Когда поют цикады

Даниэль

Ей наконец-то отдали дочь. Как только судья утвердил признание, Иден стала им не нужна. Загадок в ее теле больше не оставалось. С точки зрения штата Массачусетс ее история была ясна.

Дальнейшее взял на себя Дермот Костелло при содействии сына. Как Даниэль и предполагала, его тоже звали Дермот. Он являл собой точную копию отца – та же осмотрительность и меланхоличность, тот же едва различимый тик, придававший ему вид, будто он постоянно собирается подмигнуть. Несмотря на подобную комичную наружность, Костелло дело свое знали и были очень внимательны. В их движениях, в их негромких голосах сквозила некая грациозность. Их манеры вправду доставляли Даниэль некоторое облегчение.

Людей на похороны явилось больше, чем она ожидала. Главными действующими лицами, конечно же, были мать, сестра и Стив с дочерями. Но пришло и куда больше друзей Иден, нежели Даниэль рассчитывала, равно как и ее друзей, соседей и просто знакомых. И были совершенно незнакомые люди. Не меньше нескольких десятков, хотя никаких объявлений она и не делала. По большей части девицы, хотя мелькали и стройные юноши с длинными прядями, в черных джинсах в обтяжку. Ребятня, связавшая свои фантазии с реальностью Иден. Они держались подальше от Даниэль, справедливо полагая, что их сомнительные мечтания благосклонности у нее не вызовут.

Присутствовали и Бондуранты, и не только потому, что оплачивали счета. Они по-настоящему полюбили Иден. Бетси особенно изводилась. Ей уже довелось пройти через подобное с Риком. Даниэль задумалась, рискнет ли она снова ввести кого-нибудь в свою жизнь, чтобы заботиться о нем. Навряд ли.

Явилась и Гейтс. Даниэль это удивило – она полагала, что полиция уже распрощалась с ней после признания Кристофера Махуна. Ну и мрачным же выдался процесс. Паренек худенький что тростиночка, отец немногим лучше. У нее поинтересовались, не считает ли она приговор слишком мягким. Даниэль только и покачала головой. Ей не доставило радости наблюдать, как Кристофера упекли. Слишком легко, слишком быстро и слишком категорично все прошло. Дурное предчувствие, изводившее ее с самого начала, так никуда и не делось, и ей уже было весьма сомнительно, что оно исчезнет когда-либо вообще.

Да еще эта загадочная женщина. Она пришла одна. Среднего роста, золотисто-каштановые волосы, одетая в черное. Зеленые глаза, что открылись, только когда она сняла большие солнцезащитные очки. Одного возраста с Даниэль, более или менее. Ладно, менее. Даниэль ее не узнала, хотя совершенной незнакомкой женщина ей и не показалась. Где-то она ее видела, даже если мельком. Появилась поздно, в церкви сидела на задних рядах, но после церемонии подошла к ней первая, с конвертом в руке.

– Прошу прощения за беспокойство, – заговорила женщина. – Я всего лишь хотела выразить свои сожаления о случившемся с вашей дочерью.

– Вы ее знали?

– Она выгуливала собаку возле моего дома. У нее была такая прекрасная улыбка.

– Этого у нее было не отнять.

Женщина вручила ей конверт. Судя по весу, его содержимое не ограничивалось лишь открыткой.

– Здесь кое-что, что вам захочется прочесть.

– Хорошо.

– Мой телефон прилагается, если возникнет желание поговорить. А таковое, думаю, у вас возникнет.

Она пристально посмотрела Даниэль в глаза, затем развернулась и поспешила к броскому «Роверу». Даниэль взглянула на конверт. «Матери Иден». Она спрятала бумагу в карман и занялась другими присутствовавшими.

На работу она вернулась на следующий день после слушаний. Все только и нянчились с ней, пока ее отношение к хлопотам не стало очевидным, и тогда коллеги отстали от нее, вновь погрузившись в продажу побрякушек молодым, ставящим на карту свое будущее. Работать ей нравилось. Помогало меньше думать о Патрике. По крайней мере, днем. Вот ночью дело было другое. Ночью мысли шли непрерывным потоком.

