Кольцо

Нападавший обернулся — в свете фар на миг мелькну­ло бледное молодое лицо — и, увидев несущуюся на него машину, инстинктивно дернулся в сторону. Внезапно раз­дался страшный, раздирающий уши пронзительный вой, мужчина бешено замолотил руками, отшвырнул от себя Нэнси и метнулся в темный проем между машинами, оста­вив ее лежать на истоптанном снегу.

Ник видел, что летит прямо на нее, что затормозить уже не удастся, и отчаянным движением вывернул руль, одно­временно нажимая на тормоз. Перед глазами мелькнуло что-то блестящее, раздался грохот, он почувствовал удар — и машину понесло юзом, раскручивая по мокрому асфальту.

Еще удар, скрежет... и вдруг все замерло — лишь в ушах продолжал звучать все тот же жуткий вой...

Прошло несколько секунд, прежде чем Ник отпустил судорожно зажатый в руках руль и медленно обернулся. По его лицу струился холодный пот.

Машина стояла неподвижно, развернувшись на сто восемьдесят градусов — так, что огни здания теперь оказались сзади, справа истошно заливался механическим тявканьем какой-то джип. Вокруг не было видно ни души...

До предела открыв окно, он высунул голову и попы­тался разглядеть хоть что-нибудь там, сзади, где лежала Нэнси. Из-за капота виднелось что-то маленькое, темное и неподвижное. Краешек сумки? Нога?

— Нэнси! — позвал Ник, еще больше высунув голову в окно. Это, маленькое и темное, не шелохнулось, и он закричал — громко, отчаянно, во весь голос: — Нэнси!!!

До нее — если это действительно Нэнси — было всего ярдов пять. С тем же успехом могло быть и пять миль...

Что бы с ней ни было, помочь ей он ничем не может... Ничем...

А может, она сейчас умирает?! Умирает под колесами, сбитая и раздавленная им, в этой нелепой и беспомощной попытке защитить!

Мелькнула мысль — отстегнуть ремень, выкинуться в открытую дверь и подползти к ней. Потом — еще более нелепая: позвонить Бену...

Вспомнив про телефон, Ник лихорадочно набрал «911», крикнул:

— На мою жену напали! Скорее! Нужен врач! — и тут увидел в зеркальце приближающиеся синие огни...

Полицейская машина подъехала вплотную и резко за­тормозила. Из нее выскочили двое полицейских и бросились туда, назад, где виднелось маленькое и темное.

Прошло несколько секунд — самых страшных секунд в жизни Ника, — потом один из полицейских протиснулся к завывающему джипу. И стало тихо — так тихо, что зазвенело в ушах...

Полицейский шагнул в его сторону.

— Сэр, пожалуйста, выйдите из машины.

— Что... что с ней?!

— Пожалуйста, выйдите из машины, сэр!

Но Ник не слышал его — он неотрывно смотрел в зер­кальце, где отражался второй полицейский. Тот медлен­но выпрямлялся, поддерживая Нэнси... Жива... На миг Ник закрыл глаза от облегчения, по­том резко обернулся, чтобы удостовериться. Да, она уже стояла, одной рукой опирясь на капот, полицейский про­должал поддерживать ее под локоть.

— Выйдите из машины, сэр! — пробился в сознание громкий голос первого полицейского.

Ник наконец взглянул на него, хотел ответить, но гор­ло перехватило, и сказать: «Я не могу!» оказалось невозможно. Они молча смотрели друг на друга, потом поли­цейский, молодой белобрысый парень, снова повторил, почему-то неуверенно:

— Сэр, выйдите из машины...

— Офицер!.. — Голос Нэнси был еле различим, но оба они услышали его.

Она попыталась сделать шаг вперед, пошатнулась и снова ухватилась за второго полицейского, но голос ее зазвучал четче:

— Офицер, вы что, не видите, что это машина с руч­ным управлением?! Мой муж... он не может ходить, оставьте его! Преступник убежал в ту сторону! — Нэнси повер­нулась, попыталась махнуть рукой — и снова пошатнулась.

Ник никогда не видел, чтобы человек так стремитель­но краснел, как это произошло с молодым полицейским. Бросив быстрый растерянный взгляд на руль и на ремень, плотно пристегивающий Ника к сиденью, он пробор­мотал:

— П-простите... простите, сэр...

На самого Ника, особенно ему в лицо, он старался не смотреть. Так часто делали нормальные здоровые люди, словно опасаясь, что прикосновение или даже простая встреча глазами с калекой может заразить их и сделать такими же жалкими и беспомощными.

Второй полицейский открыл заднюю дверь и помог Нэнси сесть на сиденье. Наклонился к ней и спросил:

— Как вы себя чувствуете, мэм? Может, стоит вызвать врача?

— Нет... он просто ударил меня... Ударил — и я упала.

— Вы можете рассказать, что произошло? Как он вы­глядел?

Короткие обрывки фраз: «Выскочил из-за машин... схватил сумку... молодой, высокий...» — едва проникали в сознание Ника. Все заглушали другие слова, никем не произнесенные, но, казалось, висевшие в воздухе: «Кале­ка! Жалкий беспомощный калека!»

Розовый туман, в котором он пребывал в последнее время, наконец рассеялся, с беспощадной жестокостью обнажив простую истину: он — калека, не состоявшийся как муж и как мужчина, беспомощный и неспособный защитить любимую женщину.

Даже если бы ее насиловали или убивали в несколь­ких шагах от него, он бы мог только кричать и размахи­вать руками — больше ничего...

В зеркальце Ник видел, что Нэнси то и дело погляды­вает на него — наверное, удивляется, почему он молчит, — и сжимал зубы, боясь, что вот-вот сорвется, закричит, за­воет от дикой, животной ненависти к самому себе, и к ней и ко всему миру.

— ...Мой муж... он спас меня, — все-таки пробились в сознание слова Нэнси.

Спас? Он — спас? Он никого не может спасти и защи­тить — это она вынуждена была защищать его от поли­цейских...

— Засигналил, поехал в нашу сторону, этот мужчина обернулся, и я успела выхватить баллончик и нажать...

Вот, значит, что это выло — баллончик с перцем, снаб­женный сиреной. Ник видел их в рекламе — «лучшее сред­ство самообороны для женщин!» — но не знал, что и у Нэн­си есть такой...

— Вы попали в него, мэм?

— Да... Он закричал, ударил меня и побежал. Я упала и... и все.

В зеркальце Ник увидел, как она поднесла к затылку, а потом, растерянно, к глазам руку, измазанную чем-то темным.

— У вас кровь, мэм... — сразу среагировал полицей­ский. — Наверное, лучше будет все-таки вызвать врача!

— Не надо! — бросил Ник полицейскому, нажал кнопку телефона и сказал отозвавшемуся почти сразу Бену: — Вы­зови доктора Данвуда. Пусть приедет немедленно. Нэнси... попала в аварию. Ушибы и, возможно, сотрясение мозга. — Не дожидаясь вопросов, отключился и спросил: — Мы мо­жем ехать домой?

— Вы можете подтвердить слова вашей жены, сэр?

— Да... все так и было. Я не успевал затормозить, по­этому свернул, — кивнул Ник на видневшуюся впереди «тойоту» с разбитым багажником. Естественно, если бу­дут претензии, я все оплачу. — Он достал из бумажника несколько визитных карточек и протянул полицейско­му. — Ну все? Теперь мы можем ехать домой?

— Но вы должны проехать в участок и дать показа­ния!

— Офицер! — медленно и спокойно начал Ник, хотя внутри у него все кипело. — Моя жена нуждается в немед­ленной помощи врача, а я... вы думаете, что, подъехав к участку, я так резко выздоровею, что смогу пройти внутрь и дать показания?!

— Да, сэр... — промямлил только сейчас сообразивший это полицейский.

— Мы с женой сейчас поедем домой. Мой телефон у вас есть. Если хотите — пришлите к нам кого-нибудь снять показания — я полагаю, человек в моем положении имеет право на некоторое... снисхождение. Или мы мо­жем подъехать в участок завтра — когда у меня будет с со­бой инвалидная коляска.

— Хорошо, сэр. Вы можете ехать.

— Закрой дверь! — это были первые слова, с которы­ми он обратился к Нэнси. Услышал сзади хлопок и тронулся с места, заставив джип снова затявкать вслед.

Глава 17

В зеркальце то и дело мелькало бледное лицо Нэнси. Она наверняка не понимала, что с ним, но разговаривать с ней у Ника сейчас сил не было. Он гнал машину, торо­пясь как можно быстрее оказаться дома, чтобы закрыть за собой дверь и остаться одному. Внутри у него все дро­жало от унижения и бешенства, а слова «беспомощный калека» продолжали звенеть в ушах.

Притормозив у светофора, он вдруг почувствовал легкое прикосновение к плечу.

— Ник, ты... — начала Нэнси неуверенно.

Ник не знал, что она собирается сказать — да это был и не важно. Резким движением плеча стряхнув ее руку, о поймал в зеркальце растерянный взгляд и рявкнул — даже не ей, все равно куда, в пространство, лишь бы выплеснуть накопившуюся злость:

— Да замолчи ты, наконец! Если ты такая беспомощ­ная, что сама со своими делами справиться не можешь и из-за денег за калеку вышла, так изволь теперь молча тер­петь! И нечего меня утешать, слышишь?!

Нэнси замолчала на полуслове, застыв с приоткрытым ртом. Глаза ее расширились, на лице проступила странная гримаса ужаса — словно она не верила, что это было сказано... что это сказал он. Ник испытал мгновенное зло­радное удовлетворение — вот, получай! — и тут светофор переключился.

Когда он в следующий раз взглянул в зеркальце, там уже не было видно ни распахнутых испуганных глаз, ни вообще лица — только заляпанную грязью согнутую спину.

Дальше они ехали молча. Нэнси сидела на заднем си­денье, скрючившись и уткнувшись лицом в колени. Отту­да не доносилось ни звука.

Ник понимал, что должен, обязан сейчас остановить машину и обернуться. И дотронуться, и сказать хоть что-то — только что? Проявить заботу и спросить, как она себя чувствует после его воплей?!

На душе было невыносимо мерзко.

Стоило ему затормозить, как Нэнси выскочила из ма­шины и, опустив голову и согнувшись, словно у нее болел живот, побежала к дому. На дорожке она чуть не столкну­лась с вышедшим навстречу с коляской Беном. Тот удивленно обернулся ей вслед, перевел взгляд на Ника...

— Данвуд уже приехал? — спросил Ник, не желая сей­час никаких вопросов — никаких, ни от кого.

— С минуты на минуту будет. А...

— Не стой столбом! Мне что, самому надо... в эту чер­тову коляску лезть?!

Вместо ответа Бен молча подогнал коляску, подхватил его под мышки, пересадил на сиденье и нагнулся, чтобы пристегнуть ноги. Ремень на поясе Ник мог застегнуть и сам.

Глядя сверху на склоненнную голову Бена с наме­чающейся плешкой. Ник ощутил вдруг острый приступ раскаяния. На душе стало еще противнее. При чем тут Бен, и при чем тут Нэнси, и при чем тут все, если он сам — психованный обрубок, который не в состоянии ужить­ся с людьми... И все делают ему скидку, и никто до сих пор не врезал... что стоило той же Нэнси в ответ на его хамство влепить ему пощечину?! А она смолчала, вытер­пела... потому что он калека!

— Когда Данвуд приедет, пусть осмотрит ее. Я не в со­стоянии сейчас выдерживать его болтовню, так что выслушай все сам. Если приедут из полиции — проведи их ко мне, к Нэнси не пускай. Я буду в кабинете.

Данвуда и правда не пришлось долго ждать. Вскоре Ник увидел в окно, как подъехала его машина, как он прошел к двери — услышал в коридоре его веселый говорок, — и наступила тишина.

Хотя доктор Данвуд был специалистом по травмам по­звоночника, он прекрасно разбирался и в других болезнях, так что Ник последние лет пять считал его своим «семей­ным врачом» и вызывал даже в случае простуды. Впрочем, тот не возражал — он вообще был человеком мягким и от­личался каким-то щенячьим дружелюбием. Только болтал много — добродушно и весело, так, что собеседнику ниче­го не оставалось делать, как слушать его рассказы о вну­ках, поздравления с прошедшими праздниками — и так даже. Сейчас Ник не был в состоянии общаться с ним — при одной мысли о том, что Данвуд примется поздравлять его с женитьбой и желать счастья, становилось не по себе.

Ник тупо смотрел в окно, прислушиваясь к еле слыш­ным голосам. Наконец негромко хлопнула входная дверь, Ник увидел спешащего к машине Данвуда — и через мину­ту в кабинет без стука вошел Бен.

Выглядел он каким-то непривычно напряженным. По­дойдя почти вплотную, остановился и, вместо того что­бы доложить результаты визита врача, угрюмо спросил:

— Это ты ей присадил?

— Что? — Ник даже не сразу понял, о чем он спраши­вает...

— Ты ей фонарь под глаз поставил?

— Да ты что?! — ошеломленно вскинулся Ник. — Ты что?!

Метнулся к Бену, сжав кулаки, — как этот идиот посмел такое подумать? Промахнулся, ударился о стол — и сник. В горле стоял комок, как в детстве, когда хотелось зареветь, и говорить было невыносимо трудно:

— На нее напали на стоянке... мужик какой-то напал, а я... Все у меня на глазах, она кричит — а я в машине сижу Он бил ее у меня на глазах, понимаешь?! А я не мог... не мог ничего сделать... Жалкий... к-калека... Ничего не мог, ничего... — Ник ударил кулаком по столу. — Ничего не мог, понимаешь?! — И, пытаясь взять себя в руки, спросил, не глядя на Бена: — Что с ней?

— Ушибы... глаз подбит, запястье растянуто, на затыл­ке ссадина — но в целом такого серьезного ничего нет. Данвуд просил завтра утром подъехать — он хочет ее на томографе насчет сотрясения мозга проверить. И если начнется тошнота или рвота... или там сознание потеря­ет — сразу звонить велел.

— Свозишь ее завтра... И надо «мерседес» в ремонт отогнать.

— Она там плачет... — Слова упали тяжело, как камень.

Ник поднял голову. Бен смотрел на него в упор, слов­но спрашивая: «Почему ты не с ней?!»

— Я... накричал на нее... ну, не по делу... просто...

— Я-ясно, — протянул Бен и неприятно усмехнулся. — А когда ты по делу орешь-то?.. Она Данвуду сказала, что ты ее спас, — чуть помедлив, добавил он.

— Да уж... спас. Я ее чуть не задавил. Сам не знал, что делаю, — рванул в их сторону, а потом тормозить некогда было — еле успел свернуть и пару чужих машин стукнул. Ну вот... а потом сидел в машине, а она лежала там где-то, под колесами — и я даже не знал, живая ли... А потом еще полиция... чтоб их...

— Что им от тебя надо было?

