Когда поют цикады

Селия

Джек только собрался на учебу, когда позвонили из полиции. Селия не хотела, чтобы сын сегодня ходил на занятия – там стены будут сотрясаться от сплетен и патетики. Задержание полицией ученика Уолдовской школы по подозрению в убийстве являлось самым громким событием на памяти горожан. И Джек оказался непосредственно замешанным в историю. Его нужно ограждать от всей этой грязи, пока истерия не утихнет. Однако Оливер взял верх. Их сын не сделал ничего дурного, так что нет причин вести ему себя так, будто он в чем-то виноват.

Несмотря на беспокойство, по пробуждении утром Селия была убеждена, что худшее для них уже позади. Да, давать показания еще придется. И люди будут шептаться за спиной. Однако вчерашнее ощущение стремительно надвигающейся катастрофы прошло. Оливер прав. Джек невиновен. Его давным-давно не было на месте трагедии, когда его друг помутился рассудком. Что подтвердила Ханна. Селии по-прежнему не доставляла удовольствия ложь сына о местонахождении той ночью, однако муж был склонен закрыть на историю глаза как на усвоенный урок.

А потом из полиции позвонили во второй раз, застигнув Оливера в дороге, – еще до рассвета он отправился на машине на работу, но после звонка вернулся. Когда муж неожиданно появился на пороге, Селия сразу же заметила, что он обеспокоенно поглаживает шрам.

– Звонила детектив Гейтс. Им снова необходимо поговорить с ним.

– О чем?

– Пока неясно. Но понадобилось срочно.

– Ты связался с Бартом?

– Он мало что сказал. Только то, что тут замешан окружной прокурор.

– А ты что думаешь?

– Да не знаю, правда. Насколько мне представляется, они все еще возбуждают дело против Кристофера.

Слова Оливера успокоили бы Селию куда больше, если бы им соответствовало поведение мужа. Вот только выглядел он еще даже более встревоженным, нежели вчера. Женщина отправилась за сыном, собиравшимся в школу. На стук он отозвался немедленно и, выслушав мать, заявил, что понятия не имеет, в чем причина переполоха. Однако, как и отец, он тоже явственно обеспокоился.

– Джек, что происходит?

– Я спущусь через минуту, – только и сказал парень и мягко закрыл дверь у нее перед носом.

Селии хотелось поехать в участок вместе с ними, однако муж счел, что сопровождать Джека лучше ему одному. К этому моменту он полностью переключился в режим адвоката. Элейн Отто будет ожидать их в участке. Данное обстоятельство встревожило Селию еще сильнее, однако Оливер успокоил ее, что это лишь мера для перестраховки.

– Жду не дождусь того момента, когда меня больше не нужно будет успокаивать, – отозвалась она.

Следующие два часа Селия провела, нервно расхаживая по дому. Просмотрела соцсети. Никаких новостей – уж точно того рода, что могли бы навредить ее мальчику. В основном обсуждали Кристофера, и по большей части ксенофобы – естественно, семью совершенно не знавшие. Внезапно все превратились в экспертов по Махунам, стремительно трансформировавшимся из французских католиков в арабских фанатиков, строчивших у себя в подвале на Смит-стрит пояса смертников.

Строителям Селия дала выходной, но сейчас жалела, что они не шумят во дворе. Ее изводило чувство одиночества, да еще тихонько нарастала паника. Что-то не так. Привлечение главы отдела защиты по уголовным делам из фирмы Оливера виделось ей дурным знаком. Из головы у нее никак не выходило угнетенное состояние Джека вчера утром, еще до обнаружения трупа девушки. Вечером-то она лихорадочно отметала все дурные мысли и просто убедила себя, что не стоит заострять внимание на тогдашнем настроении сына. Сейчас же, однако, женщина не могла отделаться от подозрения, что ему все-таки было что-то известно задолго до момента, когда полиции пришлось взламывать дверь у Бондурантов.

Словно бы ощущая ее тревогу, позвонили старшие сыновья, один за другим. Скотти из Дартмута, Дрю из своей нью-йоркской конторы. Селии сразу полегчало. Она выложила детям последние новости, хотя они, похоже, и без того были в курсе. Эмерсон – городок маленький, но руки у него длинные. Люди разъезжались отсюда кто куда, но неизменно оставались на связи. Сыновей история не очень-то и беспокоила. Ведь проблемой занимается папа. А раз так, все будет в порядке.

Затем последовали еще звонки, от друзей и знакомых, жаждавших выведать свеженькие сплетни. Женщина набрала Элис – они не общались с самого ее бегства из полицейского участка прошлым вечером, – однако та не ответила. Что, вообще-то, удивления не вызывало, раз уж Элис и Джефф разбирались с той же проблемой, что и Пэрриши. Чуть погодя можно будет заехать к ней. Поболтать с подругой не помешает. Ее голос почему-то действовал на Селию успокаивающе.

Ее мужчины вернулись перед самым полуднем. Джек с расстроенным видом сразу же скрылся в своей комнате. На мать он даже не взглянул. И выражение лица Оливера было даже еще мрачнее, чем утром. Благородно обветренная кожа и строгие черты лица внезапно обвисли, выдавая доселе скрывавшегося под ними стареющего мужчину.

– В общем, Кристофер сделал кое-какие весьма серьезные заявления, – заговорил муж, стоило Джеку удалиться. – Он обзавелся адвокатом. И хорошим.

– И?

– Он говорит, будто Джек напал на девушку.

– Что?! Он говорит, что это сделал Джек?

– Непосредственно об убийстве речи не идет. Он говорит, будто Джек напал на нее, а потом ушел с Ханной. Кристофер остался утешать ее. Надо полагать, девушка была очень расстроена. Но все же оставалась живой, когда он покинул ее ранним утром.

– А что именно он подразумевает под этим «набросился»?

– Заявляет о действиях сексуального характера.

– Но это же безумие! Ведь там находилась Ханна!

– Вот именно.

– И что на это говорит Джек?

– Разумеется, что Кристофер лжет. Между девушкой и Кристофером поначалу возникли некоторые трения, но поведение нашего сына на протяжении всей встречи оставалось в рамках закона. – Оливер печально усмехнулся. – У Джека, как всегда, имеется психологическая теория насчет Кристофера. Мол, он проецирует.

– А полиция что думает?

– Пожалуй, к версии Кристофера они относятся скептически, если не сказать больше. Изменение показаний после найма адвоката – несомненный повод для настороженности. Кроме того, у нас сложилось отчетливое ощущение, что появились кое-какие результаты экспертизы, но полиция о них пока помалкивает.

– А Элейн что говорит?

– Насколько ей представляется, шансы, что Джека привлекут к какой-либо ответственности, очень малы, – угрюмо ответил муж.

– Почему же тогда у тебя такой безрадостный вид?

– Хм… Если заявление Кристофера получит хоть какую-то поддержку, это может обернуться весьма скверными последствиями. Особенно если всплывет прошлогодняя вздорная история.

– Что мы можем поделать?

– Пресечь это на корню.

И с этим он направился в кабинет делать звонки. Селия так и рухнула в кресло в алькове. Ей хотелось бы разделять уверенность Оливера, что врет только Кристофер, вот только перед глазами у нее стоял образ связанной женщины на экране компьютера сына. И еще выражение его лица, когда в прошлом году из дома выбежала Лекси, – уж очень оно походило на то, с каким он явился домой вчера утром.

Что бы там ни произошло, в одном Оливер был прав. Обвинение в сексуальном насилии – новость очень и очень плохая, каким бы мутным наговор ни казался. Доказательств и не потребуется. Как не понадобится и суда. Достаточно будет радиоактивным слухам набрать критическую массу, и их сын – а с ним и вся семья Пэрришей – увязнет в нескончаемом кошмаре.

Оливер на произошедшее реагировал особенно болезненно. Ему уже довелось пройти через один катастрофический семейный скандал. Селия услышала об этой истории вскоре после того, как они начали встречаться. Он учился в школе права, она – в колледже Уэллсли. Оливер хотел, чтобы она все узнала еще до того, как их отношения разовьются в нечто большее. Селия выслушала его с абсолютным спокойствием, после чего заявила, что этот эпизод совершенно ничего для нее не меняет. Она уже вполне разобралась, что за мужчину он собой представляет. Кроме того, она ни за что не станет судить о человеке на основании поступков его отца – после того, что ее собственный проделывал с ней в своем кабинете в Бэк-Бэе.

Фредерик Пэрриш был успешным адвокатом, специализирующимся на уголовном праве. В основном на должностных преступлениях. Встречи его проходили так буднично и почтенно, что зачастую даже не верилось, что большинство клиентов являются преступниками. В очках без оправы, с обвислыми щеками – да в бизнес-зале любого регионального аэропорта полно таких типов, ожидающих обратного рейса до своих пригородных домов.

Его последний клиент, Матильда Черни, была одной из немногих женщин, которых ему довелось защищать. Возрастом под сорок, она занимала должность старшего помощника финансового директора крупной фирмы по страхованию фермерских хозяйств. Согласно обвинению, она использовала занимаемое положение, чтобы вывести со счетов фирмы более двух миллионов долларов – а вот куда, так и оставалось неизвестным.

Дело выдалось непростым. За время продолжительных встреч адвоката и клиента произошли две вещи. Во-первых, Фредерику стало очевидно, что Матильда Черни виновна по всем пунктам обвинения. Во-вторых, он в нее влюбился. Смесь данных факторов оказалась гремучей, и в результате уважаемый адвокат исчез со своей клиенткой непосредственно перед судом. Пять дней спустя Фредерика арестовали в Мехико, после обнаружения в бессознательном состоянии в гостиничном лифте. Деньги и документы у него отсутствовали, равно как и одна из туфель. Матильды же и след простыл.

История выглядела нелепой. Матильде с ее массивными бедрами да косыми глазками было весьма далеко до роковой женщины. Вот только нечто накапливавшееся во Фредерике годами внезапно взбурлило за тихие часы, что он проводил с ней в своем роскошном офисе на Кольцевой. Скука, страх перед старением, перспектива шальных денег. В чем бы ни заключалась причина, он устремился на юга.

