Кольцо

— Не надо... — поморщившись, покачала головой Нэн­си. — Не надо. Тот ночник... его мне Ник подарил, в тот день, когда... — едва унявшиеся слезы снова хлынули, — когда сделал мне предложение. Понимаете?! В тот самый день! Вы сможете мне вернуть этот день? Вы сможете вер­нуть мне тот день?! И... — Она хотела добавить: «И того Ника!», но опомнилась, поняв, что стоит всклокоченная, в измятом платье и с заплаканным лицом, и кричит на совершенно ни в чем не повинного Джеральда. Сказала тихо: — Не нужно мне ничего... спасибо...

После его ухода она переоделась в халат и снова легла на кровать.

Она понимала, что надо встать, умыться и пойти гу­лять с собакой, но сил не было, и слезы продолжали струиться по ее лицу. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминаний — такие, от которых плакать хотелось еще больше. Подтянув колени к груди и сжавшись в комок, Нэнси всхлипывала и изредка съезжала по подушке с мок­рого, холодного и противного места на сухое, которое тоже вскоре промокало.

На этот раз стука в дверь не было, но внезапно кро­вать слегка вздрогнула, раздалось громкое сопение, и в ли­цо ей сунулся холодный нос.

«Пришла все-таки!» — подумала она, обняла и притя­нула к себе теплое собачье тело. Дарра забила хвостом, распластываясь рядом и продолжая хлопотливо тыкать­ся носом в лицо — «утешать».

Только когда кровать вздрогнула еще раз, Нэнси по­няла, что собака пришла не одна. Не стала открывать гла­за, лишь горестно вздохнула, когда на голову ей легла рука.

— Не плачь так, не надо...

Нэнси повела плечом.

— Они разбили мой ночник... — пожаловалась она.

— Я знаю. Мне уже Джеральд сказал.

Ник сдвинул руку и начал поглаживать ее большим пальцем по щеке, стирая слезы, — и не было ни сил, ни желания отстраниться. Лежать бы вот так, с закрытыми глазами, и пусть гладит.

— И осколки выкинули...

— Я знаю. Жалко, там хорошие кристаллы были. Я бы их лучше на мобиль пустил.

— На какой? — спросила она машинально, «зацепив­шись» за непонятно откуда взявшееся слово.

— На красивый. На серебряных проволочках — кри­сталлики разноцветные висят, медленно вертятся, и сни­зу подсветка. Я давно хочу такой сделать и у себя поста­вить.

— А у тебя тот, желтенький ночник еще цел?

— Да. Не огорчайся, Нэнс, все еще можно исправить...

— Не хочу я новый... Я включала этот и вспоминала, как мы с тобой жеоду пилили и какая я молодая тогда была и во все хорошее верила... — Слезы снова потекли, и Нэн­си открыла глаза.

Ник сочувственно смотрел сверху. Он был без пиджа­ка, но в остальном одет по-деловому: в галстуке и крах­мальной рубашке. Наверное, прямо из кабинета пришел.

— Ну не надо так, Нэнс! — повторил он. — На вот... мо­жет, это тебя немножко утешит. — Достал из кармана по­лиэтиленовый пакетик и положил на подушку рядом с ее рукой. — Только... не швыряй, пожалуйста, в угол, я не люб­лю, когда так с камнями обращаются...

Нэнси медленно зашевелилась, приподнимаясь, раз­вернула пакетик и уставилась на то, что выпало на ладонь.

— ...Я давно хотел тебе отдать, но... в общем, возьми сейчас, — сказал Ник. — Это тот топаз, который я на нашей свадьбе тебе дал, помнишь? Там, сзади, дата выгра­вирована, на память... Я это сделал еще к тому дню рождения, когда ты... ну, в общем... Вот.

Это действительно был тот самый камешек! Правда, из чуть сколотого сбоку кристалла он превратился в огра­ненный овал, но оставался все таким же «лучезарно-голу­бым». На обратной стороне серебряными чернилами была выписана дата: 29.12. Дата их свадьбы...

Он стал теперь центральной подвеской серебряного ожерелья — очень красивого и похожего на старинное, — но не это было главное, а сам камешек, всколыхнувший сразу массу воспоминаний: и о «доме будущего», и о Роб­би с ее вечными приметами и этой дурацкой считалкой, и о Нике... Не о теперешнем деловом и самоуверенном, привыкшем, что стоит ему щелкнуть пальцами — и все должно немедленно исполняться, — а о том, которого Нэнси встретила когда-то на кольце. О человеке, который положил ей в руку теплую голубую звездочку...

