Кольцо

И по сравнению с Алисией все остальные женщины, которых Нэнси видела на фотографиях, о которых чита­ла и знала, — в том числе и эта хорошенькая девочка, мод­ная и самоуверенная, заявившая: «Он не может тебя лю­бить — я красивее!» — не значили ничего... почти ничего.

За обедом Ник почти не разговаривал — задал пару во­просов про виллы, но скорее из вежливости. Нэнси была уверена, что Джеральд ему обо всем уже доложил.

Телефон пискнул, когда Ник уже добрался до десерта. Разговор был коротким:

— Слушаю... Ну, поднимайтесь. Да, и прихватите у мисс Эмбер то, что она подготовила. — И он щелкнул крыш­кой.

— Тебе редко звонят, — заметила Нэнси.

— Да, этот номер знают человек десять, не больше. — Ник на секунду замялся. — Слушай, ты можешь побыть не­много в спальне? Возьми туда кофе и все, что тебе нуж­но... ко мне тут должны прийти.

Нэнси взяла чашку, позвала Дарру и послушно напра­вилась в спальню, про себя удивившись: «Что это еще за секреты?!»

Удивляться пришлось недолго. Она только вытащила из чемодана припасенный детектив и расположилась с ним на кровати, как открылась дверь и Ник появился в комнате.

— Так... это потом, — бросил он на кровать какую-то папку. — А это сейчас, — подошел вплотную и остановил­ся перед Нэнси, держа в руках небольшой чемоданчик. — Я еще кольцо хочу тебе... взамен того. — Усмехнулся: — Тоже будешь говорить, что это «реквизит»?

— Нет... Больше не буду.

— Ну, тогда давай смотреть! — Он плюхнулся рядом с ней, раскрыл чемоданчик и указал на него широким же­стом: — Выбирай!

Так много колец сразу — и чтобы каждое можно было посмотреть и подержать в руках! — Нэнси еще никогда не видела. Она протянула руку, внезапно застеснялась и не­уверенно дотронулась до кольца, выглядевшего доволь­но скромно на фоне прочих, похожего на то, какое Ник купил ей четыре года назад.

— Может, это?.. Такое же, как было... — И тут же пожа­лела, что так быстро выбрала. Сейчас он унесет осталь­ные, и не будет возможности полюбоваться ими вблизи, потрогать и примерить!

— Посмотри получше — может, тебе другое что-то боль­ше нравится? Тут есть неплохие камни...

— Я не знаю... ты в этом лучше разбираешься...

На самом деле Нэнси уже знала, какое кольцо ей хоте­лось бы больше всего. Она сразу его заметила: выпуклое, расширяющееся к центру, с тремя полосками наискосок из камней размером чуть меньше спичечной головки. Две крайние полоски были из обычных бриллиантов, а сред­няя, пошире, — из ярко сверкавших темных, почти чер­ных камешков.

Но говорить об этом Нику ей казалось как-то неудоб­но. Может, ему такое и не понравится?..

— Ну, тогда будем вместе выбирать! Давай руку! — Он выбрал из ячеек несколько колец и принялся нанизывать ей на пальцы. Нэнси надеялась, что он возьмет и то, с черной полоской, но Ник явно предпочитал камни по­крупнее. — Вот! — Теперь каждый ее палец был украшен бриллиантом. — Ну, как тебе?

— Не знаю...

— Да, мне тоже как-то... не очень. Посмотри еще вот это — вроде ничего.

Нэнси сняла остальные кольца и надела его — удли­ненный камень и ажурная оправа из белого золота, — на руке оно действительно смотрелось красиво. Еще бы ма­никюр...

— Ну что — нравится?

— Да... красивое...

— Значит, его и берем! — Ник стал распихивать остав­шиеся кольца по гнездам. Улыбнулся: — За дверью сидит агент из ювелирного магазина, ты бы видела, как он не хотел мне этот чемоданчик отдавать — на морде было написано! Думает небось, что я тут, в спальне, ему все крупные камни повыковыриваю и на фальшивки поме­няю!..

Нэнси бросила прощальный взгляд на кольцо с чер­ной полоской и, утешая себя, подумала, что то, которое Ник ей выбрал, тоже красивое... не хуже.

И в этот момент он перестал улыбаться, чуть сдвинув брови, дотронулся до кольца с полоской и спросил:

— Это?!

— Да! — вырвалось у нее. — А как ты?..

— Угадал... — На лице его снова появилась улыбка — немного удивленная, словно он и сам толком не знал ответа на этот вопрос. Вытащил кольцо из гнездышка, про­тянул ей: — Примерь! — И, когда она хотела снять уже выбранное, мотнул головой. — Нет, на другую руку.

Она надела кольцо на палец, чуть пошевелила рукой — кольцо засверкало. Положила рядом обе руки — сравнить.

— Черные бриллианты... да, вкус у тебя всегда был хо­роший, — заметил Ник. Пожал плечами. — Ну что ж — возьмем оба. То, с «маркизой», тоже тебе идет.

— С какой маркизой? — машинально поинтересовалась Нэнси, уставившись на него — он что, действительно со­бирается купить оба кольца?!

— Огранка так называется — «маркиза». Вот эта, — ткнул Ник пальцем в кольцо с удлиненным камнем, ух­мыльнулся и предложил: — А теперь мне можно сказать «спасибо». Меня можно даже поцеловать... при желании.

— Спасибо, — послушно сказала Нэнси, улыбнулась — уж очень он выразительно зажмурился, вытянув шею, — и поцеловала его в щеку.

— То-то же, — все с той же усмешкой кивнул Ник. — Лад­но, давай я остальные побрякушки верну — а то беднягу там удар хватит!

За те несколько минут, что он отсутствовал, Нэнси успела померить кольца на разные пальцы, полюбовать­ся, как они сверкают при свете лампы, и дала обнюхать их любопытно подсунувшейся Дарре.

Она хотела еще посмотреть, как они будут выглядеть, если надеть на цепочку и повесить на шею, но тут вернул­ся Ник. Уселся на кровать, подтянул к себе папку и начал выкладывать содержимое на тумбочку.

— Теперь давай по-быстрому, я уже тороплюсь. Это твои права... документы на машину и страховка — положи в бардачок, не забудь!.. Чековая книжка и кредитная кар­точка — не стесняйся, трать, покупай все, что нужно...

Всем своим самодовольным видом он напомнил Нэн­си пашу, осыпающего своими милостями одалиску. По­следним, что Ник достал, была серебристая плоская штуч­ка размером меньше пудреницы.

— А это тебе телефон. «Звездочка-один» — я; «звездочка-два» — мисс Эмбер; «звездочка-три» — Джеральд. Все, мне пора. — Он встал. — Приеду в полдевятого. Постарай­ся тоже быть вовремя!

Глава 12

«Быть вовремя» получилось не очень.

Нэнси рассчитывала управиться до восьми и приехать в отель даже раньше Ника — но задержалась из-за салона красоты «Эллен Деверо».

Этот салон — один из самых шикарных в Денвере — Рина и Лиза упоминали не иначе как с восторженным при­дыханием: «О-о, там самая эксклюзивная косметика — та­кую в магазине не купишь! О-о, там лучшие визажисты ра­ботают — просто волшебники!..» К сожалению, цены там тоже были «О-о!..».

В ее нынешнем положении Нэнси даже неприлично было бы идти в какое-то другое, менее фешенебельное место.

Увы, для начала ей по телефону вежливо, но непрек­лонно сообщили, что они работают только по предвари­тельной записи и «раньше будущей недели у нас, к сожа­лению, нет ни малейшей возможности обслужить вас, миссис...».

— Райан, — дружелюбно подсказала Нэнси, — миссис Николас Райан. Я звоню сейчас из «Хайатт Редженси». — В трубке послышались приглушенные звуки, словно там кто-то быстро переговаривался, прикрыв рукой микро­фон. Ага, тоже небось вчера местные новости смотрели! — Еще пятнадцать минут я пробуду в номере. Если у вас все-таки появится возможность меня обслужить, перезвони­те мне, пожалуйста.

Звонок раздался минут через пять — имя Ника, как она и предполагала, подействовало, словно «Сезам, откройся». На этот раз ей было предложено подъехать или прямо сейчас, или в полседьмого. Нэнси выбрала полседьмого, прикинув, что сделать прическу, маникюр и маску займет часа полтора. Ну ладно, пусть даже два, опоздает она чуть-чуть — так и не страшно!

Пока же, вспомнив пижонское «не стесняйся, трать!», она решила «пуститься во все тяжкие»...

Для начала она заехала в приют для бездомных собак, где когда-то взяла Дарру, и, втайне ужасаясь: «Господи, что я делаю?!», выписала чек на пять тысяч долларов. В кон­це концов, миссис Райан жертвовать меньше просто стыд­но! А собак жалко...

Затем наступила очередь универмага, где хранился список подарков на свадьбу Лизы[2]. Там Нэнси выбрала самое дорогое, что было в списке: домашний кинотеатр с огромным плазменным экраном. И с некоторым злорад­ством она написала на карточке: «От мистера и миссис Райан».

И только после этого она добралась до Черри Крик, оставила машину на подземной стоянке и отправилась бродить по магазинам. Даже если не считать покупки, это само по себе было удовольствием: выбирать модную одежду, купаясь в совершенно особой, запомнившейся ей с юности атмосфере фешенебельных бутиков — в лег­ком запахе дорогих духов, и кофе, и свежести, и тка­ней...

Она переходила от витрины к витрине, разглядыва­ла, заходила внутрь, примеряла, советовалась с услужли­выми продавщицами — и снова разглядывала.

Купила, правда, Нэнси сравнительно немного: два ком­плекта французского белья (надо же как-то компенсиро­вать порванные Ником трусики!), синий костюм от Сен-Лорана с узкой юбкой и приталенным жакетом, белую блузку с ручной вышивкой и туфли — черные с серебря­ной отделкой, на тонком каблуке. Ведь именно туфли, а не, боже упаси, сапоги носит, даже зимой, богатая свет­ская женщина, которой нужно пройти по улице всего несколько шагов: от салона шикарного автомобиля — до предупредительно распахнутой швейцаром двери чего-нибудь не менее шикарного.

Что же касается платья для бала в Чикаго, то покупка его была делом слишком серьезным, чтобы заниматься этим наспех. Одно платье Нэнси все же примерила — но решила купить завтра, если не найдет ничего более при­влекательного. Сегодня на дальнейшие поиски времени не оставалось — еле-еле в «Эллен Деверо» успеть.

И вот там-то она и застряла! Минимальный, по мне­нию занимавшегося ею визажиста, комплекс мероприя­тий занял куда больше двух часов. При этом визажист еще причитал, что по-настоящему нужно было бы «порабо­тать» с Нэнси целый день — а еще лучше два-три дня: сде­лать горячую грязевую ванну, какую-то сложную магнит­ную процедуру для омолаживания кожи, массаж ног, шеи, рук, лица и всего тела с параллельным умащиванием его различными снадобьями и прочее и прочее...

Пока же, за недостатком времени, ей только наложи­ли две последовательные маски, подправили форму бро­вей, покрасили волосы, придав им легкий золотистый от­тенок и высветлив отдельные прядки, и сделали приче­ску, маникюр и педикюр.

Так что, когда Нэнси освободилась, было уже начало десятого...

— Интересно, почему я так и думал, что ты опозда­ешь? — буркнул Ник, впуская ее. — Даже ужин не стал заказывать...

Он был опять в майке, босиком и с мокрыми ногами.

— Я в салоне красоты задержалась, — объяснила Нэн­си, бросила сумки и нагнулась поздороваться с Даррой. Обняла, похлопала по бокам. — Сейчас мы с тобой гулять пойдем, сейчас!

— Я, между прочим, тебя тоже ждал, — заметил Ник, дождавшись, пока она выпрямится. — Покажись!

Она покрутила головой, демонстрируя новую при­ческу.

— По-моему, мало что изменилось, — прокомментиро­вал он. Потрогал волосы. — Или раньше ты не такой рыжей была?

— Не такой.

Вчерашний приступ галантности, когда он помог ей снять шубку, увы, канул в Лету. На этот раз он просто дождался, пока Нэнси разденется, после чего проследовал за ней в гостиную и с удовлетворенным вздохом плюхнул­ся в кресло, снова погрузив ноги в ванночку. Спросил:

— Сейчас опять на два часа исчезнешь?

— Нет, я быстро погуляю — полчаса, не больше. Толь­ко переоденусь.

Первым, что она увидела, войдя в спальню, была бу­мажная сумка, стоявшая на кровати. Рядом лежала обув­ная коробка.

В легком недоумении Нэнси открыла коробку и обна­ружила в ней высокие ботинки — коричневые, на толстой рифленой подошве.

— Это тебе ботинки, — раздался сзади голос Ника. — Я не могу видеть, как ты в своих кроссовках с синим носом по снегу ходишь, простужаешься. Там еще куртка на меху. — Нэнси обернулась, и он жалобно добавил: — Вот, я хороший — а меня даже никто не поцеловал... И собаку погладили, а меня — нет!

— Тебя тоже положено погладить? — улыбнулась она и, когда Ник кивнул, шагнула к нему, погладила по плечу и поцеловала его в щеку. — Вот... Хочешь, могу еще коктейль тебе вкусный сме­шать, когда вернусь.

— Хочу...

— Тогда закажи клюквенный сок, — сказала она, снова подходя к кровати. Вытащила куртку, встряхнула, растя­нула на руках.

— Размер твой, не беспокойся, — заметил Ник. — Я все твои размеры помню.

Куртка была до бедер, светло-коричневая, с кармана­ми, манжетами и меховой подстежкой. Нэнси сразу оце­нила ее преимущества — в такой действительно будет теп­ло. И руки можно в карманы спрятать.

Ник между тем прошел и уселся на кровать, вытянув ноги и подсунув под спину подушку. Дарра незамедлитель­но вспрыгнула на покрывало и устроилась рядом, всем своим видом показывая; что это и ее кровать тоже.

— Опять ноги болят? — сочувственно спросила Нэнси.

— Ничего, завтра Джеральд полностью мне каби­нет на вилле оборудует — компьютеры и все остальное. Тогда я в основном там работать буду. И плавать начну опять...

— Да, там бассейн большой. И цветы всякие, лианы вокруг растут — как в тропиках. — Она переоделась, натя­нула новые ботинки — оказались действительно впору. — Ну, я пойду? — сказала Нэнси, посмотрела напоследок в зеркало и понравилась себе самой. — Гулять! — Послед­нее было адресовано Дарре.

За ужином все было как и вчера: они сидели за столом, друг против друга, слышался лишь легкий звон посу­ды и короткие реплики: «Тебе положить?..», «Передай, пожалуйста...»

Как вчера — и не как вчера. Казалось, весь мир сузил­ся до размеров этой комнаты, где были только они двое. Ник почти не ощущал, что ест, не «додумывал» еще что-то по работе и не перебирал в памяти завтрашние дела. Сейчас все это не имело значения — просто не существо­вало.