— А чтоб я из машины вышел, — усмехнулся Ник.

— Весело...

От ужина Нэнси отказалась. Продолжая отсиживать­ся в кабинете, Ник то и дело посылал Бена послушать под дверью, предложить поесть и так даже. Ответы повторя­лись с унылой неизбежностью: «плачет», «ничего не хо­чет»... Потом: «Свет погасила...»

Он знал, что должен — давно должен был! — отправить­ся к ней и сказать что-нибудь вроде «не бери в голову...», или «не сердись», или хотя бы просто «извини...». Но в голове было пусто, как с перепою, и только мелькали обрывки каких-то странных воображаемых воспомина­ний — не о том, что было, а о том, как могло бы быть:

Вот Нэнси кладет руку ему на плечо и говорит: «Ник, ты...», а он, вместо того чтобы наброситься на нее, прижимает ее ладонь щекой и отвечает: «Потерпи, скоро уже будем дома!» Или еще раньше, увидев кровь у нее на руке, он доста­ет платок... салфетку... (ведь даже этого не сделал!) и спра­шивает: «Тебе очень больно?..»

Господи, ну пусть бы на самом деле все так и было! Что­бы она не плакала сейчас одна в темной комнате...

— Ты спать вообще собираешься? — спросил, в очеред­ной раз появившись в кабинете, Бен. — Второй час уже...

Говорил он угрюмо, глядя в сторону, — похоже, ему не по себе было от того, что находится в гуще семейного кон­фликта. А может, просто боялся нарваться на очередное хамство?

Ник молча развернулся и направился к двери. Услы­шал вслед: «Ужинать не будешь?» — и так же молча замотал головой.

И снова «гигиенические процедуры», ванна... и так да­же. В середине массажа Бен по собственной инициативе выдал новую информацию:

— Там свет опять горит...

— Может, ее тошнит? — вскинулся Ник.

— Нет... в ванной света нет. Я специально зашел на кух­ню посмотреть.

В первый момент Ник не сообразил, при чем тут кух­ня, и лишь через несколько секунд вспомнил, что окно ванной Нэнси выходит на лужайку.

— Плачет?

— Нет... не слышно.

Ему хотелось, чтобы Бен поскорее убрался — почему-то казалось, что тогда она придет... как приходила каждую ночь, в последнее время даже без его звонка. При­дет — и все снова станет на свои места.

Бен наконец ушел, и потянулись минуты — одна за дру­гой. В доме все было тихо. Ник и сам понимал, что ждать чуда бессмысленно — один раз оно произошло, но те­перь... — и все-таки не гасил свет.

Часы в гостиной пробили два... Наверное, Нэнси дав­но спит, и он зря лежит тут, прислушиваясь к каждому шо­роху...

Если бы он только мог вылезти сейчас из-под одеяла и сам пойти к ней! Сесть рядом, погладить по голове... Даже и разбудить, черт с ним! — лишь бы она не засыпала с этой обидой.

А может, она вовсе и не спит? Может, плачет?

Медленно и неуверенно Ник потянулся к телефону и нажал кнопку. Из трубки послышались тягучие гудки — один... другой... третий... Наверняка Нэнси понимает, кто это звонит, и не хочет брать трубку. Четвертый... а может, ей плохо? Может, она потеряла сознание?! Пя­тый...

Сердце болезненно сжалось. Если она не ответит на десять гудков — надо позвонить Бену, пусть сходит прове­рит! Шестой...

Щелчок в трубке раздался после восьмого гудка, ко­гда Ник уже потерял всякую надежду. Щелчок — и тиши­на — ни звука, ни дыхания.

И в эту ждущую тревожную тишину он сказал:

— Нэнси... ты приходи. Приходи, а?..

И снова — ни звука, ни дыхания. Пауза — щелчок — и короткие гудки.

Если она не придет, второй раз он звонить не будет. Значит — не хочет... И снова потянулись бесконечные минуты ожидания.

Шагов он не услышал. Просто бесшумно приоткры­лась дверь, и Нэнси появилась на пороге. Сделала несколь­ко шагов и молча остановилась.

Выглядела она жутко: заплывшее, распухшее от слез лицо с покрасневшими глазами-щелочками, отчетливо различимый синяк на левой скуле и болезненно сморщен­ный лоб. Туго подпоясанный халат с нелепо завернувшим­ся воротником... похоже, она этого даже не заметила.

Только сейчас Ник понял, почему не слышал ее ша­гов — она была босиком.

— Ты чего без тапок? Простудишься! — вырвалась у него, пожалуй, не лучшая фраза для начала разговора.

— Вы над этими тапками смеетесь. И ты... и Бен тоже ухмыляется. Я не люблю, когда надо мной смеются. — Го­лос Нэнси прозвучал хрипловато, тускло и безразлично.

Ничего он не смеялся! Ну, может, действительно улы­бался порой... уж очень эти тапки, с ушками и пуговичными глазками, забавно выглядели! Впрочем, сейчас было неподходящее время для споров.

— Я тебя разбудил?

— Нет, я не спала.

— Голова болит?

— Да... Глаза болят, а голова будто вообще не своя.

В лицо ему она не смотрела — куда-то мимо.

— Сядь ко мне! Не стой на холодном полу, — спохва­тился Ник.

Молча, без возражений, Нэнси подошла и села — лишь напряглась, когда он потянулся, чтобы взять ее за руку. Лучше бы она отказалась... вспылила, с самого начала за­явила: «Не приду!», или пришла бы и с порога наговори­ла ему резкостей. Все лучше, чем эта безразличная угрю­мая покорность...

Даже рука была какая-то неживая и безразличная. Не холодная, не теплая, не пытающаяся отодвинуться — просто... рука. Ник подержался за нее — Нэнси по-прежнему смотрела в сторону:

— Ляг ко мне... пожалуйста.

До сих пор об этом не приходилось просить — все, что Нэнси давала ему, она давала сама — и, если бы она сейчас отказалась, он, наверное, не посмел бы попросить снова.

Но она не отказалась — спросила только:

— Мне раздеться?

— Как хочешь...

Она сняла халат — под ним оказалась ночная рубашка. Не та, розовая, с соблазнительными кружавчиками, в ко­торой Нэнси приходила в первую ночь, а простая, фла­нелевая. Ник и не знал, что у нее есть такая...

Не снимая рубашки, она легла рядом — не прильнула, просто легла на спину. Ник ухватился за поручень и повернулся на бок, чтобы быть к ней лицом, рука его, ища опору, скользнула случайно по ее груди.

— Не надо этого! — отчаянно вскрикнула Нэнси. — По­жалуйста, ну не надо!

В голосе Нэнси звучали слезы, она взглянула на него воспаленными, лихорадочными, полными боли глазами. Потом вздохнула и снова покорно вытянулась рядом, за­крыв глаза.

— Не буду, не буду! — испугался Ник — Ты только послу­шай меня... — Осторожно дотронулся кончиками пальцев до ее виска. — Я сегодня сказал... ну, то, что не должен был говорить. Ты... прости меня за это. Я тебе когда-то говорил, да ты и сама видела — у меня ужасный характер, я часто на людей не по делу кидаюсь... просто от нервов. Я постараюсь этого больше не делать — но... если снова что-то не то будет, ты постарайся это просто пропустить мимо ушей. И помни только то, что я скажу тебе сейчас: ближе, чем ты, у меня никого нет. Ты только это помни, а все остальное забудь...

Нэнси смотрела на него не отрываясь, больше не от­гораживаясь безразличием — смотрела, будто ожидала еще чего-то. Но что еще можно было сказать?

Он повторил:

— Прости... — и замолк, глядя на нее.

За что он просил сейчас прощения? За свою сегодняш­нюю выходку — или за то, что он вообще... такой? Этого Ник не знал и сам...

Прошло несколько секунд молчания, и он физически почувствовал, что, не сделав ни одного движения, Нэнси снова отгородилась от него. Глаза медленно прикрылись, как шторка, заслоняющая от него ее душу, и она слегка кивнула.

— Давай спать... — Осторожно, помня болезненное «не надо!», Ник погладил ее по щеке, по плечу. — Завтра про­снемся — и будет новый день... и все будет хорошо.

Нэнси пожала плечами и снова чуть заметно кивнула. Отвернулась, легла на бок и больше не шевелилась — но, когда Ник прижался к ее спине и обнял сверху, не стала отстраняться, только вздохнула.

— Я думал, что сшиб тебя машиной, — сказал он ей в затылок. — И страшно испугался...

— Я тоже... И телефон потеряла — он где-то там в снегу остался.

— Это ничего...

Болели глаза и все вокруг — словно на них положили горячую повязку и она невыносимо пекла и давила. Хотелось встать и промыть их холодной водой, но Нэнси зна­ла, что это не поможет. На самом деле ничего не помо­жет — так бывало всегда, когда она долго плакала.

Она чувствовала себя такой разбитой, что должна была вроде бы сразу заснуть — но сон не шел. Вместо это­го к глазам то и дело снова подкатывали близкие слезы, и она изо всех сил сдерживалась, чтобы не всхлипнуть.

Ник заснул почти сразу — она почувствовала, как все его тело расслабилось и дыхание стало ровным и глубоким. И от звука этого привычного дыхания на душе ста­новилось еще горше и еще сильнее хотелось плакать.

Он сказал, что не должен был так говорить... даже из­винился. Извинился — за то, что сказал это вслух. И не сказал самого главного — что на самом деле все это неправда, и она с ним не из-за денег, и он сам это знает.

И так и не сказал — вообще, ни разу в жизни не сказал, что любит ее. Или хотя бы начинает любить, хоть немно­жечко... Или хотя бы — что она ему просто нравится...

Глава 18

Утром, когда, как обычно, зазвонил будильник, Ник прихлопнул его и снова вытянулся рядом с Нэнси, погружаясь в сон. Ему не хотелось сейчас отсылать ее от себя — один раз работа может и потерпеть!

Второй раз он проснулся от негромкого звонка теле­фона и быстро, пока тот не успел зазвонить снова, схва­тил трубку:

— Уже почти восемь... — доложил Бен, явно обеспокоен­ный, что Ник не подает признаков жизни. — Ты чего, заболел?

За окном и вправду было уже светло.

— Я Нэнси не хочу будить, — шепотом объяснил Ник.

— А, так она у тебя?! — обрадовался Бен.

— Да... спит еще.

— Точно спит?!

Обеспокоенность, прозвучавшая в голосе Бена, не­сколько удивила Ника. Он что, полагает, что здесь лежит задушенный в семейной стычке труп?!

— Спит...

— А то Данвуд вчера сказал, что после сотрясения бывает, что человек вроде как спит, а на самом деле без сознания...

Ник бросил на жену короткий взгляд и увидел, что гла­за ее открыты.

— Нет, она смотрит!

— Как смотрит? — не понял Бен.

— Глазами... потом позвоню! — объяснил Ник и бро­сил трубку.

— Кто... смотрит глазами? — морща лоб, сонно поинте­ресовалась Нэнси.

— Ты...

Вокруг глаз у нее были темные круги — под левым боль­ше. Смотрела она с болезненным прищуром.

— Голова болит? — Ник положил ладонь на припухшую щеку.

— Да... — начала Нэнси — и вдруг он почувствовал, как что-то в ней изменилось. Она не шевельнулась, не вздрог­нула — только лицо неожиданно застыло. Вспомнила...

— Нэнси, пожалуйста... — быстро сказал он. — Мы вче­ра помирились — ладно?!

Еще несколько секунд лицо ее оставалось застывшим и отчужденным. Потом Нэнси расслабилась, кивнула и легонько дотронулась губами до щеки.

— Ладно...

Все было как прежде. Нэнси посидела дома три дня, а потом снова вышла на работу — со все еще заметным синяком под глазом. Рассказывала со смехом, что кто-то спросил, сочувствуя, — не муж ли ее побил?! Ник тоже смеялся, хотя в глубине души ему стало почему-то неуютно.

Полицейский — детектив в штатском — приехал на сле­дующий день с утра и взял показания. На этом дело и кон­чилось. Поймать, естественно, никого не удалось.

Все было как прежде, но Нику казалось, что все-таки что-то изменилось. Что-то, что трудно даже объяснить словами. Казалось, в глазах Нэнси порой мелькает какое-то странное выражение, словно бы вопрос... или недове­рие, и меньше в них стало радости — простой, может быть, немного наивной радости, которая раньше вспыхивала в ее глазах так часто.

Он больше не ездил встречать Нэнси — она или брала микроавтобус, или добиралась домой на такси.

Впрочем, вот-вот этот вопрос должен был стать не­актуальным — подарок ей на день рождения, темно-зеле­ный «вольво», был уже заказан. Кроме того, Ник гото­вил еще один подарок — ожерелье в старинном стиле, где центральным камнем будет топаз, подаренный ей на свадьбу.

Все было как прежде...

Однажды в субботу вечером он заехал к Нэнси в спаль­ню и увидел, что она разговаривает по телефону. Едва заметив его, она сказала: «Ладно, я тебе потом перезво­ню» — и положила трубку.

— Что, Робби? — кивнул Ник на телефон.

— Нет, один друг. Что, уже ужинать пора?

Ни о каких своих друзьях, кроме Робби, Нэнси нико­гда раньше не упоминала, и Ник удивился — слегка.

Весь вечер она была какой-то задумчиво-радостной, даже не сразу отреагировала на брошенную ей реплику, и лишь потом спохватилась и переспросила.

Через несколько дней телефон зазвонил во время ужи­на. Ник, сняв трубку, услышал мужской голос, который попросил позвать Нэнси.

Она схватила трубку так, словно давно ждала этого звонка. Закричала:

— Ну что, Стини, что?! Подожди, я сейчас переведу раз­говор к себе, а то мы тут ужинаем! — и бросила Нику на ходу: — Пожалуйста, положи трубку, когда я там возьму! — и сорвалась с места.

Вернулась она лишь минут через двадцать, страшно довольная — это было видно сразу.

— Что, хорошие новости? — решил поинтересоваться Ник.

— Да, это один мой друг. Он подписал выгодный кон­тракт и хотел похвастаться, — с этими словами Нэнси сунула в рот кусок остывшего бифштекса.

Нику показалось, что таким образом ему дают понять, что дальнейшие вопросы неуместны. Да и Бен заговорил о чем-то другом, возвращаться к вроде бы исчерпанной теме стало уже совсем неудобно.

«Я не буду допытываться!» — когда-то сказал он Нэнси.

«Я не буду допытываться...» — сказал он ей. И не мог, хотя знал, что, если спросит напрямую, она ответит... На­верное, ответит.

На следующее утро, он решил проверить по компью­теру звонки с их телефона за последний месяц. Чтобы успокоить совесть, несколько раз повторил самому себе, что смотрит просто так, «для порядка» — и вообще...

