Кольцо

Мери КАММИНГС

КОЛЬЦО

Mary CUMMINGS

Часть первая

Глава 1

Неширокую асфальтовую дорожку, проходившую вокруг парка, все называли просто кольцом. Длина ее была чуть больше мили, что очень устраивало тех, кто каждое утро делает пробежку. Можно было не задумываться о счете: одно кольцо — одна миля, два кольца — две... и так далее.

Как и на любой транспортной магистрали, здесь су­ществовали свои правила и свой час пик. Примерно в шесть утра, когда только начинало светать, на дорожку выходили первые любители бега. За ними — собачники, стремившиеся побыстрее добраться до одного из входов в парк и отпустить своих любимцев с поводка. Часам к восьми бегунов становилось меньше, зато приходил че­ред студентов колледжа, находившегося за парком. Неко­торые из них неслись по дорожке на скейтборде или ро­ликовых коньках, распугивая редких, еще попадавшихся на пути любителей пробежки.

Часам к одиннадцати на кольце мало кого уже можно было встретить — а потом, к обеду, все повторялось в об­ратном порядке...

К сожалению, у городских властей несколько лет не доходили руки до того, чтобы отремонтировать изрядно потрескавшийся асфальт. Поэтому неудивительно, что ко­лесо инвалидной коляски, попав в выбоину, резко виль­нуло и соскользнуло с дорожки. Человек, сидевший в ней, замер в неудобной позе, откинувшись влево и изо всех сил пытаясь сохранить равновесие. Коляска застыла накренившись; сотовый телефон был закреплен справа, и любая попытка дотянуться до него привела бы к падению.

От злости и ощущения беспомощности на глаза наво­рачивались слезы. Что делать? Сидеть вот так и ждать, пока Бен, удивившись, что его так долго нет, решит пой­ти посмотреть, что же стряслось?

Можно, конечно, пренебречь всем, дотянуться до те­лефона — и неизбежно упасть, и валяться потом в мокрой траве, как перевернутая черепаха, вызывая жалость слу­чайных прохожих... черт бы их побрал! Или позвать на помощь кого-то из этих вот случайных прохожих. Или попытаться все-таки выпутаться своими силами. Если сильнее отклониться влево... От этого движения коляска дернулась как живая, начала медленно и неумолимо кре­ниться — он замер, не дыша, тщетно пытаясь восстано­вить равновесие, и неожиданно услышал сзади шаги.

Ну вот... уже и добрые самаритяне на подходе. Теперь можно попросить помощи — авось не откажут несчастно­му калеке! А потом нужно будет улыбаться и благодарить... Эта мысль вызвала приступ невыносимой, застилающей глаза багровой пеленой ярости.

Просить не потребовалось — человек, подбежавший сза­ди, с одного взгляда оценил обстановку. Толчок... женский голос: «Осторожно!» — и коляска, выровнявшись и прока­тившись пару метров, остановилась на безопасном месте.

— Сейчас, тут сбоку стопор... Вот и все! — раздался тот же голос.

Справа вынырнула легкая фигурка, встала перед ним, отряхивая руки.

И они замерли на мгновение, впервые увидев друг друга. Первое, что она подумала: «Какой красивый мужик!» А через секунду, вспомнив про коляску: «Как жалко...» И смутилась — она ожидала увидеть человека намного старше, а этому было едва за тридцать.

Волевое лицо с чуть впалыми щеками и выступающим подбородком, темные волнистые волосы и потрясающие сине-бирюзовые глаза. Никогда в жизни она не видела ни­чего подобного...

Но почему-то эти глаза смотрели с недовольным вы­ражением, еще больше смутив ее.

Если бы ему предложили придумать ей имя, он назвал бы ее Джой — радость. Казалось, она вся переполнена ра­достью жизни, и от этого ей трудно устоять на месте. Длинные ноги нетерпеливо переступали, готовясь нести их обладательницу дальше, но, судя по дружелюбной, чуть смущенной улыбке, она ждала от него каких-то слов.

А говорить ничего не хотелось — хотелось просто раз­глядывать ее.

Волосы небрежно растрепанной пепельной шапочкой обрамляли узкое лицо с выступившими на верхней губе бисеринками пота. Тонкая и легкая, она все же не производила впечатления хрупкости или субтильности — ско­рее напоминала молоденькую скаковую лошадку с отли­вающей золотистым блеском шкурой и переливающими­ся под ней мышцами.

— Это вода? — спросила девушка, кивнув на бутылку, торчащую сбоку коляски.

От затянувшегося молчания ста­новилось уже не по себе, а убегать, не сказав ни слова, казалось как-то неудобно.

— А? Да, конечно... Как я сразу не подумал! — Достав бутылку, он протянул ей. — Вот, пожалуйста!

— Плесни мне немного на руки! — попросила она, на­гнулась и вытянула вперед ладони.

Торопясь, и сам удивляясь, почему так торопится, он отвинтил пробку и вылил на подставленные руки рассы­павшуюся веселыми брызгами струю.

— Куда, куда?! Хватит! — рассмеялась девушка, отрях­нула руки и снова потянулась к бутылке. — Можно?

Запрокинув голову и почти не касаясь губами края бу­тылки, девушка сделала несколько глотков, после чего, оттянув ворот майки, плеснула немного воды и туда — на миг зажмурилась от удовольствия, встряхнула головой и вернула бутылку.

— Спасибо!

Сделала шаг назад, улыбнулась, махнула рукой и, повер­нувшись к нему спиной, побежала дальше по дорожке.

Весь вечер он думал о ней, восстанавливая в памяти малейшую подробность — как она запрокинула голову... улыбнулась... и под промокшей майкой явно не было лиф­чика. Одернул себя: к чему все это?! Ему-то!

И снова вспоминал дружелюбные глаза, кажется, свет­ло-карие? Да, точно, светло-карие! И как она пила, а по шее скатилось несколько капель воды. И ямочку на щеке, когда она улыбнулась...

На следующий день он поехал на кольцо сам — без обычного, ставшего уже почти традицией получасового препирательства: стоит или не стоит это делать; не стал привычно ссылаться на намечающийся дождь и срочную работу.

Обязательную ему милю решил на сей раз проехать против часовой стрелки — в конце концов, он же не обя­зан подчиняться неписаным правилам, принятым люби­телями пробежки! Да и приближающихся бегунов так бу­дет лучше видно...

Дождь и правда вскоре пошел — холодный, мелкий и противный, заставивший его довольно скоро развернуть­ся и уехать домой. В такую погоду болтаться по улице мог только законченный фанатик.

Он снова увидел ее только через три дня и, издали за­метив приближающуюся фигурку в светлой майке, сразу, еще не видя лица, понял, что это она.

Похоже, девушка тоже вспомнила его — во всяком слу­чае, кивнула и махнула рукой. И в тот момент, когда их гла­за встретились, он быстро достал из кармана коляски спе­циально приготовленную бутылочку минералки и с улыб­кой помахал ею в воздухе.

Ну вот, сейчас все должно решиться... Если она отмах­нется и проскочит мимо, второй попытки он делать не станет. Хотя и эта была, наверное, ни к чему...

Но девушка без колебаний свернула к нему и приоста­новилась.

— Привет!

— Привет...

— Как дела?

— Нормально.

— Хочешь пить? — Он протянул минералку.

— Пожалуй...

Она сделала несколько глотков и вернула ему бутылку.

— Спасибо. Сегодня жарко.

Было не так уж жарко, но она разогрелась от бега. Щеки разрумянились, а ноги, как и в прошлый раз, не­терпеливо переступали на месте.

— Ник.

— Что? — Она непонимающе взглянула на него.

— Это меня так зовут. Ник Райан.

— А-а... — улыбнулась она и кивнула. — Нэнси.

Протянула руку — небольшую, но неожиданно сильную и жесткую. Пожала — коротко, почти по-мужски.

— Это имя тебе не подходит...

— Почему? — удивилась девушка.

— Когда я слышу «Нэнси», то всегда представляю себе что-то такое. — Он очертил ладонями в воздухе нечто круг­лое. — И с кудряшками.

— Тем не менее меня зовут именно так, — рассмеялась она, — и кудряшек у меня нет, — слегка взъерошила и без того растрепанные волосы.

Секундная пауза, пока он искал, что бы еще сказать, — и момент был упущен. Девушка отступила на шаг.

— Ну ладно, я пойду... — Прозвучало это так, словно она спрашивала у него разрешения. Ему оставалось толь­ко кивнуть.

Она отступила еще на шаг, улыбнулась, и через секун­ду ее уже не было рядом.

Ник не стал оборачиваться ей вслед, хотя... пожалуй, хотелось... Усмехнулся, подумав, что в былые времена он на такую... простенькую дважды и не взглянул бы. Тогда ему нравились хрупкие маленькие стервочки, которых было приятно сначала довести каким-то пустяком до истерики, а потом тут же получше утешить.

А сейчас... зачем это все?!

— Привет!

— Привет...

— Почему тебя вчера не было?..

— Проспала. Так снаружи мрачно и слякотно было — не хотелось из-под одеяла выбираться...

— А ты в дождь не бегаешь?

— Когда как. Вообще-то надо, но не всегда удается себя на улицу выпихнуть...

— Привет!

— Привет...

— Ты что, простудился?

— Да ну... Так!.. Хочешь кофе глотнуть? У меня термос с собой...

— Давай!

Они ни о чем не договаривались, но встречались те­перь почти каждый день. Так получалось...

Короткий разговор, три-четыре фразы, иногда пара глотков воды или стаканчик с кофе. Один раз — печенинка. Как-то он предложил ей сэндвич — Нэнси отказалась, сказав, что на полный желудок тяжело бежать.

— А тебе еще далеко?

— Больше половины.

Так он узнал, что она живет за парком — наверное, в одном из двух многоквартирных домов рядом с коллед­жем.

— Привет!

— Привет...

— Завтра я, наверное, не приду...

— Чего так?

— К зубному надо. Ужасно не хочется...

— Привет!

— Привет...

Глава 2

Когда Нэнси пропала, он не сразу забеспокоился. И раньше бывало, что она исчезала на пару дней — осо­бенно в плохую погоду — а потом, смеясь, говорила, что так и не сумела выпихнуть себя под дождь.

Но погода стояла более или менее приличная, даже солнце порой проглядывало...

Прошло два дня... три... неделя. А девушка все не по­являлась...

Неприятнее всего было думать, что она сменила вре­мя пробежек или вовсе перестала бегать из-за него, что ей стало почему-то неприятно встречаться с ним... Хотя непохоже... он же не позволял себе ничего особенного и ничем не мог ее обидеть.

А может, она заболела... или еще что-то случилось?

Он никогда и ни о чем ее не спрашивал. А почему, соб­ственно? Не хотел, чтобы о чем-либо спрашивала она? А в результате он даже не знает ее фамилии.

И возможно, так никогда и не узнает, что произошло...

Прошло десять дней. Ник наконец понял, как все это глупо, и перестал часами торчать на кольце, уговаривая себя, что надо еще немного подождать — и вдалеке мельк­нет знакомая фигурка.

Он сам знал, что характер у него не из лучших, — как знал и то, что в последние дни совсем сорвался с тормо­зов. Придирался ко всем по пустякам: ни с того ни с сего заявил миссис Фоллет, что она вечно все недосаливает (в результате получил на завтрак пересоленный омлет), а Бену рявкнул, что стрельба, раздающаяся из дурацкого ящика, мешает ему работать, правда, тот давно привык к его выходкам, и даже не подумал убавить звук.

Мешает работать... Из окна кабинета хорошо просмат­ривался небольшой участок дорожки — вот туда Ник не­престанно и смотрел, вместо того чтобы заниматься де­лом...

Глупо... Она же не обязана появляться на кольце каж­дый день. Решила больше не бегать, и все. А может, ногу подвернула? Или простудилась — и лежит сейчас одна с температурой?..

А почему обязательно одна? Может, и не одна... мо­жет, она вообще замужем! У нее своя семья, свои пробле­мы, своя жизнь — какое ей дело до него и до его беспокой­ства?!

На самом деле их отношения и отношениями-то, стро­го говоря, назвать нельзя — так, несколько фраз на бегу...

Когда она появилась, Ник не поверил своим глазам. Подумал, что обознался, начал всматриваться, но девуш­ка уже исчезла из поля зрения.

Выбираться сейчас на дорожку, чтобы проверить, дей­ствительно ли это Нэнси, было уже поздно: обычно она пробегала всего милю. Он убеждал себя в этом, одновре­менно разворачиваясь к телефону. Нажал кнопку и заорал на весь дом:

— Бен, иди сюда!

Услышав, что Ник прямо сейчас, немедленно, хочет поехать погулять, Бен пробормотал сквозь зубы: «Семь пятниц на неделе». Ник и сам знал, что ведет себя глупо — даже если это Нэнси, то второй раз сегодня она здесь уже не появится. Придется ждать до завтра и, скорее всего, только для того, чтобы убедиться, что ошибся...

На кольце было пусто. Ник решил, если уж выбрался, проехать обязательную милю — не возвращаться же сра­зу домой выслушивать новые комментарии Бена! Чувству­ет себя, видите ли, незаменимым и разболтался оконча­тельно!

Нэнси он увидел издалека и не стал больше убеждать себя, что это не она и что он ведет себя глупо, — просто смотрел, как она приближается. Заметив его, девушка по­бежала быстрее.

Добежала, остановилась, выдохнула:

— Привет! — и рука ее, словно так и полагалось, скольз­нула в подставленные им ладони.

Вместо нейтрального: «Привет, как дела, давно тебя не видел...» — Ник от охватившего его чувства радости не­ожиданно для себя выпалил то, что вертелось на языке:

— Куда ты делась?! Я уж не знал, что и думать!

— Работы было много. Я даже хотела тебя предупре­дить, что эти дни меня не будет, но твоего телефона нет в справочнике... — Заметив, что он все еще держит ее за руку, она смущенно отняла ее.

— Хочешь, я дам тебе?

— Давай... только мне записать не на чем.

— У меня найдется. — Ник торопливо достал ручку и блокнот.

Записывая номер, он незаметно посматривал на нее. Выглядела Нэнси и вправду усталой: слегка бледное лицо, темные круги под глазами, словно она уже несколько дней не высыпалась. Но то ощущение радости жизни во всей ее фигуре, которое еще при первой встрече так порази­ло его, осталось прежним.

— Вот, возьми. — Он протянул ей листок.

— Спасибо. — И, заметив, что Ник не убирает блокнот, словно сомневаясь, она спросила: — Ты... хочешь мой?

— Да, если можно.

Она продиктовала номер.

— Ну записывай: Нэнси Тревер.