А важно было другое: склоненная голова Нэнси, ее глаза, смотревшие не на него, в тарелку, — и ее порозо­вевшие щеки. И мочки ушей, даже не розовые — пунцо­вые.

Ник не понимал, почему она так нервничает — ведь не в первый же раз! Хотелось сказать ей что-то успокаи­вающее, легкое, доброе — и страшно было каким-нибудь неловким словом сделать так, что она снова ощетинится, как ежик, а среди ночи отвернется или уйдет плакать в ванную.

Наконец, когда Нэнси не глядя потянулась к бокалу и чуть не опрокинула его, Ник тихонько позвал:

— Котенок... — Дотянулся до ее руки и легонько сжал, поглаживая большим пальцем. — Приходи сегодня ты ко мне. Пожалуйста... — Между бровей стала четче знакомая тревожная морщинка, и он повторил, как можно мягче и ласковее: — Пожалуйста...

Нэнси кивнула. Не сразу, едва заметно, но это был ки­вок. И, почувствовав, как легко вдруг стало дышать, Ник улыбнулся и добавил:

— Только... не бери собаку — я ее стесняюсь...

(Ничего он не стеснялся — просто боялся, что эта жи­вотина в самый неподходящий момент снова захочет пить!..)

Глава 13

Это была одна из тех ночей, которая запоминается на всю жизнь. Нику казалось, что он запомнит все, до мельчайшей подробности: каждое движение, слово, ощуще­ние. Но запомнилось четко лишь одно: как он в какой-то момент оторвался от Нэнси, пошел в ванную и вернулся оттуда с мокрым полотенцем. А она лежала и смеялась; пискнула, когда холодное полотенце коснулось ее живо­та, — и снова рассмеялась, и зубы блеснули в свете малень­кой прикроватной лампочки...

Он не помнил, когда заснул, — короткие периоды за­бытья сменялись пробуждением, и было непонятно, во сне или наяву все кружит и кружит голову запах травы... Но когда проснулся, взглянув на часы, понял: произошло то, чего не случалось с ним уже много лет: он чудовищно, просто катастрофически проспал!

Чтобы успеть на назначенное с утра совещание, вне­запно отменять или сдвигать которое было бы безалаберностью, которой Ник никогда бы не потерпел от своих работников — а значит, не мог позволить и себе, требова­лось выйти минут через пятнадцать. Ни о каком завтраке речи уже не шло. «Фактор дельта»!

Его личный «фактор дельта» мирно посапывал рядом, прижавшись к нему спиной. Ник слегка встряхнул ее за плечо и услышал в ответ недовольный стон. Сонные гла­за медленно открылись.

— Пожалуйста, свари мне кофе, я ужасно опаздываю! — выпалил он на одном дыхании и унесся в ванную.

Холодный душ... горячий... снова холодный — эта про­цедура, как обычно, быстро стряхнула с него остатки сна. Зубы почистить... побриться... Было непонятно, услыша­ла Нэнси его просьбу или закрыла глаза и спряталась об­ратно под одеяло.

Лишь выйдя из ванной, Ник увидел, что его призыв не остался безответным. В постели Нэнси не было. На­жав кнопку телефона, он сообщил мисс Эмбер, что через десять минут ждет всех внизу, и начал торопливо оде­ваться.

Нэнси сидела в гостиной, завернувшись в халат и за­бравшись с ногами в кресло, — сонная, с полузакрытыми гла­зами. Зажав в руках грушу и ножик, она явно собиралась с силами, необходимыми для расчленения оного пло­да. На столе стояла чашка кофе и блюдо с шоколад­ками.

— Спасибо. — Он подошел и, не садясь, отхлебнул.

— Грушу будешь? — пробормотала она.

— Давай. Собери, пожалуйста, мои вещи — или вызо­ви горничную, чтобы все упаковала. Я сюда уже не вернусь, вечером сразу на виллу поеду.

— Угу...

— Не забудь про сегодняшний ленч — ровно в час, во французском баре «Браун Паласа».

— Угу... На... — протянула Нэнси разрезанную на лом­тики грушу.

— Ты сейчас обратно спать пойдешь?

— Угу.

— Не проспи, не опоздай! — Ник допил кофе и забро­сил в рот пару сочных ломтиков. — Ну, я пошел. — Погла­дил растрепанную рыжеватую прическу, поцеловал потя­нувшееся навстречу сонное зажмуренное лицо и вылетел за дверь.

Как ни странно, на ленч Нэнси почти не опоздала — минут на пять, не больше. Своим появлением вызвала скрытое недовольство мисс Ферлен (до появления Нэн­си та усиленно делала Нику глазки), извинилась за опоз­дание и охотно включилась в светскую беседу.

На подобных ленчах о делах говорить не полага­лось — это было лишь предварительное знакомство с по­тенциальным партнером. Следующим этапом мог стать деловой и уже «без женщин» разговор в офисе... а мог и не стать.

Ферлен был выходцем из старой местной семьи, ко­гда-то сделавшей себе капитал на золотодобыче. Ему при­надлежало несколько золотоносных шахт — увы, истощив­шихся и заброшенных еще до Великой депрессии. Тем не менее он утверждал, что, используя современные мето­ды золотодобычи, можно снова сделать эти шахты рен­табельными.

Кроме того, по его словам, шахты изобиловали по­лудрагоценными камнями, на которые в девятнадцатом веке мало кто обращал внимание, зато сейчас они пользовались большим спросом. Это уже на начальном этапе могло послужить дополнительным источником прибыли.

Ник в принципе готов был войти в дело, однако до принятия окончательного решения считал необходимым провести полное обследование шахт силами своих соб­ственных экспертов.

Но обо всем этом речи за столом не было. Соблюдая правила игры, они беседовали о всякой чепухе: о погоде, о предстоящем музыкальном фестивале, о спорте, о ло­шадях. Ферлен упомянул, что его гордость — скаковой же­ребец Медовая Оладья — происходит от известного чем­пиона Сердолика. Нэнси тут же сообщила, что имела честь быть «лично знакома» с Сердоликом — он принад­лежал родителям ее одноклассницы. Это вызвало со сто­роны Ферлена восхищение и массу расспросов. Выясни­лось, что Сердолик (ах, как интересно!) обожал бутер­броды с сардинами!

С самого начала Ник понял, что у него не жена, а клад! Хорошенькая, подтянутая, нарядная, она мило улыбалась, поддерживала светскую беседу, тем самым давая ему воз­можность, вставляя единичные реплики, думать о своих делах, — да еще и французский язык знала! У него самого было стойкое предубеждение к фешенебельным француз­ским ресторанам: меню в них изобиловало непонятными названиями, похожими на перечень древних аристократичеких родов. Поэтому он обычно сразу говорил своей спутнице: «Дорогая, закажи на свой вкус!» или выбирал наобум — и, увы, не всегда оставался доволен результатом.

Нэнси же на его: «Закажи и мне, пожалуйста!» загово­рила по-французски с пулеметной скоростью, официант только успевал записывать. Слышались красивые, но со­вершенно непонятные слова: «Волован тулузьен... адми­рал... сюпрем... арменонвиль... саварен...»

К удивлению Ника, все сказанное понял не только официант, но и мисс Ферлен, которая с кислым видом за­метила:

— Вы совершенно не беспокоитесь о калориях...

— Ник так много работает... — кротко ответила Нэнси. Это вызвало «бунт на корабле». Ферлен внезапно заявил, ни к кому в частности не обращаясь:

— Я вообще-то тоже много работаю... — подозвал офи­цианта и заказал ему некое «Дюглери».— Но, папа, холестерин в твоем возрасте... — попыта­лась возразить дочь, но была остановлена тяжелым взгля­дом и полушутливой репликой, обращенной к Нику:

— Дочка совсем замучила меня этим здоровым пита­нием! То нельзя, это нельзя! Вот ваша жена знает, как кор­мить настоящего мужчину!

Сказанное подтвердилось через минуту, когда на стол начали выставлять закуски. Ферлен с явной завистью по­глядывал на доставшуюся Нику смесь курятины с сыром, майонезом и грибами — перед ним самим стояло нечто салатно-зеленое.

Обычно Ник терпеть не мог подобных протокольных мероприятий, но сейчас ему нравилось все: и вкусная еда, и приятная, негромкая музыка — и даже Ферлен со своей кисломордой дочкой.

К середине ленча он решил, что со стариком вполне можно иметь дело — если, разумеется, эксперты дадут по­ложительное заключение. Тем более камни... что поде­лать, они всегда были его тайной слабостью.

Словно подслушав его мысли, Ферлен вынул из кар­мана небольшую коробочку и протянул через стол.

— Мистер Райан, по случаю нашего, так сказать, лич­ного знакомства — и очень приятного знакомства, — до­бавил он, покосившись на Нэнси, — позвольте мне вру­чить вам небольшой сувенир... образец, так сказать, того самого, о чем я уже упоминал. Это взято в одной из шахт, почти у самого входа.

По весу коробочки Ник сразу понял, что внутри не­что интересное, — и не ошибся. На куске белой ваты ле­жал великолепный, карат на пятьсот, а то и больше, кри­сталл родохрозита! Чуть ли не четыре дюйма длиной, без трещинок, полупрозрачный, похожий цветом на раздав­ленную малину — он был бережно отколот и аккуратно отполирован на месте скола.

Не то чтобы Ник не мог купить ничего подобного — мог, конечно, — но чувство, владевшее им сейчас, было сродни ощущению рыболова, вытащившего здоровенно­го лосося. Он вынул кристалл, взвесил на ладони, посмот­рел сквозь него, погладил пальцем...

Его восхищение было столь очевидным, что Ферлен расплылся в улыбке и сказал:

— Рад, что вам понравилось.

Остаток ленча прошел без особых происшествий. Ник знал, что красивым словом «арменонвиль» называется обычная телячья отбивная. Нэнси попыталась втянуть в разговор сидевшую с кислым видом мисс Ферлен и пре­успела, заговорив о собаках. Оказывается, у самой мисс Ферлен была болонка, про которую она, оживившись, на­чала рассказывать всякие забавные истории...

Распрощались они почти по-дружески, с обычными, но в данном случае вполне искренними репликами вро­де: «Были рады познакомиться...»

— Ты сейчас снова работать? — спросила Нэнси, вый­дя за тяжелую старинную дверь «Браун Паласа».

— Да. Тебя подвезти куда-нибудь?

«Мерседес» уже подъехал и стоял рядом, пофыркивая двигателем.

— Нет, я хочу тут еще пройтись по магазинам.

— Посиди со мной в машине, — предложил Ник.

А что тут такого, если человеку еще немного хочется побыть с женой?! Ну не на улице же им стоять?!

Нэнси с легким удивлением взглянула на него, но по­слушно скользнула в машину. Ник сел следом и перед тем, как поднять перегородку, приказал водителю:

— Остановитесь где-нибудь поблизости. — Обернулся к Нэнси и спросил: — А что ты хочешь купить?

— Платье. Вечернее, на завтра, для бала. Мало време­ни осталось...

— Если не успеешь, у тебя еще завтра полдня есть, в Чикаго. Там начало только в восемь.

— Я не люблю в последний момент все делать, — на­хмурившись, мотнула она головой и неожиданно попро­сила: — Покажи еще камушек, который он тебе подарил, — мне хочется посмотреть вблизи.

Ник достал, открыл коробочку, пояснил:

— Это родохрозит. Такие большие и чистые кристаллы редко попадаются. У коллекционеров они очень ценятся.

— А ты тоже коллекционируешь?

— Не то чтобы специально, но... в общем, да.

Она пододвинулась ближе, погладила пальцем камень, осторожно перевернула его, не вынимая из ватного гнез­дышка.

— Красивый...

Ее склоненная голова была совсем близко. Ник вдохнул запах волос и потянулся к ней, поцеловал в висок.

— Нэнс...

Так ее обычно называл Бен, а он — никогда, но сейчас вдруг захотелось. И захотелось спросить, неважно у кого — у нее или у себя самого: «Что же тогда произошло? Поче­му? Куда делись наши четыре года? Ведь стоило встретить­ся, и все снова стало так, как должно было быть, — так по­чему?!»

Глава 14

Больше всего на свете Нэнси не любила рано вставать. Поэтому вспыхнувший над головой яркий свет и слова Ника:

— Котенок, вставать пора! Уже почти полшестого! — были восприняты ею в первый момент как нелепая шут­ка (еще только полшестого!!!), — и лишь потом она вспом­нила про Чикаго.

Ник стоял перед ней в одних трусах, но вполне про­снувшийся, и даже, судя по мокрым волосам, уже успел умыться. Увидев, что она открыла глаза, заявил:

— Вставай, доспишь в самолете. Сейчас попьем кофе — завтракать тоже будем в самолете. Подумай — ты ничего не забыла? Платье, туфли, что там еще?

Нэнси медленно, как улитка, начала выползать из-под одеяла. Чемодан со всем необходимым она упаковала еще с вечера, так что об этом можно было не беспокоиться.

Платье ей все-таки удалось купить — именно такое, как хотелось. Шелковое, темно-голубое, хорошо подчеркива­ющее главные достоинства ее фигуры — тонкую талию и длинные ноги. С глубоким вырезом сзади, прикрытым тончайшим шифоновым шарфом. Шарф серебристый, полупрозрачный, с чуть заметными розоватыми и голу­боватыми разводами, пристегивается на плечах двумя брошками — цветками с острыми лепестками. А к пла­тью — заколки в волосы, такие же, как брошки, и сереб­ристая вечерняя сумочка...

Теплая вода стряхнула остатки сна, и в столовую Нэн­си вышла не то чтобы бодрая — но, по крайней мере, про­снувшаяся. В доме уже никто не спал. За столом сидели и Эмбер, и Джеральд, и сам Ник, который что-то ему объяснял.

Нэнси поздоровалась, прошла к своему месту за столом и села. Перед ней, точно по волшебству, тут же по­лилась чашка с кофе и стакан апельсинового сока — мис­сис Берк, экономка, тоже была на ногах.

Первый же глоток сока — ледяного, кислого и жутко противного — окончательно встряхнул Нэнси, и она при­гашалась к разговору. Ник давал последние указания по поводу оборудования кабинета. Обернулся, спросил:

— Ты готова?

— Да. — Она одним глотком допила кофе и пошла за сумкой.

Еще раз проверила содержимое: косметичка... коше­лек... носовой платок... — вроде все. Надела купленное только вчера кашемировое пальто цвета слоновой кости (непрактично — зато шикарно!), посмотрела на себя в зеркало — и улыбнулась. Самой себе, просто так...

— Ну, ты уже? — Ник появился без стука из соседней комнаты. Спросил начальственным тоном: — Подумай еще раз — ты ничего не забыла?