Фредерик признал вину и получил пять лет в тюрьме нестрогого режима в Миссури. Оливер, которому тогда исполнилось семнадцать, нанес ему один-единственный визит. К его удивлению, отец практически не изменился. В основном говорили об Оливере, в частности о его поступлении в Дартмутский колледж осенью. Осознав в конце концов, что по своей воле Фредерик объяснений не предоставит, сын поинтересовался у него напрямик, почему он так поступил. Мужчина снял очки и принялся сосредоточенно протирать их подолом рубашки из грубой ткани.

– Жизнь – сложная штука, – изрек наконец он и больше ничего к этому не добавил.

Вместо того чтобы отправиться домой, Оливер пустился в трехдневный автопробег, совмещенный с запоем и закончившийся для него извлечением посредством гидравлического резака из искореженной и дымящейся груды металла добровольной пожарной командой. Глубокая рана на голове оставила его на всю жизнь со шрамом. Через четыре месяца он поступил в Дартмутский колледж, а еще через четыре года – в Гарвардскую школу права. Однако во многих отношениях он по-прежнему выжимал педаль газа своего «Форд-Гран-Торино», стремясь умчаться как можно дальше от позора собственного отца. Стремясь искупить порок. Стремясь стать мужчиной, каким его отец лишь притворялся.

Селия тихонько поднялась по лестнице. Дверь в комнату Джека оказалась закрыта. После возвращения из участка он не издал не звука. Женщина стукнула разок, затем постучала погромче. Ответа не последовало. Она не входила к сыну без приглашения с того самого ужасного инцидента, когда он учился в девятом классе, однако в данный момент обстоятельства представлялись оправданными. Селия нажала на ручку и толкнула дверь. Джек сидел на кровати в шумоизолирующих наушниках, лихорадочно набивая что-то на телефоне. Она указала рукой себе на уши, и сын послушно снял наушники. Пробивающаяся из них музыка больше походила на отповедь взбешенного соседа своим детям.

– Нам нужно поговорить.

– Последнее время я только этим и занимаюсь.

– Джек, бедная девочка мертва! Ты будешь говорить столько, сколько будет нужно! И выключи эту ужасную музыку!

Ошарашенный сердитым тоном матери, парень подчинился.

– Что с тобой творилось вчера утром? Почему ты вернулся от Ханны таким расстроенным?

– Да не был я расстроен.

– Джек, будешь мне врать, ей-богу, позову отца!

Сын закрыл глаза, картинно вздохнул и покачал головой.

– Я устал. Всю ночь не спал, заботился о Ханне.

– Ей было плохо?

– Она закинулась кое-чем.

– Чем?

– Вроде как экстази, только мне кажется, это была какая-то другая штука. И убойная. С Ханной еще Иден и Кристофер закинулись.

– И зачем им это надо было?

– Чтобы испытать эйфорию.

– Но ты ведь не употреблял?

– Нет, конечно же. Мне такое ни к чему.

– Где они взяли наркотик? Иден угостила?

– Да, – чуть поколебавшись, ответил Джек.

Внезапно эта девушка с милым личиком перестала казаться Селии милой.

– Ты рассказал об этом полиции?

Он кивнул.

– Значит, отец в курсе?

– Я взял с него обещание не рассказывать тебе.

– Но почему?

– Потому что я не хотел этого разговора! Слушай, зря я тебе соврал об этом. И где мы были. Проще было не объяснять.

– Но как, по-твоему, погибла эта девушка?

– Честно? Думаю, после нашего ухода Кристофер начал к ней приставать, а она его обломала. Ну, у него бомбануло, он и убил ее.

– Но ведь это Кристофер!

– Когда дело касалось ее, он как с катушек слетал.

– А теперь он сваливает вину на тебя.

– Таким бардаком все обернулось, – уже едва ли не плача произнес Джек.

Внезапно Селию захлестнуло чувство вины, и она обняла сына. Ну конечно же, он ничего не делал. Она поверить не могла, что поддалась сомнениям даже на мгновение. Ложь Джека заслуживала порицания, но и понять его можно было. Он всего лишь не хотел навлекать на свою девушку неприятности. И сейчас самое главное было то, что ее сыну ничего не угрожало.

– Отдохни немного, – сказала женщина. – И сделай музыку потише. А то слух испортишь.

Оливер все еще проводил конференцию по телефону. Когда выдастся время, надо будет обсудить с ним утаивание от собственной жены эпизода с наркотиками. Селии начинало надоедать, что ее ограждают со всех сторон. С кем ей действительно необходимо было немедленно переговорить, так это с Элис. Подруга наверняка с ума сходит от тревоги. Она должна узнать, что причина беспокойства Ханны посреди ночи была вовсе не такой скверной, какой может сейчас представляться. Женщина принялась набивать послание Элис, но вдруг поняла, что все предыдущие сообщения, что она отправила ей за последние сутки, так и остались безответными. Тогда лучше съездить к ней. Заодно и выпьют отложенный вчера кофе.

Элис

Вечер бесконечно тянулся мучительной смесью хорошего и плохого. Она снова была с Мишелем – но только потому, что рушилась его жизнь. И он хотел быть с ней, однако оказался заточенным в собственном доме. Ханне ничего серьезного не угрожало, а вот Кристофера – сына мужчины, которого Элис любила, – обвиняли в убийстве. Ее словно бросало туда-сюда между жизнью, к которой она всегда стремилась, и жизнью, которой она всегда страшилась.

По возвращении от Мишеля женщина ожидала инквизиторского допроса, однако Джефф был слишком озабочен неприятностями дочери и ничего не заподозрил. Напротив, он вел себя довольно мило. На свой манер, разумеется. Открыл ей банку пива и поделился бутербродом с жареной индейкой, что приготовил для себя. На его обычно апатичном лице лежала печать беспокойства. Элис ощутила всплеск жалости – а вместе с ней и чувство вины.

– В общем, – принялся объяснять муж, – они зависали в доме, за которым присматривала эта Иден. Помнишь ее? Она тут часто выгуливала собаку.

– Да, помню. Рыженькая, такая жизнерадостная.

– Так Ханна с ней и познакомилась. Как-то разговорились у нас на крыльце. Похоже, это проходило регулярно – в смысле, тусовки у Бондурантов. Об этом знали все школьники. Но прошлым вечером там собрались только они четверо. А еще Кристофер запал на Иден, но вот он ее не интересовал. Как бы то ни было, Джек и Ханна ушли около полуночи. Кристофер остался – вероятно, добиваться своего. В итоге на следующее утро она мертва, а он за решеткой.

– Кристофер? Да не может быть!

– Всякое случается, – философски изрек Джефф и глотнул пива.

– Из-за этого Ханна ночью и была сама не своя?

– Не, она только днем и узнала. Когда она уходила, все было пучком.

– Ты уверен? Она казалась очень расстроенной.

– Брось, Элис, мы же о Ханне говорим. Было поздно. Может, она вела себя не так уж и странно, как тебе показалось. – Мужчина кивнул на ее повязку. – А с тобой-то что приключилось?

– Ободрала, когда из «Убера» выбиралась.

– Выглядит устрашающе.

– Да не, только выглядит. Правда.

Джефф посмотрел ей в глаза. Он словно бы решал, говорить что-то или нет.

– Прости, что бросила тебя в участке, – произнесла Элис, скорее чтобы нарушить неприятную тишину. – Но мне показалось, что я там лишняя.

– Да ладно, это мне нужно извиняться. Все из-за шока.

Для нормальной пары здесь последовали бы объятья. Джефф же снова впился в бутерброд, и тогда Элис отправилась проведать падчерицу. Когда она появилась на пороге ее комнаты, Ханна сидела в постели. Заметив мачеху, девушка быстро положила телефон экраном на одеяло. На данный момент она не плакала, однако взлетно-посадочные полосы явственно были готовы к принятию новой партии слез.

– Как прошло в полиции?

– Сплошная жуть.

– Твой отец ввел меня в курс дела.

– Я так переживаю за Кристофера.

Элис прошла через комнату и уселась на краешек кровати.

– Так ты вправду считаешь, что это сделал он?

– Похоже на то.

– Но это же какая-то нелепица! У тебя хоть раз появлялась мысль, что он на такое способен? Видишь ли, в жизни я навидалась склонных к насилию мужиков. И Кристофер Махун не из их числа. Даже близко не стоял.

– Но он просто голову терял, когда дело касалось Иден.

– Так уж и терял?

– Мне кажется, она была первой девушкой, в которую он влюбился. А она порой вела себя совершенно непредсказуемо. И Кристофер был намного младше ее. Иден уже кое-что пережила, а он же… ну, типа как Бэмби, что ли.

– Бэмби как раз тоже кое-что пережил.

– Ах, ну да. Но ты поняла, что я хочу сказать.

– Ханна, я должна кое о чем тебя спросить. Прошлой ночью, когда мы встретились на кухне, ты была какая-то психованная. Но тогда ты еще не знала про Иден. То есть никто не знал, так ведь?

– Не была я психованной.

– Вот именно что была.

Девушка опустила взгляд на одеяло.

– Ханна, ты можешь мне рассказать все как было. Ты же знаешь, что мне можно доверять, правда?

– Но ты не должна ничего рассказывать папе.

– В этом можешь не сомневаться.

– Понимаешь… На самом деле я была обдолбанная. Я кое-что приняла, ну и меня хорошо так накрыло.

– Так.

– Поэтому я и не могла заснуть всю ночь.

– Полиция знает об этом?

Ханна покачала головой.

– Неприятности нам ни к чему.

– А закинулись все?

– Кроме Джека. Остальные – да.

– И всё, значит? Только это тебя и беспокоило прошлой ночью?

Девушка кивнула, однако смотреть Элис в глаза по-прежнему избегала.

– Если было что-то еще, ты всегда можешь мне рассказать.

– Я знаю, – ответила Ханна. – Но не было.

– Ну, иди ко мне.

Они обнялись.

– Кстати, чем закинулись-то?

– Думали, что это экстази, но, похоже, попалась плохая партия, потому что на пару часов вынесло конкретно.

– Знаю, от меня это будет звучать странно, но ты уж поаккуратнее со всякой такой фигней, – заметила Элис.