— Ты одна живешь или с кем-то? — Девушка удивленно взглянула, и Ник быстро пояснил: — Я просто не хочу на­рваться на какого-нибудь ревнивого любовника, которо­му тебе придется потом объяснять, кто это звонит.

— Да нет, не беспокойся, с последним ревнивым лю­бовником я распрощалась еще месяца четыре назад.

— Что так?

Нэнси слегка поморщилась, и он тут же постарался загладить собственную бестактность:

— Извини, я не подумал... тебе, наверное, неприятно об этом говорить...

— Да нет, просто ноги болят, стоять тяжело. Я эти дни совсем не бегала, а тут на вторую милю решилась... и, по­хоже, слегка перебрала. — Она нагнулась, помяла икру и снова поморщилась.

— Как же ты сейчас побежишь дальше?

— А я пешком, через парк пойду.

— Завтра появишься?

— Не знаю... наверное... Звони, если что... — И, после короткой паузы: — Ну, я пошла?

— Счастливо...

Он провожал Нэнси глазами, пока она не свернула в парк, жалея, что не задал ей еще один вопрос, и пони­мая, что на самом деле никогда в жизни не сможет задать его. Почему она «решилась» на вторую милю? Уж не по­тому ли, что не встретила его на первой? Хотя, пожалуй, думать так было бы чересчур самонадеянно...

Чувство реальности вернулось к нему только вече­ром, после того как Бен, ловко и привычно проделав все так называемые гигиенические процедуры, уложил его спать.

Ник обычно засыпал не сразу — лежал в темноте, про­кручивая в памяти события дня и прикидывая, что необ­ходимо сделать завтра. Рядом с кроватью всегда лежал блокнот, и порой, когда в голову приходили какие-то ин­тересные мысли, он включал свет и записывал их.

Но сегодня записывать было нечего. Он лежал и вспо­минал, как Нэнси увидела его, и обрадовалась, и побежа­ла к нему. И руку — прохладную и чуть дрожащую. Такую... живую... И она помнила о нем, и даже хотела его предуп­редить... Неважно, что не предупредила, — главное, что хотела. И завтра, если она не придет, можно будет ей по­звонить...

Отрезвление наступило внезапно: еще секунду назад он улыбался, вспоминая, как она, смущенно и неловко переступая с ноги на ногу, осторожно убрала свою руку, — и вдруг застыл, словно покрывшись снаружи и изнутри коркой льда. Что это за всплеск адреналина, черт возьми?! Он что, с ума сошел? Забыл, кто он и что он? Нормальная, здоро­вая женщина — и жалкий обрубок, которого и мужчиной-то назвать нельзя! А он уже напридумывал невесть что... целый роман себе вообразил!

Всю ночь он почти не спал. Утром, увидев его застыв­шее и перекошенное лицо, Бен, но своему обыкновению, буркнул что-то про тигра с зубной болью — в ответ на это Ник выдал ему на всю катушку, рявкнув:

— Хочешь сказать что-то — говори вслух! Не устраи­ваю — убирайся! Кто еще тебе такую зарплату платить бу­дет и терпеть все твои выходки?!

Выходки и приступы дурного настроения на самом деле вынужден был терпеть Бен. Ник прекрасно понимал это, в глубине души ему было совестно — и от этого он злился еще больше.

Звонок раздался в половине одиннадцатого, когда Ник уже собирался ехать на кольцо.

Еще не взяв трубку, он понял, что это Нэнси...

— Ник?

— Привет!

— Привет...

— Как дела?

— Ник, я сегодня не приду...

— Что так? — спросил он, стараясь не подать виду, как тоскливо сразу стало.

— Нога все еще побаливает, — начала объяснять она, — и дождь собирается... — и неожиданно рассмеялась: — Ладно, если честно, я просто проспала. Я только сейчас проснулась — и сразу решила позвонить, чтобы ты не ждал...

— Ну ладно... нет так нет. Спасибо, что предупредила...

Наступила короткая пауза, потом Нэнси сказала не­уверенно:

— Ну, пока?.. — словно стояла рядом.

Нику показалось, что ей так же не хочется класть трубку, как и ему. Словно не сказано еще что-то очень важное...

— А что у тебя сегодня на завтрак? — Первое, что при­шло в голову, спросил он — просто чтобы поговорить еще немного.

— Не знаю... посмотрю, что-нибудь наверняка заваля­лось в холодильнике. Я второй день выходная и вчера даже за покупками поленилась выйти.

— А у меня яблочный пирог есть... Я к тому, что... хо­чешь, приходи — позавтракаем вместе!

Даже если бы его сейчас пригрозили убить, Ник не смог бы ответить на вопрос, откуда выскочил вдруг этот пирог?! Никакого пирога в доме не было...

Из трубки после короткой паузы раздалось неуверен­ное:

— Что... прямо сейчас?

— Ну да!

Сердце его лихорадочно колотилось, в голове пронес­лось: «Не надо было этого делать!» Сейчас она откажет­ся, и им обоим будет неудобно...

— Я не знаю... У меня мороженое, кажется, есть. Как ты считаешь, оно к пирогу пойдет? — В голосе Нэнси по-прежнему звучало сомнение, но на отказ эти слова не были похожи.

«О господи, где взять пирог?!» — мелькнуло в голове, и, пока она не успела передумать, Ник сказал:

— Сейчас я тебе объясню, как до меня добраться. Это совсем недалеко...

Глава 3

С пирогом ему повезло: миссис Фоллет, которую он поймал почти в дверях, сообщила, что яблок в доме нет, зато в морозилке есть вишневый пирог — полуфабрикат, который будет готов за полчаса. Ник с радостью согла­сился на замену — он боялся, что сейчас придется звонить в какой-нибудь ресторан, а потом нервничать — успеют или не успеют привезти?!

В ответ на заявление Ника, что сейчас к нему придут и он сам откроет дверь (иными словами — не высовы­вайся!), Бен повел себя несколько эксцентрично: при­гнулся, посмотрел из окна кабинета и выдал странную реплику:

— Отсюда же ни фига не видно!

Нику было сейчас не до того, чтобы выяснять, что он имеет в виду... Через час дождь лил уже вовсю, и, когда внезапно за­звонил телефон, у Ника все оборвалось внутри: сейчас она скажет, что не придет... Но звонок, слава богу, был по работе.

Сердце колотилось, во рту было сухо, и он в десятый раз прикидывал, все ли сделал правильно. Переоделся... а может, лучше менее официально, без галстука и крах­мальной рубашки?! Побрился еще раз — непонятно зачем, ведь он уже брился с утра. Съел мятную конфетку — вот это уже совсем глупость, с ним никто не собирается цело­ваться!

И вообще, чего так переживать из-за случайного ви­зита едва знакомой девушки?!

Дождь зарядил всерьез именно в тот момент, когда Нэнси находилась на середине парка, а зонтик от резкого порыва ветра, как назло, вывернулся наизнанку. Проведя пару минут в тщетной борьбе с ним, она поняла, что это бесполезно, и, сунув его в урну, понеслась бегом. К тому времени, когда она нашла нужный дом, вода уже текла с нее ручьем.

Стоило ей подойти к калитке, как та, щелкнув, приот­крылась. Нэнси понимала, что выглядит как мокрая ку­рица, но отступать было поздно — не поворачивать же об­ратно! Глядя под ноги — дождь заливал глаза, — она побе­жала по дорожке к дому и, лишь почувствовав, что сверху больше не льет и откуда-то пахнуло теплом, приостано­вилась и подняла голову.

Сверху был навес, впереди открытая дверь, а за ней Ник, смотревший на нее во все глаза. Как она выглядит, Нэнси поняла по вырвавшемуся у него короткому возгласу:

— О господи! — Впрочем, он тут же сделал рукой при­глашающий жест: — Заходи скорее!

Она зашла и остановилась у двери — вокруг ног тут же образовалась небольшая лужица. Попыталась пошутить:

— Как мокрая курица, да?

— Хуже... — рассмеялся Ник. — Как утопленница! По­шли! — Взял ее за руку и потянул за собой.

Руки так застыли, что вначале Нэнси даже не ощутила тепла — только прикосновение. Вдруг вспомнила и оста­новилась, плохо слушающимися пальцами вытаскивая из сумки пакет.

— Это мороженое. Положи в морозилку, а то растает.

Он улыбнулся:

— Да, вот только этого тебе сейчас и не хватает! — За­брал мороженое, довел ее до какой-то двери: — Там висит халат. Переоденься, а я тебе сейчас тапки принесу.

Уже закрыв дверь, Нэнси услышала:

— Развесь все мокрое на решетке, я сейчас включу. — Через несколько секунд из напольного кондиционера с шумом подул теплый воздух.

К этому времени она наконец вытерла лицо и смогла оглядеться. Увидев такую роскошь, как теплая поддувка, подошла и встала над ней, просушивая полотенцем воло­сы и продолжая осматриваться.

Ванная была огромная и какая-то очень мужская. Ни­каких декоративных элементов, на низкой полке вдоль ванны — совсем немного флаконов. Кафель цвета слоно­вой кости, светло-золотистые ручки кранов и еще какие-то странные, во всю длину ванны, металлические поруч­ни того же золотистого цвета.

Только теперь Нэнси вдруг поняла, почему на полу нет коврика и зачем раковина и все остальное закреплено так низко — чтобы все это можно было достать, сидя в коляс­ке... И покраснела: как-то у нее до сих пор не укладывалось до конца в голове, что Ник не может ходить. И испугалась: не дай бог, забудет и ляпнет при нем что-нибудь не то...

Голос из-за двери прервал ее мысли:

— Тапки у двери!

Она заторопилась, быстро стащила с себя все мокрое и разложила на решетке, поставила туда же промокшие насквозь туфли.

Услышав щелчок задвижки, он крикнул:

— Я здесь, налево по коридору! — И через несколько секунд она появилась в гостиной.

Ник весело рассмеялся: в волочащемся по полу хала­те, с торчащими из-под него задниками огромных тапок она напомнила ему Маленького Мука из сказки — только чалмы не хватает! Однако он тут же заставил себя при­нять серьезный вид: вряд ли хоть одна женщина воспри­няла бы подобное сравнение адекватно.

Вид у нее был уже менее замерзший. Она останови­лась, оглядываясь. Ник специально подгадал, чтобы имен­но в этот момент зажегся огонь в большом, на полстены, камине.

— Проходи, садись, грейся, — кивнул он на кресло, — а я сейчас завтрак принесу. Тебе чай или кофе?

— Кофе.

Он уже направлялся в сторону кухни, когда Нэнси спросила вслед:

— Может, тебе помочь?

Эти слова, напомнившие Нику, кто он, мгновенно пронзили его резкой болью.

— Обойдусь! — Вырвалось у него прежде, чем он сооб­разил, что в этом вопросе нет ничего особенного и что то же самое Нэнси, пожалуй, могла сказать и будь он аб­солютно здоров — женщины часто считают своим долгом предлагать мужчине помощь на кухне.

Он затормозил и развернулся: девушка стояла, недо­уменно сдвинув брови.

— Пойдем. Правда поможешь... — Он постарался ска­зать это как можно тепже, сделав вид, что ничего не про­изошло. — Пойдем!..

Морщинка между бровями разгладилась, и Нэнси с улыбкой шагнула вперед.

Все происходившее казалось ему чудом. Еще два дня назад Ник не знал, увидит ли ее когда-нибудь снова, а сей­час она сидела напротив, совсем близко, и ела пирог...

Он понимал, что завтрак скоро закончится и может наступить неловкая пауза, после которой Нэнси взглянет на часы и скажет, что ей пора. И очень не хотел, чтобы это произошло. Было так славно сидеть и разговаривать с ней... неважно о чем.

— Хочешь ликера? — неуверенно спросил он.

С одной стороны — спиртное — утром... еще решит, чего доброго, что он пьяница! С другой — к кофе вроде подходит... да и повод еще немножко посидеть.

— Да, наверное, можно... — согласилась она.

Весь этот дом был сделан «под него», и пультом Ник пользовался почти автоматически. Но для Нэнси подоб­ные фокусы явно были в новинку, и, когда от почти незаметного движения руки полка на стене напротив камина с музыкальным звоном повернулась, уступив ме­сто зеркальному мини-бару, в глазах ее он увидел живой интерес.

— Здорово! Я такое только в кино видела... А как ты это сделал?

Он с удовольствием продемонстрировал, как с по­мощью пульта можно задернуть занавески, плавно приту­шить люстру, включить стереосистему и открыть экран большого плоского телевизора.

— Я тебе все покажу. Ты ведь еще не торопишься?

— Нет, мне только в воскресенье на работу, — качнула головой Нэнси.

— А кем ты работаешь?

— Бест-боем.

Ответ был столь неожиданным, что Ник, направляв­шийся к бару, с удивлением обернулся.

— Вот уж на мальчика ты явно не похожа!

— Да нет, — рассмеялась она, — это должность так на­зывается. На самом деле — помощник главного бутафора на съемках.

— А-а, да, я в кино в титрах видел, — вспомнил Ник. — Никогда только не знал, что же это значит...

— Обычно бывает два бест-боя — один у главного элек­трика и второй — у бутафора. Только я не в кино, я в теле­сериале.

— А в каком?

— «Лестница». Это дневной сериал для домохозяек — каждый день по сорок минут, кроме выходных. Обычно сегодня снимаем — и назавтра уже все смотрят. Просто наша звезда, Мэрион Креннер, решила поехать отдох­нуть, поэтому мы две недели снимали по полторы серии в день, вперед как бы, чтобы на всю эту неделю хватило, и теперь вся бригада до воскресенья свободна.

— А в воскресенье?

— Она уже приедет, и на понедельник будем снимать.

— И снова каждый день?

— Да, с двух до десяти вечера.

— Не боишься так поздно домой возвращаться?

— А что делать? — пожав плечами, усмехнулась она. При­няла рюмку с ликером, пригубила и улыбнулась. — М-м... «Шамбор»... Давно не пробовала...

Ника поразило, что с первого глотка она узнала ликер, которого он лично вообще никогда не пробовал — выписал по каталогу на всякий случай, бутылка понравилась. А сто­ила эта бутылочка больше ста долларов. Интересно...

— Ничего, еще полгода — и все, — с мечтательной улыб­кой сказала Нэнси, сделав крохотный глоток ликера.

У него мелькнула мысль, что ее губы благоухают сей­час пьянящим ароматом свежей малины. Протянуть руку... дотронуться до плеча... притянуть к себе...

Рука слегка дрогнула, но Ник заставил себя опомнить­ся, уцепившись за последнюю фразу.

— Что — все? Летом сериал закончится?

— Да нет... он закончится раньше, в феврале. Потом еще на несколько месяцев куда-нибудь пристроюсь, а ле­том брошу все и уеду учиться.