— Нет, — мотнула головой Нэнси. Что он ее — совсем за беспамятную считает?!

— Кольцо?

— В сумочке. На него перчатка не лезет. — (Наконец-то она купила себе теплые перчатки взамен потерянных прошлой весной!)

— Тогда пошли. Тебе это пальто идет, — заметил он, уже поворачиваясь к двери.

Нэнси задержалась еще на секунду: выключить ноч­ник, тот самый, из аметиста, который Ник подарил ей когда-то. Она вчера специально заезжала домой, чтобы привезти его.

Выключила — и погладила «на удачу» лиловый крис­талл...

Этот подарок значил для нее очень много. Он был с ней в самые трудные времена, когда она только приеха­ла в Денвер. О своем доме Нэнси тогда и не мечтала — снимала комнату, мансарду с отдельным входом. Прихо­дила домой замерзшая и усталая, плюхалась на кровать — и сразу включала ночник, и казалось, будто кто-то ее ждал, и встретил, и радуется... Нэнси знала за собой этот недостаток — привязывать­ся к вещам, относиться к ним как к живым и считать, что они ее «любят» или «не любят». И правда — смешно, на­верное, было бы видеть со стороны, как она уговаривает включиться забарахлившую духовку (но ведь включилась же!) и не может выбросить старую, треснутую и сажен­ную чашку с забавным утенком.

Но ночник она все-таки привезла, поставила, вклю­чила — и в чужой, непривычной спальне сразу стало уютно...

До аэропорта они добрались быстро. В машине было тепло, и от монотонного шума мотора Нэнси снова нача­ла дремать — но тут машина остановилась, и голос Ника возвестил:

— Приехали!

Она стала неохотно выбираться наружу, сморщилась, когда порыв ледяного ветра обжег лицо, выпрямилась — и остолбенела...

Перед ними стоял самолетик длиной едва ли больше автобуса. Серебристый, блестящий, с логотипом «Райбери» на хвосте — в первый момент он показался Нэнси чуть ли не игрушечным. Она растерянно обернулась — неуже­ли они полетят на нем до самого Чикаго, он же такой ма­ленький?!

Но Ник, похоже, не видел в этом ничего особенно­го — подхватил ее под руку и повел к открывшейся на­встречу двери, на ходу объясняя:

— Это «Фалькон». Я его в прошлом году купил. До того у меня «Лир» был, но этот побольше и поудобнее. При­вет, Моди, — это было сказано высунувшейся навстречу стюардессе в форменной шапочке.

— Здравствуйте, мистер Райан. Здравствуйте, миссис Райан, осторожно, тут скользкая ступенька. — Стюардес­са протянула руку и помогла Нэнси зайти внутрь. — Про­ходите направо, пожалуйста.

— Все уже здесь? — спросил Ник, заходя следом.

— Да, мистер Райан.

Внутри «Фалькон» выглядел не таким уж маленьким и совершенно непохожим на самолет. Салон скорее напо­минал каюту фешенебельной яхты: ковер под ногами, стены, обшитые деревянными панелями, перемежающимися полосами светло-бежевой тисненой кожи, и сравнительно большие, не как у самолета, круглые окна-иллюминаторы. Только вот потолок был низковат.

Около стола, накрытого белой скатертью, стояли два больших кожаных кресла с подлокотниками и подголов­никами, а у стены — такой же диванчик.

— Раздевайся, садись, пристегивайся — сейчас поле­тим, — слегка подтолкнул ее в спину Ник. — Ну как, нра­вится? Сейчас взлетим, и я тебе весь самолет покажу!

Нэнси сняла пальто, поискала глазами, куда пове­сить, — он тут же отобрал его и бросил на диван.

— У окна садись! Будешь смотреть, как взлетаем!

Выглядел Ник страшно довольным, веселым и возбуж­денным, как мальчишка, хвастающийся новым велосипе­дом. Сказал, словно догадавшись, о чем она думает:

— Знаешь, я люблю летать! С детства — еще когда мы с мамой в горы ездили... Ну чего ты — садись!

Кресло оказалось таким мягким, что Нэнси чуть не утонула в нем. Ник плюхнулся рядом.

— Все, сейчас поедем! — И, словно подчиняясь его сло­вам, самолет сдвинулся с места.

Нэнси вытянула торчащие по бокам ремни, пристег­нулась и выглянула наружу. Земля мелькала совсем близ­ко — казалось, вот-вот ноги чиркнут прямо по ней. Огонь­ки вдоль полосы пробегали перед глазами все быстрее, пока вдруг не остались где-то внизу, стремительно умень­шаясь.

Она обернулась. Ник смотрел на нее, весело улыба­ясь, — и от этой его улыбки, от всего, что окружало ее, в душе начало рождаться ощущение праздника — то самое, которое возникало у нее когда-то, давным-давно, когда она приходила в его «дом будущего».

— Теперь пошли! — нетерпеливо потянул он ее за руку, вставая.

Так же, держа за руку, провел в другой салон, бросил стюардессе:

— Моди, что у нас с завтраком?!

И, не дожидаясь ответа, пошел дальше. По пути ско­роговоркой представил ее сидевшему рядом с мисс Эм­бер незнакомому плотному мужчине:

— Здравствуйте, Диксон, познакомьтесь, это моя жена! — Тот начал неловко привставать, Нэнси кивнула, но Ник уже нетерпеливо тянул ее к открытой двери пи­лотской кабины.

Пропустил внутрь, зашел следом, сказал:

— Здравствуйте, Стивенс! Привел вот жену — посмот­реть. Привет, Паркер!

Двое мужчин, сидевших перед приборной панелью, оглянулись.

— Здравствуйте, миссис Райан, — сказал тот, что сидел справа. — Садитесь сюда, а я пока кофе попью, — и, с тру­дом разминувшись с Ником, вышел из кабины.

Нэнси осторожно села на его место. Перед ней была панель со светящимися лампочками и шкалами каких-то приборов и большое окно, за которым темнота...

Ник устроился в свободном кресле сзади, положил руку ей на плечо и гордо подытожил над самым ухом:

— Вот!

Ей внезапно стало смешно. В нем все еще оставалось что-то от того, прежнего Ника, который щелкал пуль­том — и вспыхивал свет, из стены появлялся бар, ходили туда-сюда занавески, начинала играть музыка; а он сидел с небрежным видом, но сам косился на нее — произвело ли впечатление?!

— Сейчас ничего особо любопытного нет, — обратил­ся к ней пилот, сидевший слева. — Над облаками летим. Вот когда на посадку заходить будем, над Чикаго, — там интереснее.

— Вообще-то правильно. Стивенс, сообщите мне, ког­да снижаться начнем, — мы придем посмотреть. Пошли завтракать!

Все так же, за руку, она проследовала за ним обратно в салон. Пальто на диване уже не было, зато на столе ле­жали крахмальные салфетки, стояли приборы, сахарни­ца и вазочка с живыми фрезиями — словом, все было го­тово к завтраку.

Стоило им усесться, как из коридорчика появилась Моди с сервировочным столиком и начала сноровисто выставлять на стол завтрак в обычном для Ника стиле: большую тарелку с омлетом, и сосиски, и жареный бекон, и — разумеется! — его любимый картофельный салат, и канапе, и паштет на гренках, и еще один салат, и кофейник...

От вида всей этой еды у Нэнси засосало под ложеч­кой. Это часто случалось, когда ей приходилось рано вста­вать: внезапно, до боли и тошноты, хотелось есть — а по­том так же резко отпускало.

Наконец, с трудом разместив на забитом едой столе две плошечки с консервированными персиками, стюар­десса удалилась, пожелав напоследок приятного аппети­та. Ник к этому времени уже вовсю наполнял свою та­релку.

— Тебе омлета положить? — спросил он, очевидно охваченный очередным приступом галантности.

— Да, — кивнула Нэнси, — и сосиски. Две.

Не выдержала, сунула в рот первое попавшееся под руку канапе.

Насытилась Нэнси довольно быстро — когда ее охва­тывал такой приступ голода, то всегда сначала казалось, что она сможет умять целую курицу, но на деле достаточ­но было куска пирога, чтобы почувствовать себя сытой. Она подтянула к себе плошку с персиками и, откинувшись в кресле, начала лениво смаковать их, краем глаза погля­дывая на Ника.

Очистив тарелку, он начал накладывать следующую порцию. Оглянулся, поинтересовался:

— Ты омлет еще будешь?

Нэнси отрицательно махнула головой, и тогда Ник забрал себе остатки омлета. Утолив первый приступ го­лода, он стал есть медленнее. Заметив, что она уже доела персики, пододвинул к ней вторую плошку.

— Возьми еще мои. Я уже сыт.

«Даже странно! — съехидничала про себя Нэнси. — Съел всего лишь втрое больше, чем любой нормальный человек, — и уже сыт!»

— Ты в Чикаго бывала?

— Нет.

— У тебя там будет несколько часов свободного време­ни — хочешь, я организую, чтобы тебе город показали?

— Ну, давай...

На самом деле она предпочла бы погулять сама — но отказываться было как-то неудобно.

Покончив с завтраком, Ник удовлетворенно откинул­ся в кресле, посидел несколько секунд — и решительно схватился за телефон.

— Мисс Эмбер?.. Что у нас там нового?.. Нэнси после обеда хочет посмотреть город... Да, пару часов... Да...

Нэнси смотрела в окно, за которым постепенно свет­лело. Огоньки самолета вспышками освещали похожие на кучи снега облака внизу. Казалось, они совсем близко, а самолет движется медленно-медленно, так что можно выскочить прямо в этот снег — мягкий, наверное...

— Эй, ты чего?! — Теплая рука легла ей на шею, и Нэн­си, вздрогнув, обернулась. — Засыпаешь, что ли?

— Нет, так... задумалась...

— Пошли дальше самолет смотреть? — кивнул Ник на дверь в хвостовой части салона, и почему-то усмехнулся.

— А я думала, там туалет, — удивилась Нэнси.

Его усмешка стала еще шире.

— Ну, не совсем...

«Там» и в самом деле оказался не туалет.

Чуть ли не половину небольшого, отделанного, как все здесь, деревом и бежевой кожей помещения занимала по­стель — самая настоящая постель, с подушками и одеялом, с лампой над изголовьем и тумбочкой рядом.

— Туалет и душевая там, — махнул Ник рукой еще на одну дверь. — А здесь, — сделал он приглашающий жест, — я же тебе обещал, что ты в самолете поспать сможешь!

Но на уме у него был совсем не сон — Нэнси поняла сразу. Остатков трезвой иронии ей еще хватило на то, что­бы подумать: «А это у него вроде как десерт...»

Протиснувшись мимо нее, Ник сел на кровать. При­тянул Нэнси поближе к себе, обхватил за бедра и, смеясь, взглянул снизу вверх искрящимися теплом и весельем гла­зами.

Когда он смотрел на нее так, она ничего не могла с собой поделать — хотелось окунуться в это бирюзовое пламя, греться им, впитывать его в себя и не вспоминать о том, что в эти моменты казалось несущественным и не­нужным.

Она обняла его голову, запустив пальцы в смоляные, пронизанные серебряными нитями волосы. Сказала — ду­мала про себя, а получилось вслух:

— У тебя стало много седых волос...

Беспечно пожав плечами и продолжая смеяться, Ник прижал ее к себе еще теснее и игриво спросил:

— А ты когда-нибудь занималась этим на скорости пять­сот миль в час?!

Глава 15

«Мерседесы», встретившие их в Чикаго, были близ­нецами тех, что остались в Денвере. Казалось, они так и следовали за самолетом по земле.

Нэнси чувствовала себя несколько одуревшей. Все про­исходило слишком быстро и много. Утренний подъем, ма­шина, самолет, завтрак — и Ник... Все время Ник, везде и всюду Ник... Энергичный, веселый, деловой, нетерпели­вый — и нежный... господи, каким же он нежным мог быть... так недавно...

Разбудил ее, всего минут двадцать назад, громкий го­лос из динамика над головой:

— Мистер Райан, вы просили сообщить, когда будем заходить на посадку.

— Спасибо, Стивенс! — отозвался Ник. Обернулся к Нэнси, ткнулся лицом в ее шею — и резко оторвался от нее, откинув одеяло. — Давай вставать. Посадку пропу­стим. Интересно же!

А теперь он сидел рядом в машине и деловито давал ей указания:

— Сейчас я пересяду в другую машину и поеду в офис, а тебя отвезут в «Ренессанс». Попроси, чтобы привели в порядок мой смокинг, он в одном из чемоданов, и зака­жи на полшестого массажиста. Скажи, что для меня, — они там знают.

Нэнси лениво кивала. Все ясно — она теперь часть его «штата», наравне с Джеральдом и мисс Эмбер, — и долж­на выполнять определенные функции. Интересно, а кто занимался этим раньше? Наверное, Джеральд — едва ли девицы вроде Стефи способны к столь сложным дей­ствиям!

Но ехидничать «про себя» не очень получалось — вспо­миналось, как совсем недавно он смеялся, и брызгал на нее водой, и целовал ее — мокрый и веселый. И хотелось — глупо, по-детски, вот именно сейчас — взять его за руку, но Нэнси не успела этого сделать.

— Так, ну вроде все! — сказал Ник и нажал кнопку на вделанной в перегородку панели управления. — Я пере­саживаюсь. — И когда машина начала притормаживать, напомнил: — Не забудь переставить часы — здесь сейчас одинадцать пятьдесят три. До встречи! — Коротко чмок­нул Нэнси в щеку и вышел.

Не прошло и полминуты, как на сиденье вместо него влез молодой человек, поздоровался, бросил в переговор­ное устройство: «Ренессанс», и машина тронулась. Едва ли старше Нэнси, он выглядел таким деловитым, аккурат­ным и приглаженным, что его можно было бы показывать на какой-нибудь выставке с этикеткой: «Яипи. Рекламный образец».

— Как долетели, миссис Райан? — обратился он к ней. — Меня зовут Финн, сегодня я буду вашим гидом...

Он сыпал цифрами, датами, именами — Нэнси слуша­ла вполуха, ей было интереснее просто смотреть вокруг.

То, что сверху, из самолета, выглядело как поставлен­ные на торец разнокалиберные бигуди, спичечные короб­ки и детали детского конструктора, оказалось, как и сле­довало ожидать, небоскребами. С первого взгляда город немного напоминал Манхэттен, но более просторный и «зеленый».

До отеля они добрались быстро. Финн проводил Нэн­си до номера, сказал, что заедет за ней ровно в час и по­везет на экскурсию.

Оставшись одна, Нэнси медленно прошлась по ком­нате. Скинула на ходу туфли, подошла к холодильнику, на­шла там банку сидра и уселась на диван. Потом вспомни­ла, перевела часы и потянулась к телефону: прежде всего необходимо выполнить возложенные на нее «обязанно­сти жены»!..