Уже стемнело, когда пришло то его сообщение. «Сейчас я этим займусь». В полицию Даниэль позвонила после некоторых колебаний. Она уже предала Патрика утром, когда бросила его. Тем не менее намерение не вмешиваться сохранялось у нее лишь несколько минут. Гейтс оказалась занята, и в конце концов ее связали с Прокопио. Детектив был немногословен, и зловещесть его молчания напугала женщину.

Заподозрив, что совершила ошибку, Даниэль помчалась в Эмерсон. Ее страхи полностью подтвердились, стоило ей свернуть на Фокс-Чейз-лейн. Перед домом стояли три полицейские машины, две патрульные и седан. На лужайке толпились люди, среди них Джек Пэрриш и какая-то блондинка – очевидно, его мать. Даниэль проехала дальше и припарковалась за машиной Патрика. Не зная, что делать, она лишь наблюдала за суматохой в зеркало заднего вида. Затем к мигалкам добавились новые – пожарной машины, патрульной штата и скорой помощи.

Тогда она выбралась из машины и направилась к участку Пэрришей. Обогнув территорию вдоль ограды, оказалась на границе заднего двора и по аккуратно подстриженной траве прошла за огороженное патио. Открывшаяся ее глазам кухня была заполнена полицейскими и парамедиками. Еще там находился Прокопио и мужчина, в котором она немедленно признала отца Джека Пэрриша. Кто-то лежал на полу, почти полностью скрываемый кухонным островком. Ясно Даниэль разглядела лишь лоферы лежавшего – а большего ей уже и не требовалось. Она немного постояла в темноте, а затем удалилась, так никого и не потревожив своим присутствием.

На протяжении нескольких последующих дней Даниэль хоть и осознавала, что должна изводиться скорбью и виной, на деле чувств не испытывала практически никаких. Та ее часть, в которой подобные чувства обитали, была уже битком забита. Так что женщина предавалась воспоминаниям о проведенных вместе выходных. Не о пьянстве, не о лихорадочных рассуждениях и даже не о сексе. Но о тех моментах нежности, когда они тихонько лежали на его широкой кровати, сонные, и все же в миллионах километров от сна. В какой-то момент Патрик признался, что прошло уже почти два года с тех пор, как к нему прикасались. Казалось, он был безмерно благодарен ей за одну только ее руку у него на груди, за ее теплое дыхание на его щеке. Она вспоминала голос мужчины. Жалела, что они провели так мало времени вместе, что он никогда не встречался с Иден. Воображала, как он терпеливо выслушивает дочь, пытаясь понять, что творится у нее в голове. Кто его знает, может, он-то как раз и понял бы ее.

В крематорий она отправилась одна. Тело погрузили в печь, раздалось «вжух!» – и все. Конец Иден.

Потом у нее дома состоялись поминки. Ими заправляли Слейтеры. С едой они поистине превзошли самих себя. Еще Стив разорился на уйму выпивки. Гейтс не пришла, Бондуранты удалились менее чем через полчаса. Показались четыре странные девицы с кладбища. Забились себе в угол, поклевывали сырые овощи да дерзко отбивались от всех попыток втянуть их в разговор.

Уже через два часа все разбежались. Близнецы Слейтеров хотели помочь с уборкой, однако Даниэль велела им идти – им и без того предстояла работенка по транспортировке Стива, малость перестаравшегося с мистером «Джеком Дэниелсом». Ее сестра и мать предложили остаться у нее на ночь, но Даниэль отказалась. Раз уж ей суждено жить в одиночестве, то почему бы сейчас и не начать.