— Ну что? — спросил Ник.

— Спасибо... — Наверное, он ждал от нее именно того.

— Хочешь примерить?

— С халатом?!

— Ну и что? — Он снова погладил ее по голове, поеро­шил пальцами волосы.

Нэнси незаметно прижалась ною­щим виском к его руке — прохладной и несущей облегче­ние. Вот если бы он еще ей на глаза эту руку положил... Расстегнула пару пуговок халата, распахнула его и надела ожерелье. Слезла с кровати, подошла к трюмо — действи­тельно красиво.

Возможно, Ник ждал каких-то бурных изъявлений бла­годарности и восторга, но у нее не было на это сил — гла­за щипало, а голова, казалось, раздулась так, что вот-вот лопнет. Поэтому Нэнси просто вернулась к нему и повторила:

— Спасибо.

Он хозяйским жестом поправил ожерелье и не убрал руку, продолжая рассеянно поглаживать ее по шее.

— Я позвоню про ужин?

— Мне еще с собакой нужно сходить.

— Можно попросить Джеральда.

— Нет, я сама хочу. Пройдусь по холодку — голова, мо­жет, пройдет.

— А хочешь, я с тобой схожу? — неожиданно спросил Ник.

Нэнси меньше всего ожидала услышать подобное предложение.

— Мне, вообще-то, положено ходить каждый день по крайней мере милю — но я ленюсь, — пожав плечами, до­бавил он. — Давай хоть сегодня схожу.

— Ну, пойдем...

И подумала, что они с Ником никогда в жизни вместе не гуляли — не шли рядом по улице, просто так, куда глаза глядят...

Когда-то в детстве он читал сказку Андерсена — про русалочку, которая за возможность жить на суше и видеть своего возлюбленного заплатила такой болью в ногах, «словно ее резали тысячи ножей». Наверное, ее ощуще­ния были сродни ощущениям самого Ника, появившим­ся примерно к середине прогулки.

Но Нэнси бы он этого в жизни не сказал, и старался ничем не показывать ей своего состояния. Тем более что врач действительно велел постепенно увеличивать на­грузку на ноги. Может быть, если бы он соблюдал пред­писанный режим, то и боли бы такой сейчас не было...

Когда они выходили из дома, Нэнси сказала вдруг:

— А я на миссис Берк накричала...

— Ну и плюнь на нее. Хочешь, я ее уволю? — предло­жил Ник. На самом деле экономка работала не на него, а на владельцев виллы, но попросить ее пожить до конца срока аренды где-нибудь в другом месте (разумеется, за его счет) он вполне мог — если это доставит Нэнси удо­вольствие.

— Не надо, — очень серьезно ответила она, качнула го­ловой и слегка поморщилась — он и раньше замечал, что она плохо переносит слезы и мучается после них голов­ной болью.

Дальше они шли молча, но Ника не оставляло ощуще­ние, что это не то отчужденное, непроницаемое вязкое молчание, к которому он уже привык за последние неде­ли. Что-то изменилось, сдвинулось с мертвой точки — словно из-под ледяной корки внезапно, робко и слабо, пробился живой ручеек.

Прогулка не слишком помогла. К возвращению на вил­лу Нэнси выглядела чуть бодрее, но за ужином снова сидела молча, сдвинув брови и иногда вздыхая, и почти ни­чего не ела.

Ночью, когда Ник пришел к ней в спальню, над изго­ловьем горела лампа, а Нэнси лежала лицом к двери. Это было непривычно — настолько непривычно, что он за­стеснялся своей наготы, поспешил подойти и, вместо того чтобы лечь, сел рядом.

— Голова болит, — пожаловалась она извиняющимся то­ном.

Глаза у нее действительно были совершенно больные.

— Тогда давай просто поспим.

Она медленно, не сводя с него глаз, кивнула. Ник вы­тянулся рядом с ней, осторожно привлек ее к себе и поцеловал в висок. Погасил свет и шепнул:

— Спи. Спи, котенок, и пусть тебе хороший сон при­снится.