В «Ренессанс» она вернулась в начале шестого, пред­варительно побывав с Финном и на башне Сиэрс, и еще около какой-то башни, случайно уцелевшей после знаме­нитого пожара 1871 года, и в парке, и на набережной...

На самом деле уже часа за два до конца экскурсии Нэн­си хотелось только одного: как можно быстрее добрать­ся до отеля и начать готовиться к балу.

Как давно она не была на балу! Не на вечеринке на работе по случаю Рождества, не на свадьбе или дне рож­дения подруги — а на настоящем балу, где все мужчины в смокингах, а женщины — в вечерних платьях и драго­ценностях, где играет оркестр и над головой сверкает хру­стальная люстра...

Свой первый бал Нэнси помнила до сих пор — это был прием по случаю ее восемнадцатилетия. Помнила все: белое платье, и жемчужные серьги, подаренные ей от­цом и впервые надетые в тот день, и белоснежные орхи­деи в волосах и в вырезе платья — прохладное щекочущее ощущение на груди, — и даже музыку, под которую она танцевала, — вальс из «Летучей мыши». А танцевала она... нет, не с отцом — отец тогда уже не мог ходить, — с мисте­ром Деннисом, их соседом, тем самым, который разре­шал ей кататься на его лошадях. Забавно — такие мелочи помнятся!

А последний... Последним балом, на котором ей дове­лось побывать, была ее собственная помолвка...

Странно, но эта мысль проскользнула как-то безраз­лично — без боли, даже без неприятного ощущения внут­ри. Сейчас куда важнее было другое: очень хотелось на этом, первом после долгого перерыва балу выглядеть как можно лучше.

И вообще — скорей бы уж Ник пришел!

Когда в дверь постучали, она обрадовалась и бро­силась открывать. Но это принесли отглаженный смо­кинг.

Ник пришел еще минут через десять — без стука, про­сто открыл дверь своим ключом.

Он не ожидал, что Нэнси бросится к нему, как когда-то, давным-давно. Успел только протянуть руку — и она уже была рядом — живая, настоящая, теплая и упругая, с пушистой макушкой, в которую так славно оказалось уткнуться лицом.

— Привет! — шепнул он в эту самую макушку.

Нэнси кивнула. Потом вдруг слегка напряглась, слов­но собираясь отстраниться — он не пустил, отбросил в сторону пакет и обхватил ее второй рукой. Обнял и по­вел, стараясь не слишком опираться на нее — перетружен­ные ноги привычно ныли.

Спросил на ходу:

— Ты массажиста заказала?

Сегодня вечером ему хотелось быть в форме, хотелось непременно потанцевать с ней — они ведь никогда раньше не танцевали вместе...

Массажист появился буквально вслед за Ником — тот даже не успел разуться. Нэнси ушла в спальню и последовательно и методич­но — так, как усвоила с юности, когда казалось, что в жиз­ни нет ничего важнее этого, — принялась за «бальные» мероприятия.

Полежала, расслабившись, в горячей ванне, намазав лицо купленной в «Эллен Деверо» маской, от которой лицо должно было стать «юным и сияющим». После этого, тихо подвывая от остроты ощущений, облилась холодным душем — для лучшей циркуляции крови, чтобы выглядеть бодрой и энергичной; высушила волосы феном и слегка пригладила их массажной щеткой — слава богу, ее прическа не требова­ла особых ухищрений — и, наконец, приступила к самому главному: белье — макияж — туфли — платье — аксессуары.

Почему нужно было накладывать косметику до того, как наденешь платье, Нэнси никогда не задумывалась. Так полагалось — так ее учили.

Белье — тончайшее, легкое, невесомо скользнувшее по коже. Косметика... туфли — и, наконец, самое главное — платье! На этом пока можно было остановиться.

До выхода оставалось еще по меньшей мере минут двадцать, но ей хотелось немного походить «при параде» и убедиться, что ничего нигде не тянет, не жмет и не ко­лет. Она на всю жизнь запомнила вечеринку, начисто не­порченую из-за того, что в абсолютно новый пояс для чу­лок каким-то непостижимым образом попал малюсенький кусочек колючей лески.

Но на этот раз, стоило натянуть платье, как стало ясно, что никаких проблем не будет. Еще на примерке Нэнси почувствовала, что сидит оно просто идеально, как вто­рая кожа, — и сейчас, покрутившись перед зеркалом, под­няв руки и изогнувшись, чтобы рассмотреть себя сзади и сбоку, убедилась, что была права.

Она осторожно выглянула в гостиную. Массажист уже ушел. Ник, в одних трусах, развалился в кресле, вытянув ноги. Услышав, как открылась дверь, он обернулся и сме­рил Нэнси взглядом, в котором явно читалось одобрение.

— Уже оделась?

— Еще шарф и заколки...

Она подошла ближе.

— Посиди со мной. Киршвассера хочешь? — Поймав за руку, он легонько потянул ее к себе и кивнул на стоявший рядом на столике запотевший стакан с чем-то темным.

Нэнси качнула головой и села к нему на колени.

— Тебе нужно что-то вот сюда... — кончики его пальцев ласково пробежали по ее шее, очертив между ключица­ми контуры воображаемого ожерелья, — и вот сюда... — потеребили мочку уха.

— У меня в волосах будут заколки, и на плечах, и коль­цо...

— Все равно здесь, — Ник погладил ее по шее, — чего-то не хватает. Ладно... купим. — Взял со стола стакан и сделал глоток. Льдинки при этом так соблазнительно звяк­нули, что ей тоже захотелось попробовать. — Хочешь? — словно почувствовав, снова предложил он.

Сладковатый напиток показался ледяным, но уже в следующий миг внутри стало тепло, даже горячо.

— Хорошо-о, — протянул Ник, забрав обратно стакан выпив до дна. — Правда, хорошо?

— Хорошо... — подтвердила Нэнси.

— Сейчас я уже соберусь и поедем. Оттуда — прямо аэропорт, так что чемодан приготовь.

— Там начало в восемь?

— Да, официальная часть начнется в восемь, но надо прийти пораньше. Меня отдел связей с общественностью просил перед прессой пару минут покрутиться. — Он вздохнул, осторожно спустил Нэнси с коленей и встал. — Тебя тоже могут о чем-нибудь спросить... будь к этому готова.

«Хорошо хоть не сказал „не наговори глупостей!"» — подумала Нэнси.

Но, как выяснилось, доверять ей в таком ответственном деле, как двухминутное общение с прессой, Ник не обирался. Дополнительные инструкции посыпались, едва он вышел из душа:

— Заявление для прессы ты помнишь... про это могут задать какой-нибудь вопрос. Если не знаешь, что отвечать, отделывайся общими фразами.

Нэнси еле слушала — ей было не до того, она упорно боролась с шарфом, добиваясь, чтобы он лег ровными красивыми складками. Пока что получалось криво, воз­можно из-за нудного бубнежа под руку.

— Спросят про Чикаго — похвали...

В зеркале было видно, как он периодически мелькает за дверью, с каждым разом все более одетый.

— ...Бал в «Хилтоне» будет, отсюда езды полчаса, не меньше, так что через десять минут нам уже надо выйти...

— А что за бал? По какому поводу? — спросила Нэнси, вздохнув, — шарф наконец-то лег как надо, осталось его лишь брошкой закрепить...

— Благотворительный аукцион фонда Ратледжа, — ото­звался Ник. — Один местный меценат в свое время оста­вил неплохую коллекцию предметов старины, произве­дений искусства и всякой всячины, чтобы основать этот фонд — для поддержки молодых художников и скульпто­ров. С тех пор правление фонда каждый год проводит аукционы. Это уже стало традицией. Я в прошлом году купил там нефритовую чашу. Старинную, китайскую... Ну, ты готова?

— Да, — обернулась Нэнси.

Ник был уже полностью одет — и настолько импозан­тен, что это вызвало у нее легкое раздражение. Ну зачем нормальному человеку выглядеть так... совершенно?!

— Сейчас, — с этими словами он развернулся и вышел из спальни.

Она подошла к кровати, на мгновение задумалась — не забыла ли чего-нибудь?! — и, вспомнив, поспешно переложила в бальную сумочку носовой платок. Тут Ник снова показался в дверях.

— Лови!

Очевидно, жест задумывался как эффектный, но, ко­гда прямо ей в лицо полетело нечто огромное, Нэнси инстинктивно вскинула руки, подумав: «Он что, свихнул­ся?!»

Она ошарашенно уставилась на оказавшуюся в ее объ­ятиях груду светлого меха и только тут сообразила, что держит в руках накидку из серебристой лисы.

— Ну как?! — поинтересовался, подходя, Ник, явно до­вольный произведенным эффектом.

Накидка была шикарная: мягкий невесомый мех голу­боватого оттенка, белоснежная шелковая подкладка и за­стежка с бриллиантовой «пылью».

— Спасибо... — сказала Нэнси, слишком удивленная, чтобы придумать что-то пооригинальнее. Дотронулась до его щеки, повторила, уже увереннее: — Спасибо.

— Хочешь примерить? — не дожидаясь ответа, Ник по­тянул у нее накидку.

Нэнси повернулась спиной — он набросил на нее мех и, продолжая обнимать за плечи, подвел к зеркалу.

— Смотри, какая ты у меня красивая!

Сцена, отразившаяся в зеркале, вдруг показалась ей какой-то ненастоящей — словно с обложки любовного романа: высокий красавец в смокинге обнимает элегантную женщину в вечернем платье и мехах... Только вот у женщины этой почему-то было ее лицо...

Глава 16

Атмосферу праздника Нэнси почувствовала еще у вхо­да, стоило ей выйти из машины и ступить на проложен­ную к распахнутым стеклянным дверям ковровую дорож­ку. Впереди все сверкало и переливалось разноцветными огнями, где-то вдалеке играла музыка.

Настоящий праздник начинался в холле, отделанном как покои средневекового замка: с бархатными драпиров­ками, подсвечниками, в которых ярко горели электриче­ские свечи, и слугами в камзолах и напудренных париках.

Один из таких слуг подскочил к Нэнси и «принял» у нее накидку. На миг ей стало даже жалко — она еще не насладилась вдоволь обладанием такой красивой вещью! Но Ник, подхватив под руку, уже вел ее дальше — в огром­ный зал, полный народу. Мужчины в смокингах, похожие на пингвинов с белыми грудками, и женщины в вечерних платьях ходили, разговаривали, останавливались, соби­рались группками — и снова расходились.

Над головой, словно фейерверк, сияли сотни крохот­ных разноцветных лампочек; в толпе сновали, предлагая гостям вино, официанты с подносами — тоже одетые «по-средневековому».

С Ником кто-то поздоровался. Он, не останавливаясь, ответил, Нэнси тоже сочла нужным любезно кивнуть и лишь через пару секунд спросила:

— А кто это был?

— Спроси что-нибудь полегче! Я тут почти никого не знаю, — усмехнулся он, ответил еще на чье-то приветствие и остановился у колонны. — Вина хочешь?

Нэнси покачала головой, но, когда он взял с про­плывавшего мимо подноса бокал и отхлебнул, внезапно почувствовала, как сухо во рту, и пожалела, что отказа­лась.

— Сейчас пойдем с прессой пообщаемся, чтобы самое неприятное с себя спихнуть, а потом можно посмотреть те лоты, которые сегодня будут разыгрывать, — кивнул Ник на арку, по сторонам которой стояли «стражи» с але­бардами. — Вон там выставка.

— А где пресса?

— Дальше небольшой зальчик есть, веревкой отгоро­женный, — там они и толкутся... как обезьяны в клетке, — ухмыльнулся он. — Выходить сюда им запрещено.

— Я нормально выгляжу?! — вдруг испугавшись непо­нятно чего, быстро спросила Нэнси.

— Все в порядке. Тебе очень идут эти звездочки. — Он с улыбкой коснулся заколки в ее волосах.

— Это не звездочки — это цветочки такие... с острыми лепестками, — объяснила она.

— Все равно идут... а вот хмуриться тебе не идет. — С заколки его палец переместился ей на лоб и осторожно погладил между бровей. — Ну, пошли?

Едва они подошли к золоченому витому шнуру, отгора­живающему «загон для прессы», как с той стороны к Нику бросились сразу несколько человек. «Действительно — как обезьяны, которым орешки кинули», — подумала Нэнси. Журналист, оказавшийся впереди, задал вопрос относи­тельно предполагаемого приобретения Ником конт­рольного пакета акций какой-то фирмы, название которой Нэнси слышала впервые в жизни, остальные остановились рядом, прислушиваясь и дожидаясь своей очереди.

Она тоже хотела послушать, что он ответит, — но тут один из репортеров добрался и до нее:

— Миссис Райан, у меня вопрос к вам. В двух словах — что вы чувствуете, являясь женой такого человека, как ваш муж?

Вопрос показался Нэнси дурацким. В следующий мо­мент в голове возник абсолютно правдивый, но совершен­но неподходящий для прессы ответ: как будто ее подхва­тило вихрем и несет неведомо куда.

Но вслух она ответила скромно и обтекаемо:

— Наверное, как жена любого человека, который мно­го и тяжело работает, приходит домой поздно и почти не имеет свободного времени.

— Именно его работа и послужила причиной вашего конфликта? Ведь не секрет, что какое-то время вы жили раздельно.

Ник предупреждал, что об этом могут спросить... Она уловила его предостерегающий взгляд и нашла в себе силы вежливо улыбнуться.

— Нет, причина была другая. В семейной жизни у лю­дей бывают самые разные проблемы... — ее улыбка стала чуть шире, — но сейчас я пришла на бал, и мне не хоте­лось бы вспоминать ни о чем неприятном. Мы снова вме­сте, и это главное.

Репортер уже открыл рот, чтобы задать новый во­прос, но в этот момент Ник шагнул к ним и, по-хозяйски положив руку Нэнси на плечо, не дал ему продолжить:

— Прошу прощения, на сегодня все. Мы хотим успеть еще посмотреть поближе лоты...

— Ты хорошо держалась перед камерой. И отвечала хорошо, — похвалил он, когда они отошли на изрядное расстояние от золоченого шнура. — Я, признаться, немно­го боялся — как ты это выдержишь с непривычки. Страш­но было?

— Нет...

Нэнси хотела напомнить ему, что уже лет восемь, если не больше, работает на телевидении и, хотя «главной ге­роиней» шоу не бывала, в кадре мелькать ей доводилась, — но тут Ник бросил взгляд на что-то за ее плечом и насто­рожился.

— Знаешь что, — неожиданно сказал он. — Мне тут надо кое с кем поговорить минутку — иди на выставку, я тебя там найду.

Она послушно пошла по направлению к арке со «страж­никами», но на входе не выдержала и обернулась. Он сто­ял у колонны и разговаривал с каким-то мужчиной — седым, невысоким и коренастым.