— Куда?

— В Европу. В Италию или во Францию — я до сих пор еще не решила...

— А кем ты хочешь стать?

— Режиссером. Хочу снимать свои фильмы.

— А у нас этому не учат?

— Учат. Но мне хочется пожить в Европе, поездить, посмотреть... Спасибо. — Она поставила на стол пустую рюмку.

— Еще?

— Нет, спасибо...

На мгновение в комнате наступило молчание — та са­мая неловкая пауза. И затем последовали слова, которых Ник так боялся:

— Как думаешь, моя одежда просохла?

— Ты уже хочешь уходить? — Он надеялся, что в его голосе не слишком явно выразилось разочарование.

— Ну... я у тебя и так отняла слишком много времени...

— Не страшно... — Ник сумел взять себя в руки и улыб­нуться: — И потом, ты еще не посмотрела дом... и дождь на улице...

Глава 4

Ушла она довольно скоро — стоило дождю ненадолго приутихнуть, Нэнси тут же заторопилась, сказала:

— Ну, я, наверное, пойду? — И на его огорченное: «Ты так дом и не посмотрела...» — улыбнулась: — В следующий раз...

Ни к чему не обязывающее — но все-таки обещание... Уже за калиткой Нэнси обернулась, помахала рукой и заторопилась, поглядывая на хмурящееся небо. Ник смот­рел ей вслед, пока она не скрылась из виду, потом вернул­ся в гостиную и плеснул в ее рюмку немножко «Шамбора» — просто попробовать. Пригубил, закрыл глаза... Дей­ствительно, малиной пахнет...

С небес на землю его вернул голос Бена:

— А она ничего...

— Да, — кивнул он, не открывая глаз. — Но ты же зна­ешь...

— Знаю. Ну и что?

— Ну и что?! — Ник резко вскинул голову — от ощуще­ния радости, которое он всеми силами пытался продлить, не осталось и следа. И тут же сник — Бен-то чем виноват? Усмехнулся: — Ладно... пошли...

Массаж... гигиенические процедуры... тихий час — все как обычно. И снова:

— Привет!

— Привет...

— Ну, как вчера добралась? Не вымокла снова?

— Да нет, слава богу, успела добежать...

Прошло несколько дней, прежде чем он решился на­помнить ей об обещанном (ну, почти обещанном) «сле­дующем разе».

— Нет, сегодня не могу, — замотала головой Нэнси и, прежде чем он успел спросить еще что-то, добавила: — И завтра тоже. Завтра у меня вообще весь день занят — по­друга переезжает, просила помочь, так что я с утра к ней поеду.

— А в субботу?..

Если и тут найдется причина — это будет уже похоже на вежливый, но окончательный отказ...

— Пока не знаю. С утра на кольце увидимся — тогда скажу точно.

В субботу с утра зарядил такой дождь, что ни о какой пробежке явно не могло быть и речи. Поэтому он решил позвонить сам и напомнить о приглашении.

К его удивлению, к телефону подошел мужчина. Ник попросил позвать мисс Тревер (решив, на всякий случай, поименовать ее официально), и через несколько секунд он услышал ее голос:

— Алло?

— Это Ник. Я некстати?

— Нет, ну что ты, я буду очень рада тебя видеть!

— Это для меня сказано или для того типа?

— Ну разумеется!

— Неприятности?

А даже если и так — он-то что может сделать?!

— Нет-нет, он уже уходит...

— А если серьезно, так как насчет сегодняшнего ве­чера?

— Да, конечно!

— Это на самом деле или для него?

— На самом деле. — В ее голосе послышался смех. — И я тебя тоже очень люблю!

— Часов в пять — устраивает?

— Да-да. Целую! Жду!

Появилась Нэнси в полшестого. Выглядела она не­привычно. Он уже видел ее всякой: в спортивных брю­ках и майке, или в куртке; вымокшую до нитки; утопаю­щую в его халате до пят, но такой элегантной — еще ни разу.

На ней были свободные темно-зеленые брюки, туфли на высоком каблуке и короткое светлое пальто с разреза­ми — весьма модное и, насколько Ник мог судить, не из дешевых. На плече висела сумочка на длинном ремешке, из ворота выглядывал яркий шарфик. И держалась она с небрежным шиком женщины, привыкшей к подобным вещам и умеющей их носить...

Все это он успел заметить за то короткое время, пока Нэнси шла от калитки до дома. Шагнула в дом, прикрыла дверь и почти привычно уже скользнула рукой в подстав­ленные ладони.

— Привет!

От нее пахнуло чем-то свежим, похожим на только что скошенную траву.

— А где же «целую»? — шутливо-разочарованно протя­нул Ник.

Она улыбнулась, без малейшего колебания нагнулась и дотронулась губами до его щеки.

— Вот, пожалуйста!

Отступила на шаг, ища глазами, куда бы повесить паль­то, и вздрогнула, когда перед ней, словно сама собой, отъ­ехала в сторону дверца стенного шкафа.

Камин в гостиной уже горел.

— Устраивайся! — Ник кивнул на кресло и все-таки не удержался, чтобы не поинтересоваться: — Ну так что же все это значит?

Нэнси сразу поняла, о чем он спрашивает, и неожи­данно рассмеялась:

— То, что ты мне сэкономил как минимум тридцатку!

— Каким образом?

— Помнишь, я тебе говорила, что четыре месяца назад разбежалась со своим парнем?

Ник кивнул.

— Ну так вот, он периодически появляется, нудно кля­нется в вечной любви и просится обратно. В конце кон­цов довольствуется полсотней долларов и исчезает до сле­дующего раза. А сегодня ты позвонил очень кстати: я тут же сказала ему, что у меня новый бойфренд, страшно рев­нивый. Так что, если он не хочет лететь кубарем с лест­ницы, пусть соглашается на двадцатку и уматывает поско­рее! Ну он поверил и ушел!

— Но двадцатку взял?

— Разумеется! — снова рассмеялась она.

— И чем же перед тобой провинился бедняга, что ты не хочешь принимать его вечную любовь? — То, как лег­ко она рассказывала об этом, настроило Ника на шутли­вый лад.

Нэнси поморщилась, как и в прошлый раз, но отве­тила:

— Я пришла домой пораньше... Дальше ясно, да? — и продолжила, смеясь, но уже не так весело и беззаботно, как до того: — Сцена получилась дурацкая — он меня уви­дел, начал отпихивать девицу, заорал: «Нэнси, ты все не­правильно поняла!» А она... голая... ничего не сообража­ет, за него цепляется... Интересно, а как это еще можно было понять?!

Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Нэн­си вздохнула и пожала плечами.

— Извини… за подробности. Глупо, правда?

— Да уж... А теперь он приходит клянчить у тебя деньги?

— Он все еще пытается убедить меня, что каждому че­ловеку положен в жизни второй шанс. А деньги это так, между делом. — Нэнси невесело махнула рукой. — Ладно, давай о чем-нибудь другом поговорим. А то ты меня все спрашиваешь — а я про тебя ничего не знаю.

То, что теперь определяло почти всю его жизнь, было видно невооруженным глазом, но Нику не хотелось гово­рить об этом.

— У меня своя фирма... инвестиции, в основном свя­занные с горными разработками, — так вышло, что я в этом немного разбираюсь...

Нэнси понимала, что зря рассказала ему эту дурацкую историю, и ей было слегка не по себе. Впрочем, рядом с Ником она все время чувствовала себя немножко нелов­ко, как и обычно в обществе привлекательных мужчин. Она долго не могла вспомнить, кого он ей напоминает, и только потом поняла, что он очень похож на Рея Милланда, только жестче и как бы... более нервный, что ли.

Когда он улыбался или протягивал ей руку, у нее внут­ри все вздрагивало. Она прекрасно знала эти симптомы и с легким ужасом понимала, что стремительно влюбля­ется — глупо, по-детски, почти как школьница, но остано­вить себя уже не могла...

— ...Офис компании на Манхэттене — а я работаю здесь...

Кабинет поразил ее, как и все в этом доме, который она потихоньку, про себя назвала «домом будущего», — он был похож на кабину космического корабля. Огромные плазменные экраны, непохожие на обычные компьюте­ры, — на одном все время мелькали какие-то цифры; по­лукруглый блестящий стол с несколькими клавиатурами — и еще какие-то приспособления с мигающими цветными огоньками.

— Ну, как тебе? — поинтересовался Ник.

— Обалдеть! — честно ответила она. — Фантастика!

— Вот тут я и зарабатываю деньги! — Глаза его весело блестели — сейчас он был похож на мальчишку, хвастаю­щегося новым велосипедом.

— И получается? — спросила Нэнси, подхватив его шут­ливый тон.

— Еще бы!

— Наверное, ты ужасно умный?

— Я ужасно умный! — с серьезным видом подтвердил он, не выдержал и захохотал. Продолжая смеяться, взял ее руку и зажал между ладонями, легонько поглаживая. — А сейчас я тебе покажу нечто совсем-совсем другое. Не такое... современное. Пошли! — И нетерпеливо потянул ее за собой.

Нэнси почти бежала, еле поспевая за ним. Дома у него была другая коляска — не та, ручная, благодаря которой они познакомились, а электрическая, бесшумная и с ма­ленькими колесиками — она так стремительно двигалась, поворачивалась и застывала на месте, словно была частью его тела. Нэнси в прошлый раз не поняла, как Ник управ­ляет ею, и только теперь заметила блестящие шары на кон­цах подлокотников, к которым он слегка прикасался кон­чиками пальцев.

Короткий коридор, поворот, и он затормозил перед очередной дверью. Пробежал пальцами по пульту — дверь распахнулась, и вспыхнул свет.

— Прошу!

Это была библиотека с невысокими — до верхнего ряда можно достать рукой — стеллажами. Книги, стоявшие на них, даже на расстоянии выглядели солидными, научны­ми. Но внимание Нэнси привлекло другое — то, что было над книгами.

На фоне темных деревянных панелей, покрывавших стены, сверкали и переливались... завороженная, она даже не сразу нашла нужное слово — камни. Точнее, предметы, сделанные из камня.

Белый медведь или, скорее, желтоватый, четко выде­ляющийся на фоне подставки из льдисто-белого камня. И яркий попугай с распростертыми крыльями и распах­нутым клювом. И мозаика — воющие волки при свете луны, и часы, и ваза с серебряной окантовкой...

Нэнси не сразу почувствовала, что ее рука свободна.

— Походи, посмотри, если хочешь.

Она обернулась.

— Это... тоже ты?!

Ник кивнул и, видя, что она продолжает смотреть на него, пояснил:

— Я вообще-то по образованию геолог. И всегда лю­бил камни, даже в детстве коллекцию собирал. А послед­ние несколько лет начал делать такие штуки. У меня здесь, в доме, мастерская есть, я тебе потом покажу.

Нэнси присела на корточки — ей было неудобно смот­реть на него сверху вниз. Для удобства оперлась о подло­котник его кресла, не сразу поняла, что вместо подлокот­ника ее локоть упирается ему в колени — и испуганно дер­нулась, с трудом удержав равновесие.

— ...Я разные техники пробовал, видишь — и по слоно­вой кости резьба есть, и мозаика, — продолжал Ник, — а что удачно получилось — здесь поставил... — И в этот мо­мент заметил ее резкое движение. Лицо его как-то сразу отвердело, он запнулся и тихо сказал: — Н-не бойся. — Быст­ро и нервно потряс головой и похлопал ее по локтю. — Ты не сделаешь мне больно — я там... ничего не чувствую.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

— Ты никогда не спрашивала меня, как это, — кивнул он вниз, на ноги, — получилось.

Нэнси неловко и, наверное, некстати улыбнулась.

— Я не люблю страшных историй.

— Да тут и рассказывать особо не о чем, просто автомо­бильная катастрофа...

Они набились в машину ввосьмером — на заднем сиде­нье была сплошная мешанина из рук и ног. Все изрядно выпили, и всем было море по колено.

Ник сидел сзади, а на коленях у него устроилась де­вушка Билли — он даже не помнит теперь, как ее звали, но тогда, в давке, сунул ей руку под юбку, и через минуту девчонка уже стонала ему в ухо: «Еще! Еще...»

Он быстро прикинул, что до места миль пятнадцать — все вокруг галдят и ерзают, и если по-быстрому...

Удара Ник не почувствовал. Очнулся он в реанимации, через три дня.

Билли умер на месте, не приходя в сознание. Та дев­чонка прожила еще немного, потом ей отключили аппа­ратуру — врачи сказали, что кома необратима. Из всей ком­пании остались в живых только трое.

Смешнее всего, что не Билли, севший за руль пьяным, был виноват в аварии. Отказали тормоза у несущегося по поперечной дороге трейлера, который смял их «форд» в лепешку.

— ...Грузовик сорвался с тормозов, и... в общем, потом фирма выплатила компенсацию. — Ник вздохнул. — Лад­но, пойдем лучше я тебе покажу мастерскую.

Первое, что бросилось ей в глаза в мастерской, это еще один компьютер с большим плоским экраном.

— Тут я делаю модели, — показал на него Ник, — все рассчитываю, подбираю материал, а потом уже начинаю работать вон там, — махнул пультом на длинный стол, над которым тут же загорелся свет.

Он провел ее вдоль длинной полки, где лежали куски и плитки разноцветного камня, небрежно бросая:

— Это агат с Сицилии, а это рисунчатая яшма — тут, если удачно отрезать, иногда целые картины появляют­ся. А, вот, кстати!

Повернул камень — на отполированном месте разме­ром с ладонь виднелся фантастический пейзаж, похожий на заросли красных деревьев под зеленым небом.

— И ты уже знаешь, что ты с этим сделаешь? — Нэнси осторожно обвела пальцем одно из деревьев.

Ник покачал головой.

— Я не знаю, сумею ли когда-нибудь это все использо­вать, просто мне нравится, что они у меня есть. Я тебе говорил, я вообще люблю камни.

— А это что? — показала Нэнси на большой деревян­ный ящик, наполненный серыми пыльными шарами раз­мером с арбуз, похожими на комья застывшего бетона.

— Это жеоды, мне из Аризоны недавно прислали. — В ответ на ее вопросительный взгляд Ник пояснил: — Ну... это вроде пузырей из камня. Там внутри могут быть кри­сталлы или агаты — или ничего, как получится.

Нэнси снова посмотрела на серые шары — ей страш­но захотелось узнать, что в них! И тут Ник, очевидно уло­вив вопрошающий взгляд девушки, хлопнул ее по руке и с улыбкой кивнул на ящик:

— Выбирай... распилим один, посмотрим, как тебе по­везет!