– Да не, урок усвоен.

После этого она оставила падчерицу в покое, хотя и не могла отделаться от ощущения, что в истории кроется и что-то еще. Да, признание Ханны определенно объясняло ее нервный срыв на кухне. Девочка-то она отнюдь не из крепких. Достаточно было двух бокалов вина, чтобы превратить ее в спутанный клубок хихиканья и хныканья. При этом Элис повидала достаточно слетевших с катушек людей, чтобы понимать бессмысленность какого-либо прогнозирования, если в деле замешана наркота. И все же… Что-то здесь было не так.

Но в любом случае необходимо было рассказать Мишелю про наркотики. Женщина поднялась в свою комнату и написала ему сообщение, однако оно так и осталось безответным. Верно, он ведь подумывал отключить мобильник, если его номер станет известен всякой швали. Итак, даже простая связь, не говоря уж о совместном времяпрепровождении, становилась еще более проблематичной. Элис решила было отправить Мишелю электронное письмо, однако вспомнила, что полиция изъяла у него компьютер. Что ж, ей только и оставалось, что забраться в постель. Как она ни измоталась за последние несколько часов, ей было прекрасно известно, что без фармакологической помощи заснуть удастся вряд ли. Вот только она должна сохранять ясное сознание. А тут еще и рана под повязкой начала пульсировать. Одному богу известно, что за дерьмо там творится.

Без снотворного ночь раздробилась на короткие промежутки зыбкого сна, прерываемые вспышками паники и ужаса. Мишель так и не отозвался. Не предоставлял новостей и интернет. Но вот слухов было хоть отбавляй. После первоначальной волны шока и недоверия общественное мнение постепенно складывалось против Кристофера. Объявились расисты и тролли, делившиеся своими тщательно взвешенными соображениями. Самым употребительным ругательством стало «Осама». «Обама», впрочем, тоже пользовалось популярностью. Комментарии отражали три основные научные школы. Представителей первой волновала политика в целом: «Значит, будем впускать этих уродов, пока они нам всем головы не поотрубают». Интересы других ограничивались технической стороной надлежащей правовой процедуры: «Прикончить его. Без процесса. Веревка + дерево. Самосуд». Наконец, третьи, самая специфичная группа, сосредоточились на романтической и эротической стороне произошедшей драмы: «Бабы-то у них – свиньи, вот им башню и сносит при виде белой девушки. Готов поспорить, он ее еще и трахнул своим смуглым обрезком, после того как она умерла».

Объявились и местные подростки, причем с заявлениями, до некоторой степени обличающими: по их словам, в последнее время Кристофер вел себя странно. Как оказалось, Иден в Уолдовской школе знали хорошо. Видимо, она превратила жилище Бондурантов в настоящий клуб для вечеринок. Одноклассница Ханны Джесси Беверли, эта клиническая дура, написала: «Не знаю, почему не говорят о тусах, что эта девка у себя устраивала. Ничуть не удивлена, что в итоге что-то случилось». На что Сергей Летведь, чемпион штата по прыжкам с шестом, ответил: «Махун рехнулся, что пытался замутить с ней, ржунимагу. Не твоя лига, бро!» В то время как некий умудренный опытом юнец под ником «Огромночлен-16» предположил, что «у того, кто позволяет Джеку Пэрришу чморить себя, как это делал Махун, кишка тонка убить кого-то».

Этот последний комментарий направил ход мыслей Элис в русло отношений Кристофера и Джека. И хотя она ни разу не видела, чтобы Джек обижал Ханну, сказать то же самое о его обращении со своим лучшим другом уже никак не получалось. Здесь-то язвительный настрой ощущался почти всегда, хотя до откровенных измывательств дело доходило редко. Кристофер, равно как и Ханна, предоставляли Джеку постоянную аудиторию для его рассуждений – зачастую весьма эксцентричных – о механизмах человеческой души. Джек видел себя эдаким вожаком и свое положение подкреплял командами и оскорблениями, прикрывавшимися оберткой шутливости.

Самая отвратительная история произошла в прошлом сентябре. К счастью, Элис вовремя вмешалась, иначе могла разразиться сущая катастрофа. Ханна тогда только начала встречаться с Джеком, и как-то в субботу у Хольтов собралась небольшая группа школьников, чтобы, воспользовавшись задержавшейся жарой, поплескаться в бассейне на заднем дворе. Элис собиралась съездить в супермаркет и как раз вышла из кухни узнать, не требуется ли чего гостям. Мокрые подростки млели на солнышке. В воздухе витал запах травки, банки с пивом не очень-то и трудились прятать. Играла музыка. Один парень стоял в мелководье бассейна с поднятым телефоном, приготовившись запечатлеть объект всеобщего внимания – Кристофера, принявшего стойку на трамплине перед прыжком в воду. Интерес публики к нему был явлением нечастым, и парень упивался своим положением. Чего Кристофер не замечал, так это подкрадывающегося сзади Джека. Все остальные, однако, это видели. Джек осторожно вступил на трамплин и тихонько двинулся к товарищу, полностью сосредоточенному на грядущем подвиге и потому не подозревающему о вероломстве. Элис сначала подумала, что Джек собирается всего лишь столкнуть товарища, однако тот замедлился, опустил руки и расставил пальцы, явственно собираясь ухватиться за низ шорт Кристофера.

– Джек!

Ее голос эхом разнесся по заднему двору, словно призыв о помощи заблудившегося спелеолога. Джек моментально отдернул руки, а Кристофер обернулся и понял, что происходит. Какое-то мгновение парни сверлили друг друга взглядом. Остальные наблюдали, уже не улыбаясь. Джек был значительно выше Кристофера, да и сильнее. На лице Джека застыла вызывающая ухмылка, в то время как по кристоферовскому пробежала целая гамма чувств – потрясение, гнев, замешательство.

А затем Джек столкнул Кристофера в бассейн. И все засмеялись. Делов-то, лучшие друзья дурачатся. Вот только Элис не смеялась. Она была в ужасе. Может, причина заключалась в ее подходе. Может, потому что она навидалась куда больше всякого дерьма от мужчин, нежели любой из этих подростков – да они и в будущем вряд ли столько насмотрятся. Но Джек действительно готов был сдернуть шорты с Кристофера, обнажив его перед сверстниками – один из которых собирался снять сцену на видео. Поступок невообразимой жестокости, особенно для такого скромника, как Кристофер. Позже вечером Элис поделилась соображением с Ханной, но та уперлась, что Джек лишь прикалывался. Он ни за что бы не снял с Кристофера штаны. И Элис пришлось махнуть рукой. Возможно, Ханна была права. Но теперь женщина не могла отделаться от мысли, что падчерица все-таки ошибалась.

Время шло. Часы тикали. Мишель не писал. И вдруг, уже перед самым рассветом, когда Элис зависала где-то между сном и бодрствованием, ее слуха достиг шум подъезжающей машины. Она подошла к окну, почти уверенная, что странствующий цирк прессы теперь разбивает шапито прямо у них под окнами. В начале подъездной дорожки стоял большой «мерседес». Открылась пассажирская дверца. Из автомобиля выбрался Джефф, и на краткий миг в тусклом свете приборной панели стал различим мужчина за рулем. Оливер Пэрриш.

Элис быстро отступила от окна. Что за чертовщину она только что увидела? Этих двоих уж точно нельзя было назвать близкими друзьями. После того злосчастного званого ужина у Джеффа уже и фантазия иссякла по части гадостей в адрес Оливера, пускай муж подруги и являлся ходячим воплощением обаяния. И все же вот они, разъезжают на пару посреди ночи, занятые тайными переговорами спустя несколько часов после того, как их дети оказались вовлечены в местное преступление века.

Муж тихонько вошел в дом и направился прямиком в кабинет. Элис выждала с минуту, пока он не устроится у себя, и затем прокралась вниз. Джефф не заперся, и она осторожно толкнула дверь. Мужчина ее появления не заметил, поскольку сидел в наушниках, целиком сосредоточившись на мониторе компьютера. Однако вместо привычных иероглифов экран заполнял вид крыльца дома. Их дома. Крыльцо было погружено в темноту и пустовало. Его изображение немного подергивалось, как если бы запись ускоренно прокручивалась вперед или назад.

Элис закрыла дверь и вернулась в свою комнату. «Да что за хрень?» – подумала она. Сначала тайная встреча с Оливером, а теперь вот это. Зачем Джеффу просматривать запись с домашней камеры наблюдения? Что-то здесь не так. Совсем-совсем не так. Происходит нечто весьма подозрительное.

Сна ни в одном глазу, женщина решилась проверить рану. Сняла в душевой кабине бинты, почти ожидая увидеть извивающихся опарышей, пирующих на гангренозной плоти. Однако ничего страшного глазам ее не предстало, всего лишь косая царапина. Когда женщина вышла из ванной, рассвет уже высунул свою глупую рожу. Внизу она сделала себе кофе и еще раз окунулась в трясину соцсетей, не появилось ли чего новенького. Нет, по-прежнему тянули одну и тут же песню с прошлого вечера. Для Кристофера ситуация складывалась отнюдь не обнадеживающе. Коллективный разум уже утвердился в его виновности.

Вдруг раздался звонок домашнего телефона. Элис немедленно схватила трубку, поскольку Ханна еще спала – сегодня в школу ей нужно было позже обычного.

– Госпожа Хольт?

– Да, – ответила она, решив не исправлять неправильное обращение.

– Это детектив Гейтс. Я могу поговорить с вашим мужем?

– Прямо сейчас нет, – соврала Элис, хотя Джефф и сидел метрах в пятнадцати от нее. – Я чем-то могу помочь?

– Попросите его перезвонить мне как можно скорее.

– Да, конечно. А в чем причина, что ему передать?

На линии повисло молчание.

– Дело в том, что какое-то время он может быть очень занят.

– В таком случае, вам придется помочь нам, – заявила Гейтс. – Нам необходимо снова поговорить с Ханной. И срочно.

– Мне позвать ее к телефону или…

– Мы предпочли бы, чтобы вы ее привезли. Немедленно.