Подумала: «Не с женщиной...», вспомнила вопрос ре­портера о причине конфликта... И внезапно, на какую-то долю секунды, эта самая «причина» словно наяву возник­ла перед ее глазами — стройная, элегантная и неотрази­мая, с золотыми волосами и серебристым смехом.

«Не надо об этом думать! — приказала Нэнси самой себе. — Мы на балу, ее здесь нет... Ее здесь нет... Нет...» Вещей на выставке было немного: несколько картин; небольшая мраморная скульптура, изображающая обнажен­ных юношу и девушку; еще две скульптуры — бронзовые «охотничьи сцены»; лампа от Тиффани; китайская ваза и ваза «Лалик» из перламутрового стекла. Кроме того, вдоль одной из стен зала тянулась застекленная витрина с жен­скими украшениями и мелкими безделушками.

Сначала Нэнси подошла посмотреть поближе на кра­сивый старинный натюрморт с цветами. Подумала, что в ее гостиной он смотрелся бы неплохо, случайно броси­ла взгляд на этикетку: «Голландский натюрморт семна­дцатого века. Начальная цена — 200 000. Разрешается на­бавлять не менее 5000» — и тихонько хихикнула: весь ее дом стоил куда меньше.

Перешла к соседней картине, с корабликом, решив принципиально не смотреть на этикетки. К натюрморту тут же подошли две женщины, оживленно беседующие между собой, и Нэнси услышала обрывок их разговора: «...Ну ты же знаешь — сначала она буквально бегала за ним — а потом глупо тянула со свадьбой!.. — Да, я тоже слышала, он под конец просто не знал, как от нее избавиться!..» Говорили они почти не понижая голоса. О ком идет речь, Нэнси не знала, но все равно стало неприятно. Наверное, что-то подобное сплетничали и про нее с Эриком...

Она решительно направилась в противоположный угол зала, по дороге остановилась на минутку полюбовать­ся на лампу — и, дойдя до витрины, стала разглядывать выставленные там безделушки.

Последовательно осмотрев старинную табакерку с вы­ложенным сапфирами вензелем и эмалевой картинкой внутри, большую брошь с темно-лиловыми аметистами и золотые карманные часы, которым, судя по виду, было лет пятьсот, Нэнси подумала, что «минутка» Ника что-то че­ресчур затянулась. Сделала маленький шажок, чтобы пе­рейти к следующему лоту, — и тут, случайно бросив взгляд в сторону, увидела в самом конце витрины нечто совер­шенно потрясающее.

На черной бархатной подставке стояла шкатулка. Не­большая, всего дюймов восемь в длину, сделанная из слег­ка пожелтевшей от времени слоновой кости, она со всех сторон была покрыта резьбой. На каждой грани изобра­жалась сценка из жизни джунглей: волки, охотящиеся на оленя; павлин, распускающий хвост перед самками; пара слонов, а на крышке — тигр, гордо выпрямившийся с под­нятой головой и не замечающий, что с дерева маленькая обезьянка уже готовится запустить в него орехом.

Нэнси взглянула на этикетку. «Ларец, Индия, начало девятнадцатого века. Слоновая кость, сапфиры, рубины, хризобериллы. Начальная цена — 8000». Попыталась по­нять, где же там сапфиры и рубины, и только теперь раз­глядела, что глаза у тигра красные, а в хвосте павлина свер­кают синие и зеленые искорки. И в цветочном орнамен­те, обрамлявшем картинку...

— Что, нравится?

Она выпрямилась. Ник стоял рядом, довольный, с ис­крящимися весельем глазами и с бокалом в руке.

— Интересно, что там сзади нарисовано? — спросила Нэнси вместо ответа.

— Давай купим и посмотрим! — рассмеялся он.

— Да ну, я серьезно!

— Я тоже серьезно. Возьми вот, я тебе шампанское принес! — сунул ей бокал. — А как тебе вон то ожерелье? — Сделал пару шагов в сторону и кивнул на лежащее в витрине украшение.

Нэнси подошла и взглянула.

Что и говорить, ожерелье было великолепным. Круп­ные темные каплевидные камни, окруженные бриллиантами, переливались всеми цветами радуги.

— Это опалы. Черные, из Австралии, — пояснил Ник, не дожидаясь вопросов.

— Красиво... — согласилась Нэнси.

Глотнула из фужера не очень холодного, кисленького и полувыдохшегося шампанского — в самый раз, чтобы утолить жажду, — вздрогнула, услышав громкий звук, похожий на звон гонга.

— Начинают уже... — сказал Ник. — Пойдем?

За каждым столом в банкетном зале сидело по шесть человек. Четвертая сторона стола, обращенная к подиу­му, оставалась свободной, чтобы сидящие лучше могли ви­деть аукциониста.

Им с Ником в соседи достались: мистер и миссис Хенли (пара лет сорока), миссис Хенли-старшая, чья седина была вызывающе покрашена в светло-лиловый цвет, а три ряда великолепного жемчуга на шее отвлекали внимание от избытка косметики на лице, и мистер Ламберт — не­высокий, часто улыбающийся человечек с большой лы­синой, судя по всему, близкий друг миссис Хенли-старшей.

После обычных приветствий и представлений: «Здрав­ствуйте, как поживаете... Очень рады знакомству... Вы впер­вые в наших краях?..» — все расселись на места. На подиу­ме появился пожилой импозантный мужчина с великолеп­ной седой шевелюрой — его встретили аплодисментами и приветственными возгласами.

— Это Брайан Ратледж — директор-распорядитель фон­да. Внук того самого... — шепотом объяснил Ник.

Кивками и улыбками ответив на приветствия, Ратледж пощелкал по микрофону и, дождавшись тишины, начал вступительную речь.

Нэнси не слишком прислушивалась — ей было инте­реснее просто незаметно смотреть по сторонам.

— ...У вас осталось меньше часа, чтобы решить, за ка­кой лот вы будете бороться! — закончил Ратледж. — Кра­сочные каталоги на столах помогут вам в этом! А сейчас: приятного аппетита!

Его проводили аплодисментами — и официанты нача­ли разносить первые блюда.

Во время обеда Хенли попробовал втянуть Ника в светскую беседу. Тот отделывался вежливыми коротки­ми репликами, не заинтересовался ни гольфом, ни бейс­болом, а на вопрос, собираются ли они с Нэнси прини­мать участие в торгах, ответил: «Возможно. Пара вещиц нам там приглянулась», не уточняя, о каких именно пред­метах идет речь. На этом разговор увял.

За десертом миссис Хенли-старшая решила внести в общение свою лепту: спросила у Нэнси, бывала ли та в Чикаго, после чего пустилась в подробный рассказ об истории бала-аукциона Ратледжа. Оказывается, она впер­вые посетила это мероприятие еще при президенте Эй­зенхауэре, с тех пор не пропустив ни одного. И жемчу­га — вот эти самые! — покойный муж купил ей именно здесь в 1958-м... нет, в 59-м году!

Монолог, разбавляемый дополнениями мистера Лам­берта — тоже здешнего «старожила», — продолжался до тех пор, пока на столах не появился кофе, а на подиуме — молодой человек в белом смокинге.

Раздавшиеся аплодисменты были куда громче, чем те, которыми встретили Ратледжа.

— Это Барри Пауэлл, наш аукционист, — прокоммен­тировала сбоку старшая миссис Хенли. — Раньше аукцио­ны вел Трейс Мерридью — вот это, я скажу вам, мастер был!

— Ну что вы, мама! — впервые подала голос миссис Хенли-младшая. — Барри значительно лучше! Мерридью под конец плохо видел и все путал! Вы представляете, — по­вернулась она к Нэнси, — он как-то перепутал порядок ло­тов и, показывая на картину с двумя болонками, заявил: «Перед вами портрет очаровательной юной девушки»!

— Леди и джентльмены! — начал аукционист. — Насту­пил момент, которого все так ждали! Мы начинаем сего­дняшний аукцион!!!

Он взмахнул руками, и невидимый оркестр грянул туш. Снова раздались аплодисменты. Из-за кулис появился слу­га в камзоле и парике, подняв над головой, показал всем присутствующим первый предмет торгов — картину с ко­рабликом — и положил ее на стол аукциониста.

— Итак, перед вами первый лот. Прекрасная картина...

Картина с корабликом ушла за триста двадцать тысяч долларов, понравившийся Нэнси натюрморт — за четы­реста сорок.

Аукционист мгновенно реагировал на выкрикиваемые из разных концов зала цены, при этом успевал еще рас­писывать в красочных выражениях достоинства каждо­го лота, шутить и подбадривать торгующихся. Нэнси было интересно наблюдать за этим. Несколько раз она даже за­ключала с самой собой пари, кто из наиболее рьяно сра­жающихся за очередной лот победит, — но угадала всего дважды.

Миссис Хенли-старшая периодически отпускала корот­кие язвительные реплики, касающиеся того или иного из присутствующих в зале, казалось, она здесь знает всех. «Монти Тернер, конечно, пожмотничает и дальше ста пя­тидесяти не пойдет. А вот Франклин, тот до последнего будет биться — если жена на двадцать лет моложе, мужчи­на носом землю роет, чтобы победителем выглядеть!»

Ник по-прежнему сидел молча. Откинувшись на спин­ку стула и держа в руке рюмку коньяка, он смотрел в сто­рону подиума, но думал о чем-то своем. На столе аукциониста появлялись все новые и новые вещи. После картин пришел черед скульптур, затем ваз — следующей в каталоге шла та самая индийская шкатулка.

Лакей внес ее и показал публике.

— Перед вами — великолепнейший образец искусства индийских мастеров! — объявил аукционист. — Эту шка­тулку сделали почти двести лет назад — и посмотрите, ее сохранность просто идеальная! Стартовая цена — двена­дцать тысяч долларов! Кто заплатит двенадцать тысяч?!

— Двенадцать тысяч! — донеслось сбоку. — Двенадцать с половиной! — откуда-то сзади...

— Ну что? — очнулся от своих размышлений Ник и обернулся. — Давай торговаться?!

Нэнси удивленно уставилась на него. Его «купим — по­смотрим» тогда показалось ей шуткой — но, похоже, он вовсе не шутил!

— Вы собираетесь купить эту шкатулку, мистер Райан? — встряла неугомонная миссис Хенли-старшая.

— Совершенно верно, — кивнул Ник.

— ...Пятнадцать тысяч мистер Олсен за восемнадцатым столиком... Пятнадцать тысяч — кто больше?! — надрывал­ся аукционист. — Кто даст шестнадцать? Мистер Мэрфи за восьмым?! Шестнадцать тысяч!..

— А я думала, ты пошутил... — ответила наконец Нэнси.

Ник усмехнулся и махнул рукой аукционисту.

— Семнадцать тысяч — мистер Райан за четвертым сто­ликом! — радостно воскликнул тот.

— Я вообще-то человек очень серьезный... — Усмешка на лице Ника была едва заметна, но глаза весело блесте­ли, и выглядел он отнюдь не как серьезный человек, а как мальчишка, замысливший какую-то проказу.

— ...Восемнадцать тысяч мистер Мэрфи за восьмым! Восемнадцать!..

— Двадцать, — обернулся к подиуму Ник. — И я могу посмотреть шкатулку поближе?

Лакей в парике, держа поднос, на котором стоял «об­разец искусства индийских мастеров», проследовал к их столику.

Ник взял шкатулку, повертел в руках. Сказал Нэнси:

— Сзади — буйволы, — и развернул так, чтобы и ей было видно заднюю стенку; там действительно было изображе­но стадо буйволов.

Поставил шкатулку на поднос и кивком отпустил слугу.

— Мистер Райан предложил двадцать тысяч! — напом­нил аукционист. — Кто больше? Кто даст двадцать одну? Двадцать тысяч — раз... Двадцать тысяч — два... Двадцать тысяч — три! Продано мистеру Райану за четвертым сто­ликом!

Ник с любезной миной принял от семейства Хенли положенную порцию поздравлений и рукопожатий, вы­писал подбежавшему помощнику аукциониста чек и удо­влетворенно откинулся в кресле. Спросил негромко:

— Ты чего молчишь?

— Поздравляю... — улыбнулась Нэнси.

— Вот еще ожерелье сейчас купим!

Она видела, с каким нетерпением он ждет от нее на­ивного вопроса: «Как, неужели и ожерелье?! Ах-ах-ах!», но из принципа, чтобы не задавался, приняла невозмути­мый вид и решила: «А вот ни за что не спрошу!»

Вместо нее спросила миссис Хенли-младшая:

— Как, еще ожерелье? Которое же?!

Ник бросил на Нэнси возмущеннный взгляд (не заме­ченный никем, кроме нее), сердито засопел и ответил:

— С опалами. Из коллекции какого-то там графа.

Нэнси стало смешно — он вел себя действительно как мальчишка. Царившая вокруг атмосфера праздника мало-помалу проникла в ее кровь, и сейчас ей хотелось рассме­яться, взъерошить ему волосы, сказать (так уж и быть!): «Ты ужа-асно умный!!!» — а потом выпить еще шампан­ского, и пойти танцевать, и поцеловаться с ним где-ни­будь в укромном уголке...

— А я выбрала брошку с аметистами, но до сих пор не уверена, захочет ли Бейнард мне ее купить, — доверитель­но сообщила младшая миссис Хенли, покосившись на мужа.

— В мое время аметисты дарили только тем, у кого были проблемы с алкоголем, — тут же заявила ее свекровь и была явно разочарована, когда Ник, вместо того чтобы поддержать разговор, подозвал официанта и попросил еще рюмку коньяка.

Ожерелье он заполучил довольно быстро, снова по тому же методу: дождался, «пока все конкуренты, кроме последнего, отпадут, сразу сильно набавил цену — и через минуту аукционист, стукнув молотком, провозгласил:— Продано мистеру Райану за тридцать пять тысяч дол­ларов!

— Поздравляю, милочка! — первой воскликнула мис­сис Хенли-старшая.

Нэнси улыбалась, кивала в ответ на поздравления — едва ли кто-нибудь мог заподозрить, что ей стало вдруг не по себе... Тридцать пять тысяч! Только теперь она осо­знала сумму, до того казавшуюся какой-то абстрактной — это же ровно столько, сколько она зарабатывает за год...

Ник обернулся к ней, держа в руке украшение.

— Ну-ка, давай!

Она подалась к нему и зачем-то зажмурилась. Почув­ствовала, как ожерелье легло на шею, как теплые пальцы застегнули сзади замочек, поправили его и остались там, будто дожидаясь, пока она откроет глаза.

Сначала Нэнси взглянула вниз, на ожерелье, подума­ла: «Жаль, нет зеркала!» — и перевела взгляд на Ника, который смотрел на нее в упор с веселым ожиданием. На миг растерялась, зная, что нужно что-то сказать, по­благодарить, но все нужные слова разом вылетели из го­ловы.