Так обычно говорила ему мать, когда в детстве прихо­дила подоткнуть одеяло и поцеловать на ночь...

Глава 21

Уехал Ник неожиданно. Утром, за завтраком сказал вдруг:

— Я сегодня улетаю в Нью-Йорк. Думаю, на пару дней. Понадоблюсь — звони, у тебя телефон есть.

Поехать с ним он Нэнси на этот раз не предложил.

Отъезд его был неожиданностью не только для нее — так Нэнси поняла из некоторых реплик Джеральда, ко­торого тоже «оставили дома».

Миссис Берк вела себя тише воды ниже травы и ста­ралась не встречаться с Нэнси взглядом. Как выяснилось, Ник, узнав о происшествии с ночником, пригласил ее в свой кабинет. Вышла она оттуда очень расстроенная, и ни о каком уходе больше речи не вела. Все это Нэнси тоже узнала от Джеральда. В отсутствие Ника они завтракали и ужинали вместе — и именно Ник был основной темой их застольной беседы.

Хотя Джеральд имел степень магистра в области ме­неджмента, его вполне устраивала должность личного по­мощника мистера Райана, и он с удовольствием расска­зывал и о том, как начинал работать с Ником, на первых порах панически боясь сделать что-то не то, и о местах, где им довелось побывать, и просто — запомнившиеся случаи.

А Нэнси слушала... Слушала и вспоминала — каждый жест, каждое слово, каждую черточку. И прихотливо изо­гнутые брови, и смех, и запах, и вкус кожи, и настойчи­вые губы, и глаза, переливающиеся бирюзовым пламенем. Вспоминала, и любовалась им, и восхищалась, и разгова­ривала, словно он стоял перед ней, и сердилась на него, и упрекала: ну почему он уехал и не взял ее с собой! Ведь им же осталось так мало быть вместе!

Хотя... если бы Ник действительно стоял перед ней, она бы всего этого ему не сказала...

Прошло два дня — он все не возвращался. И не зво­нил — по крайней мере, ей. Спрашивать у Джеральда, не звонил ли Ник ему, Нэнси не хотелось.

Она тоже не звонила. О чем было говорить? Да и за­чем? Привыкать к тому, что можно нажать кнопку и услы­шать его голос? Скоро этого уже не будет...

Кроме того, нет-нет да и мелькала мысль: «А может, он там не один?» Иначе почему на этот раз он не взял ее с собой?..

Он приехал через три дня, ночью.

Проснулась Нэнси оттого, что Дарра соскочила с кро­вати и, цокая когтями, бросилась к двери. Откуда-то раздавались голоса, шум. Казалось, весь дом наполнился жизнью.

Нэнси поняла сразу. Сердце, не спросясь, запрыгало: «Ник, Ник вернулся!», она включила лампу над головой: скорее, побежать, увидеть, встретить! — и опустилась на подушку, усилием воли осадив себя. Захочет — придет...

Но услышав шаги за стенкой, уже не выдержала — вско­чила и кинулась к шкафу за халатом. И обернулась, когда позади распахнулась дверь.

Стоя на пороге, Ник одной рукой отбивался от бе­шено наскакивающей Дарры, в другой руке он держал какую-то коробку. В его волосах поблескивали капельки воды от растаявших снежинок, и весь он выглядел как-то непривычно — веселый, взъерошенный и словно помо­лодевший, в джинсах и свитере.

Нэнси и сама готова была броситься к нему, как Дарра, но замерла, будто приросла к полу, пока он, сделав пару ша­гов к кровати, не кинул туда коробку и не протянул ей руку, — и только тогда сорвалась с места и влетела в его объятия.

Он сказал сверху:

— Какая ты теплая... — Отпихнул попытавшуюся влезть между ними собаку и прижал Нэнси к себе еще теснее. — И как от тебя пахнет хорошо. Опять на тебе эта дурацкая рубашка...

Но Нэнси было все равно, что он сейчас говорит. При­встав на цыпочки, она вжималась лицом в его шею, тер­лась об него, вдыхала его запах.

Все так же, не отпуская друг друга, они рухнули на кро­вать. Ник, придерживая ладонью голову Нэнси, поцеловал ее, пробормотал с нежностью:

— Нэнс... — и снова по­целовал. Глаза его были закрыты, от губ пахло кофе. На секунду он отодвинулся, сорвал с себя свитер — под сви­тером оказалась рубашка без галстука, с распахнутым во­ротом. Нэнси потянулась рукой в открывшийся треуголь­ник загорелой кожи, расстегнула еще пару пуговиц, но тут Ник внезапно отстранился.