Копы прознали про наркоту. Скорее всего, дело именно в этом. Во времена юности Элис наличие дури на тусовках вроде вчерашней было само собой разумеющимся. Однако добрые люди Эмерсона проявляли нулевую терпимость к не подлежащим свободному обращению веществам. Попасться с ними означало катастрофические последствия для святейшего из Граалей – Будущего.

Она свернула в коридор. Из кабинета Джеффа не доносилось ни звука. Перед глазами у нее встал образ мужа, выходящего из машины Оливера. И мерцающий экран с записью с домашней камеры. Нет, рассказывать ему об осложнении пока еще не стоит.

Женщина толкнула дверь в комнату Ханны. Падчерица лежала на кровати, распростершись под острым углом, и выглядела так, словно летела с большой высоты навстречу смерти. Лицо на подушке скрывали разметавшиеся волосы. Одеяло сбилось, обнажив веснушчатое бедро.

Элис направилась через комнату к прикроватной тумбочке, на которой заряжался мобильник Ханны. Толком даже не осознавая собственных действий, она прикоснулась к кнопке идентификации на устройстве, и его экран тут же засветился. Мобильник был заблокирован, однако можно было прочесть четыре уведомления. Это были сообщения от Джека, поступившие за последнюю минуту. Первое гласило: «Ханна, не дрейфь!» Следующее: «Держись нашей версии». Затем: «Расскажешь, что говорила И., мне пипец». И наконец: «СОТРИ ВСЕ». Элис с заходящимся сердцем ткнула третье сообщение, желая прочесть его полностью. Она поняла свою ошибку, как только на экране всплыло предложение ввести пароль.

Черт! Ханна пошевелилась. Элис положила руку ей на плечо.

– Ханна? – Она осторожно потрясла девушку. – Ханна! Милая!

Та медленно открыла глаза.

– Давай, вставай. Полиция опять хочет с тобой поговорить.

– Они сказали, в чем дело? – спросила Ханна, разом придя в себя.

– Нет, но, полагаю, прознали про наркотики.

– Блин!

– На этот счет не беспокойся. Сейчас они уже ничего не смогут сделать. Если только ты не припасла немного.

– Нет.

– Но тебе придется рассказать об этом отцу.

– Ох, он озвереет.

– Хочешь, я поговорю с ним?

– Нет. Черт, я сама.

Девушка перевела взгляд на телефон, словно бы ощутив, что на экране, уже успевшем погаснуть, ее дожидаются сообщения.

– Тогда я одеваюсь, – сказала она.

«Расскажешь, что говорила И., мне пипец», – отдавалось эхом у Элис в голове по пути в кабинет Джеффа. Она не стала утруждать себя стуком. На этот раз компьютерный экран усеивали обычные светящиеся биозакорюки. Мужчина стащил наушники и обернулся к ней. Его налитые кровью глаза бегали из стороны в сторону, растрескавшиеся губы покрывала матовая пленка.

– Только что звонили копы, – сообщила Элис. – Им опять нужно допросить Ханну.

Новость мужа как будто совсем не удивила. Огорчила, но нисколько не удивила.

– И они поторапливали, – добавила женщина.

– Хорошо, понял, – отозвался Джефф. Элис не стала дожидаться просьбы покинуть комнату и выскочила за дверь.

Ее так и подмывало ошарашить мужа своими недавними открытиями – его встреча с Оливером, запись с камеры наблюдения, сообщения Джека, – однако она снова решила промолчать. Женщина принялась расхаживать по кухне, пытаясь связать факты воедино – увы, без всякого успеха. Слишком стремительно все это на нее обрушилось. Одно, впрочем, не вызывало сомнений. Такой переполох поднялся не из-за наркоты. Не только из-за нее. Тут же прямо пригородная боеготовность № 4. Или № 1. Какая выше, такую и объявили.

Вскоре появились Джефф с Ханной, в глазах которой застыла тревога. Она должна была только прочесть сообщения Джека. Прочесть и стереть, как велено.

– Так что происходит? – спросила Элис.

– Полиция всего лишь хочет кое-что уточнить.

– Джефф…

– Все в порядке, – отрезал он, однако немедленно осознал грубость своего ответа. – Прости. Нам надо ехать. Поговорим, когда вернусь.

Стоило двери закрыться за ними, как она схватила мобильник и набила сообщение: «МИШЕЛЬ, ЭТО Я. Нужно встретиться как можно скорее. Происходит что-то странное». Как и вчера вечером, послание было доставлено, но осталось непрочитанным. И снова Элис увязла в неопределенности ожидания ответа любовника. Ей только и оставалось, что бесцельно слоняться по дому. Время шло. Минуты в конце концов сложились в час. Она находилась на верхнем этаже, когда раздался стук во входную дверь. Деликатный, дружественный, в отличие от вчерашних зловещих ударов копа. Селия так и засветилась улыбкой, когда Элис предстала перед ней.

– Я уж решила, что ты пропала без вести!

– Да тут дурдом творился, – проговорила Элис.

– Мне ли не знать! Но я принесла немного здравомыслия.

– Тогда входи. Кофе?

– С удовольствием.

Женщины прошли на кухню. Пока Элис возилась с огромной итальянской кофемашиной, Селия огляделась по сторонам.

– Джефф и Ханна дома?

– Их вызвали в полицию.

– Да, Оливер и Джек тоже туда мотались.

Элис показалось, что голос подруги прозвучал несколько неестественно. Как-то сдавленно, с придыханием.

– Часом, не знаешь, зачем? А то мне ничего не говорят.

– Разумеется, это только между нами, но Кристофер теперь несет какой-то бред, якобы Джек напал на эту Иден.

– Вот как? – отреагировала Элис после краткой паузы, в течение которой боролась с искушением поведать Селии о тайной встрече их мужей.

– Это акт отчаяния. Сама посуди, сперва он молчит, а как только его отец нанимает пройдоху-адвоката, из ниоткуда чудесным образом возникает такая вот версия.

Элис протянула подруге дымящуюся чашку и принялась готовить порцию для себя.

– Ты обсудила это с Джеком?

– Разумеется, он говорит, что это чушь. – Селия попыталась сделать глоток, однако напиток оказался слишком горячим. – А Ханна что говорит?

– Когда уходили в полночь, все было тип-топ. Больше ничего.

– Послушай, Элис. Есть и кое-что еще. Я рассказываю об этом только потому, что люблю Ханну. Но, боюсь, она употребляла кое-какие тяжелые наркотики.

Может, Селия и любила Ханну, да только приехала она сюда не по этой причине. Определенно за ее визитом что-то крылось.

– Да ты что? – воскликнула Элис, подыгрывая подруге.

– Это называется «экстази». Слышала про такое?

«Если под “слышала” ты подразумеваешь, не закидывалась ли я им чуть ли не ежедневно летом 2013-го, тогда ответ “да”», – подумала Элис, но вслух, естественно, сказала другое:

– Да. Это наркотик вроде амфетамина, только не такой… тяжелый.

– Оказывается, у этой Иден имелся кое-какой запас.

«Эта Иден». Селия упорно продолжала называть так убитую девушку.

– Понятно. Да уж, хорошего в этом мало.

– По словам Джека, они выключились от дозы.

– А он тоже употреблял?

– Нет, но это его нисколько не извиняет. Зато, как мне кажется, наркотик объясняет странное поведение Ханны, когда ты ее встретила. И, пожалуй, объясняет, почему Кристофер… сделал это.

В этот момент лежавший на столе телефон Элис завибрировал. Звонок с неизвестного номера. Хозяйка проигнорировала вызов.

– Надо же! – отозвалась она на разглагольствования подруги, по-прежнему силясь понять, что же происходит.

– Я подумала, тебе следует это знать. – Селия вздохнула. – Жаль все-таки, что Оливер был в отъезде. Джек ни за что не отколол бы такой номер, находись отец дома.

– Да, спасибо тебе, что рассказала.

Должно быть, гостья уловила нечто в ее тоне, потому что она слегка склонила голову и обеспокоенно нахмурилась:

– Все в порядке?

И тогда-то Элис осенило. Смутные подозрения переросли в полную уверенность. Селия лгала. Джефф лгал. Даже Ханна, и та лгала. Они все лгали. Предрассветный визит Оливера, сообщения Джека, запись с камеры слежения, и вот теперь Селия, явившаяся убедить ее, будто все в ажуре. Клубная наркота тут ни при чем. Ее сын сделал что-то ужасное с Иден, как и раньше с Лекси Лириано. «Расскажешь, что говорила И., мне пипец». Он что-то натворил, и теперь его отмазывали – снова.

– Просто устала, – выдавила она улыбку.

– Тогда я пойду. Я подумала, что ты должна знать.

– И я благодарна тебе за это, Селия. Правда благодарна.

– Скоро все это закончится, и тогда мы закатим ланч. Вот только не в «Папильоне».

«Какая же ты гнида, – подумала Элис, обнимаясь с подругой. – Полнейшая, законченная и абсолютная гнида».

– Это было бы славно.

– И ты дашь мне знать, если что-нибудь выяснишь, – сказала Селия.

«Да конечно», – мысленно ответила Элис. Наконец-то оставшись одна, она схватила телефон. Неизвестный оставил голосовое сообщение. Почти наверняка это был спам, и все-таки она воспроизвела запись. С этого момента она будет проверять все.

Нет, не спам. Мишель:

– Это я…

Мишель

Он едва не пропустил сообщение Элис. Наткнулся на него буквально перед тем, как навсегда отключил мобильник. Прошлым вечером кто-то слил его номер в сеть, и на него обрушилась лавина ненависти. Сотни незнакомцев спешили поставить его в известность – одни спокойно и без грамматических ошибок, другие разъяренно и едва ли внятно, – что желают ему и его сыну боли и смерти. Мишелю пришлось изрядно вымараться в этих нечистотах, чтобы отыскать послания от знакомых. София дважды писала и оставила одно голосовое сообщение: ей нужно было знать, как поступить с рестораном, но больше она изводилась беспокойством за Кристофера. Друзья из Парижа, до которых только сейчас дошли новости. И, наконец, Элис. «Происходит что-то странное».