Словно прочитав ее мысли, он быстро погладил ее по щеке, сказал тихо:

— Все хорошо! — и, уже громче: — Я так и думал, что тебе пойдет!

— По такому поводу надо выпить шампанского за пре­красных дам! — Громко предложил мистер Ламберт, по­чти заглушив голос аукциониста, который описывал оче­редной лот.

Миссис Хенли тоже получила то, о чем мечтала. То ли стремясь не отстать от Ника, то ли под влиянием выпи­того шампанского ее муж принял участие в торгах и вско­ре триумфально вручил ей бархатную коробочку, в кото­рой лежала вожделенная аметистовая брошь.

Свекровь тут же сунулась посмотреть, примерила брошь на свое платье — и лишь потом, нехотя, вернула владелице.

Это был предпоследний лот.

Еще через пять минут, после короткой заключитель­ной речи Ратледжа («...Хочу выразить благодарность... надеюсь, в будущем году...»), публика начала вставать с мест.

Наступила заключительная, и самая любимая многими гостями, часть бала. Время, когда можно было пообщаться, пофлиртовать, обменяться мнениями о прошедшем аукционе и сплетнями о присутствующих (или отсутствую­щих) знакомых, потанцевать, прогуляться в приятной компании по нарядно украшенным залам и, вернувшись, освежиться мороженым и бокалом вина или, наоборот, согреться чашечкой кофе с ликером.

Из распахнутых настежь двустворчатых дверей, ведущих в бальный зал, донеслась музыка.

— Пошли танцевать?! — Ник встал и нетерпеливо потянул Нэнси за руку. — Ну, как тебе здесь?

— Я... — сравнение пришло ей в голову неожиданно, — я себя чувствую как Золушка на балу!

Сказала — и рассмеялась, вдруг представив себе, как удивились бы охранники, увидев на стоянке вместо новенького зеленого «вольво» огромную тыкву.

Это была его Нэнси! Его, та самая, которую Ник по­мнил все эти годы! Та самая, которую он искал, — знал, чувствовал, что она должна быть где-то рядом, и нашел наконец, и не хотел больше отпускать.

Она смеялась, и незаметно поглаживала его по шее, зарываясь пальцами в волосы, и смотрела на него снизу верх веселыми глазами... В этом зале были женщины красивее ее, но не было ни одной — желаннее.

Нога заныла почти сразу же. Ник знал, что вскоре его ждет неизбежная расплата — судорога, от которой захочется взвыть, — но это сейчас не имело значения. Важно было лишь одно — держать, прижимать к себе, чувствовать под руками движущееся в одном ритме с ним упругое легкое тело.

В какой-то момент, подняв глаза, Нэнси воскликнула, удивленно и весело, будто увидела нечто очень забавное:

— Смотри-ка, даже люстра есть!..

Он не понял, в чем дело, но все равно рассмеялся. Еще один танец... и еще... Ник почувствовал, что нога вот-вот подведет, но признаваться в этом не хотелось.

Предложил:

— Пойдем, может, мороженого поедим?

— Давай, — согласилась она — и вдруг фыркнула, слов­но не в силах сдержать смех.

— Ты чего?

— Ничего... просто так...

Еще немножко — и можно уходить. Через час они уже будут в самолете. «На ней останется только ожерелье — больше ничего...» — Придерживая Нэнси за локоть и ла­вируя в толпе, Ник все еще смаковал эту идею...

Нэнси остановилась так внезапно, что он чуть не на­летел на нее. Бросив взгляд через ее плечо, он увидел, что за их столиком сидит какая-то женщина с высокой седой прической, оживленно беседуя с миссис Хенли-старшей. «Да быть того не может!» — услышал Ник, подумал, что сейчас придется потревожить ее, — и в этот момент жен­щина обернулась.

На старом морщинистом лице выразилось сначала удивление, затем радость. Ярко накрашенные губы растянулись в улыбке, она вскочила и громко воскликнула:

— Нэнси, милочка! Господи, вот уж кого я не ожидала здесь увидеть!

Глава 17

— Здравствуйте, миссис Бретиган, — сказала Нэнси сухо и невыразительно.

Стоя чуть сзади, Ник не видел ее лица, но почувство­вал, что она вся напряглась.

— Ну что ты, Нэнси, когда это ты меня так называла?!

— Здравствуйте, тетя Памела, — покорно поправилась Нэнси, шагнула вперед и поцеловала морщинистую щеку.

Старуха перевела взгляд на него.

— Здравствуйте, мистер Райан! Мы с вами незнакомы, но я про вас так много слышала от нашей дорогой Алисии!..

Нику показалось, что это имя прозвучало оглушитель­но громко; он мысленно чертыхнулся и бросил взгляд на Нэнси. Высокий возбужденный голос «тети Памелы» про­должал ввинчиваться в уши:

— ...Как это мило с вашей стороны — вывести в свет свою будущую падчерицу! Господи, какие глупости — так долго прятаться от людей! Все уже давно забыли эту не­приятную историю с помолвкой! А я как раз пыталась объяснить Луизе, что вы не можете здесь быть с женой — Алисия бы меня непременно пригласила...

— Миссис Бретиган, тут какое-то недоразумение! — пе­ребил ее Ник. — Я не понимаю, о чем вы говорите! Мы с Нэнси женаты уже четыре года!

— Но как же, ведь Алисия мне сама сказала... — очевид­но, по инерции попыталась возразить старуха.

— Миссис Бретиган! — Он еле сдерживался, чтобы не рявкнуть в голос: «Заткнись, дура!», но их разговор и без того слышало достаточно много внимательных ушей. — Нэнси — моя жена!

С короткой вспышкой злости подумал: «Ну не стой ты, как неживая! Скажи же, подтверди!»

«Тетя Памела», очевидно, лишь теперь сообразила, что ляпнула что-то не то, — она захлопнула рот и потрясение уставилась на него. Сказала после секундной пау­зы, уже значительно тише:

— Но ведь... Алисия же...

— Измышления моей... тещи не имеют ничего общего действительностью. — Ник тоже понизил голос. — И я не думаю, что вам стоит их повторять.

Глаза старухи заметались по сторонам, словно в поис­ках выхода: получалось, что вместо того, чтобы показать вою осведомленность, она поставила себя в крайне нелов­кое положение. Ей явно захотелось оказаться за пару миль отсюда — в этом Ник был с ней полностью солидарен.

— Я... Наверное, я что-то не так поняла, — с запинкой выговорила она. Бросила взгляд за плечо Ника, изобра­зила губами радостную улыбку, словно увидела там кого-то знакомого, пробормотала: — Извините, мне надо... Очень приятно было познакомиться. Нэнси, милочка, еще увидимся, — и растворилась в толпе.

Он взглянул на Нэнси. С застывшим, безжизненным лицом она неподвижно стояла вполоборота к нему. Ни­чего не выражавшие глаза смотрели в никуда; если бы не едва заметное дыхание, ее можно было бы принять за манекен.

Ник и сам понимал, что получилось неудобно. Черт бы побрал болтливую суку Алисию — неужели она не могла держать язык за зубами... или хотя бы не врать! И черт бы побрал эту так некстати вылезшую раскрашенную ста­руху!

Больше всего ему хотелось сейчас схватить Нэнси в охапку, увести куда-нибудь подальше отсюда, туда, где они смогут остаться вдвоем, — и попытаться как-то уте­шить, успокоить, объяснить... Но поспешный уход вы­глядел бы как признание вины — а надо было сделать вид, что ничего не произошло.

Поэтому, прикоснувшись к ее плечу, он тихо сказал:

— Пойдем сядем!

Нэнси молча шагнула к столику и опустилась на стул.

Ник внутренне содрогнулся, увидев, с каким любопыт­ством уставились на нее четыре пары глаз. Он не сомне­вался, что семейство Хенли слышало весь разговор — да еще неизвестно, что успела наговорить им «тетя Па­мела».

Стараясь выглядеть абсолютно естественно и невоз­мутимо, он подозвал официанта и попросил мороженое. Спросил у Нэнси:

— Ты мороженое будешь?

— Нет, спасибо...

— Может быть, вино или сок?

— Да, сок.

— ...И яблочный сок, пожалуйста, — кивнул он терпе­ливо дожидавшемуся официанту.

Атаку начала миссис Хенли-старшая, заметив, словно бы «в пространство»:

— Пэмми Бретиган всегда все путала. Мы учились с ней в одной школе...

— А это правда, что вы дочь Алисии Хэнсфорд? — встря­ла ее невестка, обращаясь уже к Нэнси.

— Да, миссис Хенли, — с любезной улыбкой кивнула Нэнси.

— Алисия Хэнсфорд — подумать только! Я помню ее совсем девочкой! — воскликнула старшая миссис Хенли. — Никогда бы не поверила, что у нее уже такая взрослая дочь!

— Очаровательная женщина — просто очарователь­ная! — добавил ее кавалер. — Недавно как раз снова показывали этот сериал...

Ник смотрел — и не мог понять, только ли ему видно, что улыбку, словно намертво прилипшую к губам Нэнси, едва ли можно назвать естественной, как и лихорадочный румянец, двумя пятнами выступивший у нее на скулах. Хотя, наверное, никто другой ее так хорошо не знал...

«Как интересно, наверное, быть дочерью такой изве­стной актрисы! А правда, что она пользуется француз­ской диетой?.. И неужели?..»

Нэнси отвечала высоким вежливым голосом, казав­шимся Нику нестерпимо монотонным, кивала, улыба­лась — лишь глаза по-прежнему оставались пустыми, без­жизненными и устремленными куда-то внутрь себя.

Что бы ни успела сообщить окружающим миссис Бре­тиган, никто, естественно, не упоминал «скользкой» темы и не осмелился задать хоть один вопрос ему. Несомнен­но, какие-то отзвуки этого инцидента могут попасть в бульварные газеты, но, по крайней мере, там не будет фигурировать фраза «своим внезапным уходом Ник Рай­ан доказал, что...».

Доказал — что?! Что два с лишним года назад, когда он только-только встал на ноги и (чего греха таить?!) навер­стывал упущенное после семи лет вынужденного воздер­жания, одной из тех, с кем он пару недель «наверстывал», была Алисия Хэнсфорд?! Ник бы теперь многое отдал, чтобы этого тогда не случилось.

И чтобы не было сейчас этой конвульсивно сжатой руки с белыми косточками, и напряженной позы, и неестествен­но-плавных движений, и застывших глаз, и бледного лица...

Ушли они минут через двадцать. К этому времени тема Алисии Хэнсфорд была исчерпана, и за столом продолжилась обычная светская беседа — лишь Нэнси молчала, пристально глядя в недопитый бокал. Пару раз Ник заме­тил, как по лицу ее пробежала легкая судорога.

Стоило ему сказать: «Дорогая, нам пора!», как она вста­ла, вежливо попрощалась и направилась к выходу все той же плавной походкой. Даже не вздрогнула, когда в вести­бюле на плечи ее лег мех, проследовала к машине и, оказавшись внутри, снова застыла в неподвижности.

Ник осторожно попытался взять ее за руку, все еще плохо представляя, что сейчас скажет, — но холодная, жесткая рука с неожиданной силой судорожно вывернулась из его ладони.

— Нэнси...

Она продолжала смотреть прямо перед собой. Они молча доехали, молча поднялись в «Фалькон». Едва войдя в салон, Нэнси уселась на диван — попросить ее пересесть в кресло и пристегнуться Ник не решился. Лишь когда самолет взлетел, он снова попытался за­говорить:

— Послушай...

Она расстегнула ожерелье и положила его на стол.

— Забери это.

— Почему? — не понял Ник.

— Я сказала, забери это! Забери его, забери к черто­вой матери, — вдруг исступленно выкрикнула Нэнси. — Забери, я видеть его не хочу! Это не мое, не мне куплено, не хочу, слышишь, не хочу! И это не хочу! — В лицо ему полетела скомканная меховая накидка. — И тебя не хочу — мне не нужны ее обноски!..

Ник махнул рукой вбежавшей на крик Моди — та мгно­венно скрылась за дверью.

Нэнси ничего не заметила — она стояла нагнувшись, вцепившись в край стола и не сводя с него полубезумных, наполненных яростью глаз.

— ...Интересно, сколько человек на этом дурацком балу к концу вечера знали, что ты вставлял и матери и дочери, и гадали, которая из нас тебе больше понравилась! Хотя, конечно, — где уж мне тягаться с несравненной Алисией Хэнсфорд!

— Да брось ты, не переживай! Кто будет придавать зна­чение словам глупой старухи?! Ну что делать, если так вышло... — Он попытался дотронуться до ее руки — рука отдернулась так, словно к ней прикоснулись каленым железом.

— «Так вышло» — это когда в подворотне трахнут сил­ком! А ты спал с моей матерью — спал, потому что тебе так хотелось. И потому что ей так хотелось! Так ей и дари эти свои проклятые цацки! — Она схватила со стола ни в чем не повинное ожерелье и со злостью швырнула в угол.

Ник подавил в себе мгновенное желание подобрать его (опал — камень хрупкий, жалко, если сломается!) и сказал, уже резко:

— Я тебе говорю, у меня с ней все давно кончено!

— Да? А она об этом знает?!

— Ты тоже не монашкой тут жила!

— Я с твоим отцом не спала!

Еще несколько секунд они яростно сверлили друг дру­га глазами — и вдруг, словно внезапно лишившись сил, Нэн­си опустилась на диван и закрыла лицо руками. В салоне наступила тишина, нарушаемая лишь монотонным свистом реактивных двигателей.

Нику было не по себе — против всякой логики, он чув­ствовал себя виноватым.

Конечно, Нэнси задолго до бала знала о его связи с Алисией, так что закатывать новую истерику по этому поводу было по меньшей мере глупо. А уж к появлению, словно чертика из табакерки, этой «тети Памелы» он точ­но не имел ни малейшего отношения!

Но неприятное свербящее чувство все не отпускало — и усиливалось, стоило ему взглянуть на неподвижную фигу­ру, сидевшую перед ним. Хотелось приласкать ее, утешить как-то... потом, может быть, увести поутешать в спальню...

— Как глупо все, как глуупо...

Ник даже сразу не понял, что этот тихий скулящий звук — не плач, а слова.

Нэнси оторвала руки от лица и взглянула на него. В гла­зах ее больше не было ярости. Слез тоже не было — лишь растерянность и обида, будто он ее в чем-то обманул.

— ...Я так готовилась к этому балу... прическа эта, платье... все покрасивее хотела выглядеть... — Она безрадостно усмехнулась. — Вообразила, что могу быть тебе парой! Да уж конечно, такой красавец, как ты, — и дворняжка!

— Почему дворняжка? — не понял Ник.

— Она меня так назвала. Мне лет шестнадцать тогда было, но я до сих пор помню... я случайно услышала, как она отцу сказала: «Странно, что у двух таких красивых людей, как мы с тобой, — и вдруг такая... простенькая дворняжка получилась!» И засмеялась, и он засмеялся — пони­маешь, засмеялся! — и только потом ответил: «Ну зачем ты так — Нэнси хорошая девочка...» Интересно — ты бы тоже смеялся?..