— Подожди... Подожди, подожди! Сначала посмотри, что я тебе привез!

Нэнси не поняла — зачем, при чем тут это сейчас?! — и растерянно уставилась на него.

— Посмотри... — снова попросил Ник. Не дожидаясь, пока она сдвинется с места, сам подтянул коробку поближе и открыл. — Вот!

В коробке лежало что-то, завернутое в полотенце. Нэн­си попыталась вынуть и, едва прикоснувшись, по тяжести, по знакомой колючей твердости, догадалась, что это. Новый каменный ночник...

Она замерла, не зная, что сказать. Наверное, это тот, желтый, который когда-то стоял в его спальне... Ладно, пусть так — при виде его тоже будет вспоминаться что-то хорошее! Развернула полотенце, и готовые уже вырваться слова благодарности застряли в горле. В коробке лежал не жел­тый — там лежал сиреневый аметистовый ночник! Тот са­мый, который разбился, который выбросили, который...

Не веря своим глазам, Нэнси осторожно дотронулась до гладкого лилового кристалла.

— Это вторая половинка той жеоды, — услышала она и только теперь поняла... И взглянула на Ника — не на гла­за, на руки.

Длинные сильные пальцы стали шершавыми и кое-где по­светлели от въевшейся каменной пыли; на правой руке у основания указательного пальца виднелась царапина, за­клеенная «жидким пластырем», — он всегда пользовался таким.

Нэнси дотянулась и взяла в ладони эту ободранную руку. Поднесла к лицу и прижалась щекой.

— Обцарапался весь...

— С непривычки. Я давно этим не занимался. — Ник осторожно высвободил руку. — Ну что... Давай включим?

— Давай...

Он соскользнул с кровати, вынул аметистовую друзу из коробки, поставил на тумбочку — и внезапно ночник засветился, засиял, заиграл знакомыми розовато-сирене­выми переливами.

Это было чудо! Словно что-то волшебное, чего не мо­жет быть, не бывает в жизни, — все-таки случилось! Нэн­си едва заметила, как Ник выключил верхний свет, как сел рядом, обхватив ее за плечи, — словно завороженная, она смотрела и смотрела на розовые сполохи.

— Вот видишь — все еще можно исправить. Все, кроме смерти, — сказал Ник негромко.

Нэнси обернулась — глаза его были серьезными, слов­но он ожидал от нее какого-то ответа. Сказать: «Спасибо»? Но он и без того наверняка понимал, что она сейчас чувствует, поэтому Нэнси просто кивнула.

И вспомнилось внезапно, как давным-давно они вот так же сидели перед ночником и рука Ника так же лежала у нее на плече — тяжелая и теплая...

— Ну что — давай ложиться? — усмехнулся он, выпря­мился и махнул Дарре на дверь своей спальни: — А тебе, голубушка, извини уж, как всегда, придется... туда.

Собака изъявила полное нежелание покидать его об­щество: заизвивалась и попыталась наскочить лапами.

— Извини... извини... — повторил Ник, похлопал ее по бокам — после чего, слегка подталкивая коленом, довел до спальни и закрыл за ней дверь. Вернулся и начал раз­деваться.

Нэнси сидела, забыв о том, что ей тоже нужно что-то делать. Ей вдруг пришла в голову странная мысль: а ведь она никогда раньше не видела, как Ник раздевается! Ни­когда... Обычно он или приходил уже полностью разде­тый, или ждал в постели. И захотелось хотя бы сейчас досмотреть все до конца. Досмотреть — и запомнить, как переливаются мышцы под кожей, как он поворачивает голову, как усмехается чему-то...

— Что ты так смотришь? — с усмешкой спросил Ник.

— Красивый ты очень... — Против ее воли, это прозву­чало почти печально.

— Какой уж есть.

На этот раз он не погасил свет. И вел себя необычно — с какой-то непонятной, чуть ли не пугающей нежностью.

Всегда напористый и страстный, так хорошо знаю­щий, как пробудить в ней ответную страсть, в этот раз он гладил и гладил Нэнси по лицу, по шее — легонько, кончи­ками пальцев; пощипывал губами мочки ушей, проводил ими по векам, не давая открыть глаза.