Что именно «вообще», Ник додумать не успел. В списке дат и номеров телефонов мелькнул незнакомый номер... номер с кодом Калифорнии. Еще один разговор — с тем же абонентом. И еще... Всего четыре разговора. Продолжитель­ность каждого — от пятнадцати минут до получаса. Первый разговор состоялся на следующий вечер после инцидента на автомобильной стоянке, последний — позавчера...

Наверное, были и «входящие» разговоры — он не стал проверять. Выключил компьютер и уставился на темный неподвижный экран.

Он не знал, что это на него так подействует. Подумаешь — ну позвонила Нэнси пару раз в Калифорнию этому своему бывшему приятелю (бывшему любовнику) — ну и что?! На­верное, и тот тоже звонил — ну и что?! Они же «остались друзьями», Нэнси когда-то сама говорила об этом — и сей­час человек захотел похвастаться контрактом — ну и что?! Что это — криминал? Супружеская измена?

А думалось совсем о другом — и от этих мыслей внутри рождалась тупая и не находящая себе выхода боль. О здоро­вом загорелом блондинистом красавчике (почем-то он пред­ставлялся именно блондином), звонкам которого Нэнси радуется, с которым она разговаривает, смеется, шутит — и выходит потом из комнаты веселая и разрумянившаяся.

И о том, что, возможно, она уже пожалела о своем опрометчивом решении выйти замуж за человека, кото­рый, конечно, может справиться с ее денежными пробле­мами, но не может дать ей того, что необходимо каждой женщине: уверенность в том, что ее поддержат и защи­тят, возможность поехать куда-то вместе — хоть на пляж, хоть на вечеринку, — да и, наконец, просто нормальный полноценный секс.

И что, наверное, именно случай на автомобильной стоянке заставил ее снова задуматься об этом...

Через неделю Ник проверил: больше звонков в Кали­форнию не было. И оттуда — тоже. К Нэнси он продолжал приглядываться — то она казалась ему все-таки какой-то задумчивой, а то — вполне нормальной. А может, у нее и раньше бывало такое задумчивое настроение — просто он не обращал внимания?

И еще одно — мелочь, конечно, но она купила себе но­вые тапки. Обычные, кожаные. Ник больше никогда не видел у нее на ногах тапочек-«собачек»...

Глава 19

Это был обычный рабочий день... и необычный. Не­обычный — из-за настроения. Нэнси все время ловила себя на том, что улыбается — так, ничему... просто пото­му, что все хорошо.

И гости в студии были забавные — человек с парочкой говорящих попугаев какаду. И они не просто говорили, а очень здорово разговаривали между собой! Один попу­гай говорил: «Полай собачкой!», а второй тявкал, потом первый просил: «А теперь кошкой!» — и второй мяукал! А потом они пели — вместе, хором, а хозяин подыгрывал им на флейте.

Она представляла, как будет рассказывать это за ужи­ном — и заранее смеялась. Но главным было совсем дру­гое — то, что она собиралась рассказать Нику попозже — ночью. А может, сразу, как только он выйдет встречать ее и проводит в комнату?

И как начать? «Ник, я хочу сказать тебе одну вещь...» Или: «Ты знаешь, я тут разговаривала с одним челове­ком...» Или просто: «А что я тебе сейчас расскажу!»

Наверное, он обрадуется... Или рассердится, скажет, что она лезет не в свое дело и что он сам давно все знает и ничего не хочет?! Нет, такого быть не может, не надо даже думать об этом!

Всю дорогу Нэнси представляла себе — как это будет. Подъехала к дому, увидела светящиеся окна — и рассмея­лась, до того вдруг стало хорошо на душе. Поставила ма­шину, выскочила из боковой двери гаража и побежала по дорожке, весело подумав: «Ага, сегодня я первая!» Это была своего рода игра — Ник почти всегда открывал еще до того, как она успевала позвонить, каким-то непости­жимым образом угадывая именно тот момент, когда ее рука тянулась к звонку.

Но в этот раз дверь не открылась.

Нэнси замерла в недоумении — он что, заработался?! — хотела позвонить второй раз — и тут услышала звук пово­рачивающегося ключа.

Открыл ей Бен. Нэнси растерянно обвела взгля­дом прихожую и уставилась на него, испуганно выдох­нув:

— Ник?!

— С ним все в порядке, — быстро ответил Бен. — Не волнуйся, тут такое дело... приехала твоя мать.

До нее не сразу дошло сказанное: рассудок отказывал­ся принимать это. Она хотела переспросить, но перед гла­зами забегали мелкие темные точки, а в ушах противно зазвенело. Кожу закололо, будто под одежду внезапно за­бралась целая стая комаров. Еще темнее...

— Ну ты чего... ты чего!!!

Растерянный голос Бена врезался в уши, и Нэнси мед­ленно открыла глаза. Она стояла, прислонившись к сте­не. Бен придерживал ее за плечо и, встревоженно глядя на нее, повторял:

— Ты чего? Успокойся, Нэнс, ну что ты?!

Нэнси дернула плечом, освобождаясь от его руки, вы­прямилась и сказала первое, что пришло в голову и показалось почему-то очень важным:

— Бен, забери мои кассеты... Я не хочу, чтобы их вы­бросили.

И на миг ей стало безумно жалко того невозвратимо­го ощущения радости, с которым она прожила этот день...

Ника раздражало все — и прежде всего чувство раздво­енности, которое владело им с того момента, как Алисия Хэнсфорд появилась на пороге.

С одной стороны, он с первого взгляда понял, что все, что рассказывала Нэнси о своей матери, — чистая прав­да. С другой — не смог противостоять обаянию этой оча­ровательной хрупкой женщины!

И дело было даже не в ее внешности, и не в шаловли­вых искорках, то и дело вспыхивающих в фиалковых гла­зах, и не в неосознанной сексуальности, являвшейся ее неотъемлемой частью. Хотя, даже при его немалом опы­те, женщин, подобных этой, Ник не встречал. Но только теперь он до конца понял слова Нэнси: «В ней есть что-то такое, что действует на мужчин...»

Через пять минут после знакомства он поймал себя на том, что бормочет:

— Ну что вы, какой отель, о чем вы говорите?! Разуме­ется, вы остановитесь у нас, ни о чем другом не может быть и речи! — На мгновение разозлился — на кой черт?! — и тут же с картинным жестом приказал Бену отнести че­моданы миссис Тревер в гостевую спальню.

— Алисии, просто Алисии, — тут же перебила она, — мы же с вами теперь родственники!

Обращалась миссис Тревер с ним вполне по-родствен­ному, с некоторой долей вполне простительного при ее внешности милого кокетства. Не задала ни одного во­проса по поводу его коляски и ничем не показала, что ее это как-то коробит. Ласково попеняла ему, что они с Нэнси «зажилили» свадьбу — ей было неприятно узнать об этом совершенно случайно, от посторонних людей. Но тут же, рассмеяв­шись, сказала:

— Я даже не буду Нэнси ничего говорить — пусть не думает, что меня это задело! Моя милая глупышечка до сих пор не изжила в себе подростковый максимализм и постоянно дуется на меня непонятно за что — вот и реши­ла сделать назло! Но вы, Ник, вы! Я и не думала, что та­кой человек, как вы, способен подыгрывать ее дурацким детским выходкам!

Она шутила — и первая смеялась своим же шуткам, рас­сказывала всякие забавные истории, персонажами кото­рых была она сама и ее знакомые, расспрашивала его о том, чем он занимается, и внимательно слушала. Ник в свою очередь рассказал про то, как еще студентом, на каникулах, возвращался из Мексики, прихватив с собой «контрабанду» — несколько лишних бутылок текилы «с червяками», — и, когда его остановила полиция, жутко перетрусил. А потом выяснилось, что просто одного из полицейских нужно было срочно подбросить домой, а второй не мог оставить пост...

Примерно часа через полтора Ник почувствовал, что его организм мало-помалу начинает сигналить о перегруз­ке. Заломило виски, стало все труднее сосредоточиться, и изнутри начало подниматься глухое раздражение, ко­торое можно было выразить одной фразой: «Конечно, она мила, и обаятельна, и интересно рассказывает... но хоть бы она ненадолго заткнулась!»

Намекнуть на это он, конечно, не мог, поэтому про­должал кивать и в нужные моменты подавать требуемые реплики.

Еще хуже стало после появления Нэнси. Ник понимал, что у нее с матерью свои счеты — и, судя по ее рассказам, вполне обоснованные, — но даже при этом можно было бы вести себя по-другому!

Вошла она уже заранее надутая и бледная. Холодно взглянула на бросившуюся к ней с поцелуями мать, выдавила из себя вымученную улыбку и с коротким «Здрав­ствуй, мама!» уселась в кресло. Не подошла, не поцеловала, как положено, мужа — даже не взглянула в его сторону (ну он-то тут при чем?!).

Бен тоже внес свою лепту в происходящее, мрачно за­явив:

— Я поем на кухне! За столом итак не повернуться.

А ведь когда приходила Робби, место для всех прекрас­но находилось!

Как бы то ни было, Бен принес ужин, накрыл на стол и ушел. Ушел, оставив Ника одного справляться с двумя... бабами!

Начала Алисия с того, что обрушилась на Нэнси с по­преками:

— Ты поступила просто гадко! Пообещала мне, что все уладишь, а теперь у бедного Тедди из-за тебя неприятно­сти на работе! Он говорит, что ты придралась к каким-то там формальностям и пожаловалась на него! Ты должна все немедленно исправить — подумай, ему же грозит уволь­нение!

— Миссис Тревер... — решил вмешаться Ник.

Он уже понял, что речь идет о кампании, развернутой им в рам­ках решения финансовых проблем Нэнси.

— Алисия, Ник, мы же договорились — просто Алисия! В конце концов, мы с вами почти ровесники!

Тоже мне ровесники! Выглядит она, конечно, моложе своих лет, но, кажется, забыла, что он женат на ее дочери, которой вот-вот стукнет двадцать пять!

— Хорошо... Алисия. Так вот, дела Нэнси теперь веду я, и жалобу эту подал я — она тут ни при чем.

— Да?! — Она сделала большие глаза, словно подозре­вая его во вранье.

— Да. И я предпочитаю перенести все деловые вопро­сы на завтра. Поговорим днем, в моем кабинете.

Уф-ф... Кажется, заткнулась... Увы, ненадолго.

У этой женщины была просто какая-то мания! Ей обя­зательно нужно было находиться в центре внимания — все время. И попробуй отвлекись на что-то другое! Стоило ему спросить у Нэнси, как дела на работе, как Алисия, не дав дочери ответить, тут же воскликнула:

— Моя маленькая глупышечка — и вдруг взрослая, и даже работает. Я просто поверить не могу! Кажется, еще вчера она была так смешно, по-детски влюблена в этого актера... как там его... ну, который педик. Всю комнату его фотографиями обклеила! А когда я сказала ей, кто он на самом деле, представляете — ее вырвало!

С одной стороны, Нику было жалко Нэнси, сидев­шую с подавленным видом и чуть ли не вздрагивающую, когда Алисия в очередной раз называла ее «маленькой глупышечкой» или подтрунивала над ней. (Уж могла бы, зная характер дочери, понять, как ей это неприятно!)

С другой — хотелось встряхнуть ее, крикнуть ей в лицо: «Ну что ты сидишь надувшись?! Не нравится — так ответь, огрызнись — а не сиди тут с видом жертвы! Не хочешь, чтобы с тобой обращались как с подростком, — так и веди себя как взрослый человек!»

Только один раз Нэнси попыталась взять себя в руки — с судорожной, неестественной улыбкой, стараясь не гля­деть на мать, начала рассказывать что-то про говорящих попугаев. Но не прошло и минуты, как Алисия с шаловли­вой гримаской маленькой девочки, скрывающей какую-то смешную тайну, поднесла руку к плечу и пару раз согну­ла крючком палец. Замолчав на полуслове, Нэнси сжалась и уткнулась в свою тарелку.

Ник не понял, в чем дело. Наверное, Алисия прочита­ла это на его лице, потому и рассмеялась:

— Котинька, ну можно, я скажу Нику?! — И, не дожида­ясь согласия Нэнси, начала весело объяснять: — Моя глу­пышечка до сих пор часто сутулится — и страшно обижа­ется, когда я ей делаю замечание при людях. Так вот, я вместо этого ей просто показываю пальчиком — «гор­бик, горбик!», — снова сделала тот же жест, — это у нас такая семейная шутка! Правда, смешно?!

Судя по застывшему лицу Нэнси, той было вовсе не до смеха. Через несколько минут она положила вилку, сказала:

— Ник, извини, я пойду к себе. У меня очень болит го­лова, — встала и вышла.

Появившийся вскоре Бен забрал тарелки и принес кофе — все это молча, с непроницаемым лицом. Нику по­казалось, что во взгляде его мелькнуло осуждение (инте­ресно, с какой стати?!).

Ему до смерти хотелось как можно быстрее отправить гостью спать — и остаться наконец одному. Но не тут-то было! Алисия, изящно отставив пальчик, выпила ча­шечку кофе, налила вторую, попросила немного конья­ка, а потом снова завела бодягу о жалобе, поданной в банк, и о том, как ей теперь неудобно перед «бедным Тедди Палмером».

— Миссис Тревер, — решительно перебил ее Ник. Тут же поправился: — Алисия, я уже сказал — мы поговорим об этом завтра. А сейчас уже поздно, вы, наверное, уста­ли с дороги. Да и у меня еще есть кое-какие дела.

Это подействовало — Алисия допила наконец кофе и удалилась. Вид у нее, правда, был несколько недоволь­ный — ну да наплевать!

Следующим на очереди оказался Бен.

Обычно во время ванны, массажа и всего прочего они болтали о чем попало, но на этот раз он хранил зловещее молчание, да и вид у него был мрачный.

— А ты почему вместе со всеми не ужинал? — решил, на свое несчастье, поинтересоваться Ник. — И что зна­чит «места нет» — всегда же хватало?

— А я не нанимался за столом со стервами сидеть! — отрезал Бен. — И я не дворецкий — чемоданы ее таскать!

Ну что он взъелся из-за такой мелочи?!

— А что же мне делать было? — из последних сил по­пытался воззвать к здравому смыслу Ник.

— А ничего! В дом всякую дрянь не зазывать!

— Но это же мать Нэнси!

— Ах ма-ать?! — Это слово в устах Бена почему-то про­звучало как оскорбление. — Так, значит, ты из-за этого пе­ред ней перья распускал?! Нэнси вон только о ней услы­шала, и в обморок упала — а тебе наплевать?! Даже встретить ее не вышел — так залюбезничался.

— Это мое дело! — не выдержал наконец и рявкнул Ник. Ругаться, лежа на спине, было весьма неудобно.

— Твое — так меня не спрашивай. А за стол я с этой сукой не сяду и прислуживать ей не буду. Навидался я та­ких уже — блевать охота.

— Где это ты, интересно, таких навидался — в тюрьме?!

Лицо Бена мгновенно застыло — Ник и сам понимал, что это был удар ниже пояса. Но уж очень хотелось как-то врезать ему, чтобы перестал с хамски-снисходительным видом лезть не в свое дело.