Он встал (стукнулся головой о потолок — забыл, что нужно пригибаться), подошел к ней, присел на корточки и положил руки ей на плечи. Нэнси мгновенно напряг­лась, вся словно ощетинившись.

— Не надо, забудь ты эти... детские обиды. И не вспо­минай больше о ней. Она для меня ничего не значит. А ты — моя жена.

— На два месяца! Точнее — теперь уже на пятьдесят восемь дней...

От этих слов руки, готовые обнять ее, притянуть к себе и утешить, опустились. Ник почувствовал себя глупо — чуть ли не на колени перед ней встал! — и уселся рядом, на диван.

— ...Вот ты меня тут попрекнул, что я «не монашкой жила»... — продолжила она. — Да, у меня были мужчины — я ведь тоже живой человек, мне хочется и тепла, и ласки! И встречалась, и общалась, и... все остальное тоже...

(Зачем, ну зачем она говорит о том, о чем он никогда не спрашивал?! Не спрашивал, не хотел и не хочет знать!)

— ...Только ни с одним из них я больше двух-трех не­дель не была. Как чувствовала, что начинаю к кому-то при­выкать, привязываться, — так и расставалась с ним. Жал­ко было иной раз, так жалко! И человек-то ни в чем не был виноват... Но... представлю себе, что она появится, задом перед ним повертит — и он за ней побежит, как ко­бель за сучкой. И предаст меня — как Эрик, как ты...

— Я тебя не предавал! — перебил Ник. — Это ты меня бросила и уехала, а не я!

— Я тебя бросила?! Ты что, не понимаешь, что после того, как я застала вас вместе, я не могла оставаться с ней в одном доме?! Я же тебе тогда сказала — если ее не бу­дет — я вернусь! А ты выбрал ее!

— Да если хочешь знать, ее не было в доме уже через час после твоего ухода! — рассвирепел он, вскочил и сно­ва врезался затылком в потолок.

Черт возьми, ну что же это такое делается?! Морщась и потирая голову, он сердито взглянул на Нэнси.

Она уставилась на него так, словно у него выросла вне­запно еще одна пара ушей. В глазах застыл неприкрытый ужас, рот был слегка приоткрыт, а лицо стремительно, буквально на глазах, бледнело.

Да что с ней?! Ник даже забыл, что сердился.

— Так ты-ы... — начала она непохожим на ее обычный, низким, рыдающим голосом. Рука взметнулась ко рту в странном жесте, виденном им лишь однажды — когда она пришла и застала на его постели Алисию. — Ты это сам? Не из-за нее — а просто, са-ам?

— Ты что?! — Он протянул руку, хотел встряхнуть ее за плечо...

— Не трогай меня! — Отшатнулась Нэнси, лицо ее бо­лезненно исказилось. — Не трогай меня, не трогай!

В маленьком салоне ее крик прозвучал оглушительно громко. Она вскочила и, прижимаясь к стене, словно одна мысль о том, чтобы случайно соприкоснуться с Ником, была для нее ужасна, метнулась к спальному отсеку. Ворвалась туда, захлопнула за собой дверь; через секунду по­слышался еще один хлопок двери — в душевую, — и все стихло.

Фу-ух! Ну и темперамент! Ник с шумом выдохнул воз­дух и медленно сел. Хорошо еще, что никто не прибежал проверять, не убивают ли они тут друг друга!

Да что он такого особенного сказал, что вызвало эту внезапную вспышку?! И что значит «ты не из-за нее, ты сам»?..

Он подождал немного, потом разулся и откинулся на спину дивана, шевеля пальцами ног и чувствуя, как боль в ступнях постепенно отступает. Попытался вспомнить, о чем они говорили, когда Нэнси вдруг завелась. Кажет­ся, о том, что он выставил Алисию из дома почти сразу после ее ухода...

Ну и что?

«Ты не из-за нее, ты сам»...

Ах вот оно что: речь, наверное, идет о том, что он тогда не позвонил ей — и не позвонил вовсе не потому, что Алисия продолжала находиться в его доме. Теперь, по прошествии стольких лет, Ник и сам понимал, что позвонить надо было — возможно, она тогда бы и не уеха­ла. И вообще, все пошло бы по-другому... Но что теперь говорить?!

Хотя, конечно, жаль...

Из спального отсека не доносилось ни шороха. Мо­жет, плохо стало? Или, наоборот, спать легла?

Не выдержав, Ник подошел к двери, осторожно при­открыл ее.

Нэнси сидела на постели. Не плакала, хотя глаза были красными, и не шелохнулась, когда он подошел и погладил ее по растрепавшимся волосам.

— Ты... извини. Наверное, мне тогда действительно стоило позвонить, сказать, что...

— Это не имеет теперь никакого значения, Ник, — пе­ребила она спокойным, ровным и полным горечи голосом. — Никакого... Не беспокойся, я буду выполнять все условия нашего договора. Не знаю, правда, зачем он тебе понадобился — уж наверное, не из-за этой дурочки, с ко­торой ты способен справиться одним щелчком пальцев. Если бы тогда, когда ты предложил мне его, я знала все, что знаю сейчас, я бы просто не пустила тебя на порог. Но теперь у меня нет другого выхода — и я буду играть роль твоей жены, и делать все, что положено, и спать с тобой... если тебе это нужно. Только не надо требовать от меня никаких чувств. У нас контракт. Он закончится — я уйду. И не надо мне ни твоих извинений, ни вот этих... ласк. — Неприязненно сдвинув брови, покосилась она на руку Ника, лежавшую у нее на плече.

Возможно, она ожидала каких-то возражений, но он молча повернулся и вышел.

Спорить, объяснять... зачем?! Ведь тогда, в отеле, Нэн­си тоже кричала, плакала и обвиняла его во всех смертных грехах, вплоть до инцеста, — а наутро все было в по­рядке, без всяких слов и объяснений.

Завтра будет новый день... потом еще один, и этот до­садный случай постепенно забудется. И когда-нибудь, в подходящий момент, он скажет ей... нет, он не станет оправдываться и говорить еще что-то про Алисию — он скажет совсем другое: что весь этот дурацкий, нелепый договор придуман им, чтобы они снова оказались вместе и смогли получше узнать друг друга — а потом решить, как жить дальше...

Глава 18

Теперь он знал, когда она становилась прежней Нэн­си — во сне. Утром, когда за окном едва пробуждался рассвет, Ник просыпался, и она была рядом — теплая, своя, уткнувшаяся носом ему в плечо и смешно посапывающая. Темные тени ресниц прикрывали глаза, и лицо было спо­койным и мирным.

Он смотрел на нее... долго — пока из-за какого-то до­несшегося издалека неясного звука, или просто так, ресницы не начинали трепетать в преддверии пробуждения.

Потом глаза открывались. В первый миг в них еще хра­нилось сонное тепло, но через несколько секунд оно таяло, не оставляя взамен ничего...

Ничего... Именно этим словом точнее всего можно было охарактеризовать их отношения — ничего...

Они жили в одном доме, ели за одним столом и спали в одной постели — но при этом у Ника часто возникало ощущение, что живут они в параллельных, не соприкасаю­щихся между собой мирах.

Сразу после пробуждения Нэнси уходила в ванную. Он не пытался задержать ее или попросить полежать с ним еще немного, хотя знал, что она подчинилась бы этой просьбе. Некоторое время лежал, прислушиваясь к доносившимся из ванны звукам, — потом вставал и шел к себе.

Следующий раз они встречались за завтраком. Безуп­речные манеры, пара-тройка вежливых, ничего не знача­щих реплик: «Передай, пожалуйста, соль... Нет, спасибо, я больше не хочу салата... Спасибо...» И лицо — не холодное, не отчужденное: ведь и холод и отчуждение — это тоже выражения. Никакое... Или как у человека, который думает о чем-то, недоступном другим, и почти не обращает внимания на окружающее.

Потом Ник шел к себе в кабинет. Что делала Нэнси? Он не спрашивал. Если, согласно расписанию, ежеднев­но вручаемому ей мисс Эмбер, где-то — на обеде, ужине или приеме — требовалось ее присутствие, Ник знал, что его жена, безупречно одетая, элегантная, светская и лю­безная, будет там вовремя.

Но чаще они ужинали дома... Те же ничего не знача­щие реплики: «Да... Спасибо... Передай, пожалуйста... Тебе положить?..», то же отрешенное, «никакое» лицо, начале он пытался разговорить ее, рассказывал что-то, не чувствуя отклика, шутил, не видя ответной улыбки, — потом постепенно перестал.

И — ночь... Его ночь, его время...

Ник входил через дверь, соединяющую их спальни, — нагой, как Адам. Знал, что застанет Нэнси в одной и той же, неизменной позе: на боку, спиной к нему; знал, что она даже не повернет голову, услышав его шаги.

Он шепотом цыкал на собаку, делал короткий повели­тельный жест и, дождавшись, пока та уйдет в его спаль­ню, закрывал дверь. И ложился...

На Нэнси всегда была ночная рубашка — простая, полот­няная, наглухо закрытая. Он не знал, зачем она надевает ее — похоже, это была своеобразная форма протеста, единственная, которую Нэнси себе позволяла.

Она не оборачивалась, когда он выключал ночник; не оборачивалась, когда прижимался к ней и начинал целовать шею, затылок, уши, легонько дуть, зарываться лицом в волосы; не оборачивалась, когда его руки пуска­лись в путешествие по ее телу, дотрагиваясь, поглаживая и лаская. Не оборачивалась...

Только дыхание постепенно становилось прерыви­стым, да тело вздрагивало, слегка напрягалось — и вновь расслаблялось, отзываясь на эти прикосновения. Но она не оборачивалась.

Он поворачивал ее сам, стаскивая и отбрасывая в сто­рону рубашку. И прижимал к себе...

И чувствовал напрягшиеся твердыми шариками соски, и руки, обвивающиеся вокруг его шеи, и губы, которые искали его губы и отвечали на его поцелуи.

И — не торопился, потому что это было его время...

Все то, что он мог и умел, все, чему когда-то научился с другими женщинами, — все это Ник пытался сейчас дать ей, медленными ласками подводя ее к пику — и отступая; одним внезапным движением заставляя биться в судоро­гах наслаждения, стонать, кричать; доводя почти до бес­памятства — и не давая передышки.

Иногда он чувствовал слезы на ее лице и стирал их губами.

Потом она засыпала — истомленная и безвольная. Уже не пыталась ни отстраниться, ни отвернуться; дыхание становилось все ровнее, медленнее; засыпала — чтобы вновь проснуться утром...

Он думал, что пройдет два-три... ну даже четыре-пять дней, инцидент на балу постепенно забудется, уйдет в про­шлое, и Нэнси снова станет прежней. Но дни шли один за другим — и ничего не менялось.

Иногда Нику казалось, что если бы они остались жить в отеле — там, где произошло их стремительное сближение, там, где они были только вдвоем, — то лед снова мало-помалу бы растаял. А тут, на вилле... смешно, но получа­лось, что нигде, кроме спальни, они почти не оставались наедине.

Возможно, многие люди отнеслись бы к этому спокой­но — ну, подумаешь, у столовой нет дверей, а только широкие арочные проемы, подумаешь, прошла там, в сосед­ней комнате, экономка, или горничная зашла спросить, не пора ли подавать десерт, — ну и что?! Но Ник еще со времен своей инвалидности не терпел в доме посторон­них, в том числе прислуги, и до сих пор не избавился от этой своеобразной фобии.

Поэтому здесь, на вилле, все приводило его в состоя­ние тихого, еле сдерживаемого бешенства. И присутствие где-то в доме экономки, кухарки и горничных, и их на­зойливые попытки поухаживать за ним (он прекрасно может сам положить себе еду, спасибо, до свидания!), и то, что простое желание пойти на кухню и пошарить холодильнике вызывало недоуменные взгляды кого-нибудь, кто там вскоре неминуемо появлялся, и мгновенно исчезающие, стоило оставить на стуле, рубашки.

А главное — ощущение, что все зря, что день идет за днем — и ничего не меняется...

Днем Нэнси обычно не было дома. Куда она ходила? Ник не знал. На прямой вопрос следовал короткий неопределенный ответ: «По магазинам... Гуляла...»

Что-то она себе и вправду покупала, но для женщины фактически неограниченным кредитом она была весьма экономна (Ник пару раз, просто чтобы знать, посмотрел расходы по ее кредитной карточке).

Но к ужину она непременно была дома — лишь один раз передала через мисс Эмбер, что приглашена на свадьбу и придет поздно. Сама к нему в кабинет не заходила никогда.

Иногда Ник спрашивал сам себя — почему он до сих пор не бросил эту дурацкую затею, не разорвал никому не нужный контракт — и не вернулся в Нью-Йорк. Из упрямства?! Или из привычки доводить все до конца, ни­когда не бросая начатое на полпути?..

Хуже всего было то, что в последнее время он порой с трудом мог сосредоточиться на работе: чем меньше он разговаривал с Нэнси — тем больше думал о ней. Мысли эти возникали помимо его воли — как вирус, проникший в сложную программу и не дающий ей работать с полной отдачей. Он представлял ее себе — в самых разных видах и в самое неподходящее время; разговаривал о ней с со­бакой, которая полюбила лежать в его кабинете и каж­дое его слово встречала внимательным взглядом и взма­хами хвоста; вспоминал...

Глава 19

На следующий день после того самого бала, без вся­ких слов и объяснений, на комодике в ее спальне появи­лась индийская шкатулка. Внутри лежало ожерелье с опа­лами. Нэнси не стала ничего говорить. Зачем? Уходя, она просто оставит здесь все это...

Пока же обязанности миссис Райан требовали все но­вых туалетов и драгоценностей. Она покупала — не самое дорогое, но и не самое дешевое — такое, что было при­лично надеть в ее положении. И никогда не надевала аме­тистовую подвеску и комплект с лазуритом: они были из другой жизни, были сделаны когда-то именно для нее, для Нэнси, а не куплены для «миссис Райан».

Деловой ужин... дружеский обед... открытие нового корпуса предприятия «Райбери Индастриз» в Силиконо­вой долине. Ей было тошно снова заходить в этот само­лет, тошно сидеть в нем — но ее же никто не спрашивал...

Прием у мэра Денвера — Нэнси так и не поняла, по поводу чего. Как любезничал с ней Бреннер — тот самый Бреннер, который совсем недавно шествовал по коридо­рам телестудии, едва замечая ее! Впрочем, любезничал он не с ней, а с женщиной, сопровождавшей «большого босса», и не просто сопровождавшей — бери выше! — ис­полнявшей обязанности жены этого босса.