От этих легких прикосновений все ее тело налилось томительной жаркой тяжестью. Нэнси знала, чувствова­ла, что и Ник хочет ее, — не почувствовать было трудно, его мужское естество прижималось к ее животу, возбуж­дая еще больше. Но пальцы его по-прежнему скользили по ее лицу неторопливо и нежно.

— Я никогда раньше не спрашивал — тебе хорошо со мной? — неожиданно спросил он.

И это было странно — он не разговаривал обычно в постели...

— Да, — выдохнула Нэнси. — Да, да...

Да, да! Лучше, чем с ним, ей не было никогда и ни с кем. Только с ним, с Ником, с единственным, она забы­вала обо всем, превращаясь в комок неистового, безудерж­ного желания. Как и сейчас. Как и сейчас — в нереальном, наполненном переливами розового света, мире...

По телу Нэнси пробегали короткие судороги наслаж­дения, служившие лишь предвестниками чего-то больше­го. Вцепившись Нику в плечи, она извивалась, стонала, подавалась к нему, стремясь почувствовать его в себе еще глубже, еще полнее. Ей казалось, что в комнате не оста­лось воздуха, что легкие с каждым вдохом наполняются жидким огнем. Она распахнула глаза, будто это могло по­мочь ей дышать, и забилась в пронзившей ее судороге со­крушительного оргазма.

Перед широко раскрытыми невидящими глазами ме­тались розовые пятна, похожие на вспышки фейервер­ка; где-то далеко, словно сквозь забытье, она ощутила, как Ник задрожал и извергся в нее, но и после этого продол­жал двигаться, как разогнавшаяся машина. Правда, все медленнее... и медленнее — пока, наконец, не опустился на нее, навалившись всем весом и обжигая шею горячим тяжелым дыханием.

Охваченная сонным блаженным оцепенением, Нэн­си не в силах была ни сказать что-то, ни повернуть голову и дотянуться губами до оказавшихся совсем близко тем­ных волос, ни даже шевельнуть кончиком пальца. Веки ее постепенно ослабели и сомкнулись.

И, засыпая, она все еще чувствовала Ника рядом как часть себя — часть, без которой жить невозможно.

Глава 22

Он устал. Он чертовски устал. А главное — все было бессмысленно и безнадежно. Что бы он ни делал, как бы ни старался, сегодня он не был ни на йоту ближе к Нэн­си, чем тогда, когда встретил ее в коридоре телестудии.

И даже когда на мгновение мелькала надежда, что вот, наконец теперь все будет хорошо — снова и снова что-то вставало между ними.

Что-то... Не «что-то» — пора назвать вещи своими име­нами, всегда одно и то же: ее маниакальная ненависть к Алисии. К Алисии — и ко всему, что с ней связано, ко всему, к чему та прикоснулась, ко всему, что напоминало о ней. В том числе и к нему.

Зачем он еще продолжал эту бессмысленную игру? Ведь уже было ясно, что ничего не выйдет. Пройдет ли еще два­дцать дней, которые им осталось быть вместе согласно контракту, или месяц, или больше — все равно с этим ниче­го не сделать. Так не лучше ли все бросить, и уехать обратно, в Нью-Йорк, и жить, как жил раньше, и в первый же вечер найти себе какую-нибудь дурочку вроде Стефи!

И не лететь сейчас ни в какую Калифорнию... Зачем это? К черту!

Наверное, он просто привык доводить все до конца — как в детстве, даже если фильм оказывался скучным и не­удачным, все равно не уходил из кино. Что ж — похоже, этот фильм тоже оказался неудачным, и пора когда-нибудь повзрослеть.

«Как блуждающий манящий огонек на болоте, за ко­торым человек идет, не разбирая дороги, и увязает все глубже и глубже». Почему-то в голову Нику пришла эта странная, вычитанная где-то фраза.

Он искоса взглянул на сидевшую напротив Нэнси. Ее лицо было строгим и печальным. Не отрываясь, она смотрела на клубившиеся за окном белые груды облаков, слов­но видела в этом монотонном зрелище что-то интересное.

Да, он глубоко увяз, снова и снова пытаясь отыскать в этой чужой безразличной женщине ту прежнюю, переполненную веселой легкой энергией и радостью жизни, девушку.