Жеода оказалась отменной, как но заказу: зеленая по­рода, затем слой светло-серого агата с ровными темными полосками, а внутри — льдистый кварц, плавно переходя­щий в аметистовую щетку с крупными, чуть ли не в фалан­гу пальца, розовато-лиловыми кристаллами.

При виде такого великолепия Нэнси расплылась в сча­стливой улыбке.

Ник сделал небрежный вид — мол, и не такое видали! Но потом не выдержал и рассмеялся — уж очень востор­женные у нее были глаза! Взял половинку жеоды, взвесил на руке.

— Я тебе из этого куска ночник могу сделать... Хо­чешь?

Судя по всему, от столь щедрого предложения она про­сто онемела. Молча закивала и лишь через несколько се­кунд спросила:

— Ночник? А как?

— Пойдем, у меня в спальне такой стоит, посмотришь!

У двери спальни он на секунду затормозил, подумав, что подобное приглашение может быть истолковано не­верно. Или это только у него мысли все время сворачива­ют не в ту сторону? Скорее всего, она его как мужчину и не воспринимает... И правильно делает.

Внутри стало пусто и холодно. Захотелось, чтобы Нэн­си сейчас же исчезла, ушла обратно, в свой мир нормаль­ных здоровых людей, и оставила его в покое!

«Ладно, пригласил — терпи! — подумал он. — Тем бо­лее что впереди еще ужин... Кроме того, если она уйдет... когда она уйдет, ты снова будешь, как последний идиот, места себе не находить и ждать новой встречи!»

Нэнси заметила эту короткую паузу и взглянула на пульт — наверное, подумала, что с первого раза не срабо­тал...

Ночник на тумбочке у кровати был тоже из жеоды — белая полупрозрачная порода и коричневые кристаллы, красиво отблескивающие золотистыми бликами. Ник щелкнул выключателем, и ночник послушно начал пере­ливаться медленными волнами янтарного света.

— Вот... а твой будет розовым светиться.

Нэнси сидела на кровати, совсем близко, и как заво­роженная смотрела на мерцающий свет. Оставалось толь­ко протянуть руку и обнять за плечи, и притянуть к себе, и дотронуться губами до шеи... и впиться в нее, и ощутить под рукой атласную, льнущую к пальцам кожу, и...

Он отъехал немного назад, щелкнул пультом — заго­релся верхний свет.

— Я сначала сделал неудачно — не сообразил, что на эти кристаллы вся пыль собирается и никакой тряпкой ее там не достать. А теперь мыть можно, он герметичный и внутрь, в патрон, вода не попадает. Видишь, даже о та­ких мелочах думать приходится...

— А кто у тебя убирает? — неожиданно спросила Нэн­си.

Вот уж типично женский вопрос, похожий на завуа­лированную попытку выяснить, есть ли у него жена или что-то в этом роде...

— Пару раз в неделю приходит какая-то женщина. Я ее редко вижу, стараюсь в это время в кабинете отсидеться, терпеть не могу даже запаха уборки...

«Врешь, голубчик! Ты терпеть не можешь, что кто-то видит тебя таким! Все эти незаметные сочувственные взгляды...» Чтобы заглушить эту мысль, Ник добавил, сам не зная зачем:

— В кабинет я никого постороннего не пускаю, там Бен иногда порядок наводит, когда уж совсем все пылью зара­стает. А еду готовит миссис Фоллет — утром приходит и на весь день готовит, потом только разогреть остается.

— А кто такой Бен?

— Это мой… В общем, он живет здесь, в доме, и мне помогает, массаж делает и... Есть вещи, с которыми я не могу справиться сам... Например, одеться, и помыться, и лечь в постель... и многое другое из того, что нормаль­ные люди делают каждый день, почти не задумываясь об этом.

Ну почему нельзя хоть на один день выбросить все это из головы?! Ведь он так ждал ее! И так хорошо все начи­налось, и Нэнси ни о чем не спрашивала — он сам начал вспоминать то, о чем не нужно было ни говорить, ни ду­мать. А теперь несет какую-то ненужную чепуху.

— Ладно, пойдем, я тебе еще бассейн покажу.

— У тебя есть бассейн?

— А как же! С подогревом и стеклянной крышей! Хо­чешь, приходи поплавать!

Естественно, с крышей, ведь плаванье — это часть ежедневной общеукрепляющей терапии, а погода не все­гда... Черт, опять!

Он помазал ей бассейн, даже включил над ним и под водой свет и объяснил:

— Тут лампы специальные, вроде ультрафиолетовых — под ними зимой загорать можно. А летом крыша вообще убирается...

Осмотр дома был закончен там же, где и начат, — в го­стиной у камина. Настроение у Ника к этому времени луч­ше не стало, но он все-таки попытался шутливо заметить:

— Вот так я и живу... сам себе хозяин...

И тут Нэнси посмотрела на него и спросила — легко и весело:

— А почему ты не заведешь себе никого?

Глава 5

Нэнси не поняла, что произошло и почему на Ника так подействовал ее вопрос. Он резко обернулся, сузив­шиеся глаза сверкнули бешенством, лицо стало жестким и чужим — настолько неожиданно, что она отшатнулась.

— Какую-нибудь суку, которая будет наставлять мне рога, тратить мои деньги и ждать моей смерти?! Нет уж, обойдусь!

Еще в библиотеке она почувствовала, что что-то не так и, наверное, лучше будет под благовидным предлогом из­виниться и уйти — только не знала, что придумать, чтобы ее уход не выглядел совсем уж невежливо. И вот...

— Можно и кобеля... Вообще-то я имела в виду соба­ку. — Она неловко улыбнулась, пытаясь хоть как-то разря­дить обстановку. — Если бы у меня был свой дом, я непре­менно завела бы собаку!

— Собаку? — переспросил Ник, закрыл глаза и неожи­данно засмеялся — странно, одной половиной рта. — Да... действительно... собаку...

Он уже понимал, что показал себя полнейшим идио­том... психом, который ни с того ни с сего кидается на людей за совершенно невинное замечание. Сейчас Нэнси встанет и уйдет... и будет абсолютно права.

Ник взял ее руку и зажал между ладонями.

— Извини... — поднес ее руку к губам, быстро поцело­вал, прижал на миг к щеке и отпустил. — Я знаю, у меня ужасный характер... Бен недавно назвал меня «тигром с зубной болью». Извини...

Ник сам даже не понимал толком, чего ему больше сей­час хочется: чтобы Нэнси осталась или чтобы ушла. Что­бы ушла и больше никогда не приходила...

— А у меня тоже характер... дурной, — неожиданно услышал он. — Многие говорят, что у меня нет чувства юмора и я обижаюсь на самые безобидные шутки. Я дей­ствительно не люблю, когда меня разыгрывают, поддраз­нивают, и все такое... — Нэнси виновато пожала пле­чами.

Он не сразу сообразил, что ему протягивают руку по­мощи. Понял и улыбнулся... заставил себя улыбнуться.

— Не думаю, чтобы это было таким уж ужасным недо­статком...

Заявление Ника, что к нему должны прийти и, соот­ветственно, нужно накрыть стол на двоих, миссис Фоллет восприняла как указание приготовить «романтический ужин» и развернулась во всю ширь.

Чего стоили крохотные разноцветные канапе! И бо­калы, и фужеры, и салаты, и копченый лосось на боль­шом блюде, обложенный какими-то непонятными круг­ляшами. И вазочка со сладко пахнущими цветами, и пара серебряных подсвечников, заботливо снаряженных свеч­ками...

Откуда она вообще знает, какого пола его предполага­емый визитер? Не иначе как сплетничала с Беном у него за спиной. Ну и правда, с кем еще Бену разговаривать?

Мысль о еде возникла очень кстати — в тот момент, когда Ник лихорадочно прикидывал, что еще сказать, чтобы как-то сгладить последствия своей нелепой вспыш­ки. Он не знал, как вернуть ту веселую легкую непринуж­денность, с которой Нэнси всегда вела себя с ним.

Внешне все выглядело нормально — они одновремен­но сделали вид, что ничего не произошло, и заговорили о чем-то другом. Ник рассказал, как довольно долго не мог привыкнуть к пульту и, пытаясь задернуть шторы, вместо этого включал телевизор или гасил свет; Нэнси — пару смешных историй про съемки. Но в ее поведении Ник чувствовал легкую настороженность — и маленькая мор­щинка между бровями, чуть слева, все не исчезала.

За его предложение: «Как насчет ужина? Там миссис Фоллет, кажется, что-то приготовила — пойдем, посмот­рим?» — Нэнси ухватилась с облегчением — возможно, тоже не знала, о чем еще говорить...

Всю обнаруженную на кухне икебану она восприняла как должное.

— Как ты думаешь, это — едят? — показал он на кругля­ши, окаймляющие лосося.

— Да, это такие рулетики из масла и овощей, — кивну­ла она, ухватила один из них прямо рукой и, отправив в рот, подтвердила: — Вкусно! — Затем протянула Нику: — Попробуй? — и смутилась, когда, придержав ее за руку, он потянулся к ней и взял рулетик прямо губами.

То ли из-за получившейся усилиями миссис Фоллет уютно-романтической обстановки, то ли просто потому, что прошло достаточно времени, — но где-то к середине ужина Ник почувствовал, что напряженность, возникшая между ними, постепенно тает — и вместе с ней разглажи­вается морщинка на лбу у Нэнси...

Ночью он долго не спал — лежал в темноте, глядя на мерцающий ночник, и вспоминал, снова и снова возвра­щаясь в памяти к той нелепой, грубой вспышке, которой он отреагировал на ее шутливое замечание про собаку... всего лишь про собаку...

Хотя... вроде бы потом все удалось сгладить и конец вечера прошел вполне нормально. Они пили вино, и раз­говаривали, и смеялись, и свечки мерцали, и еда была вкусной... Так, может, зря он придает такое значение пу­стякам?

Но засевшее глубоко внутри чувство тревоги никак не давало заснуть...

Уже на следующее утро Ник понял, что, похоже, худ­шие из его опасений сбылись — на дорожке Нэнси не по­явилась. Он напрасно прождал минут двадцать, потом по­звонил по мобильнику — к телефону никто не подошел.

Она позвонила сама — еще минут через двадцать, — и Ник с первой же секунды почувствовал в ее голосе ка­кую-то напряженность. Казалось, Нэнси говорит через силу, стараясь побыстрее свернуть разговор:

— Привет...

— Привет! Ты...

— Извини, Ник, я сегодня не приду.

— Да, я уже понял... Что-нибудь случилось?

Ну пусть она скажет, что простудилась, или подверну­ла ногу, или еще что-нибудь такое!

— Нет... Пока не знаю...

— Я могу чем-то помочь?

— Нет... Извини, мне надо идти...

Он еще успел спросить:

— А завтра?..

— Не знаю... Наверное, нет... Я позвоню. До свидания. — И повесила трубку.

Назавтра Нэнси снова не появилась на кольце — и не позвонила.

Все это было очень похоже если не на разрыв, то на что-то близкое к нему. Наверное, она спокойно, на трез­вую голову, обдумала все и пришла к выводу, что продолжать отношения с калекой — да еще с таким психопатом, который кидается на людей по пустякам, — не стоит. Что ж — этого следовало ожидать... Ник все-таки попы­тался набрать ее номер, но там никто не подошел, и даже автоответчик не был включен. Ну, может, оно и к лучшему...

Весь день он работал — даже не пошел на тихий час, поцапавшись из-за этого с Беном, который — совершен­но справедливо! — талдычил о режиме и необходимости менять позу, чтобы ноги не затекали. Ничего, один раз можно...

Почему-то именно тогда, когда у него было самое скверное настроение, с работой все получалось лучше некуда. Появлялись удачные идеи, нужные мысли сами ложились на бумагу, решения оказывались верными... Ник уже не в первый раз замечал это.

Звонок раздался поздно вечером, часов в одиннадцать.

— Ник? Извини, я не позвонила сегодня... ты, навер­ное, ждал?

На этот раз она не сказала даже «привет!». Ну и что ответить? Что не ждал — выйдет грубо, что ждал — будет выглядеть как попрек...

— Да, вообще-то, ждал.

— Извини, у нас началась предрождественская гонка, потом всех распустят на каникулы, а эту неделю мы рабо­таем с утра до вечера. Я и сейчас с работы звоню.

Вроде вполне понятное объяснение — только голос ка­кой-то не тот...

— А в каникулы ты что делаешь? — спросил Ник, и, прежде чем она успела ответить, объяснил: — Это я к тому, что твой ночник скоро будет готов. И если у тебя нет луч­шей компании на Рождество, я был бы рад тебя пригла­сить... или в какой-то другой день...

— Нет, не выйдет, — (собственно, ничего другого он и не ждал!), — я должна съездить домой... Хотя, честно го­воря, я бы с большим удовольствием пришла к тебе... — Добавила Нэнси, и сказанное перевернуло с ног на голо­ву все те конструкции, которые Ник так тщательно вы­страивал последние дни.

Потом она сказала, что позвонит, когда приедет, по­делала счастливого Рождества и попрощалась.

И Ник остался в недоумении и с бьющимся сердцем.

Значит... выходит, она не пряталась от него и не име­ла в виду полный разрыв?! Да уж... разрыв... было бы что разрывать! Они и виделись-то по-настоящему всего два раза — и оба раза он ухитрился не по делу огрызнуться на нее.

Ник уже не пытался спрашивать себя: «Зачем и кому это надо?» Само присутствие этой девушки доставляло ра­дость — даже просто воспоминание о ней. И тревогу, и сомнения, и беспокойство — и все-таки радость.

Он понимал, что для Нэнси их отношения наверняка значат куда меньше, чем для него... и что все это только до лета, а потом она уедет учиться. Но лето сейчас каза­лось чем-то далеким и нереальным.

А в памяти снова и снова вставала фраза, сказанная невеселым голосом: «Я бы с большим удовольствием при­шла к тебе...»

По его прикидкам, Нэнси должна была приехать в пер­вых числах января — если, конечно, она действительно уехала домой на рождественские каникулы. Похоже на то — по телефону у нее никто не отвечал. Да и зачем ей было врать?!

Ночник для нее Ник закончил за два дня — получи­лось и вправду неплохо. Потом, разойдясь, прикинул на экране, что бы такое интересное сотворить из яшмы — той самой, где красные деревья под зеленым небом. И, поддавшись сентиментальному порыву (а на самом деле просто захотелось еще немного поработать в ма­стерской), сделал маленькую вазочку из родонита с се­ребряным ободком — рождественский подарок для мис­сис Фоллет.

Вообще-то, каждый год на Рождество миссис Фоллет, как и Бен, получала от него традиционный чек на двести долларов (ей, как женщине, полагался еще букет цветов). Но в последние дни она начала готовить для него всякие деликатесы вроде воздушных пирожных, паштета из пе­ченки и крабовых котлет по-мэрилендски — и Нику тоже захотелось сделать ей что-то приятное. Кулинарное усер­дие миссис Фоллет не осталось незамеченным, хотя Ник и удивлялся: чего это она так разошлась?