«Это я и так знаю», – мысленно ответил он. История, что Кристофер вчера вечером поведал Кантору, разительно отличалась от рассказанной в присутствии Мишеля. Адвокат приехал к нему домой сразу же после ухода Элис. Она снова воспользовалась задней дверью, только на этот раз он открыл ей увитую лозами калитку. И потом наблюдал за ее спринтерским забегом по соседскому двору – она даже опережала вспыхивающие фонари с датчиками движения. Зрелище было поистине прекрасным, и на мгновение Мишель позабыл обо всем на свете. «Что за женщина», – только и подумал он.

А потом объявился Кантор, и реальность вновь обрушилась на него. Как оказалось, началась беседа адвоката с сыном не совсем гладко. Кристоферу понадобилось какое-то время, чтобы понять, что незнакомый ему мужчина действует в его интересах. Еще ему не хотелось навлекать на друзей неприятности. И только после того, как Кантор красочно расписал ему будущее, ожидающее его в случае признания виновным в смерти Иден, он и выложил всю историю.

– В общем, вечеринки в доме Бондурантов устраивались регулярно, – принялся объяснять адвокат. – Сначала-то был прямо проходной двор, но затем владельцы заподозрили неладное, так что ко вторнику число участников свелось практически лишь к этим четверым.

Затем он театрально вздохнул и сообщил, что Иден обвинила Джека в сексуальном нападении.

– А что это означает? Нападение?

– Изнасилование.

Пару мгновений мужчины молчали под впечатлением чудовищности слова.

– И Кристофер допустил, чтобы это произошло?

– Судя по всему, он и Ханна были просто не в состоянии вмешаться.

– Кристофер говорил, у них была марихуана.

– Боюсь, они употребили кое-что посильнее травки. Как бы то ни было, Иден впадает в истерику и набрасывается на Джека. Это приводит Кристофера в чувство, и он ввязывается в их стычку – вот откуда у него ссадины на шее. Джек убегает из дома, Ханна следует за ним. Кристофер остается с Иден. Он успокаивает ее, однако девушка ясно дает понять, что заставит Джека заплатить за содеянное. Наконец, ваш сын уходит, и на следующее утро становится известно, что она мертва.

– И что думает Кристофер о произошедшем потом?

– Джек вернулся в дом, чтобы заткнуть ей рот.

– А как именно она умерла?

– Ударилась головой при падении. Кровоизлияние в мозг.

– Тогда это мог быть и несчастный случай.

– Нет. Ее толкнули. С силой. В верхней части ее грудной клетки даже остались синяки, характерные для сильного толчка. Ее определенно убили.

– Но почему Кристофер не рассказал об этом на первом допросе?

– Даже не знаю. Может, из-за вашего присутствия – ему не хотелось, чтобы вы услышали о наркотиках. А может, потому что боится Джека.

– Так и что теперь?

– Мы с Кристофером поговорили с копами.

– Они поверили ему?

– Сложно сказать. Утром они намерены повторно допросить Джека и Ханну. Возможно, после этого наше положение улучшится.

– И что мне делать?

– Оставайтесь на месте. Как только появятся новости, я дам вам знать. Ситуация прояснится довольно скоро. И, кажется, ваш номер стал известен? Телефон прямо надрывается. Или у вас уйма заказов?

– Да. Мой номер выложили в интернете.

– Так выключите его.

– Но как мы будем поддерживать связь?

В ответ адвокат извлек из сумки телефон-раскладушку – Мишель уже и забыл, когда пользовался таким.

– Это так необходимо?

– Поскольку ваши данные в сети, теперь можно только гадать, кто вас прослушивает. Копы, пресса, какой-нибудь урод в какой-нибудь Латвии. В «Твиттер» заглядывали? Люди уже этим случаем вовсю интересуются.

– Хорошо, понял. Спасибо.

– Не стоит. Это все тоже будет включено в счет.

Облегчение, охватившее Мишеля после принесенных Кантором новостей, вскоре сменилось гневом на сына. Ну почему Кристофер столько тянул с разоблачением? Почему не рассказал ему? Навряд ли из-за стыда за наркотики. Нет, он покрывал Джека. Потому что боится его. Он знает, как правильно поступить, вот только слишком слаб для этого. Молчал почти целые сутки. А если бы его не посадили в камеру? Так бы и покрывал своего дружка? Глупый мальчишка. Глупый, глупый!

Заснуть ночью ему не удалось. Он выключил мобильник, более не в силах сносить изливающиеся на сына потоки ненависти. Его подмывало позвонить Элис с выданного адвокатом телефона, попросить ее вернуться, но то был безумный риск. К рассвету Мишель впал в прострацию. Время более не существовало. Как и он сам. Только Кристофер, запертый в камере.

Теперь ему казалось нелепым, что когда-то он молился о помощи. До смерти Марьям Мишель по-настоящему верил в Бога, и вера его была безусловной и незыблемой – во всяком случае, так ему представлялось. Она зародилась у него в детстве в Бейруте, где он несколько раз в неделю посещал собор Святого Георгия. С этим внушительным храмом были связаны даже одни из первых его воспоминаний. Суровые святые на стене, запах ладана и разносящееся с хоров пение. Бог всегда там присутствовал – в низком убаюкивающем гуле, нестихающем ветерке.

Но потом заболела Марьям, и, когда Мишель молил о милосердии, Господь явил свой истинный лик. Сразу же после смерти жены он покинул больницу Сальпетриер, прошел по Саду растений и спустился к Сене. Какой-то оборванец-наркоман принялся втюхивать ему украденные цветы. Мишель потянулся было за бумажником, но вдруг вспомнил, что жена умерла. Решив, что над ним насмехаются, незадачливый торговец разразился проклятьями. Лицо его преобразилось в нечто совершенно ужасное. Налитые кровью глаза и желтоватые острые зубы, распухшие губищи и приплюснутый нос. Всклоченная серая борода, немытая огрубевшая кожа. И Мишель внезапно понял, что это и есть подлинный лик Бога. Который проклинает и несет лишь смерть. Он внушает тебе веру в милосердие и надежду. А потом бросает твою жену заходиться криками в бреду и боли, способную видеть лишь сальные стены бездны, в которую она падала и падала. Под конец кожа ее превратилась в ломкий пергамент, тисненный каллиграфией костей. И с того самого момента утешительное присутствие навсегда исчезло из жизни Мишеля. Не осталось больше нежного ветерка. Только он и его сын, которого Бог защитит не больше, чем он защитил Марьям. Отныне только Мишелю защищать сына.

Перед полуднем наконец-то позвонил Кантор, удрученный и взвинченный.

– В чем дело? – набросился Мишель. – Я же ждал!

– Уж простите, но притащить сына Оливера Пэрриша посреди ночи никак не получалось. – Он вздохнул. – В общем, желаемого результата мы не достигли. Ханна и Джек все отрицают. Изнасилование, обвинение, драку Иден и Джека.

– Но это и так было понятно, что будут отрицать.

– Да, вот только им это удалось весьма убедительно. Они явно пели по одним нотам.

– Значит, полиция поверила им.

– Именно такое у меня сложилось впечатление.

– И что в итоге мы имеем?

– Ничего хорошего. Ситуация сводится к взаимным обвинениям, вот только один говорит гораздо громче другого. И слова более горластого подтверждаются свидетелем. Ах, даже двумя. Отец Ханны тоже дал показания: клянется, что с полуночи до утра Джек его дома не покидал.

Отец Ханны. Муж его любовницы.

– Кристофер не совершал этого, – заявил Мишель.

– Разумеется, мы на этом стоим. В данный момент я направляюсь в суд с ходатайством об освобождении вашего сына. Но обольщаться не стоит.

– Послушайте, я вот уже два дня как про хорошие новости забыл.

Повисла зловещая пауза.

– Экспертизы еще не завершены, однако предварительные результаты не обнадеживают тоже. Копы очень дотошны. И эти ссадины на шее Кристофера не в нашу пользу. Мишель, думаю, вам нужно подготовиться к тому, что вашему сыну предъявят обвинение в убийстве.

После окончания разговора Мишель какое-то время абсолютно неподвижно сидел на диване. Словно бы потяжелел сам воздух, обрушившись на него километрами своей толщи. Наконец, он поднялся, подошел к окну и выглянул на улицу через тюль. Репортеры по-прежнему несли дежурство. Мужчина подумал, что произойдет, если выйти к ним и рассказать о показаниях Кристофера против Джека Пэрриша. Но, разумеется, он не выйдет и не расскажет. Будет вести себя как велено. По крайней мере, пока обстоятельства не вынудят его что-то предпринять.

А потом он собрался с духом и просмотрел напоследок свой телефон – и обнаружил сообщение от Элис. Она что-то узнала. Мишель позвонил ей с нового и оставил голосовое послание. И снова стал ждать.

– Как Кристофер? – спросила женщина первым делом, когда вновь вышла на связь.

– Все еще в камере.

– Мне так жаль, Мишель.

– Джек изнасиловал ее. Напал на нее и заставил всех молчать об этом. А потом вернулся и…

– Именно это я и поняла.

– Что-что?

– Сегодня утром я кое-что видела в телефоне Ханны. Джек принуждал ее соврать. Одному богу известно, какой туфты он ей наговорил. А перед рассветом я застукала Оливера и Джеффа вместе, за серьезным разговором. После которого Джефф принялся возиться с записью с нашей камеры слежения. А несколько минут назад ко мне наведывалась Селия. Поливала грязью Кристофера, удостоверялась, что я следую курсу партии. Они всех задействовали. Ханну, Джеффа, копов, своих друзей. И подобное уже случалось.

– О чем ты?

– Лекси Лириано. Помнишь такую?

– Да, из бостонских ребят.

– В прошлом году она обвиняла Джека в таком же дерьме. Собиралась изобличить его. А потом Оливер наведывается к матери Лекси, и внезапно как будто ничего и не было.

– И что нам делать?

– Позвони своему адвокату. Расскажи ему.

– Он захочет узнать, откуда мне это известно.

– Послушай, если тебе придется рассказать о нас – не стесняйся. – Элис задумалась. – Но, возможно, пока лучше ничего не говорить. Ведь если они будут держать меня за свою, я смогу выяснить, что происходит.

– Да, ты права.

– Мы не дадим им это сделать, Мишель. Обещаю.