Тем не менее Бен ответил — медленно и без выражения:

— Нет. Раньше.

Больше Бен не произнес ни слова. Лишь под конец, Уложив Ника в постель, в ответ на вопрос: «А она что — правда в обморок упала?» — бросил короткое «Да» и с тем вышел.

Глава 20

Может быть, если бы удалось заплакать, стало бы лег­че. Но плакать не получалось, словно все внутри высох­ло, и Нэнси лежала, тупо глядя в потолок.

С того момента, как она вошла в гостиную, жизнь стала похожей на невыносимый, кошмарный сон. Ник явно злил­ся на нее — за что? За то, что она помешала им? А от беско­нечных насмешек Алисии хотелось спрятаться куда-нибудь и сделаться маленькой-маленькой, чтобы ее никто не нашел!

Но самое ужасное, что выставляла Нэнси неловкой «маленькой глупышечкой» и заливисто смеялась, показы­вая белое нежное горло, Алисия с одной-единственной целью — произвести впечатление на Ника. На Ника, на которого она, что называется, «положила глаз» — уж Нэн­си-то свою мать знала! А он... теперь он имел возможность сравнивать... И это было страшнее всего: видеть, как он смотрит на нее, и глаза его становятся недовольными, по­чти презрительными — а потом переводит взгляд на Алисию — и улыбается.

В последнее время все вообще пошло как-то напере­косяк. Никак не удавалось отделаться от мысли, что Ник жажет, что женился на ней. Да и правда, если подумать — зачем она ему?

Хотелось, чтобы он хоть раз спросил: «Что с тобой?», почему она реже стала заходить к нему в мастерскую. Но он не спрашивал... А ей снова и снова вспоминалось пе­рекошенное злое лицо и знакомо-незнакомый голос, кри­чащий: «Да замолчи ты, наконец! Если ты такая беспо­мощная, что сама со своими делами справиться не мо­жешь и из-за денег за калеку вышла...»

Но это неправда! Ей просто было хорошо с ним — вот и все! Да, она «беспомощная», не умеет бороться за себя — но замуж за него она вышла не из-за денег!..

И у них в жизни еще все может быть хорошо — нужно только, чтобы он понял это. Потом, попозже, когда все в доме утихнет, можно будет пойти к нему в спальню, и лечь рядом, уткнуться лицом в теплую волосатую грудь — все-таки Ник действительно жутко шерстяной, прямо как медведь! И он обнимет ее, как всегда...

Она не будет ему сегодня ничего рассказывать — по­том, когда Алисия уедет! Просто — прижмется, просто почувствует на себе его теплые руки, просто... ну не рас­сердится же он, если она немножко поплачет?..

Как выяснилось, испытания этого бесконечного вече­ра с уходом Бена еще не кончились. Некоторое время Ник раздумывал, не позвонить ли Нэнси — поинтересовать­ся, как она себя чувствует (эх, не догадался спросить у Бена, горит ли у нее свет!).

Хотя она же сама сказала, что у нее болит голова, так что наверняка приняла таблетку, уже спит и десятые сны видит! А может, все-таки позвонить? Пусть придет, хоть и полусонная, ляжет и будет уютно посапывать рядом. Ну откажется — так откажется, попытка не пытка!

Когда по комнате пронесся слабый ветерок и дверь бес­шумно приотворилась, Ник решил, что это ответ на его мысли, — но короткого взгляда на женщину, скользнувшую в комнату, хватило ему, чтобы понять, что он ошибся...

Более чем легкое одеяние Алисии с натяжкой можно было именовать пижамой. Розовые шелковые штанишки до середины бедра — и такая же розовая свободная коф­точка без рукавов, с большим вырезом, отороченным кру­жевом. На губах у Алисии играла проказливая улыбка, одна рука была спрятана за спиной.

— Ник, я тут нашла у себя в чемодане бутылочку шам­панского, — заговорщицким тоном начала она, подходя к кровати. Рука вынырнула из-за спины, продемонстри­ровав зажатую в ней «бутылочку» и пару бокалов. — И ре­шила, что неплохо бы выпить с вами на брудершафт!

С этими словами, не дожидаясь приглашения, Алисия уселась на постель, поджав под себя босые ноги с накра­шенными золотистым лаком ноготками и продолжая не­принужденно болтать:

— ...А то когда я слышу ваше «миссис Тревер», то сразу чувствую себя такой старой-старой. Все друзья называют меня просто Алисия — ведь мы же друзья, правда?

— Э-э... да, — кивнул Ник, лихорадочно прикидывая, что делать. Так по-идиотски, чтобы не сказать хуже, он себя уже давно не чувствовал.

Она что, пришла его соблазнять или действительно просто шампанского выпить? Какого черта! С ума сошла, что ли?! Прельстилась его коляской? Или дело все в том ее Тедди Палмере? Как бы то ни было, надо от нее побыст­рее избавляться.

— Алисия, вам, наверное, лучше уйти! Уже поздно...

Мельком Ник подумал, что большинство мужчин не стали бы торопить с уходом такую красотку в мало что скрывающем неглиже.

— Ну что вы, в самом деле, Ник! — рассмеялась она, протягивая ему бокал.

Он не сразу понял, почему Алисия вдруг резко обер­нулась, но ее недовольный возглас: «Ну когда ты уже на­учишься стучать!» — прозвучал в тот момент, когда он уви­дел Нэнси, стоявшую в дверях.

В полутьме не было видно лица — только неподвиж­ную, замершую фигуру и вскинутую ко рту, словно в попытке защититься от удара, руку. В следующее мгновение Нэнси метнулась прочь из комнаты, и Ник услышал удаляющийся топот босых ног.

Алисия повернулась к нему — вид у нее был несколько растерянный.

— Ник...

— Уходи отсюда! — выдохнул Ник. — Слышишь, ухо­ди! — заорал уже в полный голос.

Не заботясь о том, насколько неуклюже выглядит, он ухватился за поручень и судорожным рывком дернулся к телефону. Нажал кнопку и крикнул, едва заслышав щелчок:

— Бен! Сюда, скорее!

Обернулся к Алисии, по-прежнему, словно в ступоре, сидевшей на постели, и рявкнул:

— Ты что, не поняла, что я сказал?! Вон отсюда!

На этот раз до нее дошло — не сводя с Ника испуган­ных глаз, она начала медленно сползать с кровати; в ее руке до сих пор была зажата злополучная бутылка. Вы­прямилась и бочком, словно боялась повернуться к нему спиной, не сказав ни слова, заспешила к выходу. В две­рях, чуть не столкнувшись с Беном, она испуганно ойкну­ла, шарахнулась в сторону и, проскочив мимо него, выле­тела из комнаты.

— Помоги мне с коляской! Быстрее! — задыхаясь, с тру­дом выговорил Ник — слова душили его. — Не надо оде­ваться, так давай!

Пока Бен подгонял коляску и пристраивал в нее его непослушное тело, попытался объяснить:

— Она... эта... пришла... Шампанского ей!.. А тут Нэнси... и... — почув­ствовал, что уже «в седле», и рванулся вперед.

В спальню Нэнси он влетел без стука, открыв дверь своим пультом.

Он думал застать жену в слезах — но ошибся. Она си­дела на кровати, опустив голову, при его появлении выпрямилась, и Ник увидел бледное лицо с сухими, горящи­ми безумным блеском глазами.

— Нэнси, я... — начал он, подъезжая поближе.

— Я хочу, чтобы она немедленно уехала, — низким, хриплым и монотонным голосом перебила его Нэнси.

— Но я должен тебе объяснить...

— Я хочу, чтобы она немедленно уехала!

— Утром она переедет в гостиницу. А сейчас успокой­ся и послушай меня...

— Я не хочу ничего слушать. Я уже все видела.

— Да послушай ты! Твоя мать...

— У меня нет матери! — наконец-то Нэнси прорвало, и она закричала, захлебываясь и глотая слова: — У меня нет матери! Есть старая злобная шлюха, которая увела у меня одного мужика, а теперь уводит второго — и ты только не жди, что я буду на это спокойно смотреть! Если она останется — ухожу я! Выбирай!

— Хватит нести чепуху! Никто никого не уводит! — Ник схватил ее за плечо и слегка встряхнул. — Успокойся!

Она вывернулась и вскочила.

— Что я, не видела, что ли? Вы... вдвоем, на постели... Что я — дура?!

— Да ничего ты не видела! — рявкнул он, но тут же по­пытался взять себя в руки: — Она вошла за две минуты до тебя. Это совсем...

— Это «совсем не то, что я думаю», да? Почему мужчи­ны всегда врут одно и тоже?

— Да неужели ты не понимаешь, что там ничего не было — и быть не могло?! — Больше сил сдерживаться не было. — Ты что, забыла, что я ничего не могу, что я кале­ка, черт возьми?!

— И я полагаю, сейчас о-очень об этом жалеешь, да?! Еще бы, такая женщина! Не то что я! Но я твоя жена — и, как бы мало ты ни мог, это все принадлежит мне! Мне!!!

Они застыли, с яростью глядя друг на друга, потом Нэнси, словно этот последний всплеск истощил ее, опустилась на кровать и тихо, жалобно попросила:

— Пусть она уедет, Ник... ну пожалуйста...

Но Ник остановиться был уже не в силах — время для объяснений и примирений закончилось.

— Знаешь, что, дорогая... в конце концов, это мой дом, и я сам решаю, кому здесь оставаться, а кому нет! И я не соби­раюсь выставлять человека среди ночи и выглядеть полным идиотом только потому, что тебе взбрело что-то в голову!

Лицо Нэнси застыло, став похожим на маску. Ответила она не сразу — и так тихо, что он едва расслышал первые слова:

— Понятно... Это твой дом. Я-то все пыталась привык­нуть, что он наш — а он твой... и всегда только твоим был. И я тебе тут тысячу раз не нужна...

— Хватит чепуху нести! — попытался вмешаться Ник, не желая сейчас слушать еще и эти глупости, но Нэнси словно и не заметила. Лишь голос ее постепенно окреп и зазвенел близкими слезами:

— ...Ты думаешь, я не поняла, что в тот день, когда ты предложил мне выйти за тебя, ты пожалел о своем предложении, еще не успев договорить? И ждал, что я отка­жусь... а я вот... согласилась!

— Если ты так хорошо все понимала — чего ж согласи­лась?! Денег захотела?!

Он бросал ей в лицо жестокие и обидные фразы, а где-то глубоко внутри лихорадочно металась странная мысль: «Этого нет... На самом деле этого нет, это всего лишь сон! Сейчас, нужно только заставить себя проснуться — и все будет так, как полагается, — тихая спальня и рядом — Нэн­си... Этого — нет!..»

Но это было. И чужая, не похожая на его Нэнси жен­щина с застывшим лицом, которая, не сказав больше ни слова, встала и направилась к шкафу — тоже была.

Ник молча наблюдал, как она проследовала в ванную, как появилась оттуда, уже в черных брюках и свитере, — как, достав из-под кровати большой чемодан, раскрыла его и начала складывать туда одежду из шкафа, стеклян­ные флакончики причудливой формы, ту самую коробку с бумагами, шкатулку, туфли...

Все вещи Нэнси явно в чемодан бы не влезли, и Ник видел, как она, подойдя к шкафу, брала что-то, смотрела, словно в сомнении, — и возвращала обратно на полку.

Когда чемодан заполнился доверху, она снова оберну­лась к Нику:

— Я ухожу. И вернусь, когда ее не будет в доме.

— Не валяй дурака! — Он уже почти успокоился и по­дыскивал подходящие слова, чтобы прекратить этот бессмысленный фарс. — Ну куда ты пойдешь среди ночи?!

— Неужели тебя это хоть в малейшей степени волну­ет?! Ведь она остается. Или, может, ты все-таки переду­мал — и готов убрать ее отсюда?

— Ты не понимаешь! Ничего же...

— Я не собираюсь ничего понимать! Если она остает­ся — я ухожу!

Этот холодный презрительный тон и упорное неже­лание выслушать его объяснения снова завели Ника с полоборота:

— Знаешь что?! Мне надоели твои дурацкие детские угрозы! Хочешь уходить — уходи! И можешь вообще не возвращаться!

— Вот как? — Нэнси медленно разогнулась от не застегнутого чемодана.

— Да, вот так!

В комнате наступило молчание. Ник видел, как дро­жит ее нижняя губа — словно у изо всех сил пытающегося не расплакаться ребенка.

Потом Нэнси пожала плечами, подошла к тумбочке и взяла ночник — тот самый, с лиловыми аметистами. Подержала его в руках, положила в чемодан, поверх всего — и решительно захлопнула крышку.

Присела на кровать, набрала номер — разговор был очень коротким:

— Привет... Разбудила?.. Ты одна?.. Можно я сейчас при­еду?.. Я тебе потом все объясню... Да.

Еще один звонок — вызвала такси.

Обернулась — и впервые Ник прочел на ее лице что-то похожее на растерянность: словно только теперь до Нэнси дошла вся непоправимость того, что она сейчас делала. Сказала с запинкой:

— Я буду... у Робби. Ты все-таки позвони мне... если она... если ее...

— И не подумаю! — перебил Ник.

— Вот телефон. — Словно не слыша его, Нэнси поша­рила глазами, заметила какой-то валяющийся на полке листок — нацарапала на нем карандашом несколько цифр и пристроила на тумбочке. Взяла чемодан, явно тяжелый для нее, и поставила на пол. И прежде чем Ник понял, что она намерена сделать, шагнула к нему. Нагнулась и застыла в неловкой позе — в последний момент он успел отдернуться, чтобы избе­жать поцелуя в щеку.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза — потом Нэнси медленно выпрямилась и кивнула, словно сказала без слов: «Хорошо. Пусть так». Подхватила чемо­дан и вышла.

Глава 21

— Ушла... — сказал, появившись через пару минут, Бен. В голосе его прозвучало нечто похожее на вопрос.

— Ушла, — вздохнул Ник.

— Что теперь? Обратно спать?

— Нет... пошли, поможешь мне одеться. Представля­ешь, она даже не захотела ничего слушать! — не выдер­жав, сердито добавил он.

Бен молча пожал плечами.

Через четверть часа Ник решительно постучал в дверь гостевой спальни.

Сказать, что он был сейчас зол, — значило ничего не ска­зать! Они все словно сговорились довести его до белого ка­ления — и Нэнси, которая взбрыкнула и не пожелала ниче­го слушать, и Бен, который, вместо того чтобы морально поддержать его, «самоустранился» на кухню, но больше все­го — эта женщина. Какого черта она приперлась к нему, ну какого черта?! Ведь из-за нее, собственно, все и началось.

— Кто там?.. — не сразу отозвался сонный голос. Она что — еще и спит?!

— Откройте, миссис Тревер!

— Алисия, Ник, ну пожалуйста, — со смешком попра­вил через дверь все тот же сонный голос. — И приходите утром — я уже сплю.

