли распашку новых земель, заботились о сохранении плодородия почвы и всячески поощряли торговлю, чтобы брать с нее пошлины. Запад с его речной сетью и обилием морских гаваней был идеально приспособлен для торговли. Экономический подъем оживлял города, особенно средиземноморские. Конечно, они были несопоставимы с многолюдными городами империи Сун, но им порой удавалось добиваться автономии, превращаясь в «коллективного сеньора», субъекта политической жизни. В городах создавалась благоприятная среда для интеллектуальной деятельности. С конца XI в. юристы при помощи римского права и опираясь на законы логики Аристотеля, начинают осмыслять различные стороны жизни в упорядоченных юридических категориях (каноническое право, феодальное право, торговое право, вотчинное право). Теологи же придают более систематизированный характер богословию.

При необходимости Запад мог консолидироваться ради Крестовых походов в Святую землю, за Эльбу, за Пиренеи. Об его экономической мощи свидетельствуют и внушительные постройки романского стиля, и устремленные ввысь готические соборы. Западу не надо было тратить силы на содержание могучей империи, он мог позволить себе роскошь политического партикуляризма, благодатного для культуры и экономики. Другим регионам, вступавшим в период раздробленности, приходилось за это расплачиваться чужеземным нашествием.