Но похоже, все поиски были напрасны, хотя порой ему и мерещилось другое — как в ту единственную ночь, когда она сама пришла к нему. Или как всего два дня на­зад, когда он приехал ночью и привез ей этот дурацкий светильник, и Нэнси смотрела на него, как на чудо, и ка­залось, что теперь-то наконец все будет хорошо.

Тогда, наутро, он проснулся и увидел ее ожившие гла­за, из которых не исчезло тепло. И послал к черту работу, и остался с ней, и она была солоноватой и вкусной, и сон­ной, и нежной...

Один день прошел нормально — словно в насмешку, чтобы показать ему, как это могло бы быть. Один день — потому что к вечеру все снова стало плохо. И именно из-за этой самой поездки в Калифорнию...

Часам к шести Ник решил позволить себе короткую передышку: забрал у мисс Эмбер подготовленное для его жены расписание на ближайшую неделю и пошел на пер­вый этаж — по словам Джеральда, Нэнси сейчас сидела в «малом салоне» и смотрела телевизор.

И обрадовалась, увидев Ника.

— Я через час-полтора уже освобожусь. Пойдем вме­сте снова гулять с собакой?

— Пойдем...

Как-то само собой получилось, что Нэнси оказалась у него на коленях, и они сидели вместе, и говорили, и говорили... О чем? Ник даже и не помнил сейчас — о каких-то пустяках...

Уже собравшись уходить, он вспомнил и достал из кар­мана бумаги.

— Вот, расписание тебе от мисс Эмбер.

Звонкий напряженный голос Нэнси ударил ему в спи­ну в дверях:

— Ник, ты что — хочешь досрочно прервать кон­тракт?

В первый момент Ник не понял, о чем она говорит, обернулся — и ему стало не по себе при виде ее вытянув­шегося лица.

— С чего ты взяла?!

— Тут написано «Церемония вручения "Оскара"». Ты что, не знаешь, что там обязательно будет Алисия?! — Это имя прозвучало громко и хлестко, как пощечина. — Мы с тобой о чем-то договаривались!

— В этом году ее не будет.

— Почему ты так думаешь?

— Она сейчас в Европе. Вернется недели через три, не раньше. — Он по инерции еще пытался что-то объяснить, хотя уже понял, что это бесполезно.

— Понятно. Как раз тогда, когда закончится кон­тракт... — кивнула Нэнси. На лице ее появилась улыбка — почти веселая, если бы не полубезумные, наполнившие­ся болью глаза. — Как же я сразу не догадалась! Стал бы ты со мной дело иметь, если бы она была здесь! — Хрип­лый рыдающий смех резанул уши.

— Нэнси, хватит о ней! — Охватившее Ника ощуще­ние безнадежности было настолько острым и мучительным, что он не смог сдержать крика. — Хватит, слышишь?! Я с тобой, потому что я хочу быть с тобой, потому что ты моя жена, и она тут совершенно ни при чем! Я тебе в со­тый раз говорю — у меня с ней давно все кончено, и мне до нее дела никакого нет!

— То-то ты так хорошо осведомлен о ее делах!

Он не стал отвечать — просто выскочил за дверь.

Ни с какой собакой он, естественно, не пошел — впро­чем, его и не пригласили. А за ужином увидел напротив прежнее застывшее лицо.

Ну да, он знал, где Алисия и что с ней! Не говоря уж о том, что он контролировал ее финансовые дела (ведь куда проще и предпочтительнее приставить к ней своего бухгалтера, который вовремя доложит о нежелательной ситуации, чем потом выслушивать: «Ники, милый, у меня ужа-асные проблемы!»). Так вот, помимо этого, и сама Алисия являлась к нему два-три раза в год с целью поклян­чить денег. Заодно Ник получал полный отчет на самую интересующую ее (и абсолютно не интересующую его) тему: «Жизнь Алисии Хэнсфорд».

Визит этот обставлялся как целое действо. Сначала следовал звонок из Хьюстона: «Ники-и! Я завтра приеду, мне надо срочно тебя повидать. Так что если вокруг тебя там крутится какая-то молоденькая шлюшка, — взрыв ве­селого смеха давал понять, что последние слова — всего лишь шутка, — то убери ее скорей подальше — а то я очень-очень рассержусь!»