— Открывайте, черт возьми! — уже не сдерживаясь, грохнул Ник кулаком в дверь. — Ну?!

Он готов был без всяких церемоний открыть дверь своим пультом, но замок щелкнул, и Алисия, все в той же розовой пижамке, появилась на пороге. Каждая черточ­ка ее лица выражала возмущение.

— Ник, ну в самом деле, — начала она, — я уже сплю! Неужели нельзя...

— Миссис Тревер, я хочу, чтобы вы немедленно оде­лись и покинули мой дом! — перебил Ник железным тоном, нарочно назвав ее так, как ей не нравилось.

Собственные слова показались ему похожими на реп­лику из какого-то фильма про великосветскую жизнь, что обозлило его еще больше.

— Что случилось, Ник?! И мы с вами договорились...

Нику показалось, что сейчас ему погрозят наманикюренным пальчиком и снова напомнят: «Алисия, дорогой, Алисия!» Больше сдерживаться сил не было.

— Хватит этой болтовни! Немедленно собирай шмот­ки и выметайся! Сама виновата! Не хрен было являться ко мне в спальню! — заорал он что есть мочи, с облегче­нием подумав: «Наконец-то можно!..»

К такому обращению миссис Тревер явно не привык­ла. Руки ее взметнулись к груди, рот приоткрылся.

— Ник, что с вами?! — Она выглядела воплощением оскорбленной невинности. — Если моя глупышечка навоображала...

— Заткнись! Убирайся! Чтобы через пять минут духу твоего здесь не было! — подтвердил ее догадку Ник и, не желая больше ничего слушать, вылетел из комнаты.

Бен с мрачным видом сидел за кухонным столом. На столе перед ним стояла бутылка кулинарного бренди. Судя по всему, он предпочел пить эту гадость, лишь бы не идти мимо «театра военных действий» — комнаты Алисии — в гостиную, где находился бар с чем-то более приличным.

Увидев въезжающего на кухню Ника, он вопроситель­но взглянул на него, но не сказал ни слова.

— Дай сюда! — Ник схватил бутылку, пошарил глазами в поисках стакана и решительно сделал глоток прямо из горлышка.

Он не ожидал, что эта штука окажется такой креп­кой — в горло будто плеснули кипятком.

— Я ей... — Он замотал головой, отдышался и повто­рил уже нормальным голосом: — Я ей велел убираться. Так что тебе придется ее чемодан... до такси отнести.

Бен возражать не стал. Развернувшись, Ник снова направился в комнату Али­сии — проверить, не валяется ли та, чего доброго, в истерике.

Но, как выяснилось, она была уже одета и стояла, скло­нившись над распахнутым чемоданом. При виде Ника Алисия испуганно выпрямилась.

— Я сейчас закажу вам номер в отеле... за мой счет, — решив проявить хоть какую-то любезность, сказал он. — Вы предпочитаете какой-то определенный — или?..

— Обычно в Нью-Йорке я останавливаюсь в «Сент-Реджисе»... — мгновенно ожила Алисия.

— Хорошо, значит, «Сент-Реджис». — Тут Ник вспом­нил и о деле: — Завтра я жду вас в двенадцать — обсудим все финансовые вопросы. — (Хотя нет, лучше, когда Нэн­си на работе). — Нет — в два. В два часа дня.

Она послушно кивнула. Да, похоже, он здорово ее на­пугал! Завтра еще, чего доброго, не придет.

Ну и черт с ней в таком случае! Не придет так не при­дет, все равно никуда не денется — он просто сделает то же самое через адвоката. Извиняться перед ней Ник не собирался. И долго прощаться тоже.

Буркнув: «До свидания», он предпочел не услышать очередное: «Ник, но...» и поехал заказывать отель.

Пока в коридоре раздавались шаги и хлопанье дверей, Ник, по примеру Бена, отсиживался на кухне. На этот раз он добавил в кулинарное бренди побольше льда и взбол­тал — вышло вполне приемлемо.

И прислушивался — невольно, не в силах ничего с со­бой сделать. А вдруг Нэнси опомнится и вернется — ведь может же быть так?! Только пусть она приедет не сейчас, сейчас не надо — лучше минут через пять, когда Алисия уже точно уедет...

Он обнимет ее, и не будет сердиться, и не даст распа­ковывать чемодан — все завтра, на сегодня им уже хватит...

Бен вошел, плюхнулся на табуретку и подтянул к себе бутылку.

— Убралась?

— Да.

Ник чуть не спросил: «А Нэнси не приехала?!» — хотя и так было ясно.

— Есть будешь? — после короткой паузы поинтересо­вался Бен. — Я могу подогреть, что с ужина осталось.

— Давай.

Есть и в самом деле хотелось. А может, за это время и Нэнси появится?

Бен выставил на стол остатки салата, сунул в микроволновку пару картофелин, достал из холодильника мяс­ной хлеб и начал делать нечто вроде гамбургера.

Ник молча следил за ним. Зрелище было привычное — они и раньше, еще до появления Нэнси, порой засижива­лись на кухне, устраивая себе вот такие импровизирован­ные ужины.

Внезапно подумал — а каково человеку из года в год жить вот так, подлаживаясь под чужой ритм, прибегать по пер­вому зову и ежедневно терпеливо выполнять одни и те же действия, и не слишком приятные? И что будет, если Бен в один прекрасный день развернется и уйдет? Что тогда?

— Ты извини... за то, что я тебе сегодня про тюрьму... ляпнул, — неожиданно для самого себя сказал Ник. — И вообще — извини...

Показалось почему-то, что если он сейчас покается, и извинится, и скажет, что больше не будет, то и Нэнси быстрее вернется.

— Да ладно, — не оборачиваясь, ответил Беи. Вздох­нул и добавил: — Эта сука на жену мою похожа... покойную. Поэтому я так и взъелся...

— А я и не знал, что ты был женат...

На этот раз Бен обернулся и смерил его недоверчи­вым взглядом.

— Не знал?!

— Нет...

Они поели, и выпили, и посидели молча. Ник пони­мал, что ждать бесполезно, что надо ложиться спать, но по-прежнему невольно прислушивался — не раздастся ли стук в дверь.

Хотя Нэнси наверняка уже спит — там, у Робби. На­плакалась и спит. А утром выспится и приедет...

Наутро Нэнси не приехала. И днем тоже.

Ник смотрел в окно, провожая взглядом каждую проез­жающую машину и прислушиваясь к каждому шороху.

Лишь когда часы пробили два, он понял, что ждать бесполезно. Наверное, она поздно встала, поехала от Роб­би прямо в студию — и приедет теперь уже только вече­ром, после работы. Зато Алисия, вопреки опасениям, явилась — и даже почти без опоздания. Судя по всему, хамское поведение Ника произвело на нее неизгладимое впечатление и заставило зауважать его.

Она смотрела на Ника преданными собачьими глаза­ми, не перебивала и на все его предложения кивала, слов­но загипнотизированная; безропотно подписала нужные документы и дала координаты своего адвоката — на этом визит завершился.

И потянулись часы ожидания...

Ник смотрел в окно и видел одно и то же — залитую дождем пустую улицу. А перед глазами стояло другое — рас­терянное лицо Нэнси в тот момент, когда он отстранил­ся от ее прощального поцелуя.

Что на него нашло тогда? Если бы это произошло сей­час, он схватил бы ее, прижал к себе, и держал бы, и целовал, и повторял одно и тоже: «Не смей, не смей ухо­дить! Ну что ты надумала?! Это я-то не хотел на тебе же­ниться?! Котенок, ничего ты не поняла!»

И не отпустил бы...

И не пришлось бы теперь сидеть и ждать.

Ник то и дело поглядывал на часы, представляя себе, что сейчас делает Нэнси.

Надела пальто, выходит на улицу... Сейчас начнет ло­вить такси...

У нее хватит соображения не тащиться в подземку?!

Наверное, уже поймала такси — час пик прошел и их сейчас много. Едет. Едет домой...

Осталось совсем немного — каких-нибудь полчаса!

Когда в конце улицы мелькнули фары, он напрягся — вот, наконец-то! Но машина проехала мимо — да это ока­залось и не такси...

Неужели она все-таки поехала подземкой?! Или, мо­жет, решила заехать к Робби забрать чемодан — и они сидят, болтают и пьют кофе?!

Ну где же, где же она?!

Только когда часы пробили полночь, Ник понял, что ждать больше смысла нет — никто уже не приедет. И лишь теперь до конца осознал, что Нэнси ушла...

— А где она вообще — ты знаешь? — на следующее утро спросил Бен.

— У Робби. Телефон оставила.

— Так чего же ты?

— Я не буду звонить! Я ни в чем не виноват — и не соби­раюсь звонить и просить прощения! Не стану — и все! За­хочет — сама вернется! — Ник изо всех сил ударил кула­ком по подлокотнику и скривился от боли.

Он сам понимал, что выглядит сейчас как последний психопат, — но зачем Бен спрашивает, когда рука и так все время тянется к телефону и нет никаких сил терпеть и ждать; зачем спрашивает, когда все равно ничего не пой­мет?! Ведь для того, чтобы понять, нужно знать все об их отношениях, все — с самого начала!

Бен молча вышел.

Прошел день. За ним другой. Нэнси по-прежнему не давала о себе знать.

В доме царило похоронное настроение. Бен больше не задавал никаких вопросов, да и вообще — отмалчивался.

Миссис Фоллет тоже ни о чем не спрашивала — очевид­но, Бен успел «просветить» ее. Молчала и старалась не встре­чаться с Ником глазами — то ли осуждала, то ли жалела...

Сам Ник отсиживался в кабинете. Работать он не мог — просто физически не мог. Не мог думать, не мог сосредо­точиться, не мог смотреть в экран...

Он понимал, что рано или поздно не выдержит и по­звонит, — но очень хотелось, чтобы Нэнси вернулась сама. Чтобы она выбрала его, чтобы наконец убедиться, что он хоть что-то для нее значит.

А пока он вспоминал... как она бежала к нему по дорож­ке, такая смешная и мокрая, а потом стояла у камина, в хала­те и в огромных шлепанцах. И как они целовались в бассей­не — ее сияющие глаза и руки, обвившиеся вокруг его шеи. И как он встречал ее с работы, расстегивал шубку — а Нэнси смеялась и неуклюже помогала ему замерзшими пальцами...

Он хранил эти мелкие эпизоды в памяти, до мельчай­ших подробностей, и перебирал их, как скупец — золотые монеты.

Если бы у него сейчас была фотография Нэнси, он, наверное, как бы это глупо ни выглядело, поставил бы ее в кабинете и смотрел. Но фотографии не было — ему ни­когда не приходило в голову, что она может понадобить­ся. Ведь рядом была сама Нэнси — просыпалась на плече, жмурила сонные глаза, улыбалась... а вечером приходила с работы — замерзшая и веселая. И болтала о чем попало, и смотрела на него доверчивыми глазами, словно спра­шивая: «Ну что — тебе интересно?» А теперь ее больше нет...

Позвонил Ник на шестой день, вечером. И наткнулся на автоответчик с идиотским текстом: «Сейчас, сейчас, только вытрусь — я вся мокрая! Еще минуточку!.. Ха-ха-ха! Вы думаете, что со мной разговариваете, — а это авто­ответчик! А меня, Робби, дома нет — так что, если надо, оставьте сообщение! Только интересное! Би-ип!»

Он оставил сообщение — ответа не было. То же самое повторилось и на следующий день утром... и днем... и ве­чером... Ник набирал номер каждые полчаса, но слышал одно и то же: «Сейчас, сейчас, только вытрусь...»

Ну где же она, куда делась? Может, они с Робби поеха­ли куда-то?! Почему, ну почему он не догадался купить ей новый сотовый — взамен утерянного тогда, на стоянке?! Сама Нэнси, ясное дело, распустеха — но он-то мог сообразить! И сейчас бы не было проблем!

Лишь за полночь вместо осточертевшего уже автоот­ветчика в трубке раздался голос:

— Але?

— Робби, это Ник. Ник Райан. Извини, что так по­здно, — позови... — Он уставился на трубку, из которой доносились короткие гудки, и снова набрал номер.

— Это Ник...

Короткие гудки раздались сразу же. Ник опять набрал номер и в ответ на очередное «Але!» быстро сказал:

— Робби, пожалуйста, не вешай трубку! Позови Нэн­си, мне нужно с ней поговорить, она у тебя, я знаю!

На этот раз Робби ответила:

— Даже если бы она тут была — я не стала бы ее звать! — презрительно выпалила Робби. — Иди, развлекайся со сво­ей старухой! И не звони мне больше! — После чего она опять бросила трубку.

Выяснить по телефонной книге, где живет Робби, не заняло и пяти минут. Бен тем временем вывел из гаража микроавтобус и опустил пандус.

Они неслись через ночной город, по сторонам мель­кали огни — а Ник лихорадочно проговаривал про себя те слова, которые скажет Нэнси, когда они встретятся. И начнет так: «Милая... Котенок...» (Хорошо бы Бен не крутился рядом — при нем неудобно...) Но все эти уже де­сятки раз продуманные фразы казались ему сейчас плос­кими и бессмысленными.

А если ничего не говорить, просто взять ее за руку, потянуть к себе... Тогда, может, и придумается что-нибудь правильное и подходящее?..

Дом Робби — мрачная каменная громада, построенная лет сто назад, — заставил Ника в очередной раз внутренне взвыть от мерзкого унизительного чувства собствен­ной беспомощности: ко входу вела лестница. Каких-ни­будь десять ступенек, но для него они были непредолимым препятствием.

— Пойди... попроси ее спуститься... — вынужден был сказать он.

Бен долго стоял у домофона и что-то говорил — очевид­но, его не хотели пускать, — но наконец исчез за дверью. И потекли минуты ожидания...

Казалась, прошла целая вечность, прежде чем он по­явился из подъезда — один. «Не хочет разговаривать?!» — подумал Ник, но сердце уже оборвалось.

Бен подошел к машине и сказал коротко и глухо:

— Нэнси уехала. Вчера днем.

— Куда?!

— Робби говорит — в Лос-Анджелес...

В голосе его прозвучало удивление, но Ник понял сра­зу: Лос-Анджелес... Калифорния. Значит, она выбрала...

— Поехали домой, — немного помолчав, хрипло, с тру­дом выговорил он.

— Погоди! Может, можно еще выяснить что-то — да­вай я поднимусь, спрошу...

— Не надо...

— Эта... Робби говорит, что Нэнси до последнего жда­ла, что ты позвонишь. Не спала почти, из дома не выходила — все время у телефона сидела.

— Я не хочу о ней больше говорить. И имени ее слы­шать больше не хочу!

Бен недоумевающе уставился на него.