Бен со свойственной ему бесцеремонностью раз­болтался и, чувствуя себя незаменимым, просветил хо­зяина:

— А она мне раньше все время жаловалась, что тебе готовить неинтересно — что дали, то и съел, хоть каж­дый день одно и то же. Только бурчишь, что недосолено — да и то, под настроение, абы сказать... А тут ты ей этот ужин на двоих заказал — дал, значит, возможность себя проявить, — а потом похвалил как следует. Вот она и ста­рается теперь, — ухмыльнулся Бен и нравоучительно до­бавил: — Женщин хвалить нужно!

Он еще будет учить его, как обращаться с женщи­нами!

Глава 6

Вазочка произвела неизгладимое впечатление — Ник и не ожидал подобного эффекта. Миссис Фоллет бормо­тала что-то бессвязное, жала ему руку. Заметив, что от избытка чувств она готова разрыдаться, он отступил на заранее подготовленные позиции:

— Ну все. Я пошел работать!

Слава богу, в доме уже все усвоили, что, когда он рабо­тает, в кабинет заходить категорически запрещено!

В эти дни он не выезжал на кольцо — точнее, съездил один раз и больше не стал. Это было какое-то мучение — он прекрасно знал, что Нэнси там быть не может, но всю дорогу машинально пытался отыскать ее глазами.

Она позвонила в канун Рождества, рано утром. Сидя за компьютером, Ник деловито отозвался:

— Райан, — и услышал:

— Привет...

Он не ждал, и даже не сразу узнал ее. Сердце сделало пару лишних ударов, прежде чем он произнес:

— Нэнси... Здравствуй!

— Я уже приехала...

— Давно?

— Ночью... Ник, ты... приглашал меня на Рождество... или...

— Да, конечно! — почти закричал он, прежде чем она успела договорить. — Приходи! Конечно приходи!

— Во сколько?

— Не знаю... — От неожиданности Ник растерялся, но все, спохватившись, предложил: — В шесть?

— Хорошо, в шесть. До встречи.

Он с удовольствием поговорил бы еще, все равно о чем — но Нэнси уже повесила трубку.

Через минуту, выкатившись в гостиную, Ник застал Бена в обычной позе — перед телевизором, откуда неслась оглушительная стрельба и вой сирен, и чуть ли не заорал, перекрикивая шум:

— Сегодня же праздник — так какого черта в доме нет елки?!

Пришла Нэнси в начале седьмого — к этому времени все было готово к ее визиту.

В центре гостиной возвышалась елка, украшенная старинными игрушками, которые достались Нику еще от матери. Он заставил Бена перерыть два чулана и, не обращая внимания на бурчание: «Все, как всегда, в по­следний момент»; «Семь пятниц на неделе» и — совсем уж хамское: «Загорелся в попе лед!» — найти нужную ко­робку.

Насчет ужина Ник не беспокоился, еще с прошлого раза уверовав в способности миссис Фоллет. Правда, на всякий случай после ее ухода он отправился на кухню и удостоверился: на сей раз гвоздем пиршества должна была стать фаршированная индейка, а около каждого прибо­ра полагалось поставить маленький букетик из остроли­ста, перевитый елочной мишурой.

Кроме того, над камином был прицеплен венок из оме­лы — это сделал Бен по собственной инициативе — явно с намеком! Сам Бен, воспользовавшись ситуацией, тут же отпросился на рождественскую вечеринку к сестре, по­обещав вернуться к полуночи (тоже мне Золушка в ботин­ках 45-го размера!).

С шести часов Ник сидел и высматривал из окна каби­нета знакомую фигурку — по его мнению, Нэнси должна была появиться со стороны парка. Но неожиданно к до­му подъехало такси, и она высадилась из него с каким-то огромным свертком.

Он щелкнул тумблером калитки и понесся к двери, по­думав, что надо бы поставить над калиткой камеру — это удобнее, чем смотреть в окно. Успел вовремя — дверь эф­фектно распахнулась именно в тот момент, когда цоканье каблучков замерло у входа. И первой мыслью было: «Что-то случилось!»

Нэнси с улыбкой шагнула внутрь, наклонилась и по­целовала его в щеку... точнее, чуть выше, около глаза — и даже не сразу отодвинулась, задержавшись еще на какую-то долю секунды. От нее пахло морозом и свежестью, на воротнике пальто сверкали капельки от растаявших сне­жинок, и она по-прежнему улыбалась, а в голове у Ника набатом снова и снова звучало: «Что-то случилось!..»

— Вот... это тебе... с праздником... — достала она из-за спины сверток.

Ник раскрыл — и растерянно замер, потом медленно вытащил подарок. Это была игрушечная собака...

Большая, пушистая, черно-белая, с глупой улыбающей­ся добродушной мордой, болтающимися ушами, высуну­тым языком и биркой на ошейнике: «Меня зовут Роки»...

— Помнишь, мы с тобой говорили про собаку, и вот... — попыталась объяснить Нэнси. — Я подумала... Глупо, да? — И неловко улыбнулась.

Он молча замотал головой. Слов не было... точнее, были, но Ник никогда не сказал бы их вслух. Ему давно никто не дарил подарков... Ему давно никто не дарил та­ких ненужных, непрактичных, неподходящих, нелепых, милых, добрых и смешных подарков, которые были бы куплены от души... и именно ему.

На миг уткнулся носом в собаку... подумал, что выгля­дит по-дурацки, и тут же — что уже забыл, как пахнут новые игрушки. Нашел руку Нэнси и прижался лицом к ней... а на самом деле хотелось обнять и прижать ее к себе всю... просто прижать — живую и теплую... Но рука была холод­ной.

«Что-то случилось!..»

Он легонько поцеловал запястье и отпустил. Сказал:

— Спасибо... Это не глупо. Пойдем в гостиную греть­ся, — и первый направился туда, пытаясь на ходу понять, почему снова и снова в голове возникает эта мысль.

Собаку Ник посадил на диване, перед елкой — вышло даже забавно. Поправил завернувшееся ухо, потрепал по голове.

— Вот так... Домашние собаки, насколько я знаю, все­гда сидят на диванах. — Улыбнулся, надеясь, что Нэнси поддержит шутку и странное чувство тревоги растает само собой.

— А у тебя собака была? — спросила она. — У мамы была астма... аллергия на животных, на шерсть. А у тебя?

— Нет. То есть была... очень недолго...

И в этот миг Ник понял, что не давало ему покоя.

Исчезло то ощущение радости жизни, которое всегда казалось ему неотъемлемой частью Нэнси...

Словно от нее осталась только пустая оболочка, кукла, похожая внешне — но лишенная того, что было ее сутью. И улыбка другая — вымученная, как бы сквозь слезы... и голос — вроде нормальный, но чуть быстрее и выше обыч­ного.

Что-то случилось — теперь это стало так ясно, слов­но было написано у нее на лбу. «Нэнси, что с тобой?!» — едва не сорвалось у него с ходу. Но тут же Ник понял, что она наверняка сочтет подобный вопрос бестактным и все равно не ответит, и, смешавшись, предложил ей выпить.

Нэнси согласилась, словно только этого и ждала. Сде­лала пару глотков «Манхэттена» и улыбнулась — почти ве­село и непринужденно. Именно «почти».

— Может... может, пойдем в мастерскую? Там... ночник, я хочу показать, как получилось... — неуверенно предло­жил Ник, не зная, что еще сказать.

— Пойдем... — И все та же «почти» улыбка...

Он никогда не делал женских украшений — а тут сде­лал. Небольшую подвеску — кристалл аметиста в тонень­кой, затейливо сплетенной серебряной сетке с вырисо­вывающейся, если приглядеться, буквой «Н».

О том, что Нэнси может прийти на Рождество, Ник тогда даже не думал, но теперь получилось кстати.

— Вот... это тебе... с праздником... — повторил он ее слова, протягивая подвеску. — Это кусочек от той самой жеоды.

В улыбке Нэнси вдруг появилось что-то щемяще-беззащитное, но живое, настоящее. Она дотронулась... взя­ла... посмотрела на свет.

— Если хочешь, можешь надеть. Вот, есть цепочка.

Ник обрадовался, что догадался еще с утра заказать эту самую цепочку и настоять, чтобы привезли сегодня же — и вдруг загадал: если она сейчас наденет украшение, то все будет хорошо. Не задумался, что будет хорошо, просто — будет хорошо — и все...

Нэнси аккуратно продела цепочку в ушко подвески, поднесла к шее, закинув руки назад. Сегодня на ней был бледно-голубой пушистый свитер — должно подойти...

Внезапно он опомнился — а что, собственно, может быть хорошо? Увидел, что она так и не надела цепочку, а снова поднесла к глазам, разглядывая застежку, и ска­зал:

— Тут замок немного сложный. Давай покажу... Вот — тут нажать надо...

Нэнси присела на корточки, совсем близко, внима­тельно глядя, как он открывает и закрывает крохотный замочек.

— Давай я тебе сам застегну... для первого раза.

Ни слова не говоря, она повернулась, наклонив голо­ву и одной рукой отводя с шеи волосы.

На шее, чуть справа, у нее оказалась небольшая родин­ка и волосы росли вниз мыском, завиваясь пушистыми прядками. Ник не торопясь застегнул цепочку — и все-таки не удержался, погладил ее по шее кончиками пальцев.

— Вот так.

Нэнси, все еще сидя на корточках, подняла голову и встретилась с ним глазами. И он не выдержал:

— Нэнси, что с тобой случилось?

Она резко замотала головой, одним движением вы­прямилась и оказалась в двух шагах от него. Но не стала удивляться вопросу или говорить «Все в порядке».

Взглянула вниз, на висящий на груди кулон.

— Красиво получилось... Спасибо.

Ник кивнул, продолжая в упор глядеть на нее. Медленно, словно через силу, она сказала:

— Наверное, это была не лучшая идея — напрашивать­ся сегодня к тебе в гости. Только настроение под празд­ник порчу.

Значит, он не ошибся...

— Ты не напрашивалась... Я очень хотел, чтобы ты при­шла.

Если бы он мог сейчас подойти... обнять ее, прижать к себе — а не смотреть снизу вверх, не в силах вырваться из этого кресла!

— Что случилось? Может, я могу чем-то тебе помочь?

Нэнси зажмурилась и почти судорожно затрясла головой.

— Нет, нет... Давай лучше праздновать... и поговорим о чем-нибудь хорошем... и... не надо. У тебя всегда так хо­рошо... тепло и празднично — а теперь вот...

— Давай пойдем в гостиную...

Черт возьми, в этой мастерской ей даже сесть некуда! Глупо как!

В гостиной оказалось не лучше. Модное кожаное крес­ло с высокой спинкой и широкими загибающимися под­локотниками отгородило от него Нэнси так же надежно, как если бы она сидела в клетке. Если бы не эти подлокот­ники, можно было бы обнять ее за плечи.

Впрочем, обставляя когда-то гостиную, он об этом не думал...

— Так что у тебя случилось? Может, я все-таки могу как-то помочь?

Спереди и чуть сбоку — это был единственное положе­ние, при котором коляска не наезжала ей на ноги, а дурац­кие подлокотники не мешали Нику держать ее за руку. Лад­но, хотя бы за руку...

— Ник... я хотела тебе сказать... возможно, мы больше не увидимся вот так. — Нэнси повела свободной рукой, слов­но заключая их обоих в круг. — Я, наверное, скоро уеду.

— Куда? — Внутри словно что-то оборвалось. — Ты же собиралась только летом?

— Нет... — Она прикусила губу и помотала головой. — Нет, с учебой я... пролетела, все. Ничего не выйдет. Это... другое. Мне просто... просто нужно уехать отсюда.

— Почему, что случилось?! У тебя какие-то неприятно­сти? На работе? Или... — Нику вдруг показалось, что он понял, в чем дело. — Ты... беременна?

Нэнси вздрогнула и посмотрела на него дикими гла­зами.

— Ты что? Этого только не хватало!

— Ну...

Она невесело рассмеялась.

— Ну почему вы, мужчины, всегда только об одном спо­собны думать?! — Смех оборвался так же резко, как начался.

«"Вы, мужчины"... Ну хоть на этом спасибо!» — мель­ком подумал он.

— Нет, все значительно проще... Или сложнее?.. Я хочу уехать куда-нибудь подальше, где меня не сможет найти моя мать.

— А что не так с твоей матерью? Она что... — Ник за­пнулся, не зная, как помягче спросить, чтобы не обидеть: «наркоманка?», «преступница?», «сумасшедшая?».

— Нет, — слабо усмехнулась Нэнси, догадавшись, о чем он думает. — С ней все в порядке. И... она очень кра­сивая...

Глава 7

Она была очень красивой — вот в чем дело.

Очаровательная малышка... очаровательная девочка — победительница конкурса «Маленькая мисс Америка», спонсированного фирмой «Нестле». Очаровательная де­вочка-подросток... правда, к тому времени ей было уже не до конкурсов.

В одиннадцать лет она начала сниматься в сентимен­тальном телесериале в роли маленькой девочки, которая отчаянно борется за то, чтобы находящиеся на грани раз­вода папа и мама снова полюбили друг друга. Эта роль сра­зу принесла ей головокружительный успех. Потом были еще фильмы, еще сериалы...

Обаяние девочки, а потом юной девушки, которое она щедро изливала с экрана, сделало ее любимицей публики — и каково же было всеобщее удивление, когда, снявшись в очередном фильме, который еще до выхода на экран заранее был объявлен шедевром, Алисия Хэнсфорд вдруг заявила, что отныне она хочет целиком посвятить себя семье и ее единственной ролью будет роль жены и ма­тери.

Публика была в шоке: в глазах всех Алисия до сих пор оставалась девочкой-подростком. На самом деле к тому времени, как закончились съемки, ей исполнилось девят­надцать лет, хотя играла она пятнадцатилетнюю девоч­ку, и она была беременна от популярного писателя Алек­са Тревера — автора того самого бестселлера, но которо­му и был поставлен фильм.

Состоялась настоящая голливудская свадьба — с огром­ным количеством гостей, цветов, прессы и шампанского.

Все восхищались молодой актрисой, которая ради любви пожертвовала популярностью и головокружительной ка­рьерой. Правда, нашлись злые языки, утверждавшие, что это был самый лучший ход, на который хватило ее сооб­ражения — для ролей подростков Алисия стала уже ста­ровата, а «взрослые» роли, для которых требовалась хоть какая-то искра таланта и умение играть не только саму себя, были ей не по зубам. Но что поделать — злопыхате­лей везде хватает...