Сказал между делом, что на студии открылась новая вечерняя программа и почти весь штат ток-шоу, в кото­ром работала Нэнси (при этом заговорщически улыбнул­ся, мол, он-то понимает, это была всего лишь эксцентрич­ная прихоть решившей развлечься миллионерши), пере­веден туда.

То же самое рассказала ей Лиза — Нэнси все-таки по­бывала у нее на свадьбе. Побывала, пообщалась с бывши­ми коллегами, выслушала все подробности про эту новую программу и познакомилась с ее «хозяйкой». Это была совсем молодая женщина по имени Фрэн, приехавшая из Бостона, которая до сих пор поверить не могла в свою удачу — внезапно получить программу! Хорошенькая, изящная и обаятельная, она разговаривала с Нэнси по­чтительно, как с высокопоставленной особой.

Да и все остальные, многих из которых Нэнси знала годами... Они были радушны, приветливы, Лиза благода­рила за подарок — но Нэнси не оставляло ощущение, что относятся к ней уже не как прежде, что между нею и всеми этими людьми возникла невидимая стенка, которая и не позволяет больше им вести себя с ней непринужденно.

С того времени, когда Нэнси уехала из Хьюстона, она еще никогда не чувствовала такого беспросветного, все­поглощающего одиночества.

Конечно, она уже много лет жила одна — но на работе можно было и поболтать, и посплетничать, и пошутить; рассказать сон — и выслушать чужой; посудачить о моде и диетах — и дружно, всем миром, высказать заочное «фи!» придурку Блейзу. А вечером, дома, ее ждала Дарра — и ра­довалась ее приходу, и они вместе шли гулять, и вместе ужинали.

А теперь... Почти сразу после завтрака она уходила из дома — или в салон красоты (миссис Райан должна выгля­деть безупречно!), или купить что-то к очередному меро­приятию, или в кино, или просто... куда-нибудь.

Как-то днем она, сама не зная зачем, подъехала к свое­му дому. Зашла внутрь, не включая отопление и свет, под­нялась наверх и легла на кровать. И пролежала так до са­мого вечера.

С тех пор Нэнси делала это часто. Не спала — просто лежала и смотрела в потолок. Время текло незаметно, по­рой она спохватывалась, когда уже темнело; вставала и ехала обратно на виллу.

Она не любила эту виллу. Непонятно почему — ведь, когда они с Джеральдом приехали сюда впервые, ей все понравилось: и большой огороженный участок, где мож­но было спокойно спускать собаку, не боясь, что из-за угла вывернет машина; и сама вилла — солнечная, ухоженная, с цветами в горшках и стильной мебелью; и приветливая пожилая экономка.

Теперь же, возвращаясь туда, Нэнси каждый раз соби­ралась с силами, как перед дверью зубного врача — вроде и нужно, и нечего бояться — а все равно... как-то неприят­но. Это был не ее дом; дом, который никогда не станет ее, — и хотелось как можно быстрее пройти к себе в спаль­ню и закрыть дверь.

Да и экономка, которая с первого взгляда произвела столь благоприятное впечатление... Уже через пару дней Нэнси делала все, чтобы сталкиваться с ней как можно реже. Прежде всего, миссис Берк не любила собак — это стало понятно в день приезда, стоило увидеть ее поджа­тые губы и взгляд, брошенный на следы, которые Дарра оставила на входе в дом. Кроме того, она не любила мо­лодых женщин — особенно таких, которые выскакивают замуж за богатых людей и портят им после этого жизнь...

То, что отношения между мистером и миссис Райан были несколько натянутые, экономка поняла быстро — поняла, нашла виновного и осудила. Разумеется, она никогда не позволила бы себе как-то проявить свое отно­шение к сложившейся ситуации — была вежлива, предуп­редительна и деловита, — но Нэнси чувствовала это осуж­дение в каждом слове и каждом взгляде и, если была воз­можность, предпочитала говорить о хозяйственных делах не с миссис Берк, а с Джеральдом. С ним было проще. С ним она даже иногда разговаривала на отвлеченные темы — о фильмах, о собаках, о погоде на завтра...

Натянутые отношения... Хорошее слово — действи­тельно, словно струна, натянутая между двумя людьми и грозящая рано или поздно лопнуть и хлеснуть наотмашь, оставив болезненные шрамы.

Хотя — какие же натянутые? Она сама сказала: «Не тре­буй от меня никаких чувств» — и Ник принял «правила игры».

Днем они виделись мало — разве что за завтраком и ужином, да еще во время «протокольных» мероприятий, которых было по три-четыре в неделю.

После ужина Нэнси часто уходила в бассейн. Сидеть в комнате было невыносимо — казалось, стенки постепен­но сближаются, надвигаются на нее и рано или поздно раздавят.

В бассейне было просторно, гулко и пусто. Нэнси не­долго плавала, а потом ложилась загорать под искусствен­ным «солнышком» с каким-нибудь старым, десятки раз читанным детективом. Ничего нового или более серьез­ного читать она в последнее время не могла — глаза сколь­зили по строчкам, не воспринимая их смысла.

Впрочем, и этот детектив читать не получалось — если приходил Ник.

Он приходил не каждый день, но довольно часто. При­ходил, приветствовал Нэнси взмахом руки, скидывал ха­лат и лез в воду.

Двадцать пять ярдов туда, двадцать пять — обратно, короткая передышка. Цепляясь за поручень и высунув из воды голову, Ник вытирал мокрое лицо, делал пару глубо­ких вдохов, отталкивался от бортика — и вновь устрем­лялся вперед. И снова, и снова... Туда — обратно — пере­дышка. Туда — обратно — передышка.

Нэнси понимала, что не надо смотреть на него, что лучше встать и уйти, но не уходила — смотрела и смотре­ла на мощное гибкое тело, без устали разрезающее голу­боватую воду.

И вспоминала их «медовый месяц» — как они тянулись друг к другу, и целовались до одури, и бассейн, в котором они плавали, то и дело сталкиваясь... И Ник тогда тем же самым жестом смахивал воду с лица.

Ведь было же это все! Было, было, было! Иногда ей мучительно хотелось заплакать, закричать, завыть — броситься к нему, прижаться, почувствовать, хоть ненадолго, его силу, его тепло и надежность. При­жаться, уткнуться и повторять одно и тоже: «Ник, что с нами случилось, почему все так? Почему? Мне плохо — мне так плохо... Сделай хоть что-нибудь, чтобы мне не было так плохо, чтобы я не чувствовала, что схожу с ума, что лечу в какую-то преисподнюю... Мне плохо, Ник!»

В такие минуты, чтобы справиться с этим неудержимым, безумным желанием, Нэнси заставляла себя мысленно «уви­деть» одну и ту же сцену — ту самую, которую она застала в будуаре матери в день помолвки. Только на этот раз у муж­чины были не светлые, а темные волосы — черные, прони­занные серебристыми нитями... А потом он оборачивался, и в бирюзовых глазах не было ничего, кроме злости. Зло­сти — и презрения: «Да кто ты вообще такая?!»

После этого плакать хотелось еще больше — но уже не хотелось прижаться к нему.

Он приходил каждую ночь. Каждую ночь Нэнси лежа­ла, прислушиваясь к доносящимся из-за двери звукам и ждала — когда же эта дверь распахнется и Ник войдет. И ненавидела себя за то, что так этого ждет.

Но ничего не помогало — она могла злиться на себя, ненавидеть себя, притворяться перед самой собой, что ей все равно, — но, когда он входил в комнату, чувствова­ла это сразу. И сердце начинало колотиться, и внезапно пересыхало во рту — вот-вот, сейчас... А потом кровать слегка вздрагивала от его веса. Ник перегибался через нее, горячий и тяжелый, выключал ночник, и в комнате становилось темно. И в этой темно­те он обнимал ее.

Становилось жарко — от его тела, от его дыхания, от его рук — и от той теплой истомной волны, которая под­нималась изнутри и заполоняла все ее существо. И мысли, облеченные в слова, те самые, которые мучили Нэнси, пока она лежала и ждала его, свертывались в маленький комо­чек и прятались где-то далеко-далеко. Оставались только два человека, и темнота и тишина...

Зачем он всегда выключал ночник? Ей не хотелось этой темноты, хотелось видеть его — и глаза, и лицо, и все... Она сердилась на себя за то, что ей этого так хочется, и забыва­ла, что сердится, и «рассматривала» его пальцами и губа­ми, точно слепая. Не раз хотела сказать ему — не выклю­чай свет, зачем?! — и не говорила.

Он тоже молчал, лишь иногда постанывал и бормо­тал что-то, словно в бреду, повторял: «милая... милая...». И ласкал — жадно, безудержно, пока Нэнси не забывала, где она и кто она такая. Не было ни прошлого, ни будуще­го — только этот миг, и этот, единственный мужчина — его руки, его запах, его тело и дыхание, его губы...

Каждый вечер она зачеркивала клеточку в календаре и считала, сколько их еще осталось. Считала машиналь­но, даже не задумываясь, что и зачем считает, — лишь по­рой вспоминала, что вот-вот, совсем скоро, нужно будет что-то снова решать, и продавать дом, и ехать неизвест­но куда.

И еще — что этих ночей, когда она лежит и ждет, при­слушиваясь к шагам за дверью, остается все меньше и меньше.

Тридцать шесть... тридцать четыре... тридцать...

Глава 20

Это был обычный вечер — обычный вечер обычного дня.

Она вошла в огромный, чуть ли не в пол-этажа холл, и сразу заметила Джеральда, который, стоя недалеко от входа в кухню, разговаривал о чем-то с миссис Берк. На ходу кивнула им, бросила скороговоркой:

— Добрый вечер, миссис Берк, добрый вечер, Дже­ральд! — и побежала вверх по лестнице.

В первый момент, войдя в спальню, она даже не поня­ла — что не так? Что изменилось, почему возникло ощу­щение, что комната стала вдруг чужой?! Кровать... трель­яж... комодик... И тут до нее дошло: ночник!

На тумбочке не было аметистового ночника...

Быстро взглянула на трельяж — там тоже нет! И — пер­вая мысль: «Ник! Но зачем?..»

Она еще не успела сдвинуться с места, когда в дверь постучали, и, открыв, Нэнси увидела перед собой имен­но ту особу, с которой ей сейчас меньше всего хотелось общаться.

Начала экономка прямо с порога:

— Миссис Райан, вы так быстро ушли, что я не успела вам ничего сказать...

Нэнси все стало ясно сразу — дальнейшие слова еле пробивались к ней сквозь поднявшийся вдруг в ушах звон:

— ...Новая горничная хотела помыть... не знала, что он окажется таким тяжелым... выронила из рук... раскололся... она очень извиняется...

— А осколки... Склеить... Склеить нельзя?! — перебила Нэнси.

— Там было много осколков, их собрали и выброси­ли. — Миссис Берк посмотрела на нее с легким удивлени­ем. — Держать в доме битое — плохая примета. Я уже пе­реговорила с мистером Рамзи, он обещал, что завтра при­будут приемлемые образцы ночников, и вы сможете выбрать себе подходящий — не хуже того, что у вас был... — Она замолкла, увидев, что Нэнси судорожно, уже не кон­тролируя себя, замотала головой.

— Неужели нельзя было сначала меня спросить?! До­ждаться или... у меня же телефон есть!.. Или у Ника спро­сить!

— Неужели вы думаете, что я стала бы беспокоить ми­стера Райана из-за такого пустяка! — Из тона экономки явствовало, что ей предложили по меньшей мере осквер­нить святыню. — И я не понимаю, почему вы так расстра­иваетесь. Я же говорю — мистер Рамзи...

Нэнси только теперь сообразила, что мистером Рамзи экономка именует Джеральда, но ей было не до того.

— А мусор уже увезли?

— Миссис Райан, не станете же вы просить меня рыть­ся в мусорном баке?! — возмутилась миссис Берк.

— Да ничего я не стану вас просить! Сама все сделаю! — Сейчас Нэнси было все равно, что о ней подумают и ска­жут. — Пустите!

Она протиснулась мимо стоявшей на пути экономки, успела сделать пару шагов по коридору — и остановилась, услышав сзади сказанное, как ей показалось, с тайным зло­радством:

— Мусор в этом районе вывозят в четыре часа дня.

«В четыре... значит, уже увезли...» — промелькнуло в голове.

Нэнси обернулась. На лице миссис Берк нельзя было прочесть ничего, кроме вежливого непонимания.

— Не волнуйтесь, миссис Райан! — сказала экономка с сочувственной улыбкой — наверное, так же она успокаивала бы избалованного капризного ребенка, закативше­го истерику из-за сломанной игрушки. — Мистер Рамзи обо всем позаботится. И если хотите, я...

— Хватит! — выдохнула Нэнси.

— Но...

— Я сказала — хватит! — крикнула она уже во весь го­лос. — Отстаньте от меня!

Экономка застыла, приоткрыв рот, — она не предпо­лагала, что миссис Райан, которая за весь месяц ни разу ни на кого не повысила голос, заорет вдруг, как базарная торговка. Кровь стучала у Нэнси в висках, и слова вы­плескивались в коротком приступе злобного наслажде­ния — наконец-то можно сказать это вслух:

— Убирайтесь к чертовой матери! В этом доме со мной не считаются, но хоть оставить меня в покое вы можете?! И не лезьте ко мне больше!

Проскочив мимо экономки обратно в спальню, она захлопнула за собой дверь, бросилась на постель и зары­дала в голос.

Стук в дверь раздался довольно скоро. Нэнси медлен­но сползла с кровати и пошла открывать, надеясь, что это не снова миссис Берк. Разговаривать с ней еще раз сил не было: перед глазами все плыло и голова казалась распух­шей. Но за дверью стоял Джеральд.

Махнув рукой — заходи, мол, — она отошла вглубь ком­наты и села на кровать.

— Миссис Райан, — нерешительно начал он, — миссис Берк там очень переживает...

— Я тоже. Дальше что? — охрипшим голосом спросила Нэнси. На глаза по-прежнему наворачивались слезы.

— Она хочет уходить... то есть уволиться...

Хотя Джеральд и не сказал напрямую, но он явно на­мекал на то, что было бы лучше, если бы отношения мис­сис Райан с миссис Берк как-то уладились...

Проблема состояла в том, что Нэнси улаживать эти отношения не собиралась — не собиралась ни извинять­ся за свои слова, ни даже говорить обтекаемое: «Мы с вами обе погорячились». Единственное, что ей сейчас хоте­лось, — это чтобы ее оставили в покое. Хочет уходить — пусть уходит!

— Конечно, ей следовало поставить вас в известность... — не получив ответа, продолжил Джеральд. — Я понимаю, вы сейчас расстроены... — На самом деле он наверняка не по­нимал, почему из-за какой-то не слишком дорогой вещицы разгорелся весь этот скандал. — Я уже обо всем позаботил­ся, к вечеру нам привезут несколько образцов, и вы сможе­те выбрать очень похожий...