— У нее мужик там, в Калифорнии! — Ник почти кри­чал, лихорадочно выплескивая из себя слова: — Здоровый, нормальный мужик — не обрубок, вроде меня! Она к нему с самого начала, давно еще, хотела уехать! Я потому на ней и женился, что не мог отпустить, влюбился, понимаешь, идиот, придурок! Влюбился! Думал хоть как-то удержать — хоть деньгами, хоть чем! Хоть чем... — Горло перехватило, он закрыл глаза и выдохнул: — А она... все равно... уехала!

Обратно они ехали молча. Говорить было не о чем. Единственное, что сейчас хотелось Нику, это как можно быстрее остаться одному.

Стоило Бену освободить из зажимов его кресло и опу­стить пандус, как он устремился в гостиную.

В камине до сих пор тлел разведенный с вечера огонь. Ник подбросил пару поленьев и замер, уставившись на разгорающееся пламя.

Услышал шаги Бена, поднял голову.

— Ты иди спать, не жди. Я... так посижу.

Против обыкновения, Бен не стал говорить ни про катетер, ни «ноги затекут» — потоптался и ушел.

Сначала Ник сидел молча, глядя на огонь. Потом по­чувствовал, что по лицу текут слезы, и не стал их сдерживать. Всхлипы становились все чаще и громче; кулаки его беспорядочно заколотили по мраморной облицовке ка­мина, по креслу, по собственным ничего не чувствующим коленям — но от боли, пронизывающей разбитые пальцы, легче не становилось.

Приступ прошел так же внезапно, как и начался, оста­вив после себя саднящие пальцы и звон в ушах. Голова казалась неприятно легкой, полувысохшие слезы противно стягивали лицо.

Он поехал, умылся — было ощущение, что весь он, сна­ружи и изнутри, покрыт колким холодным инеем. Развер­нулся и направился в кабинет.

Распухшие пальцы сначала слушались плохо и прома­хивались мимо клавиш, но постепенно подчинились. Церемониться с ними было некогда — за ночь предстояло многое успеть.

Бен пришел около шести. Молча заглянул в кабинет — но Ник услышал и обернулся.

— У тебя с паспортом все в порядке?

— Нет...

— Займись этим. Я обо всем уже договорился — через две недели мы вылетаем в Швейцарию...

Часть вторая

Глава 1

— Ой, девчонки — я только что в коридоре на него на­ткнулась! Какой мужик обалденный! Вы себе не представ­ляете! А глаза такие...

Рина запнулась, не в силах подобрать слово, которое бы в полной мере выразило ее впечатление.

— Бирюзовые, — невольно, почти про себя, сказала Нэнси. И вспомнила эти самые глаза, смотревшие на нее совсем близко, в упор. Горло перехватило знакомой судо­рогой, словно чья-то сильная рука сжала его, не давая продохнуть. — Бирюзовые...

— Ой, ты тоже его видела, да?! — обрадовалась Рина. — А когда же ты успела — он ведь только приехал?!

— Успела... — Нэнси вздохнула и, встряхнув головой, заставила себя собраться. — Ладно, девочки, давайте ра­ботать!

О том, что небольшая телестанция в Денвере, где она работала, перешла в собственность «Райбери Индастриз» — то есть в собственность ее бывшего мужа, — Нэнси узнала в позапрошлом году. Особого удивления у нее это не вызвало — легкую усмешку: «Вот и сюда до­брался...»

Удивление, даже шок, она испытала годом раньше, в то утро, когда впервые увидела фотографию Ника в газете. Без всякой коляски — он крепко стоял на своих но­гах. В коротенькой заметке говорилось, что отныне фир­ма «Деллерт монитор» стала частью компании «Райбери Индастриз» (тогда Нэнси впервые услышала это назва­ние), а подпись под фотографией гласила: «Николас Райан — владелец "Райбери"».

Выходит, он сделал операцию... ту самую операцию, которой так боялся. Теперь он может ходить... и все осталь­ное, наверное, тоже...

В тот день Нэнси не пошла на работу — позвонила и сказала, что больна. А на самом деле полдня сидела, гля­дя на маленькую газетную фотографию, и плакала. И вспо­минала о коротком счастливом времени, когда она жила в «доме будущего» и мужчина с бирюзовыми глазами — тот самый, который теперь с неприступным видом смотрел с фотографии, — каждый день встречал ее с работы.

С тех пор имя Ника регулярно появлялось на страни­цах газет. Приобрел текстильное предприятие... сеть кафе... контрольный пакет концессии по разработке по­лезных ископаемых в Бразилии... три телеканала на За­падном побережье. Вошел в совет директоров... модерни­зирует... получил правительственный заказ... участвует в благотворительном мероприятии...

Когда в позапрошлом году пробежал слух, подтверж­денный потом на общем собрании работников, — что их телестанция тоже стала частью «Райбери Индастриз», Нэнси посмеялась про себя: «Наверняка он и не догады­вается, что именно здесь работает его бывшая жена. Ина­че, может быть, по старой дружбе хоть зарплату бы повы­сил... А может, наоборот, уволил бы...»

Зарплату ей и правда вскоре повысили — впрочем, не только ей, а всем, кто работал на ток-шоу. И в прошлом году дали еще небольшую прибавку.

Фотографии Ника тоже продолжали мелькать в газе­тах и новостях — иногда с женщинами... самыми разны­ми. Как ни странно, с Алисией в публичных местах он ни разу не появлялся, хотя Нэнси знала, что они продолжа­ют встречаться.

Она не думала, что Ник соберется когда-нибудь посе­тить столь незначительное свое приобретение, как заштатная телестанция, — и вот, смотри-ка ты, приехал! И даже успел вызвать у Рины полный восторг — она до сих пор не могла успокоиться и повторяла всем, кто еще не слышал, как наскочила на него, вылетев из туалета, и какие у него «обалденные» глаза.

Не прошло и двух часов, как стало ясно, что мистер Райан не намерен отделаться формальным коротким визитом. Сначала в студию забежал Айк Маршалл — началь­ник студийного отдела. Сказал в пространство: «Ага, тут все о'кей» — и выскочил за дверь. Через несколько минут Нэнси услышала:

— ...А в этой студии сейчас ведется подготовка к еже­дневному ток-шоу «В гостях у Блейза». — И на галерее, с трех сторон окружавшей студию, появилась группа людей.

Ника она увидела сразу. Он стоял совсем близко, яр­дах в десяти, вполоборота к ней и слушал, что говорит ему директор телецентра Лоренс Бреннер: «...чрезвычай­но высокий рейтинг... прямой эфир...».

Она знала, что не надо смотреть на него вот так, в упор, что он может повернуть случайно голову и заме­тить ее, — и все-таки смотрела...

Он выглядел массивным и значительным, и совсем не похожим на того человека, с которым у Нэнси было свя­зано так много воспоминаний. Может быть, из-за корот­ко подстриженных волос — раньше он носил их длиннее. А может, дело было в самоуверенном и жестком выраже­нии лица...

Рядом стояла «свита»: четверо мужчин и две женщи­ны. Одна — немолодая, худощавая — держала в руке что-то похожее на большой калькулятор, а вторая... эта куда меньше походила на секретаршу. Скорее — на одну из тех девушек, с которыми его иногда фотографировали. Брю­нетка с высоко зачесанными наверх волосами, в модном льдисто-голубом костюме с меховой отделкой.

Нэнси невольно вспомнила подаренную Ником ко­гда-то норковую шубку — до сих пор это была ее самая на­рядная одежда на холодную погоду.

— Ну хорошо, пошли дальше, — сказал Ник, и все дви­нулись с места, пропуская его вперед. Через минуту на га­лерее уже никого не было.

Должность Нэнси называлась громко — «ассистент продюсера». На самом деле это означало, что она отвеча­ла за организацию шоу и за работу персонала. Ей прихо­дилось думать обо всем: всех ли обзвонили гостей и кто что сказал; как расставлены стулья; как украшена студия(к каждому шоу — новый дизайн, и его надо было сделать за один день!) — и даже о том, чтобы одежда гостей гар­монировала с одеждой этого чертова ублюдка Блейза Монро! А то он недавно закатил скандал, когда в послед­ний момент узнал, что какая-то гостья студии явилась на шоу в ярко-зеленом платье, рядом с которым его собствен­ный малиновый пиджак резал глаза.

Для завтрашнего же шоу, поскольку тема его была: «От первого свидания до серебряной свадьбы», Блейз потре­бовал, чтобы вся студия была уставлена, увешана и усыпа­на розами, причем непременно чайными. Интересно, уда­стся их достать?..

Нэнси пыталась думать о дурацких розах Блейза, о том, что нужно купить на ужин, о погоде — о чем попало, лишь бы не вспоминать сегодняшний визит «большого босса». Она и не ожидала, что это так на нее подействует... Горло до сих пор перехватывало, и она боялась заплакать или раскричаться, сорвавшись по какому-нибудь пустяку на кого попало — просто так... просто так, потому что он не узнал и не заметил ее.

А голос у него совсем не изменился...

Минут за сорок до начала шоу Нэнси еще раз оглядела студию и вышла в коридор, решив, что ей сейчас не поме­шает чашка кофе покрепче с чем-нибудь сладким. Голова привычно побаливала, как часто в последнее время слу­чалось по вечерам.

Когда она увидела внезапно вывернувшегося из-за угла Ника, первым ее желанием было вернуться в студию и по­дождать, пока он пройдет. Потом поняла, что это будет выглядеть совсем уж нелепо и трусливо, повернулась и направилась в сторону кафетерия.

— Нэнси! — раздалось сзади. В голосе звучали не во­прос, не удивление — спокойный и уверенный приказ, которому невозможно было не подчиниться...

Нэнси досчитала до пяти, обернулась и сказала — лег­ко, словно они виделись только вчера:

— Привет!

— Привет...

Она не думала, что он такой высокий — приходилось смотреть на него снизу вверх. Впрочем... она же никогда раньше не видела его стоящим. На висках у него появи­лась седина. И глаза другие — цвет прежний, но внутри, в глубине что-то изменилось. Спокойный, загорелый, уве­ренный в себе... чужой человек.

Это ощущение — он чужой! — кольнуло болью. Непо­нятно почему — ведь все уже давно пережито!

— Ну, как ты? — спросил он.

— Неплохо... Живу, работаю...

И то и другое стоило Нэнси в свое время некоторых усилий... впрочем, все уже в прошлом... И вообще — не живу, а жила... неплохо... Жила — а теперь, когда Ник зна­ет, где она, еще неизвестно, что дальше будет... Ах да, по­ложено тоже проявить вежливость:

— А ты как?

— Тоже ничего... — В его тоне прозвучало что-то вроде насмешки. Естественно, она-то должна быть в курсе — в газетах его имя то и дело мелькает.

Ну что ж... она действительно в курсе.

— Я слышала, ты собираешься жениться?

Кажется, на этот раз ей удалось его удивить — во вся­ком случае, брошенный на нее взгляд иначе, чем удивлен­ным, назвать было трудно.

— Вообще-то нет... Я ведь уже женат...

— Ты женат?!

Значит... они уже... Сердце сжалось, хотя не должно было, не имело права так сжиматься.

— Да... — Глаза его по-прежнему были удивленными, но на губах появилась легкая усмешка: — На тебе...

Такого Нэнси не ожидала и осторожно переспросила:

— А разве ты... не оформил развод?..

— Нет. — Ник снова усмехнулся. — Наверное, ты бы об этом первая узнала. На документах обычно нужны две подписи.

— Извини. — Она пожала плечами. — Я еще никогда не разводилась...

Увидела в конце коридора девушку в голубом костюме и сказала — быстро, чтобы успеть до ее прихода:

— Ты приехал разводиться? Давай, я подпишу все, что надо.

— Нет... — Ник не успел больше ничего сказать — подо­шедшая девушка, не удостоив Нэнси и взглядом, похозяй­ски ухватила его за локоть и капризно-кокетливо протя­нула:

— Ники, ну сколько можно... Я уже устала стоять!

Он даже не обернулся — только нетерпеливо дернул плечом, стряхивая ее руку.

— Пойди посиди в машине — я скоро спущусь!

Девица слегка надула губки — интонация и впрямь была весьма резкой.

— Но, Ники-и...

— Ступай вниз!

Больше она не пыталась спорить — очевидно, не захо­тела «терять лицо» при посторонних, — развернулась и пошла к лифту. Даже в резком постукивании ее каблуч­ков чувствовалось негодование.

— Мне нужно с тобой поговорить. Дай мне свой теле­фон, — сказал Ник. Он явно не сомневался, что Нэнси и не подумает ему отказать, — не дожидаясь ответа, достал сотовый и приготовился набирать номер. — Ну?!

Она продиктовала номер, Ник набрал его и кивнул, захлопнув крышку.

— Я позвоню вечером.

Глава 2

«Он не позвонит... Ни к чему ждать — он не позвонит...» — повторяла себе Нэнси снова и снова. И каждый раз отзву­ком боли вспоминался бесконечно молчавший телефон.

Зачем?.. Все давно пережито...

Как прошло шоу, она помнила смутно. Наверное, если бы произошло что-то необычное, то запомнилось бы, а так — обычная рутина. Глупая морда Блейза, дурацкие вопросы и не менее дурацкие ответы — все так же, как вчера... и как будет завтра.

После работы Нэнси зашла в кондитерскую и купила ореховых трубочек, прогулялась, посмотрела витрины — и лишь потом поехала домой. Бросила покупки на стол и как была, не переодеваясь, отправилась по свежему снеж­ку погулять с Даррой.

Она до бесконечности кидала палочку, немного про­бежалась по дорожке, поболтала с Максом (точнее, с его хозяином Алеком — обычная привычка собачников по­мнить не хозяев, а собак) — и все это время старалась не думать, что не торопится домой именно потому, что не хочет снова оказаться наедине с молчащим телефоном.

— Сейчас мы поужинаем — и будем смотреть кино!

Дарра выразила полное согласие. Трубочки она навер­няка учуяла еще с порога и догадывалась, что сегодня ее ужин не ограничится обычными гранулами, сдобренны­ми вчерашним консервированным супом, — поэтому пу­шистый хвост с белой кисточкой весело мотался из сто­роны в сторону.

Нэнси старалась не думать ни о чем постороннем, но все же невольно бросила взгляд на телефон — сообщений на автоответчике не было. Он не позвонит...

Да и зачем нужен этот звонок? Наверняка он просто хочет сказать что-нибудь про адвоката, к которому нужно зайти и подписать документы на развод. Надо будет — до­звонится. Или пришлет документы по почте.

Она накинула на телефон плед, чтобы лишний раз не натыкаться на него взглядом. Консервированный томатный суп и сэндвич с копченой курицей — прекрасный ужин... а потом еще трубочки и кофе. И фильм — что-нибудь посмешнее...

Было уже почти одиннадцать, когда снизу раздался не­терпеливый стук и Дарра, сорвавшись с места, понеслась к двери.

Нэнси остановила фильм и медленно встала. Закры­ла глаза и несколько секунд постояла, пытаясь успокоить­ся и собраться, почти наверняка зная, кто это.