Несколько секунд они молчали, связанные через дешевый телефон.

– Мне нужно увидеть тебя, – произнесла Элис.

– Не сейчас. Но скоро, поверь.

Он немедленно позвонил Кантору. Связь была плохой, на заднем фоне слышались голоса.

– Прямо сейчас я подаю ходатайство, – с некоторым раздражением отозвался адвокат.

– Необходимо поговорить. Я кое-что выяснил.

– Позвоню, когда закончу.

– Приезжайте.

Он появился час спустя, распространяя запах кофе.

– Кристофер говорит правду, – выпалил Мишель, едва лишь закрыв дверь от выкриков с улицы. – Я в этом уверен.

Кантор внимательно посмотрел на него, затем осведомился:

– Мишель, вы хотели что-то рассказать мне?

Ему очень хотелось выложить про встречу отцов и стертую запись с камеры наблюдения. Однако адвокат немедленно понял бы, что информация поступила от Элис, в то время как Мишель еще не решил, насколько может ему доверять. Но один факт можно было сообщить, не выдавая источника.

– Дело в том, что Джек совершал подобное и раньше. В прошлом году. С девушкой по имени Лекси Лириано. Оливер заплатил ей, чтобы она молчала.

– И откуда вам это известно?

– Просто стало известно.

– Мишель, я адвокат вашего сына. Все сказанное вами разглашению не подлежит.

– Вы должны мне поверить.

Кантор такому объяснению явно не обрадовался, однако понял, что большего ему не добиться.

– Ладно, я займусь этим.

– Вы расскажете полиции?

– Мишель, можете не сомневаться, копов эта информация заинтересует только в том случае, если я предоставлю им что-то более конкретное. Пока же это всего лишь слухи.

– А мы не можем просто подкинуть это прессе?

– Простите, но в такие игры я не играю.

– Мы могли бы заглянуть в телефон Джека. Вдруг там что есть.

Адвокат скривился.

– Что? – удивился Мишель. – Разве это невозможно?

– Технически – да, мы можем потребовать, чтобы копы получили судебное предписание. Но мне сложно представить, что прямо сейчас они станут обращаться к судье.

– Почему же?

– Прежде всего, ваш сын в качестве обвиняемого их более чем устраивает. Потом, они и без того уже дважды вызывали в участок сынка Оливера Пэрриша. Полагаю, в этом плане рвения у них убавилось.

– Пэрриш какая-то шишка?

– Он является партнером-распорядителем одной из крупнейших юридических фирм в городе. И городским юрисконсультом – во всяком случае, его фирма. Да еще играет в гольф с начальником полиции.

– Что же тогда нам делать?

– Как я сказал, я займусь делом с Лириано. Можно ли будет в перспективе строить на этом защиту? Да, при наличии доказательств. Но должен вам сказать, мне очень не хотелось бы оказаться в положении, в котором это станет нашей единственной надеждой.

– Но это правда.

– Вы уж простите, но на данный момент правда уже не та, что была раньше.

Патрик

Его разбудил звонок бывшей жены. От одной лишь трели в вялый кровоток моментально выплеснулся адреналин. Телефонные звонки были Патрику не по душе. Ничего хорошего от них он не ждал. С тех самых пор, как дочь охватила болезнь.

– Ты спал, что ли? – немедленно набросилась Лили.

Часы показывали 11:13.

– Нет.

– Ты на работе?

– Да.

В ответ последовало непродолжительное осуждающее молчание. Бывшей жене он не врал уже давно. И, наверно, несколько подрастерял форму.

– В общем, я прочла об этом убийстве, – произнесла наконец Лили, сразу же переходя к главному, как за ней водилось в последнее время.

– Да уж, с ума сойти.

– А у вас там что слышно?

Патрик на мгновение задумался. В кои-то веки он мог поделиться с Лили чем-то существенным. Вот только навряд ли от нее стоит ожидать благодушной реакции на его ночные гулянки и видения призраков. Сейчас-то ей любезничать ни к чему.

– Только то, что допрашивают сына Мишеля Махуна.

– Ага, видела. Значит, не знаешь, кто были остальные ребята в доме.

Это был не вопрос, но утверждение, указывающее, что для нее имена уже не тайна. Мужчину отнюдь не удивило, что Лили его опередила. Как-никак, он не проверял новости вот уже двенадцать часов. Поскольку принялся основательно нагружаться в тот самый момент, как оставил Даниэль Перри возле жилища Бондурантов. Последнее, что у него отложилось в памяти, это кадры из документального фильма про Сталинград. А потом русская зима наступила у него в голове.

– Дай угадаю: сама-то ты знаешь.

– Для начала Джек Пэрриш.

– Ни фига себе! Что, вправду замешан?

– Похоже, только как свидетель.

– Погоди, так он там находился, когда это произошло?

– Пока неясно.

– Могу себе представить радость его родителей.

– Как сам-то, Патрик? – спросила женщина, помолчав.

Итак, разговоры об убийстве и чернухе закончены. Время браться за настоящую жуть. За него.

– Да я-то в порядке.

– С кем-нибудь встречался?

На мгновение он решил, что она имеет в виду свидания с женщинами. Что, странное дело, вызвало у него перед глазами образ Даниэль Перри. Неужто их заметили возле дома Бондурантов? Но Лили, конечно же, подразумевала вовсе не романтические отношения.

– Ах, периодически. В основном хожу на собрания «Анонимных алкоголиков». В совершенстве овладел техникой раскладывания стульев.

– Рада слышать. Помогает?

Вдаваться в подробности несуществующего у Патрика желания не было.

– Несомненно. А ты как, Лили? Сэм?

Сменить тему на их оставшегося ребенка женщина была только рада.

– У него все прекрасно. Начинаем вот подумывать о колледже.

Какое-то время они обсуждали учебные заведения, репетиторов для подготовки к академическому тесту и посещение кампуса. Он с готовностью предложил разделить с Лили последнюю обязанность, и на его любезность она ответила, что на этот счет она свяжется с ним позднее, давая тем самым понять, что в жизнь не позволит своему пятнадцатилетнему сыну сесть в автомобиль, за рулем которого будет сидеть его отец. На этой ноте их беседа и завершилась.

Патрик закрыл глаза, охваченный особенно сильным желанием выпить. Разговоры с бывшей женой по-прежнему оставались для него болезненными. Порой он даже ностальгировал об их бурных обреченных последних днях, когда артиллерийская канонада его горестей и ошибок все приближалась и приближалась к загородному бункеру. Но на подобную драму нечего было и надеяться. Положив конец катаклизму, в который превратился их брак после смерти Габи, заботу Лили если и проявляла, то с прохладцей, в остальном демонстрируя полнейшее равнодушие. Он больше не являлся ее проблемой.

Пэрриши. Пожалуй, на новость об их причастности к трагедии стоило проявить побольше сочувствия. Вот только, в отличие от большинства горожан, к клубу их почитателей Патрик не принадлежал. Неприязнь его произрастала из стычки с семейством шесть лет назад, когда Габи встречалась со Скотти. Оба учились в одиннадцатом классе Уолдовской школы. Тогда героин в жизни дочери еще не появился, хотя позже Патрику и суждено было узнать, что в тот период она уже регулярно глотала болеутоляющие препараты. И все же никого не удивило, что на нее положил глаз один из прославленных парней Пэрришей. Габи всегда пользовалась популярностью у мальчиков. Она была остроумной и – почти всегда – очень милой. И смышленой – что-что, а пятерки получала с легкостью. И уж конечно, она была необычайно красива. Так не только Патрик считал – все так говорили. За вычетом наркотиков Габи практически воплощала собой идеальную девушку.

Проблема же состояла в том, что наркотики, хоть тресни, вычесть было нельзя. Роман Габи со Скотти закончился, когда в гостях у Пэрришей на нее накатила паническая атака. Лили тогда ухаживала за больной матерью в Провиденсе, так что Патрику пришлось разбираться с бедой в одиночку. Ко времени, когда поступил тревожный звонок, он уже осушил несколько банок пива, однако данное обстоятельство нисколько не помешало ему домчаться на машине до Эмерсонских Высот. В сущности, «высоты» в названии местности отнюдь не подразумевают хоть сколько-то тяжелого подъема, поскольку район располагается в каких-то семи метрах над остальным городом. Да название вовсе и не описывало рельеф. Оно определяло статус.

Дверь открыла Селия. У стоявшей у нее за спиной Габи вид был словно у сошедшей с экрана героини японского ужастика: лицо закрыто волосами, подбородок припечатан к ключице. Где-то посреди вестибюля маячил Скотти – прямо как открытый защитник во время матча, неспособный определиться, то ли ему вести самому, то ли передать пас. Оливера, с которым Патрик до этого лишь разговаривал по телефону, было не видать.

Прежде чем кто-либо успел раскрыть рот, Габи выскочила наружу и рванула напрямик к машине, на вид даже не касаясь ногами земли.

– Прошу прощения за доставленное неудобство, – проговорил Патрик.

– Что за глупости! – отозвалась Селия, само воплощение обаяния и грации. – Надеюсь, ей уже лучше.

Занимаясь дочерью тем вечером и следующим утром, о Пэрришах он даже не вспоминал, разве только смутно ощущая благодарность Селии за ее тактичность. Проблема возникла позже днем. Он находился на работе, когда секретарша сообщила ему о звонке Оливера по городской линии.

– Как Габриэлла? – осведомился тот.

– Еще слаба, но в целом лучше.

– Рад слышать.

– Спасибо. Признателен за ваше участие.

На этом вежливый разговор вроде бы и должен был завершиться. Оливер Пэрриш – человек занятой. Долг хозяина он выполнил. Однако мужчина и не думал прощаться.

– Мне крайне неприятно говорить об этом, но я хотел бы довести до вашего сведения то обстоятельство, что из нашего дома пропадают кое-какие лекарственные препараты.

– Так, – изрек Патрик, немедленно сообразив, к чему клонит собеседник. «Только не это!» – мелькнуло у него.

– И пропажу лекарств мы можем объяснить единственно тем, что их взяла Габи.

– Понимаю. Что ж, я поговорю с ней.