Молодая чета поселилась в Хьюстоне, где Алисия очень быстро стала душой общества. Роль очарователь­ной юной жены — а потом и молодой матери с милой крошкой дочуркой — подходила ей как нельзя лучше.

В Техасе до сих пор держатся за старые традиции: бо­гатым мужьям положено баловать своих жен и покрови­тельствовать им, а женам — с благодарностью принимать это покровительство и... не обременять себя карьерой или какой-то серьезной работой.

Алисия с удовольствием участвовала во всех светских и благотворительных мероприятиях, занималась шейпин­гом и аэробикой, писала в местную газету небольшие ста­тейки о том, как ухаживать за волосами или улучшить цвет лица, и со вкусом и фантазией устраивала чаепития, ужи­ны и приемы — от небольших, для узкого круга друзей, до весьма помпезных и торжественных — например, по по­воду выхода в свет очередного бестселлера мужа или по­лучения им очередной литературной премии.

Ее любили, ею восхищались, перед нею преклоня­лись — все, начиная от мужа, друзей, соседей, поклонни­ков и кончая мальчиками с бензозаправки, заправлявши­ми ее машину. Да и как можно было не любить такую ми­лую, очаровательную и обаятельную женщину?! Этому способствовал и ее легкий, веселый и незлобивый нрав, и искрометное чувство юмора, и искреннее внимание ко всем, кто окружал ее.

К сожалению, дочь не унаследовала очарования мате­ри — худенькая и высокая, она была скорее похожа на отца. Ни фиалковых глаз, ни золотистых волос, ни при­родной грации в каждом движении — обычная девочка, и только. Да и материнское чувство юмора ей было чуждо.

Стоило Алисии начать беззлобно и добродушно под­трунивать над еще совсем маленькой дочкой, как девоч­ка принималась кричать и плакать — даже колотила от зло­сти кулачками по полу. Став постарше, она, конечно, на­училась сдерживать себя, но недовольство явственно про­ступало у нее на лице.

Но мать не обижалась — на то она и мать! Лишь гово­рила:

— Опять наду-улась! У, ты, мой хомячок! Ну когда ты наконец повзросжешь и поймешь, что я тебя безумно люблю! — и смеялась своим обаятельным серебристым смехом...

С раннего детства Нэнси знала, что больше всех на свете папа любит маму. Но это было естественно — как же иначе?! Она и сама любила маму не меньше. А то, что мама иногда шутила так, что хотелось плакать, и называла ее при людях «моя маленькая глупышка»...

Нэнси попыталась поговорить с ней об этом — но ста­ло только хуже. Теперь говорилось так:

— Моя маленькая глупышечка... ах, простите, я забы­ла, что наша Нэнси серьезная девочка и не любит, когда ее так называют. Ну, может, хоть один, последний разо­чек... — И все окружающие смотрели на нее и смеялись, и Нэнси хотелось провалиться сквозь землю от ощущения собственной ущербности, от того, что она, наверное, не такая, как все, — раз не может посмеяться вместе с ними.

Когда ее детская восторженная любовь к матери по­степенно умерла? Может быть, лет в шестнадцать — когда Нэнси постепенно начала понимать, что ее мама, такая красивая и обаятельная, неосознанно и не желая нико­му зла, отбирает у дочери все, что той хоть немножко дорого?..

Когда Нэнси было двенадцать лет, отец подарил ей щенка — очаровательную двухмесячную колли. Нэнси на­звала ее Рози.

Она мечтала о собаке всю жизнь, но ей обычно гово­рили, что, может быть, потом... когда она станет старше. И вот теперь у нее была собака!

Они с Рози не расставались — ходили вместе гулять, играли, Нэнси даже выпросила, чтобы щенок ночевал в ее комнате — разумеется, на подстилке. Но ночью, когда все засыпали, она тихонько втаскивала пушистое теплое тельце под одеяло и шепотом разговаривала с собачкой — Рассказывала, что было сегодня в школе, и о своих мечтах. и о том, как «он» посмотрел на нее... Счастье длилось всего два месяца. Однажды, придя до­мой из школы, Нэнси увидела, что Рози нигде нет. Она бросилась к маме — та ответила, что собачка убежала: вы­скочила за дверь и понеслась неизвестно куда.

Нэнси бегала по улицам до вечера, кричала, звала, спрашивала прохожих, показывала фотографии — и на следующий день... и на следующий... Заходила в полицей­ский участок — может, кто-нибудь нашел? А может, Рози сломала лапку и сейчас умирает, одна, в каком-нибудь под­вале или колодце?!

Мама даже слегка рассердилась: ну как можно так пе­реживать из-за какой-то собачонки?! Отец молчал и хму­рился, а Нэнси все продолжала плакать по ночам и цепе­неть при виде колли — а вдруг это Рози?!

Лишь когда ей было шестнадцать лет, она узнала, что собаку увез отец — обратно в питомник, по просьбе мате­ри, которую раздражало, что Нэнси уделяет Рози слиш­ком много внимания. Да и кто будет присматривать за со­бакой, когда через несколько месяцев девочка уедет в за­крытую школу?

Свою бабушку Нэнси почти не помнила — та умерла, когда девочке было лет пять, завещав ей фамильную дра­гоценность — старинный браслет с бриллиантами и изум­рудами. Естественно, маленькому ребенку браслет ни к чему — Нэнси должна была его получить в тот день, ко­гда ей исполнится шестнадцать лет.

Она и получила... на минуту. Отец торжественно вру­чил ей бархатную коробочку — мама тут же радостно за­хлопала в ладоши и воскликнула:

— Какая прелесть! Как он тебе пойдет! Только куда ты его будешь носить? Не в школу же? Давай, пусть он пока немножко поживет у меня — а потом, когда тебе понадо­бится, я отдам! Ну пожа-алуйста! — и, видя, что Нэнси не торопится отдавать браслет, пошутила: — У нас в семье никогда не было жадных девочек! Может, тебя в больни­це подменили? — Даже чуть огорчилась...

Нэнси рассказала уже о браслете всем подругам, и обе­щала показать — теперь получится, что она лгунья! — И про­сто хотела, чтобы он был у нее, чтобы его можно было рас­сматривать и трогать... и, может быть, иногда надевать...

Но папа смотрел так, словно ждал от нее чего-то — и немного осуждающе: разве можно огорчать маму?!

— Да мама, конечно, возьми... — вот и все, что Нэнси удалось выдавить из себя прежде, чем, сунув матери брас­лет, она убежала в свою комнату.

— Ну что ты, не надо! Если ты так переживаешь из-за этого, то не надо! И не нравится вовсе мне этот браслет! Возьми, возьми! — примчалась вслед за ней со смехом мать.

И Нэнси, прекрасно понимая, чего от нее все ждут, начала уговаривать маму взять браслет и та в конце кон­цов согласилась...

Кем она будет, Нэнси знала с детства — режиссером. Читая книгу, она всегда мысленно прикидывала, как по­ставила бы фильм по ней, и даже обдумывала, кто из ак­теров мог бы сыграть ту или иную роль, а когда смотрела фильмы — вспоминала потом тот или иной эпизод и ду­мала, как бы она сделала его.

Отец знал об этой мечте дочери и поддерживал ее — даже, посмеиваясь, говорил, что подождет с продажей права на экранизацию своих книг: кто сможет снять филь­мы по ним лучше, чем его родная дочь?! Мама не понима­ла и даже порой сердилась: что это за глупости?! Един­ственная карьера женщины — это ее семья, все осталь­ное — лишь прикрытие для неудачниц и уродин!

Но Нэнси твердо решила: сразу после школы она по­ступит в колледж, за два года получит степень бакалавра искусств — и уедет учиться в Европу, ведь именно там учи­лись ее кумиры, фильмы которых она могла смотреть де­сятки раз, снова и снова восхищаясь их мастерством! А заодно посмотрит мир, выучит итальянский язык, по­гуляет по Парижу и Риму, и многое, многое другое...

Ей было семнадцать лет, когда у отца случился инсульт. К счастью, он сохранил разум и начал мало-помалу разго­варивать, шевелить руками, потом пользоваться инвалид­ной коляской. Но ноги, увы, не работали, хотя врачи пред­сказывали постепенное улучшение и через несколько лет — практически полную реабилитацию.

Лишенный возможности ездить куда-то, встречаться с людьми, Алекс Тревер чувствовал себя заброшенным и одиноким — и был рад обществу дочери. Они гуляли вместе, Нэнси часами сидела в кабинете отца и слушала, как он рассказывает о своей будущей книге или просто о чем-нибудь интересном. Было ясно, что, пока он не встанет на ноги, ей при­дется пожить дома, да и с колледжем лучше повременить. Ну что ж — год-два можно и подождать.

А пока...

Его звали Эрик Джонатан Фаррел Третий.

Нэнси увидела его на одном из приемов. Высокий, элегантный, со светлыми вьющимися волосами и в безупреч­но сидящем белом смокинге, он показался ей сказочным принцем. Когда же этот принц подошел и заговорил с ней — от волнения она чуть не потеряла сознание.

Ему было двадцать пять лет. Он только что закончил университет и вернулся в Хьюстон, чтобы работать в фир­ме своего отца — старинного, еще со школы, приятеля отца Нэнси. Их семьи были дружны — неудивительно, что и молодые люди быстро сблизились.

Он стал ее первым мужчиной, ее возлюбленным — че­ловеком, с которым Нэнси мечтала прожить всю жизнь.

Но даже ему она не рассказала о том, что с некоторых пор мучило ее...

У матери всегда было много поклонников. Она посме­ивалась над этим, в шутку спрашивала отца: «Смотри, мне опять прислали цветы! Надеюсь, ты не ревнуешь?» — и сама же первая заливалась смехом.

Только Нэнси знала, что отношения матери с некото­рыми из них уже вышли за рамки невинного флирта. Узнала случайно: выглянула как-то из окна — и оцепене­ла, не поверив собственным глазам... и стал наконец ясен смысл услышанного ненароком за пару дней до того теле­фонного разговора.

Отцу она, конечно, ничего не сказала. Матери же го­ворить что-либо было бесполезно — та просто рассмея­лась бы ей в лицо: «Моя маленькая глупышечка, ты опять что-то себе навоображала!»

Вскоре Нэнси было достаточно взглянуть на мать, что­бы понять, когда та возвращается с очередного свидания — в эти минуты какая-то особенно красивая и сияющая. А порой все происходило прямо в доме — как в случае с приехавшим к отцу на несколько дней представителем издательства...

Она лишь молила Бога, чтобы отец ничего не заме­тил и не понял — это могло просто убить его!

Когда Эрик сделал ей предложение, Нэнси была счаст­лива. Впрочем, с тех пор, как они начали встречаться, все понимали, что к этому идет дело. Они прекрасно подхо­дили друг другу и по возрасту, и, если так можно выра­зиться, по «знатности».

Конечно, Нэнси было всего девятнадцать, и она по-прежнему не хотела отказываться от своей мечты, но Эрик... сейчас для нее ничего не было важнее. И кроме того, пожениться можно и через пару лет, когда она за­кончит колледж, а пока уже считаться женихом и неве­стой.

Что будет потом и как она сможет продолжать учебу после замужества, Нэнси не задумывалась — как-нибудь да получится! Она будет приезжать домой каждый месяц... даже чаще, или Эрик приедет к ней — неужели для него в Париже не найдется работы?!

Как ни странно, мать поддержала Нэнси в том, что выходить замуж лучше после колледжа. Возможно, ее при­водила в ужас мысль, что в ближайшее время она может стать бабушкой?! Или она считала, что диплом колледжа придаст дочери дополнительный светский лоск и умение поддерживать интеллектуальную беседу?

Как бы то ни было, она с радостью ухватилась за идею помолвки и вознамерилась сделать из этого грандиозное шоу. Ведь в последнее время из-за болезни мужа ей неча­сто удавалось устраивать приемы — а тут такой повод!

Было предусмотрено и торжественное убранство дома и сада, и шикарное меню, и вина, и платья для невесты и ее матери, и фейерверк, и букеты у каждого прибора, и популярный ансамбль... Словом, все, чтобы гости оста­лись довольны.

Гости должны были начать собираться к пяти. В полдень, примерив платье, Нэнси вдруг подумала, что к нему очень подошел бы тот самый браслет, который до сих пор «жил» у матери.

Не долго думая, она сбежала на второй этаж, без сту­ка влетела в мамин будуар — и увидела... Это зрелище Нэнси запомнила на всю жизнь, до мельчайших подроб­ностей.

Мать в полурасстегнутой блузке сидела в кресле, а мужчина, стоя на коленях, целовал ее грудь. Руки мужчины были у нее под юбкой; она постанывала, откинувшись на­зад и запрокинув голову.

Этим мужчиной был Эрик...

— Когда ты, наконец, научишься стучать?! — вскину­лась мать, еще толком не осознав, что произошло.

Эрик понял куда быстрее — отскочил от кресла и бес­помощно, приоткрыв рот, уставился на Нэнси. С красным потным лицом, трясущимися, прижатыми к груди рука­ми и хорошо заметной эрекцией, он вдруг показался ей смешным, нелепым и... очень противным.

— Извини, мама, — ответила она, шагнула назад и за­крыла за собой дверь.

Добежав до своей комнаты, Нэнси сорвала с себя не­навистное платье, которое, казалось, жгло ее, как пропи­танное ядом, и рухнула на кровать.

Сначала она плакала, потом — просто лежала в каком-то оцепенении. Осторожный стук в дверь раздался при­мерно через час.

— Нэнси, открой... Открой, пожалуйста, это я!..

Она подумала: «Почему так долго? Или они все-таки решили закончить начатое?» — надела халат, открыла дверь и впустила Эрика.

— Прости, пожалуйста! — с порога начал он и попытал­ся обнять ее. Нэнси ударила его по руке, и он недоуменно отступил, потирая ушибленное место. — То, что там про­изошло... не имеет ничего общего с нашими отноше­ниями...

— Наших отношений больше нет, — оборвала его Нэн­си. — И помолвки тоже не будет. Пойди скажи об этом сво­ей... моей... матери — пусть побыстрее все отменит, а то гости скоро начнут собираться.

— Но как же ты не понимаешь — это случайность... про­стая случайность... я люблю тебя. Она ничего для меня не значит — это просто... случайно...

— Уходи! — перебила она его и, видя, что Эрик не дви­гается с места, закричала: — Уходи! Убирайся! Убирайся! — замахнулась... Он вылетел за дверь, и Нэнси, защелкнув задвижку, снова залилась слезами.