Она не ошиблась. Стоило открыть дверь, и Ник вва­лился в холл — без куртки, с непокрытой головой, на которой блестели снежинки.

— Что ты не открываешь?! Холодно же!

Дарра радостно наскочила на него лапами — гость, гость! — но Нэнси рявкнула, дернув ее за шкирку:

— Фу! Место! — и указала на лестницу.

Глаза собаки стали испуганными и несчастными — хо­зяйка обычно не разговаривала с ней так грубо.

— Чего ты? Она мне не мешает! — вступился Ник.

Ему, видите ли, не мешает! Нет, Дарра, с ее щенячьим дружелюбием, никак не «вписывалась» в предстоящий разговор.

— Иди наверх! — махнула Нэнси рукой.

Проследила, как собака медленно и обиженно, то и дело озираясь, по­плелась по лестнице, и обернулась.

— Здравствуй.

— Привет!

Она подавила инстинктивное желание смахнуть у него с волос капельки от растаявшего снега и кивнула в сторо­ну гостиной:

— Проходи. Кофе будешь? — Надо же хоть чем-то за­нять руки... да и вежливость проявить.

— Не откажусь!

Слава богу, что он не пошел следом на кухню — на­верняка заметил бы в раковине не мытую с ужина по­суду.

Да в конце концов, какое имеет значение эта посуда, какое имеет значение, что он скажет или подумает! Ско­рее всего, они видятся последний раз в жизни...

— Это твой дом? — спросил Ник, стоило ей с подносом появиться в дверях. Он бродил по комнате и разглядывал развешанные на стенах картины. Не Матисс, конечно, — просто веселенькие пейзажики в рамках «под бронзу», но ей нравилось. А он наверняка сейчас думает: «Что за дешевка».

— Мой...

Точнее, не совсем ее — банка. Ссуда взята на десять лет. Если сейчас продавать, то даже те деньги, которые уже выплачены, вернуть не удастся — цены упали. Но воз­можно, придется...

— Я хочу сказать... — Нэнси поставила на стол кофе и вазочку с трубочками. Эх, надо было отложить одну для Дарры! — Я рада, что у тебя все в порядке... с ногами.

— Я сделал операцию.

— Я так и поняла...

Он смотрел на эту женщину — нервную, напряженную, тщетно пытающуюся скрыть это и выглядеть спокойной и светской — и все никак не мог понять: осталось ли в ней хоть что-нибудь от той, прежней Нэнси.

Внешне она почти не изменилась — только волосы вме­сто растрепанной шапочки были уложены в аккуратную прическу. И в то же время изменилась полностью...

Молоденькая, искренняя, переполненная радостью жизни и готовая щедро поделиться этой радостью со всем миром девушка превратилась в женщину, выглядевшую старше своих лет. Лицо ее оставалось по-прежнему моло­дым, но изменился взгляд, сделался настороженным и за­мкнутым. А главное — в этой женщине не было и следа той веселой легкой энергии, которая для Ника всегда ка­залась неотъемлемой частью Нэнси.

Но может быть, в глубине все-таки что-то еще оста­лось? Если бы она улыбнулась, это, наверное, можно было бы понять. Если бы она улыбнулась... Ник не знал, как начать разговор, чтобы хоть немного расшевелить ее.

— Может, покажешь мне свой дом?

— Зачем? — поинтересовалась Нэнси, даже не сделав попытки встать — лишь взглянув холодно, словно он попросил о чем-то неприличном. — Он куда менее интере­сен, чем был твой.

— Я там до сих пор часто бываю. Иногда даже живу по нескольку дней — когда мне хочется от всего отдохнуть. А вообще у меня теперь пентхаус в том же здании, где я работаю. Знаешь — здание «Райбери»?

— Да, я видела фотографию...

— А Бен так по-прежнему в доме и живет. Он теперь работает в больнице.

— Вот как...

Наступило молчание. Оно давило и словно спрашива­ло Ника: «Зачем ты здесь? Зачем — после стольких лет?»

И правда — зачем было приходить к этой рано поста­ревшей женщине, которая смотрит на него холодными глазами и еле цедит по словечку? У нее давно своя жизнь, как и у него, и, наверное, лучше было бы сейчас завер­шить этот «визит вежливости», встать и уйти.

Наверное, так... Все так, кроме одного — занозой за­севшей в мозгу короткой фразы Данвуда: «Она так обра­довалась...» Фразы, которая уже несколько месяцев вспо­миналась снова и снова.

Если бы удалось хоть как-то разбить это неестествен­ное хрупкое спокойствие... И Ник спросил «в лоб» — то, что не принято спрашивать во время светских визитов:

— Ты до сих пор меня ненавидишь?

Этот вопрос явно застал Нэнси врасплох, она резко вскинула голову и переспросила:

— Что? — В глазах ее, до того холодных и отчужден­ных, промелькнула растерянность. — Почему ты это спрашиваешь?

— Потому что хочу знать.

— Я тебя никогда не ненавидела, с чего ты взял... — Нэн­си чуть пожала плечами. — Ты не сделал мне ничего плохого — я просто уехала из Нью-Йорка на несколько месяцев позже, чем собиралась. И это были хорошие ме­сяцы... — Губы ее дрогнули, на них появилась странная улыбка — кривая и в то же время светлая, словно искажен­ное отражение улыбки той, прежней, веселой и наивной девушки. — Ну что об этом сейчас говорить — все так дав­но уже кончилось... — Она вздохнула и снова стала холод­но-вежливой и деловитой. — У тебя есть ко мне какое-то дело? Ты хочешь, чтобы я подписала документы о разво­де? Пожалуйста, я уже сказала, я сделаю все, что надо.

— Нет... — медленно начал он, — скорее наоборот. Я пришел поговорить с тобой совсем о другом... Ты помнишь Стефи — ну эту брюнетку... сегодня?

Нэнси прекрасно все помнила, в том числе и каприз­ное «Ники-и!» — но не понимала, какое это имеет отно­шение к ней. Тем не менее она кивнула.

— Так вот, в последнее время она... претендует на слиш­ком большую долю моего внимания... Ладно, буду говорить открытым текстом. — Ник сердито мотнул головой — знакомый, запомнившийся с тех давних времен жест. — Я хочу как можно быстрее с нею развязаться. В то же вре­мя она не из тех девочек, которым можно подарить на прощание бриллиантовое колечко и послать подальше — ее семья связана со мной деловыми отношениями...

Зачем Ник рассказывает ей все это?!

— ...Понимаешь, она знает, что я женат — и что живу с женой врозь. Но если вдруг выяснится, что мы с женой... снова вместе, — то претензий ни у кого никаких быть не может. Поэтому если ты пару месяцев, так сказать... пофункционируешь в роли моей жены — я думаю, этого впол­не хватит, чтобы Стефи от меня отвязалась и нашла себе кого-то другого.

Каждое его слово, беспощадное в своей деловитости, врезалось Нэнси в душу, как острая ледышка, заставляя все внутри сжиматься. Значит, вот зачем она ему понадо­билась... как средство, чтобы избавиться от надоевшей лю­бовницы.

— Может, тебе лучше уйти сразу? — спросила она, едва сдерживаясь. Ее трясло от бешенства, хотелось заплакать, закричать, кинуть в него чем-нибудь тяжелым... выплеснуть ему в лицо этот кофе, который он все равно не пил...

— Сто тысяч, — негромко сказал Ник, не делая попыт­ки сдвинуться с места, — наоборот, скрестил ноги и отки­нулся на спинку стула. Бровь его была иронически при­поднята, словно он ожидал именно такой реакции и за­бавлялся ею.

— Что?!

— Единовременно, не облагаемых налогом — ведь пока ты моя жена, деньги, которые я тебе перевожу, налогами не облагаются, — спокойно пояснил он.

— Да как ты смеешь вообще?!

— Двести тысяч.

— Ты что, не понимаешь, что я не смогу потом даже на работу вернуться, это будет...

— Триста тысяч. За два месяца. Плюс всякие там вещи, подарки, которые ты сможешь потом себе оставить. — Го­лос его звучал насмешливо, чуть ли не презрительно: — Подумай, это твой последний шанс. Ты ведь так хотела поехать учиться! Сколько тебе сейчас — двадцать восемь? Еще не поздно... Но через несколько лет уже будет по­здно — согласись, одно дело молодой неопытный режис­сер в тридцать два года, и совсем другое — в тридцать шесть! Или ты так и намерена оставаться всю жизнь «де­вочкой подай-принеси» на какой-нибудь заштатной сту­дии?

Он был прав... Самое обидное, что, если отбросить эмоции, он был действительно прав.

Но это значит, что вся ее жизнь, которую она так ста­рательно, по кирпичику строила три с лишним года, — вся эта жизнь летит к черту... Едва ли жена «большого босса» сможет продолжать работать... выражение жестокое, но точное — «девочкой подай-принеси» в одной из его фирм. Да пожалуй, и оставаться в городе, где все будут знать, что она жена Николаса Райана, и где ее легко сможет най­ти Алисия...

А значит, придется продать этот дом. Дом, который она с любовью обустраивала, подкрашивала, вешала яр­кие веселые занавески и покупала для него на распрода­жах дешевую, но имеющую свою «душу» мебель.

Будет другой, конечно, — но этого уже не будет...

— Нет.

— Четыреста тысяч.

Интересно, до какой суммы он готов дойти?

— Нет, Ник. У меня собака и...

— Пятьсот тысяч. Полмиллиона.

— Нет, Ник, это бесполезно, даже если ты предложишь мне... все, что угодно. Она — единственное близкое мне существо, и я ее не брошу.

— Я, в общем-то, не имею ничего против твоей соба­ки. Пожалуйста, бери ее с собой. Еще что-нибудь?

Похоже, он решил, что дело сделано. Что он может купить ее...

Да, когда она выходила за него замуж, этот человек казался ей совсем другим. Что ж — обманывать себя никому не запрещено...

— Ну, так мы договорились? — нетерпеливо шевельнул­ся Ник, видя, что она молчит. — Четыреста тысяч?

— Пятьсот — ты забыл, что мы дошли до этой цифры. И у меня есть ряд условий.

— Хорошо, пятьсот, — сказал он так легко, словно речь шла о пятидесяти центах. — Какие условия?

— Я согласна пробыть два месяца в роли твоей жены — но я не хочу оказаться в роли обманутой жены. Поэтому если у тебя кто-то будет, то... как ты когда-то выразился, «постарайся соблюдать декорум». То есть чтобы я не мог­ла узнать об этом от знакомых, из газет — или застать тебя с какой-нибудь... секретаршей или горничной.

Ник фыркнул так неожиданно, что Нэнси замолчала на полуслове. Поймав ее удивленный взгляд, он рассмеялся, замотал головой — и лишь через несколько секунд сумел остановиться.

— Извини. — Снова рассмеялся. — Я просто предста­вил себе это — себя с моей секретаршей... Ты ее видела сегодня на галерее?

Очевидно, имелась в виду та немолодая женщина с калькулятором.

— Видела.

— Это какой-то... придаток к компьютеру, а не чело­век. Я даже ее иногда побаиваюсь — когда она пьет кофе, мне кажется, что это для отвода глаз, а на самом деле она по ночам от розетки подзаряжается. Так что об этом не беспокойся.

— Я не беспокоюсь. Я просто хочу, чтобы в контракт был включен этот пункт. И в случае нарушения его — контракт немедленно расторгается с выплатой мне неустойки.

Такого Ник явно не ожидал. Он перестал смеяться и медленно переспросил:

— Ты что — хочешь письменный контракт?!

— Да, разумеется. Ты же сам мне говорил, что в денеж­ных делах должен быть порядок, и ругал за безалаберность. Как видишь, твои советы пошли впрок.

Похоже, его это крепко задело. На лице больше не осталось и следа улыбки, глаза сощурились.

— Ладно, пусть будет контракт. — Он достал блокнот. — Значит, пятьсот тысяч... и срок — два месяца. И полная супружеская верность — не так ли?

— Да.

— Я могу потребовать выполнения того же условия с твоей стороны?

— Да.

— У тебя есть кто-нибудь?

— Хочешь, я заварю еще кофе — твой совсем остыл?

— Не надо мне кофе! — Кажется, до Ника дошло, что отвечать она не собирается, — и весьма это не понравилось. — Какие у тебя там еще условия?!

— Одно — но очень существенное. Если в период дей­ствия контракта мне придется по какой бы то ни было причине контактировать с Алисией Хэнсфорд, сделка считается расторгнутой по твоей вине.

В глазах Ника промелькнуло удивление, даже что-то похожее на смущение, и она выкрикнула прямо ему в лицо:

— И не вкручивай мне, что ты с ней никак не связан — о ваших отношениях знает весь Хьюстон!

В ту секунду, когда Нэнси произнесла это, Ник понял, что ждать от нее хоть малой толики дружеских чувств с самого начала было бессмысленно.

— Ну и что же ты знаешь? — спросил он.

Наверняка Нэнси сейчас сама не замечала, что глаза ее сощурились, а рот растянулся, как у разъяренной кош­ки, что она не говорит, а выплевывает слова:

— Все! И какой ты страстный и пылкий, и какой хоро­ший любовник... и, ах, какой ты щедрый. И что вы вот-вот поженитесь — осталось решить только мелкие про­блемы. Это очевидно, со мной развестись, да? Это я — «мелкая проблема»?!

Такого Ник не ожидал даже от Алисии... Весь период их недолгой связи он старался не появляться с ней на людях — но, как теперь выясняется, тщетно... ее стара­ниями.

— Уверяю тебя, — медленно начал он, — я никогда и в мыслях не держал жениться на твоей матери!

— У меня нет больше матери! Есть... Алисия Хэнсфорд, — это имя прозвучало как ругательство, — и ты спал с ней, не отрицай!

— Тебя это так задело? — с усмешкой спросил он. Усмешка относилась не к вопросу, а к промелькнувшей вдруг мысли: похоже, что, как бы холодна она сейчас с ним ни была, Нэнси все еще ревнует его.

— Да какое мне?!.. — вспылила она. Остановилась на полуслове и медленно кивнула. — Да. Да, меня это тогда очень задело... когда я узнала. И видеться с ней я не хочу, так что изволь держать ее от меня подальше.

— Я не собираюсь ее сюда приглашать.

— Если ты сообщишь ей, что я здесь, она обязательно припрется.

— Я не собираюсь ей ничего сообщать. Если бы я хо­тел, я бы сказал ей, где ты, еще пару лет назад!

— Ты что — знал, где я?!

Похоже, этого она не ожидала...

— Да, конечно... По крайней мере, года два уже знаю.

На самом деле почти три — он начал выяснять это сра­зу после того, как встал на ноги...

Сердце Нэнси колотилось, на глаза наворачивались злые слезы — даже непонятно почему, ведь все давно забыто и похоронено...

Значит, он знал. Он знал... И появился только теперь, когда ему что-то от нее потребовалось. Ладно, хорошо хоть Алисии не сказал...