– Послушайте, Патрик, возможно, я позволяю себе лишнее, но подобное нынче не такое уж и редкое явление. Встречается даже у моих коллег и клиентов. И, насколько могу судить, раннее вмешательство представляется наилучшей стратегией.

Патрик молчал, внутренне содрогаясь от стыда.

– Если хотите, я могу связать вас с людьми, которые способны реально помочь. Их учреждение под Стокбриджем, и они успешно используют передовые технологии.

Патрик знал, что их разговор может слушать сотня человек, и девяносто девять из них только и услышат, как благонамеренный влиятельный человек предлагает помощь ближнему, оказавшемуся в нужде. Один отец другому. Вот только Патрик был сотым. Он не испытывал ни благодарности, ни утешения. Он чувствовал унижение. Как будто его жалкие потуги в отцовстве исправляет знаток с безупречной женой, замком на холме и сыновьями – кандидатами в интеллектуальную элиту страны. Он промямлил благодарности и повесил трубку.

Когда он вернулся домой, Габи была в своей комнате. Паника отступила, однако после обострения девушка еще больше замкнулась в себе. Она сидела в кровати, подтянув ноги, на коленях у нее балансировал ноутбук. Пока Патрик излагал претензии Оливера, она на него даже не смотрела. Затем воцарилась тишина.

– Ну? – не выдержал в конце концов он.

– Скотти только что меня бросил.

– Вот как?

– Сказал, что его родители решили, будто так будет лучше.

Никогда еще она не выглядела такой беспомощной. Ни в детстве, ни в младенчестве.

– Ну что со мной не так? – едва ли не вскричала она.

Пронзившая Патрика боль была невыносима. Он пробурчал какое-то дурацкое утешение и попятился прочь из комнаты. Внизу приготовил себе выпивку и еще больше разозлился на Пэрришей. Впрочем, даже тогда он осознавал, что гневается несправедливо. Оливер и Селия поступали так, как на их месте поступил бы любой другой родитель: они защищали своего ребенка. Но легче от этого не становилось. Его дочь, его семью гнали прочь. Скидывали с высот, которых они наивно пытались достичь.

Конечно же, Пэрриши едва ли воплощали собой худшее из зол. Но они первые обошлись с Габи так, будто она являла собой какого-то пригородного суккуба, стремящегося совратить их детей. Люди просто отказывались принимать тот факт, что его дочь больна. Считали, что она слаба как личность. Что ей недостает силы воли или моральной устойчивости. У них в голове не укладывалось, что страдания ее происходят из расстройства синаптических связей, над чем она, разумеется, была не властна. И ее держали за порочную эгоистку. В честь бедняги Рика Бондуранта назвали пятикилометровку, а Габи если и вдохновила на какой забег, то лишь до дверцы машины. И хотя с течением времени Патрик перестал реагировать на подобное отношение к дочери, он так никогда и не простил Пэрришам их посыл: «Твой ребенок не чета моему. Она плохая. Следи, чтоб она держалась от моего сына подальше».

По завершении разговора с Лили он проверил последние новости. Виртуальная земля полнилась слухами, что в ночь на вторник в доме Бондурантов присутствовал не только Джек Пэрриш, но и еще одна девушка. Очевидно, ушли они оттуда задолго до совершения преступления. И на данный момент, по сути дела, давали свидетельские показания против Кристофера, по поводу чего в сети сокрушалось немалое число их сверстников.

Патрик выбрался из постели. Ему еще нужно было спланировать день – ладно, половину дня. Из дел на сегодня предстояли визиты парочки клиентов, кое-какие звонки и анализ рынков. Он понимал, что нужно просто уволиться. Душа у него не лежала к работе уже несколько месяцев – а то и лет. Совсем скоро к душе присоединится и рассудок. Однако лучше будет, если его вытурит Грифф. Так Патрик гарантированно обеспечит себя продлением медицинского страхования на целых девять лет. Он все еще должен заботиться о Лили и Сэме, пускай они и отдаляются от него все больше и больше.

Однако перед отправлением в контору Патрику необходимо было усмирить копошащуюся под кожей колонию тараканов. Его обычным утренним напитком являлась водка с водой, приправленная пакетиком шипучего витамина С. Увы, из необходимых ингредиентов на данный момент у него наличествовала лишь вода. Что ж, тогда восстанавливаться придется с помощью виски.

Процедуру важно было проделать правильно. Он налил стакан «Сантори» и расположился над раковиной. Сделав глубокий вздох, залпом выпил всю порцию. В глотке немедленно вспыхнул пожар, который быстро распространился до желудка. Противопожарная система организма отреагировала выбросом пота на каждом квадратном сантиметре кожи. Мужчина согнулся над раковиной, изо всех сил вцепившись в ее край из нержавеющей стали, словно заключенный во время ректального обыска. И потом стоял и совершенно не двигался. Держался как мог. Первые тридцать секунд были критическими. Если за это время его не вырвет, все в порядке.

Патрика не вырвало.

После дополнительной стопки виски он влил в себя кофе, поводил электрической бритвой по физиономии и забрался под душ. Потоки горячей воды и алкоголь вызвали кратковременное ощущение головокружительной ясности – вроде той, насколько представлялось Патрику, что испытывает падающий в колодец.

Второй раз за утро его опустошенный разум посетили мысли о Даниэль. Когда прошлым вечером она внезапно появилась из темноты, он решил, что сейчас последуют обвинения в вуайеризме, той или иной степени невменяемости, а то и вовсе в причастности к убийству. Но ей всего лишь требовалась помощь. Его подмывало рассказать женщине об увиденном среди деревьев, однако проблема заключалась в том, что он так и не понял, что же там увидел.

Кроме того, рана Даниэль еще слишком кровоточила, чтобы она вникла в подобную потрясающую новость. Ее ожидал долгий и изнурительный путь. Вдобавок ко всему прочему, ей сейчас здорово доставалось в сети. Мол, не очень-то она походит на скорбящую мать. Видок-то у нее вызывающий. Слишком много туши на ресницах, словно их только что извлекли из пятна разлившейся нефти. Из-под одежды на руках и шее проглядывают татуировки. Людям достаточно было взглянуть на нее лишь раз, чтобы вынести приговор: «А, все ясно». Именно у таких дочек и убивают.

И тут Патрика осенило. Откуда именно снизошло откровение, он так и не понял, но, черт побери, его словно огрели. Мужчина выключил душ и небрежно обмотался парой полотенец. Не обращая внимания на стекающие капли, он забил в поисковик на телефоне «Джек Пэрриш Эмерсон». «Гугл» с готовностью выдал уйму фотографий парня. В «Фейсбуке» и «Инстаграме» – в школе, на вечеринках и на пляже.

Это был он. Это был Джек Пэрриш, кого он увидел тогда в рощице.

Нужно идти в полицию. Вот только делать этого ему не хотелось. Та любезная женщина-детектив вручила ему свою визитку, но при этом ясно дала понять, что не испытывает желания встречаться с ним вновь. Нет, в полицию Патрик не пойдет. Не сейчас, во всяком случае.

Он вытерся, оделся и поехал на работу, так и не определившись, как же поступить. Его маршрут пролегал мимо «Папильона», на парадной двери которого красовалось импровизированное объявление о закрытии. Боже, каково-то сейчас Мишелю. Уж Патрику ли не знать это чувство. Имя твоего ребенка у всех на слуху, косточки ему только и перемывают. Никакой приватности, вместо нее лишь публичный позор. А он ведь славный парень, Мишель-то. Дружелюбный, причем в меру. Запоминал имена посетителей, находил для них нужные слова. Всегда давал что-нибудь на пробу, десерты или закуски, которые в счет потом не вносил. И если Патрику случалось чересчур увлечься исследованием пунктов винной карты, во взгляде Мишеля никогда не сквозило даже тени осуждения.

Он беспрепятственно проскользнул в офис перед самым приходом Бенни Карима – анестезиолога, беспокоившегося о своем портфеле акций. Встреча эта была из разряда тех, что напоминали Патрику, что большинство клиентов в знании его бизнеса ему практически не уступают. Все можно найти в сети. Для посвящения же в подлинные друидические мистерии рынка нужно владеть миллиардами и миллиардами. В то время как Патрик был всего лишь смотрителем. Подрезал, засеивал и, по большей части, удобрял греющей душу чушью. Подлинный рост происходил в джунглях, для обитания в которых он еще давным-давно зарекомендовал себя слишком робким.

По ходу беседы к нему закрались подозрения, что добрый доктор явился не столько поговорить об инвестиционной политике, сколько поставить диагноз своему консультанту. Похоже, до него дошли слухи. И, судя по хмурому виду Карима к концу встречи, результаты обследования оказались неутешительными. Наверняка наберет номер Гриффа, едва лишь покинет здание, решил про себя Патрик.

Телефон на его столе зазвонил через считаные секунды после ухода анестезиолога. «Быстро», – изумился про себя Патрик.

– Тут какая-то Даниэль, – затараторила секретарша. – Говорит, вы ее знаете.

– Знаю, – отозвался он, внезапно осознав, что ожидал этого звонка весь день. – Соедините.

Даниэль

Она позвонила Нуну после ухода работника похоронного бюро. Ей хотелось покончить со всеми формальностями как можно быстрее, однако этот тип намеков упорно не понимал. И вовсе она не вредничала. Скромная церемония, без отпевания, только кремация. И никаких изысков – уж точно в последующие несколько лет она не будет трястись над Памятной книгой. Даниэль планировала воспользоваться услугами той же фирмы, что занималась и похоронами ее бабушки, однако те обанкротились. Что, вообще-то, было странно, если вдуматься. Владелец похоронной конторы – и разорился. Мертвые-то не заканчиваются. Вновь выбранное бюро называлось «Дермот Костелло энд сан». Дермот к ней и явился. Таких набрякших мешков под глазами, как у него, она в жизни не видала – из-за них лицо его походило на оплывшую свечку. Признаков сына – женщина готова была поспорить на кругленькую сумму, что его тоже зовут Дермот, – не наблюдалось. Для первоначального взноса Даниэль дала ему телефон Бетси. Та уже дважды звонила ей насчет оплаты. Отказ категорически не принимала, и Даниэль в конце концов сдалась. Единственное, что оказалось не в силах Дермота, это назначить день похорон. Здесь придется ждать, пока не закончат проводить экспертизы тела Иден.