Так что в итоге компанию ей составляли лишь мясная нарезка, океан алкоголя да сокрушительная пустота, которой она старательно избегала последнюю пару недель. Бондуранты привезли остававшиеся у них вещи Иден и молча сложили их в углу гостиной. Бо́льшую часть одежды дочери Даниэль забрала ранее на неделе, но до обуви не дошли руки, да еще по всему их дому была разбросана косметика. Среди таковой оказалась и щетка для волос, вся забитая ее волосами. Даниэль просто понесла пакеты в комнату Иден. Распакует либо позже, либо вообще никогда. Какая разница, где теперь валяться ее старым кедам.

У дверей спальни она вспомнила рассказ Гейтс о записи на автоответчике матери детектива и задумалась, сколько еще здесь провисит эта вырезка с надписью «Угроза Иден». Даниэль собиралась просто свалить пакеты за дверь, но что-то завлекло ее в комнату. Она окинула взглядом плакаты на стенах, такие же бессистемные, что и сама Иден. «Бешеные псы» Тарантино, «Подсолнухи» Ван Гога, какой-то татуированный дрищ-недоумок в расстегнутой рубашке. На комоде валялась косметика вместе с бейсбольным мячом, что она поймала на стадионе «Фенуэй Парк».

Даниэль улеглась на кровать без постельного белья, и в этот момент у нее из кармана что-то выпало. Конверт, что ей на похоронах вручила та зеленоглазая женщина. «Матери Иден». Она вскрыла его. Открытка оказалась довольно милой. Без всяких банальных надписей, просто черно-белая фотография орхидеи. Она открыла ее посмотреть, кто же эта незнакомка. Из открытки выпало несколько листков бумаги, с обеих сторон исписанных аккуратным мелким почерком. Даниэль посмотрела на последнюю страницу. Подписано Элис Хилл. Ах, ну конечно. Мать Ханны. «Здесь кое-что, что вам захочется прочесть».

Женщина уронила листы на покрывало. Сил на чтение у нее сейчас не было совершенно. Потом почитает. И хотя она ни капли в рот не взяла, на нее внезапно обрушилась усталость. Словно усыпляющий газ, в комнату незримо просачивалась пустота дома. Даниэль вовсе не хотелось лежать здесь и думать о своем мертвом ребенке, однако из-за охватившей ее слабости она не смогла оказать сопротивление вторгшемуся воспоминанию. Иден была совсем маленькой, три или четыре годика. Они вдвоем отправились в торговый центр. Даниэль понадобилось купить новое платье: ее подруга Мод выходила замуж за не того парня, в очередной раз. Они прошли в примерочную, где Иден стала развлекаться, разглядывая свои отражения в противоположных зеркалах. Бесконечное количество Иден. А затем, в тот самый момент, когда голова Даниэль скрылась под платьем, в которое она пыталась втиснуться, Иден рванула из кабинки со стремительностью спущенного с привязи спаниеля. Лихорадочно натягивая платье, Даниэль позвала – сначала дочь, а потом хоть кого-нибудь в пределах слышимости. Когда же она наконец отдернула занавеску, девочки и след простыл. Никто ничего не видел. Разразилась паника, к которой подключились продавцы, охранники и просто сознательные граждане. Заработала их личная система оповещения о похищении детей – прямо здесь, в универмаге «Филенз».

Сама же Даниэль ее и нашла. Возможно, просто повезло, а может, то было нечто большее – инстинкт какого-нибудь там рода, что завел ее за квадратный прилавок в косметическом отделе, где дочка безмятежно наносила помаду перед зеркальной колонной. Наносила не только на губы, но и на щеки, на лоб и шею. Девочка подняла на мать сияющий взгляд, с гордостью демонстрируя свои успехи. Даниэль хотела наорать на нее, да смысл? Глупый ребенок даже не понял, что потерялся.

Даниэль заснула, внезапно провалившись в тьму без сновидений, что объяла ее словно теплая ванна. Она понятия не имела, на сколько выключилась. Может, на несколько секунд. А может, и на час. Сомнений не вызывала лишь причина пробуждения. К ней обратился голос – не из окружающего мира, но слишком четкий и слишком реальный, чтобы быть сном. Мягко побуждающий ее что-то сделать.

– Мам?