— У тебя есть еще какие-то требования? — спросил Ник.

Очевидно, он уже торопился... Что ж, и в самом деле — мелкая проблема решена, зачем тратить на нее еще время?!

— Да. В случае если контракт разрывается по твоей вине... или по твоему желанию — я хочу получить неустойку в размере всей суммы.

— Хорошо. А если по твоей — то ты не получаешь ни­чего.

— Идет. И еще — я хочу, чтобы деньги были переданы лично мне и не ушли на покрытие долгов каких-либо... третьих лиц. — (Неизвестно, у кого и сколько за это вре­мя наодалживала Алисия...)

Ник пожал плечами и мотнул головой, словно это само собой разумелось.

— Все? — Несколько секунд Нэнси молча смотрела на него, не зная, что еще сказать. Наконец он решительно кивнул: — Будет готов контракт — посмотришь, и, если еще что-нибудь к тому времени надумаешь, впишем. Я тебя за­втра найду.

С этими словами он встал и сделал шаг к двери. Нэнси уже заторопилась за ним, когда он неожиданно вернулся и взял из вазочки ореховую трубочку. Откусил, улыбнул­ся — и вдруг до слез, до боли стал похож на того, прежне­го Ника.

После его ухода она еще немного постояла, растерян­но глядя на дверь, пока не почувствовала, как в руку су­нулся холодный нос: Дарра пришла мириться... Это за­ставило Нэнси наконец сдвинуться с места.

— Пойдем, девочка... Прости меня...

Извиняться смысла не имело — Дарра не держала ни на кого обиды и сейчас просто радовалась, что на нее боль­ше не сердятся. Но самой Нэнси неприятно было вспоми­нать, как она грубо ни с того ни с сего накричала на нее.

В полном согласии они вернулись в гостиную. Нэнси налила себе полуостывшего кофе и, отломив половину трубочки, протянула собаке. Дарра, косясь на хозяйку, от­несла угощение на коврик у дивана и с комфортом приня­лась мусолить его, откусывая по кусочку, чтобы продлить удовольствие.

По-хорошему, ее стоило бы согнать с коврика, чтобы не пылесосить его потом от крошек, но Нэнси было сей­час не до нее. Она машинально, не чувствуя вкуса, при­хлебывала кофе и пыталась собрать разбегающиеся мыс­ли. Все, что произошло, казалось каким-то нереальным — словно она задремала ненадолго и сейчас, проснувшись, вспоминает недавний сон...

Руки у него остались прежними — большие, с длинны­ми чуткими пальцами, поросшими с тыльной стороны чер­ными волосками. Только на пальцах теперь не было цара­пин от камней из мастерской. И еще — они были чужими. Они стали чужими — в тот миг, когда дотронулись до Али­сии... Это были руки человека, который не позвонил... Из глаз Нэнси потекли слезы, которых уже можно было не сдерживать — просто вытирать кухонной прихваточкой. Так она и ела трубочку — приправленную вкусом слез, а потом отдала остатки собаке, подошедшей ее уте­шать.

Глава 3

— ...Я же говорил — мне нужны чайные розы! Настоя­щие чайные розы, а не это... убожество! По-моему, любая идиотка способна это усвоить!..

Блейз распалялся все больше и больше. Лицо его по­багровело, он злобно пнул ногой связку искусственных роз точно такого же оттенка, как у натуральных, стояв­ших рядом в ведре.

Нэнси стояла молча — спорить с ним было бесполез­но, легче просто переждать — и только морщилась, когда до ее лица долетали брызги слюны.

— Мне плевать на твои трудности, хоть специальным самолетом из Майами надо было выписать! Не хочешь работать — так и скажи!..

Ей казалось, что это очень хорошее решение — там, где сидят гости, поставить живые розы. А на полу, на опо­рах «спотов» и в корзинках по углам, где взгляд камеры едва скользнет, можно разместить и искусственные — никто ничего не заметит. Тем более что сделаны они не­плохо — даже вблизи едва отличишь от настоящих. На­стоящих чайных роз больше все равно не было — она об­звонила восемь магазинов, а найти удалось едва ли шесть дюжин.

— ...Тут я хозяин — и что я говорю, то и положено де­лать! А если какая-то дура будет корчить из себя начальницу, так ведь мне стоит только слово Лоренсу сказать — и ты отсюда вылетишь!..

«Да заткнись ты уже, наконец!» — успела подумать Нэн­си, и тут услышала громкий, заглушивший даже вопли Блейза, голос Ника:

— Кто это такой?!

— Блейз Монро, ведущий этого ток-шоу, — быстро ответил Бреннер — пожалуй, единственный, кто сразу понял, что сейчас здесь может произойти. — У него отличные рейтинги, и шоу пользуется огромной популяр­ностью...

— И часто он позволяет себе подобные хамские вы­ходки? — перебил его Ник.

Теперь все лица были обращены к ним, на галерею.

— Он... — начал Бреннер.

— Неважно. Увольте его.

— Как?!

Ник счел нужным понять этот вопрос буквально:

— Немедленно. За аморальное поведение...

— Но через четыре часа должно начаться шоу!

— Замените его.

Отмахнувшись от пытающегося еще что-то сказать Бреннера, он спустился с галереи и направился к Нэнси. Кроме него, в студии никто не шевелился — судя по оша­рашенным лицам окружающих, все до сих пор пребыва­ли в состоянии шока.

— Привет! — подойдя вплотную, сказал он. — Документ уже готов. Пойдем посмотришь.

— Ну и чего ты этим добился? — негромко спросила она, не двигаясь с места. — Одним махом оставил без работы двенадцать человек? На этого идиота наплевать, его давно пора было проучить — но они-то чем виноваты?!

— Пойдем! — Ник положил ей руку на плечо. — Пого­ворим там.

Нэнси вздохнула, но не сказала больше ни слова и по­слушно пошла к лестнице.

— Да, да, конечно! — закивал Бреннер, стоило Нику осведомиться, есть ли где-нибудь тут на полчаса свободный кабинет.

Зашли они в кабинет вчетвером — Нэнси, Ник, его сек­ретарша с ноутбуком и еще один «человек свиты». Впро­чем, этих двоих Ник тут же выставил, сказав:

— Джеральд, попросите, чтобы там, в студии, пока не расходились. Мисс Эмбер, дайте, пожалуйста, тот контракт и побудьте в приемной — я позову.

Нэнси показалось, что все происшедшее привело его в отличное настроение. Во всяком случае, на губах у него играла еле заметная довольная усмешка.

Плюхнувшись по-хозяйски за стол Айка, он кивнул ей на кресло и протянул пластиковую папочку.

— Вот контракт. Читай.

Нэнси быстро пробежала глазами документ. Все в об­щем соответствовало тому, о чем они вчера говорили, — пятьсот тысяч, два месяца, даже про Алисию вписал!

— Тут нет ничего про собаку... и про развод.

— Про какой еще развод? — Усмешка с четко очерчен­ных жестких губ сразу исчезла.

— Я не хочу, чтобы ты снова мог вытащить меня... как кролика из цилиндра, когда тебе понадобится избавиться от очередной надоевшей любовницы. Так что... — Нэн­си пожала плечами.

— Ты что — срочно собираешься замуж?

Он мог говорить с каким угодно злобным сарказмом — ей было все равно.

— Нет. Я просто не хочу, чтобы вы с Алисией снова могли вмешаться в мою жизнь. Мне и так придется после окончания контракта бросить все и уехать.

— Не понимаю почему, — раздраженно бросил Ник. Нэнси показалось, что ему не слишком понравилось, ко­гда она объединила их с Алисией в одной фразе. — Это «вмешательство», как ты его изволила назвать, для тебя весьма прибыльно.

Нэнси промолчала — объяснять, что теперь, когда она знает, что он знает... и так даже, не хотелось.

— Ладно, я не против развода. Через два месяца, если ты все еще на этом будешь настаивать, сходим к адвокату и обо всем договоримся. Но мне бы не хотелось включать пункт о разводе в контракт — одно к другому отношения не имеет.

— Хорошо. Остается Дарра...

— Какая Дарра?

— Собака.

— Я уже сказал, что можешь брать собаку с собой! Тебе надо отдельный пункт? Хорошо! — Ник резко дернул к себе контракт и вписал от руки, проговаривая вслух: — ...не воз­ражает против присутствия в доме собаки по кличке... как там ее? — Дарра...

— И выполнения мною обязанностей по уходу за ней, — подсказала Нэнси.

— Каких еще обязанностей?!

— С собакой надо гулять, кормить, расчесывать, водить к ветеринару, если, не дай бог, заболеет... — принялась она объяснять, видя, как Ник постепенно закипает. Ну и пусть, в конце концов!

Дописав, он сунул руку в карман — в дверях тут же, как по волшебству, появилась секретарша, — протянул ей лист и приказал:

— Добавьте и распечатайте заново! И попросите, что­бы принесли кофе и... еще чего-нибудь.

— В кафетерии внизу сегодня есть вишневый пирог, — сказала Нэнси — и осеклась, вспомнив давнее дождливое утро. И по глазам, из которых вдруг исчезло раздражение, поняла, что и Ник вспомнил...

— Да, вот вишневый пирог подойдет, — кивнул он, дож­дался, пока секретарша выйдет, и спросил — уже без раз­дражения, по-свойски: — Ну, так что у тебя там стряслось? Чего этот придурок на тебя орал?

Нэнси коротко, в трех словах, объяснила причину кон­фликта.

— Господи, чепуха какая! Не всели равно, какие розы?! — фыркнул Ник. — И часто он так?

Она молча пожала плечами — к чему объяснять, что для Блейза эти крики на кого попало — обычное явление.

— Ты хочешь, чтобы я его оставил?

— А ты можешь передумать?

— Да вообще-то нежелательно. Я редко меняю свои ре­шения и не хочу создавать прецедента. Но если ты... — Он усмехнулся и сделал короткий жест рукой.

Неважно, что Ник имел в виду: «настаиваешь» или «по­просишь хорошенько», — Нэнси не собиралась делать ни того ни другого. Попыталась только объяснить:

— Дело не в нем... дело в остальных. Получается, из-за меня их теперь уволят. А у нас через три недели одна де­вочка замуж выходит, всех уже на свадьбу пригласила — представляешь, ей сейчас такой «подарок»?! И Макс, исполнительный продюсер, — ему уже пятьдесят три и труд­но будет работу найти. А мужик он неплохой... не сволочной. Когда Дарра болела, он меня на неделю отпустил — мне девочки говорили, что потом Блейз на него жутко наорал за это. И сердце у него больное...

Она говорила все тише и тише — и замолчала, увидев, что Ник смотрит не на нее, а куда-то мимо. Подумала — какое ему дело и до свадьбы Лизы, и до Макса с его боль­ным сердцем? Все это — проблемы «не его уровня»...

— Ладно, я разберусь, — очнувшись от своих мыслей, сказал он как раз в тот момент, когда без стука открылась дверь и вошла секретарша. Молча протянула ему пару листков бумаги.

Ник пробежал их глазами и перебросил Нэнси.

— Вот. И познакомься — это мисс Эмбер, моя секре­тарша. Вам теперь придется часто общаться.

Нэнси обернулась, изобразила вежливую улыбку и кив­нула, не зная, что еще сказать. Коротко деловито кивнув в ответ, мисс Эмбер снова устремила взгляд на своего босса.

— Мисс Эмбер, это Нэнси — моя жена...

Секретарша, казалось, даже не удивилась — ну да, она же печатала контракт, так что знает...

Ник продолжал говорить, коротко, четко и лаконич­но, словно диктовал телеграмму:

— ...Передайте в отдел по связям с общественностью — пусть подготовят заявление для прессы. Нэнси Тревер. Поженились четыре года назад, двадцать девятого декаб­ря. Что она дочь Алисии Хэнсфорд — не пытаться скрыть, но самим не писать. Дальше обтекаемо, что-нибудь вро­де: «разошлись по семейным обстоятельствам...». Что там с кофе? Где Бреннер?

— Сейчас. Я спрошу у Джеральда, — с этими словами мисс Эмбер вышла.

Тут же в дверях появилась Лаки, секретарша Айка, с подносом. Смотри-ка, даже взбитые сливки нашли, расстарались для начальства!

Выставляя на стол содержимое подноса, Лаки еле ше­велилась, очевидно рассчитывая услышать хоть обрывок разговора и таким образом понять суть происходящего. Но заговорил Ник только после того, как она покинула кабинет:

— Ты тоже на людях постарайся придерживаться этой версии — «разошлись по семейным обстоятельствам». Не надо лишних подробностей.

— Ты так беспокоишься о ее репутации? — вырвалось у Нэнси.

— Нет. Просто не хочу, чтобы мои личные дела обсуж­дали в прессе. И так будут.

— Значит, то, что не относится к твоим личным делам, я могу рассказывать — например, историю с Эриком?

— Да, если тебе этого хочется.

Когда что-то тонко пискнуло, Нэнси не сразу поняла, что это ожил телефон у него в кармане. Разговор длился четверть минуты: «Да... Спасибо», — и, сунув аппарат об­ратно, Ник сообщил:

— Бреннер до сих пор торчит в студии. Кажется, хо­чет попытаться меня уговорить не увольнять этого тво­его... идиота.

В студию они вернулись вместе — рука Ника уже не про­сто лежала у Нэнси на плече, а по-хозяйски обнимала ее.

Бедняги Айка, временно оставшегося без кабинета, видно не было, зато Бреннер по-прежнему стоял на гале­рее — в компании Блейза. Они о чем-то тихо разговарива­ли и, заметив Ника, оба повернули головы.

Потом Блейз шагнул вперед. Физиономия у него была приторно-обаятельная — такое выражение лица предназначалось для общения с «гостями студии» в прямом эфире.

— Мисс Тревер... очевидно, произошло небольшое не­доразумение. Я... не имел понятия о характере ваших с мистером Райаном отношений...

Нэнси уже готова была ответить ему что-нибудь рез­кое, но Ник опередил ее, холодно свысока поинтересо­вавшись:

— А теперь?

— Что?

— Теперь — имеете понятие о наших отношениях?

— Э-э... да!

Блейз замямлил нечто невнятное, но Ник, не слушая его, уже вел Нэнси дальше, к Бреннеру. Тот стоял, с настороженным видом наблюдая за происходящим, словно прикидывая, имеет ли смысл попытаться как-то смягчить разбушевавшегося заезжего босса.

Ник заговорил первым:

— Мистер Бреннер, я уверен, что вы уже справились с этой внезапно возникшей проблемой, — таким образом он явно давал директору студии понять, что решение едва ли будет изменено. — Кстати, моя жена, — (показалось ей — или Ник нарочно слегка повысил голос?), — весьма обес­покоена судьбой прочего персонала ток-шоу и не хотела бы, чтобы кто-нибудь из ее коллег пострадал из-за сего­дняшнего инцидента.