Снова к ней постучали еще через полчаса — на сей раз это был отец. Правда, сквозь дверь она хорошо разобра­ла голос матери:

— Наша маленькая глупышечка навоображала себе не­весть что! Поговори с ней, может, она хоть тебя послуша­ет! — И его резкий, но неразборчивый ответ.

Нэнси открыла дверь и снова легла на кровать, не зная, как сможет рассказать отцу о том, что произошло. Но го­ворить начал отец:

— Нэнси... — дотронулся до ее волос. — Нэнси, ты мо­жешь мне не объяснять, я... я примерно представляю себе, что случилось. — Она подняла голову — отец сидел в сво­ей коляске, какой-то сразу постаревший, и говорил запи­наясь, словно бы через силу. — Ты добрая девочка, и... я знаю, что ты все время пыталась скрыть от меня... все это. Но... я, в общем-то, догадывался. Понимаешь, твоей ма­тери очень важно чувствовать себя любимой и желанной. А я в последнее время не могу дать ей этого. Так что... ну, в общем, я люблю ее и хочу, чтобы она была счастлива...

— А я?

— Ты... ты не понимаешь... Она как бабочка — сама не ведает, что творит. Она же не хочет никому ничего пло­хого! Мне всегда было страшно умереть и оставить ее одну, она такая... беспомощная!..

— А я? — повторила Нэнси.

— ...Я прошу тебя, Нэнси, не отменяй помолвку! — про­должал отец, словно не слыша ее вопроса. — Я не хочу, чтобы пошли разговоры... сплетни — люди и так уже шу­шукаются.

В первый момент Нэнси не поверила своим ушам — как же так, он что, не видит, что это невозможно?! Но в следующий миг поняла — для него сейчас ничего не име­ет значения... ничего, кроме Алисии. И она, Нэнси, тоже не имеет значения...

Внутри поднялась злая волна, заставившая ее спро­сить:

— И кроме того, удобно будет иметь прямо в доме кого-то, с кем она сможет чувствовать себя... любимой и же­ланной? Моего жениха... или мужа?

— Ты не имеешь права говорить так о своей матери! — Вспылил отец — и тут же сник. — Нэнси... я прошу тебя — ради меня. Ты сможешь разорвать эту помолвку хоть за­втра, под каким-нибудь благовидным предлогом — но се­годня должна... обязана сделать вид, что все в порядке... чтобы никто ничего не мог сказать...

— Я завтра уеду, — медленно сказала Нэнси.

— Завтра — все, что хочешь. Но сегодня — пожалуйста, я прошу тебя...

— Хорошо...

Помолвка прошла точно так, как было задумано. Все восхищались Алисией, сумевшей организовать такой ве­ликолепный праздник; фотографы сделали пару снимков для раздела светской хроники.

То, что новоиспеченная невеста выглядела немного скованной и мало улыбалась, Алисия объясняла просто:

— Моя маленькая глупышечка поцапалась из-за како­го-то пустяка с Эриком. Она еще такой, в сущности, ребе­нок! Ну ничего, милые бранятся — только тешатся!

Утром Нэнси зашла в кабинет к отцу, чтобы напом­нить, что вечером уедет, — и была встречена упреками:

— Я надеялся, что ты хоть к утру одумаешься и оста­вишь эту свою идиотскую затею! Как мы объясним людям, почему ты уехала сразу после помолвки?

— Но мы же с тобой договорились?!

— Вчера ты была не в себе, и я готов был пообещать тебе все, что угодно, лишь бы ты не опозорила всех нас какой-нибудь глупой выходкой!

— Я?! Я опозорила?! — взорвалась Нэнси.

— Да, ты! Я ожидал от тебя большей ответственности и не думал, что ты меня так подведешь!

На крик прибежала мать — как раз в тот момент, когда Нэнси, не выдержав, крикнула:

— Ты хочешь, чтобы я осталась и объяснила всем, что рву помолвку, потому что застала своего жениха лапающим мою мамочку? Ты этого хочешь? И еще, может, рас­сказать, как ей это нравилось?

Алисия охнула, прижала руки к щекам и посмотрела на нее с ужасом, а отец заорал в ответ:

— Как ты смеешь так оскорблять свою мать, негодяй­ка! Хочешь уезжать — уезжай, но живи как хочешь! Я не обязан тебя содержать!

Вечером Нэнси уехала.

Ей было все равно, куда ехать, и она выбрала Нью-Джерси — там жили две ее школьные подруги. На первых порах Нэнси остановилась у одной из них и начала рас­сылать свои документы в различные колледжи, надеясь, что сможет получить где-то стипендию.

Ей везде отказывали. И не потому, что результаты те­стов были плохими — наоборот! Но стипендии предназначались для выходцев из бедных семей, которые не мог­ли сами оплатить учебу, а не для таких, как Нэнси. Кому какое дело, что ежемесячные поступления денег на счет прекратились — отец выполнил свою угрозу.

Он иногда звонил ей, разговаривал вполне по-друже­ски, но когда она заикнулась про деньги — отказал катего­рически, сказав: «Я тебя предупреждал!» Звонила и мать — как ни в чем не бывало. Расспрашивала, что носят «там, у вас на Востоке[1]», передавала приветы от многочислен­ных знакомых и советовала не огорчать отца и поскорее возвращаться домой.

Известие о втором инсульте отца и о том, что тот при смерти, пришло как раз тогда, когда Нэнси, поняв, что с учебой в этом году ничего не выйдет, устроилась рабо­тать на местную киностудию «ассистентом бутафора» — а фактически девочкой на побегушках и прислугой за все.

В живых она отца уже не застала...

Мать в черном траурном платье выглядела особенно утонченной и беспомощной. Она принимала многочис­ленных соболезнующих друзей, изящно рыдала в плато­чек и устроила прием по случаю похорон.

А Нэнси удивлялась — почему она ничего особенного не чувствует? Словно отец умер куда раньше, в тот день, когда умерла ее любовь к Эрику...

На похоронах Эрик стоял рядом с ней и даже попытал­ся взять под руку. Нэнси отдернулась и смерила его возму­щенным взглядом.

Уже дома мать объяснила:

— Ну... ты понимаешь, в глазах окружающих он по-прежнему твой жених. Мы с папой решили никому не рассказывать про твою нелепую выходку и говорили, что ты просто уехала учиться. Он так надеялся, что ты рано или поздно одумаешься и вернешься!

Отец не только надеялся — он сделал для этого все!

Когда вскрыли завещание, выяснилось, что дом он за­вещал жене и дочери — поровну, пополам. Все остальное состояние он оставил «любимой жене Алисии» — кроме трастового фонда, который Нэнси могла получить в два­дцать пять лет, когда она, как значилось в завещании, «по­взросжет и научится с большей ответственностью отно­ситься к близким людям и семейным ценностям». Пока же она могла рассчитывать лишь на сравнительно неболь­шое содержание, которое должно было ей выплачивать­ся в случае, если она будет жить дома, с матерью.

— Вот видишь, как хорошо! — обрадовалась мать. — Те­перь мы снова будем жить вместе!

— Завтра я уеду, — ответила Нэнси. — С работы отпу­стили всего на неделю, да и то с трудом.

— Господи, ну неужели ты до сих пор не можешь мне простить... я уж не помню, из-за чего ты на меня тогда так взъелась?! — с раздражением и обидой сказала мать. — Ну хочешь, я попрошу у тебя прощения?! Могу даже на коле­нях — хочешь? — И тут же со смехом встала на колени и пропела: — Про-сти-и-и! — и еще что-то подходящее к слу­чаю, из оперетты — словно начисто забыла, что ее мужа похоронили только позавчера.

Нэнси стало невыносимо противно.

Первые месяцы в чужом незнакомом городе дались Нэнси не просто. Дома она привыкла модно одеваться, пользоваться дорогой косметикой и не задумываясь тра­тить деньги на какие-то безделушки и развлечения — те­перь все это было ей не по карману.

Но жизнь постепенно наладилась. На работе ее повы­сили: взяли на новый сериал уже бест-боем, старшим по­мощником главного бутафора. Конечно, «я — бест-бой» звучало смешно, но зато платили побольше. Она закон­чила заочное отделение колледжа и получила степень ба­калавра искусств — как и мечтала.

Постепенно жгучее чувство неприязни к матери как-то притупилось — а может, Нэнси просто действительно повзрослела. Через пару лет, на Рождество, она приехала в Хьюстон — и с тех пор приезжала регулярно, раз-два в год.

Несмотря ни на что, у нее по-прежнему оставалось чув­ство, что она приезжает домой. Этот дом, с его картинами и дорогими безделушками, с отцовским кабинетом, с ком­натами, в которых прошли ее детство и юность, с огром­ной кухней, на которой Нэнси привыкла завтракать, до сих пор оставался ее единственным домом. Ведь не считать же домом съемную квартиру в Нью-Джерси с шумными сосе­дями и темной, вечно неубранной лестницей?!

Ну и, чего греха таить, хотелось хоть немного пожить, ни о чем не заботясь. Мать охотно ездила с ней по магази­нам и по салонам красоты, покупала ей модные тряпки и дорогое белье. Этих запасов потом хватало на целый год.

Нэнси продолжала жить своей мечтой — когда ей ис­полнится двадцать пять лет, она получит деньги и уедет учиться. Даже решила не покупать другую машину, когда окончательно вышла из строя ее развалюха. Зачем? Ведь оставшиеся несколько месяцев не страшно поездить и на автобусе.

Когда незадолго до Рождества Нэнси обнаружила на автоответчике сообщение матери: «Нэнси, перезвони мне скорее, я очень жду!» — и через час: «Ну куда ты де­лась?! Перезвони обязательно!» — ей почему-то стало не по себе.

Она перезвонила. Мать стала допытываться, приедет ли Нэнси в этом году на Рождество, а получив ответ: «Не знаю» — воскликнула: «Нет, но ты обязательно должна приехать — это вопрос жизни и смерти!»

Лишь приехав, Нэнси узнала, что для матери стало «вопросом жизни и смерти» — та была разорена, и едва ли сама смогла бы толком ответить на вопрос, как это по­лучилось.

Часть денег, и немалая, ушла на неудачную попытку вернуться в Голливуд. Фильм, в котором Алисия Хэнсфорд играла главную роль (и одним из продюсеров которого являлась), вместо ожидаемой прибыли и успеха принес одни убытки. Нет, критики даже не ругали его — просто... не заметили.

Ну а кроме того — она просто не привыкла ни в чем себе отказывать и жила на широкую ногу. Приемы, празд­ники, круизы, подарки друзьям, наряды и украшения, ко­торые надевались один раз, а потом забывались, подтяж­ки в модной клинике в Европе — всего понемножку...

Но страшнее всего были даже не долги, в которые влез­ла мать, беспечно продолжая тратить деньги направо и налево. Оказывается, был заложен дом — и полученные деньги тоже истрачены. Даже не будучи юристом, Нэнси знала, что дом, поло­вина которого принадлежала ей, никто не мог заложить без ее ведома. Как же так?

— Ах, я в этом не разбираюсь, тебе стоит поговорить с Тедди Палмером, он все лучше объяснит! — ответила мать.

Вот этот самый «Тедди Палмер» — вице-директор бан­ка — и показал Нэнси банковские документы, заявив:

— Все было сделано на законном основании! Вот ваша подпись!

— Но я ничего не подписывала! — возразила Нэнси. — Это не моя подпись! Я же и в банке у вас уже сто лет не была!

Он долго отнекивался и вилял, но потом признал, что «наша дорогая Алисия» взяла документы, сказав, что «ее милая дочурка» приехала отдохнуть на уик-энд и нехоро­шо заставлять ее тратить время на посещение банка, — а на следующий день принесла их уже подписанными.

— Неужели вы собираетесь обвинить свою родную мать в подлоге? — ужаснулся мистер Палмер, когда Нэнси повторила, что ничего не подписывала. — Идти в поли­цию, писать заявление... Да вам никто не поверит — и в первую очередь я! Будут экспертизы, суд, вы истратите массу денег на адвоката...

Он давил, угрожал, уговаривал, напоминал о добром имени отца, объяснял, что доказать что-либо будет исклю­чительно трудно и что в любом случае банк должен как-то возместить затраченные деньги. А потому, если Нэнси не хочет, чтобы дом со всем его содержимым продали с аукциона, у нее есть только один выход — расплатиться с банком теми деньгами, которые оставил ей отец...

Глава 8

— Вот и все... Я и сама знаю, что но натуре я не бо­рец. — Нэнси неловко пожала плечами.

— Ты что — отдала им деньги? — с ужасом переспросил Ник.

— Подписала какие-то документы, пообещала, что от­дам... когда получу — мне двадцать пять будет только в апреле.

— Тебя же кинули! — вырвалось у него. — Ты что, не понимаешь, что не должна была ничего подписывать?! Нужно обратиться к адвокату, в суд, в конце концов! Этот Палмер потому так и давил на тебя, что был по уши в дерьме и хотел побыстрее прикрыть собственные грехи!

— Дело уже сделано, Ник. А теперь хочу только уехать... как можно быстрее... Давай... поговорим о чем-нибудь дру­гом, я не хочу плакать... — она нервно мотнула головой, — пожалуйста...

— Куда ты хочешь уехать? Зачем?

— Ты не понимаешь... этим дело не кончится. Ей ско­ро снова деньги потребуются. А мне их больше взять не­откуда... Представляешь... — Нэнси нервно рассмеялась, и глаза у нее стали совершенно безумные, — я пришла домой — а она там... Обрадовалась, сказала, что знала, что я все улажу, — даже спела, из «Моей прекрасной леди»: «Если повезет чуть-чуть, если повезет чуть-чуть — дети смогут содержать отца!» И смеялась... я уже не мог­ла слышать этот ее смех! Она предложила поехать в ре­сторан, отпраздновать. А под конец заявила: «Ну, я уве­рена, ты всегда что-нибудь придумаешь! Вот, например, я в газете читала, что можно родить ребенка для кого-нибудь — это называется "суррогатная мать". И за это хо­рошо платят!» По ее мнению, я должна вынашивать чу­жого ребенка, чтобы она могла красиво жить! Нет, я хочу уехать куда-то, где она меня не найдет... где никто меня не найдет...

— И что потом?

— Буду заново строить свою жизнь. И чтобы она боль­ше не смогла ее разрушить. Тогда, в банке, мне было не­выносимо представить себе, что дом продадут... и по нему будут ходить посторонние люди, рассматривать, покупать вещи, которые всегда там стояли, и картины, и письмен­ный стол отца... А сейчас я понимаю, что этого не избе­жать, — только не хочу, чтобы это при мне было... Я уеду — и пусть все будет без меня, как будто этого и нет, понима­ешь?

— Ты считаешь, она снова попытается заложить дом?

— А где ей еще взять деньги?! Она получает кое-что от издательства — книги отца часто переиздают, — но ей же этого мало!