Оставшись одна, Даниэль первым делом проверила новости. Кристофер Махун по-прежнему пребывал в камере предварительного заключения, однако только в качестве свидетеля. Она подумала, не позвонить ли Гейтс насчет причины проволочки, однако они уже кратко переговорили, когда Даниэль отмечалась утром, и детектив тогда отказалась даже подтвердить, что задержанный вообще Махун. Полиция лишь содержит под стражей в качестве важного свидетеля неназываемого подростка, в то время как проводится дальнейшее расследование.

В сети, однако, появилось кое-что новенькое, притом значительное. Всплыли два имени: Джек Пэрриш и Ханна Хольт. Оба, как и Махун, двенадцатиклассники эмерсонской школы. Даниэль отыскала сведения о них. Джек выглядел как парень, с которым встречалась бы героиня фильма восьмидесятых, пока не осознала бы, что сердце ее принадлежит самому главному школьному ботану. Улыбка у него была гадкой и надменной, тело – стройным и мускулистым. На одной фотографии он позировал возле новейшей модели «хот-хэтча», на другой бил по теннисному мячику так, будто намеревался преподать ему урок. В глазах Ханны Хольт застыло недоверие, улыбалась она робко. Даниэль перетащила их снимки на рабочий стол, так же как и циркулировавшие в сети портреты Махуна. Затем расположила фотографии в ряд и долго смотрела на них, пытаясь понять, какого же черта Иден сошлась с этой компашкой.

Затем она задумалась о Патрике Нуне. Пожалуй, во всей этой истории он очень уместен. Блуждающий по улицам родного города в три часа ночи. Скорее всего, пьяный. И, весьма вероятно, чокнутый, хотя пока Даниэль и не просекла, в чем именно его безумие состоит. Она бы и не поверила его рассказу про сбитую собаку, если бы своими глазами не видела хромающую псину. И ей действительно следовало бы сомневаться в каждом его слове, вплоть до предлогов, однако по какой-то причине она ему верила. Тем не менее что-то Нун так и не решился ей рассказать. Вот уже в тысячный раз после их невероятной ночной встречи в памяти у нее всплывала его незаконченная фраза: «В ту ночь я…»

Его визитка лежала у нее в сумочке. Черно-белая, но при этом такая шикарная. Буквы были чуточку выпуклыми, и Даниэль так и подмывало провести по ним пальцам, как слепой. Этот клочок картона наводил на мысль о мире, в котором она никогда не жила, где все дается легко. К ее удивлению, с Патриком Нуном сразу же соединили. К еще большему ее удивлению, он согласился встретиться. Но что совсем не удивило Даниэль, так это предложенное им место – бар на шоссе 9.

«Королевский салон» выглядел так, будто существовал еще с эпохи изобретения спиртных напитков. Она прибыла первой. Отыскать свободную кабинку труда не составило. Тихонько играющая в дешевых колонках песня «РЕО Спидвэгон» звучала так, будто пылесосили комнату где-то в отдалении. Жирный пьяница за стойкой с трудом развернулся заценить ее. Она сощурилась на него, и он медленно продолжил вращение, пока снова не уставился на стойку. Пожалуй, пируэт принятия отказа получился не лишенным некоторого изящества.

Патрик Нун объявился в дорогом костюме и очках, ради которых мальчики, с которыми она росла, рискнули бы тюремным сроком за кражу. Кем бы он там на деле ни являлся, в привлекательности отказать ему точно было нельзя. Мужчине достало такта не улыбнуться ей, когда он проскользнул в кабинку. Нун снял очки, и белки его глаз продемонстрировали такую же ясность, что и его визитка. И от него не пахло алкоголем – по крайней мере, не больше, чем от здешних изорванных сидений из искусственной кожи.

– Как держитесь? – осведомился он.

– Не знаю. Функционирую.

– Функционировать – это хорошо. Всё лучше, чем не функционировать.

– Думаете? – усомнилась Даниэль.

В ответ Патрик Нун спросил, что ей заказать, и она выбрала шардоне – потому что ей хотелось выпить, а не напиваться. Мужчина отправился за напитками. Барменша – низенькая женщина возрастом за пятьдесят, всем своим видом показывающая, что она предпочла бы работать в любом другом месте земли, только не в «Королевском салоне», – приветствовала его как старого знакомого. В ожидании заказа Нун созерцал барную стойку, и Даниэль воспользовалась возможностью, чтобы внимательно его рассмотреть. Сказать, что выглядел он в этой забегаловке неуместно, было бы преуменьшением. Место ему, несомненно, было в центральных городских клубах, охранников которых разодевают так, будто они блюдут неприкосновенность английской королевы.

– Могли бы и побольше охладить, – произнес Нун извиняющимся тоном, ставя перед ней бокал.

Женщина лишь пожала плечами. Она сюда явилась не за шардоне. Себе Нун взял что-то прозрачное с долькой лайма. Повисла пауза, при обычных условиях заполняемая болтовней о пустяках. Но с ней молчание мужчину как будто не смущало.

– Меня интересует, почему мальчишку Махуна до сих пор не арестовали, – не выдержала в конце концов Даниэль.

– А что на этот счет вам сказали в полиции?

– Ничего. Что вы знаете о нем?

– Я знаю его отца. Он держит ресторан в городе. – Нун помолчал. – Люди удивлены.

– А вы?

– Вообще-то, нынче я мало чему удивляюсь. Но да. Удивлен. Все это как-то не вяжется. Простите, если вам неприятно это слышать, но тут уж никуда не денешься.

Он хлебнул свой напиток так, будто ему действительно необходимо было выпить. Хотя и не жадным глотком, немного посмаковал.

– Прошлым вечером вы кое-что сказали, – продолжила Даниэль. – То есть начали что-то говорить.

Нун уставился на нее. Не враждебно. Просто настороженно.

– Вы сказали: «В ту ночь я…» Но потом замолчали.

– Вот как?

– Да, так. Как будто кроме собаки увидели что-то еще, когда там остановились.

Мужчина опустил взгляд в стакан и поболтал лед и лайм. У него явно имелось что ей сказать, и единственный видевшийся Даниэль способ выведать информацию состоял в том, чтобы дать ему время.

– Я потерял дочь, – произнес вдруг Нун. – Два года назад.

– О нет! Мне так жаль слышать об этом.

– У нее была наркотическая зависимость.

– Вот же черт…

– Хотя наши случаи не столь уж и равнозначны.

– Смерть есть смерть. Уж это-то равнозначно. Сколько ей было лет?

– Двадцать. Как и Иден.

Нун, этот разбитый человек, посмотрел ей прямо в глаза.

– Как ее звали?

– Габриэлла. Габи.

– Красивое имя.

– Как и Иден. Почему вы выбрали имя, которое означает Эдем?

– Только из-за чистоты. Я тогда была молода. Об этой истории с яблоком и змеей даже не задумывалась.

Мужчина сделал еще один глоток. Даниэль посмотрела на свой бокал, который почему-то вызвал у нее ассоциацию с анализом мочи. И не стала пить.

– Именно поэтому вы и дали мне свою визитку?

Нун прикончил свою порцию.

– Хотите еще?

– Да я это-то даже не начинала.

Он отправился к стойке за добавкой, и Даниэль снова принялась его рассматривать. Будь у них свидание, Нун безоговорочно получил бы звание самого привлекательного мужчины, с которым ей доводилось встречаться. Самого богатого тоже. Да и самого учтивого. Она задумалась об этом, о свидании с Патриком Нуном. Он спустил бы на ужин пару сотен и по-джентльменски пожелал бы ей спокойной ночи, а она потом помчалась бы домой, чтобы все рассказать Иден. Вот только у них не свидание, и никогда уже ей не помчаться домой с рассказом для дочери.

Когда он вернулся, Даниэль подавила в себе порыв нарушить вновь воцарившееся молчание. Этот человек руководствовался собственными ритмами, которые ей доставало сообразительности не сбивать. Какое-то время они рассеянно слушали булькающую из динамиков «Сестру Кристиан», песню «Найт рэйнджер».

– Вы будете слышать ее голос.

Ей пришлось несколько раз мысленно воспроизвести его слова, чтобы убедиться, что она правильно их поняла.

– Так, – только и выдавила женщина.

– Этого еще не происходило?

Даниэль осознавала, что если прямо сейчас что-нибудь произнесет, то наверняка утратит над собой контроль. Поэтому она просто покачала головой.

– Еще услышите. Она не скажет ничего существенного. То есть не назовет имя своего убийцы. Или выигрышные номера в лотерее. Это будет что-нибудь совершенно заурядное.

– Что ж, думаю, с таким я смогу жить.

– Поэтому-то я и колесил по городу той ночью. Спал – и вдруг услышал, как Габи просит меня приехать за ней. Разумеется, я понимал, что это нереально. И все же… меня напрочь выбило из колеи.

– Значит, это был сон?

– Не совсем. Ее голос пришел не из сна, если вы меня понимаете. Откуда-то из другого места. И нет, в привидения я не верю.

Даниэль с тревогой ощутила, что все это кажется ей чертовски правдоподобным.

– Забавно, но голос ее звучал не таким, каким был при жизни. Уж точно не как в последние годы, самые скверные. Но и не по-детски. Он звучал таким, каким был бы сейчас.

Нун все созерцал свой опустевший бокал. Наконец, поднял на нее взгляд.

– Итак. После того как я сбил собаку, я кого-то увидел.

Внезапно в баре стало тише, на окружающие предметы словно бы навели резкость.

– Что значит, вы кого-то увидели?

– Когда я вышел из машины проверить собаку, там кто-то был. Среди деревьев на границе участка. Я окликнул его, но он не отозвался. Просто стоял. Словно притворялся невидимкой. А потом на меня напала собака, и… когда я посмотрел туда снова, уже никого не было.

– Это был Кристофер Махун?

– Понимаете, в этом-то вся и штука. Нет, не он.

– А вы знаете кто?

– Я практически уверен, что это был парень по имени Джек Пэрриш.