— Этот Палмер — он что, идиот? Неужели ты думаешь, что он и второй раз согласится принять документы с фаль­шивой подписью?!

— Ты ее не видел, поэтому так говоришь... — Нэнси не­ожиданно усмехнулась. — Появись она тут, ты бы тоже по­тащился за ней, как телок на веревочке.

— Я бы не потащился! — огрызнулся Ник.

— Ты не понимаешь... В ней есть что-то такое, что дей­ствует на мужчин... я не могу тебе объяснить, просто знаю. Она даже штрафа за превышение скорости ни разу в жиз­ни не заплатила, представляешь?!

— Но...

— Ник, сегодня Рождество, праздник... Я не хочу боль­ше думать об этом — не хочу, понимаешь? Не хочу думать ни о чем плохом... Спасибо, что выслушал меня, но... хва­тит об этом!

— Ладно. — Он кивнул, улыбнулся и похлопал ее по руке. — Ты сегодня обедала?

— Нет. Я весь день проспала — а потом поехала за подар­ком. — Она взглянула на черно-белого Роки, развалившего­ся на диване, и тоже слабо улыбнулась: — Смешной, правда?

То болезненное напряжение, которое он почувство­вал в Нэнси, стоило ей войти в дверь, немного спало — наверное, ей действительно надо было выговориться. За ужином она вела себя почти нормально — ела, разговари­вала, улыбалась, шутила — посторонний человек, возмож­но, ничего бы и не заметил...

В душе Ника кипели, смешиваясь и споря друг с дру­гом, два чувства: жалости и злости. Ну как человек может поступать так... по-дурацки, беззубо и неумело?! Почему она не послала их всех подальше, не пошла к адвокату — а теперь вот сидит и улыбается этой вымученной улыб­кой, от которой хочется волком выть...

И еще одно чувство, острое и болезненное, как у че­ловека, приговоренного к смертной казни. Ощущение, что время утекает, как песчинки в песочных часах, и его остается все меньше и меньше. Вот сейчас Нэнси доест... может быть, поговорит еще немножко — и уйдет. Из его дома... и из его жизни.

— Когда ты уезжаешь? — не выдержав, спросил он.

— Мне через пять дней на работу, — ответила она, от­кладывая вилку. — Выйду — подам заявление. Наверное, попросят еще пару недель отработать. — Пожала плеча­ми и виновато улыбнулась. — Может, успею еще разок к тебе зайти... если пригласишь. Сегодня-то я для тебя не очень хорошим собеседником оказалась — вместо празд­ника о своих проблемах плакаться начала...

Ник отмахнулся.

— Брось... все нормально. Ты лучше расскажи, куда ты поедешь.

— В Калифорнию. Там есть один парень, он сможет мне помочь с работой.

— Думаешь, поможет?

— Без вариантов. И с работой, и с деньгами на первое время — если понадобится. Он меня уже звал недавно, го­ворил, что сможет подыскать работу, где я раза в два боль­ше получать буду, а я тогда отказалась, подумала — дора­ботаю уж тут, всего ничего осталось...

— Твой приятель? — Ника кольнуло неизвестно откуда взявшееся острое чувство ревности.

— Мы с ним жили когда-то вместе... довольно долго, больше года. А потом он уехал в Голливуд и быстро пошел в гору.

— А ты не поехала?

— Ник, ты не понял... мы и сошлись-то потому, что у него в квартире спальня освободилась — а я жилье по­ближе к работе искала. Правда, — Нэнси рассмеялась и коротко смущенно взглянула на него, — уже через не­делю эти... отдельные спальни стали чистой формально­стью.

Его поразила улыбка, появившаяся на ее лице, — теп­лая, живая — первая настоящая улыбка за этот вечер. Он знал, что не должен спрашивать, что может разрушить выстроившийся между ними мостик доверия, — и все же спросил:

— Ты любила его?

— Нет... — на миг Нэнси задумалась, — наверное, нет. Мне всегда казалось, что если любишь — значит, хочешь родить от этого человека детей и прожить вместе с ним всю жизнь. А тут... мы оба знали, что у каждого из нас есть определенная цель и рано или поздно придется расстать­ся. — Если бы мне подвернулся шанс поехать учиться — я бы поехала. Ему предложили кинопробу — и поехал он. Но нам было хорошо вместе. Он всегда умел как-то рассмешить...и заставлял меня дышать паром над вареной картошкой, чтобы горло не болело, — а потом мы эту картошку ели, с кетчупом. И купил мне теплые сапоги на меху... Я до сих пор не могу привыкнуть к вашему климату — каждую зиму то уши, то горло.

«Не-ет, этот парень крепко тебя зацепил, — подумал Ник, — если ты эту картошку с кетчупом вспоминаешь как нечто самое дорогое в жизни».

Ему стало не по себе — на секунду возникло ощущение, что он стоит на пороге чужой спальни и подглядывает. И — все то же страшное чувство: скоро, вот-вот, она вста­нет и уйдет. Уйдет к другому мужчине...

Ну и пусть, ну и пусть уходит! Кто она ему?! И какое ему дело, в конце концов, до чужой жизни, до этой жен­щины, которая, скорее всего, будет рада возможности вос­соединиться со старым возлюбленным, раз одна мысль о нем вызывает у нее такую улыбку... Ну и пусть...

— Пойдем, я тебе хоть ночник покажу, — сказал он. (Надо все-таки дотерпеть этот визит как положено, и пусть убирается к своему калифорнийскому красавчику, навер­няка светловолосому, загорелому и... здоровому. Здорово­му, черт возьми!)

Наверное, Нэнси уловила резкие ноты в его голосе — а может, просто удивилась, что он так круто сменил тему. Взглянула на него непонимающе, и между бровями снова наметилась морщинка.

Получилось и правда красиво. Ник притушил свет, и в темноте мастерской ночник заиграл розоватыми спо­лохами.

Нэнси присела на корточки, оперлась локтем о под­локотник коляски и склонила голову, пристроив ее на собственной руке. Почувствовала руку на плече и не ше­вельнулась — было хорошо сидеть вот так и смотреть на переливающиеся огни... смотреть и смотреть... смотреть и смотреть... как будто ничего вокруг больше нет.

— Нэнси... мне очень не хочется, чтобы ты уезжала... — услышала она, подумала: «Ну неужели хоть ненадолго нельзя обо всем забыть?!» — и все-таки отозвалась:

— Мне тоже не хочется. У меня выхода другого нет.

— Выход есть всегда.

— Возможно... — Волшебство момента было разруше­но. Она вздохнула и попыталась объяснить: — Наверное, я не так воспитана. У вас, на Востоке, женщины другие. А я всю жизнь росла с тем ощущением, что серьезные про­блемы — это удел мужчин... а теперь, вот видишь, не справ­ляюсь.

— Да, но ты можешь выйти замуж и переложить все эти проблемы на плечи мужа.

— Угу... женихи прямо в очередь выстроились!

— Ну... ты можешь выйти замуж за меня...

Только сказав, он понял, что сейчас сказал. Почувство­вал замершее под рукой плечо Нэнси и нажал на кнопку, включая свет.

Она смотрела на него даже не с удивлением, а как че­ловек, который ослышался или с которым вдруг загово­рили на непонятном ему языке.

Ник и сам не понимал, как могло у него выскочить та­кое, зачем — ведь она же все равно не согласится, только зря выставлять себя шутом! Авантюра... идиотизм... не­ужели он до такой степени ополоумел, что начисто поте­рял чувство реальности?!

Он решительно вздохнул и добавил:

— Уж я-то твои финансовые проблемы точно смогу ре­шить.

Нэнси медленно встала, продолжая все так же изум­ленно, непонимающе глядеть на него. Сказала:

— Ник, я...

— Дай мне договорить, — отмахнулся Ник, постепен­но приходя если не в бешенство, то в состояние, близкое к нему, — и вообще — я не хочу, чтобы ты отвечала мне сейчас. Ответишь завтра. И... сядь, ради бога, куда-ни­будь, — пошарил глазами, — хоть на ящик! Я не могу, когда ты на меня так... сверху смотришь.

Она послушно потянула к себе ящик с жеодами, вы­двинула его и села, неудобно примостившись на самом краешке.

— Тебе придется пойти только на один компромисс. Ты хочешь учиться — пожалуйста, но учиться придется где-то поблизости. Если тебе понадобится — или просто захочется съездить в Европу или еще куда-нибудь, с этим проблем не будет, но жить ты должна будешь здесь, со мной. (Зачем он тратит время и говорит все это — она же все равно откажется?!) Здесь... в доме все сделано под меня, и в других местах я себя чувствую некомфортно.

Ему показалось, что Нэнси слегка шевельнулась, буд­то собираясь сказать что-то, и он резко оборвал ее:

— Подожди, не перебивай! Я должен сказать тебе еще одну вещь. — Мельком подумал, что можно было бы обойтись и без этого унижения — она же и так откажет­ся, зачем ей знать?! — и все-таки сказал: — Я хочу, чтобы ты знала еще одно. Наш брак... — Голос внезапно сел, Ник сглотнул и повторил громче: — Наш брак никогда не смо­жет стать браком... в полном смысле этого слова. У меня не работают не только ноги, но и все, что... ниже пояса. — Увидел ее испуганно расширившиеся глаза — значит, до­шло — и продолжил, каждым словом будто давая самому себе пощечину — за ту глупость, которую он сделал... и которую продолжал делать: — Я понимаю, что ты мо­лодая женщина, но... если у тебя кто-то будет, я не хочу об этом знать — не хочу, понимаешь? Постарайся соблю­дать определенный декорум — а я тоже не буду допыты­ваться. Я говорю об этом один раз — и больше говорить не хочу... никогда...

Больше Нику говорить и правда было нечего — он и так сказал достаточно, чтобы сама мысль о согласии ста­ла для нее невозможной. Поэтому он замолчал и уставил­ся на Нэнси, удивляясь — почему она еще здесь? Пусть скорее уходит и перестанет смотреть на него так непони­мающе. И главное — пусть молчит!

— Но тогда... зачем тебе это? — спросила она.

Ник мог сказать правду — что не хочет, не может поте­рять ее, не может сам, добровольно отпустить к другому мужчине. И жениться на ней — это единственное, что при­шло ему в голову, даже не в голову — само вырвалось, он не хотел... Но выглядеть в глазах Нэнси еще более жал­ким, чем он сейчас наверняка выглядит, не хотелось даже если они видятся в последний раз.

Усмехнулся:

— Ты тогда спросила, почему я живу один. Я с тех пор много думал об этом, и вот...

— Я говорила о собаке...

— Ну... с собаками я никогда дела не имел. И потом — я просто не хочу, чтобы ты уезжала.

Вот это уже была правда — по крайней мере, часть ее.

— Ник, но...

Он перебил ее, не дав договорить:

— Хватит... не надо сейчас ничего. Оставь мне хоть ка­кую-то иллюзию того, что ты подумала перед тем, как от­казаться. И... уйди, пожалуйста...

Конечно, нельзя так выгонять гостью — но видеть ее было сейчас невыносимо. Да и о чем им теперь говорить? Как ни в чем не бывало вести светскую беседу?!

Нэнси встала и, не сводя с него глаз, испуганно, боч­ком шагнула к двери. И — страшная мысль: все, это уже действительно конец, больше он ее никогда не увидит... никогда...

Не думая, не рассуждая, сам не понимая, что делает, Ник схватил ее за руку и рванул к себе. Мгновение — и Нэнси уже лежала у него на коленях в нелепой позе, и он целовал ее куда попало, зажав и не давая шевельнуться.

От нее пахло женщиной... и все той же травой, назва­ние которой он никак не мог вспомнить, — и еще чем-то, что, как спиртное, ударило в голову. На миг показалось, что все хорошо, и все забылось, осталась только нежная кожа, и запах, и губы, которые Ник в конце концов на­шел и впился в них, безжалостно расплющивая и сминая...

Нахлынуло — и отхлынуло. Он медленно отпустил ее, лишь теперь осознав, что Нэнси не сопротивлялась и не пыталась оттолкнуть его — но и не ответила на его поцелуи. Просто лежала, как большая кукла, только гла­за были живыми и по-прежнему испуганными и непони­мающими.

Почувствовав, что свободна, она шевельнулась и не­ловко, неуверенно попыталась встать. Чуть не упала, но потом выпрямилась и сделала шаг назад. Взгляд ее мет­нулся к двери.

— Иди, — мотнул в ту сторону головой Ник. Увидев, что она не двигается с места, а продолжает смотреть на него, яростно крикнул: — Не жди, я не собираюсь перед тобой извиняться — я слишком давно этого хотел! Иди, ну иди же!

На губе у нее выступила капелька крови...

Все так же не сводя с него глаз, Нэнси сделала шаг... Другой — добралась до двери, в последний раз взглянула — и скрылась за поворотом.

Он прислушивался. Шаги... все дальше и дальше. Оста­новились... слабый шум... и — хлопнула входная дверь... Все... Некоторое время Ник сидел, тупо глядя перед собой. Внутри все мелко дрожало, а в ноздрях по-прежнему сто­ял ее запах... и руки пахли ею. Внезапно его начало тряс­ти. Потом прошло.

Она так и не взяла ночник...

Бен, естественно, опоздал — когда он появился, было уже полпервого. Зашел через свою квартиру, потоптался на всякий случай в коридоре и появился в гостиной.

Сначала он обратил внимание на собаку, ухмыльнул­ся: — Экая зверюга! — и лишь потом на Ника, который к тому моменту безрезультатно, почти не опьянев, при­кончил бутылку виски.

От самого Бена тоже попахивало — не слишком силь­но, но ощутимо. Настроение у него было превосходное.

Проходя мимо неубранного стола, он ухватил с блю­да кусок индейки, мгновенно проглотил и закатил глаза в знак полного восторга. Поинтересовался:

— Ну, как отпраздновали? — и, увидев, что Ник вместо ответа отвернулся и уставился в камин: — Что-то не так?

— Отстань! Еще ты тут будешь! — замотав головой, огрызнулся Ник. Осекся, закрыл глаза, вздохнул и тихо сказал: — Извини...

— Ты чего? — оторопело произнес Бен. — Ты же в жиз­ни не извиняешься?!

На следующий день, рано утром, Нэнси позвонила и сказала, что она согласна.

Глава 9

Ник не сразу осознал, застыл, прижав к уху трубку...

— Что-то не так? — неуверенно спросила она. — Или я тебя неправильно...

— Да нет, все в порядке, — пришел он в себя. — Прихо­ди, обсудим все технические вопросы — как и что. А заод­но позавтракаем — миссис Фоллет страшно обиделась, что мы вчера не съели какой-то ее мудреный десерт.