Имя «Ники», подходившее, по его мнению, для какой-то комнатной собачки типа пуделька («Ники-и, гадкий мальчик, ты опять измазал лапки?! Ники-и, а где же твой бантик?!»), всегда вызывало у Ника зубовный скрежет. К сожалению, многих женщин почему-то тянуло называть его этой идиотской кличкой.

А потом, на следующий день, появлялась и сама Али­сия. Мисс Эмбер сообщала, что она уже в приемной. Ник, в зависимости от текущих дел, или говорил: «Впустить», или: «Пусть подождет» — но, рано или поздно, Алисия вплывала в кабинет — элегантная, стройная, золотоволо­сая, улыбающаяся так, словно шествовала сквозь толпу поклонников.

Говорить она начинала, едва усевшись в кресло. Обо всем подряд — о предлагаемых ей ролях, о погоде, о светских сплетнях и так далее. Ник слушал вполуха и изредка кивал, перебирая и просматривая бумаги и думая о своих делах. Он знал, что до главного Алисия доберется лишь минут через пятнадцать, и это будет всегда одно и то же: она поиздержалась, а до ежеквартальной выплаты еще почти месяц!

Надо отдать ей должное — она никогда не зарывалась и не просила слишком много. И всегда говорила, что это «только на месяц», что она получит деньги и сразу, сразу отдаст — хотя оба они хорошо знали, что долг этот так никогда и не будет отдан.

Ник выписывал ей чек и, в зависимости от времени и настроения, принимал либо отклонял предложение по­обедать или поужинать вместе. В ресторане. К себе он ее никогда не приглашал.

За обедом или ужином Алисия продолжала болтать, а он — думать о своих делах. Под конец она обычно говорила: «Я пробуду в Нью-Йорке пару дней, наверное, еще к тебе загляну!» — но на самом деле, получив свое, больше не появлялась.

Как-то раз из этой болтовни Ник узнал, что Алисия, вкупе с еще парой голливудских деятелей, намерена финансировать постановку фильма, где она же будет играть главную роль. Пришлось найти человека, который сумел дать понять ее потенциальным компаньонам, что ни «Райбери», ни лично мистер Райан не собираются принимать участия в финансировании, материальное же положение самой мисс Хэнсфорд не настолько устойчиво... словом, идея увяла на корню.

Во время последнего визита, всего два месяца назад, Алисия томно заявила, что собирается в Европу — полюбоваться на памятники архитектуры. На самом деле Ник прекрасно знал, что памятниками она будет любоваться из окна модной «омолаживающей» клиники неподалеку от Женевского озера — по сведениям бухгалтера, речь шла о целом комплексе косметических операций и прочих ме­роприятий...

Зачем он делал все это? Терпел визиты Алисии, давал ей деньги, интересовался ее делами?.. Из сентиментальности?

Пожалуй, что так — именно из сентиментальности. Но дело было не в Алисии. Все эти годы где-то глубоко внут­ри у него гнездилось странное мстительное чувство: ког­да-нибудь, встретившись с Нэнси, он сможет с полным правом бросить ей в лицо: «Хоть ты от меня и ушла, но я все равно сделал то, что обещал, — решил твои финансо­вые проблемы. Хоть ты от меня и ушла...»

Глупо... Он так до сих пор и не сказал ей этого.

В ту ночь, впервые за все время, он не пошел к Нэнси. Разделся, сел на кровать — и сидел, не в силах сдвинуться с места. На душе было тошно и тоскливо, ничего не хоте­лось. Ничего...

Когда за спиной открылась дверь, Ник не поверил са­мому себе и резко обернулся — неужели... пришла?!

Она действительно стояла на пороге и, встретившись с ним взглядом, спросила:

— Ты собираешься приходить? А то я не знаю, спать или...

— Не приду. Спи, — буркнул он.

Она уже повернулась, чтобы уйти, и тут Ник не вы­держал:

— Нэнси, ну скажи — что же, она всю жизнь так и будет между нами стоять?!

Нэнси застыла на месте. Не обернулась, не ответила — просто застыла в неподвижности, будто злая волшебни­ца дохнула на нее холодом и заморозила на полушаге. Это длилось несколько секунд, потом, словно не было ника­кого вопроса, она плавно шагнула в свою спальню и за­крыла за собой дверь.

Он все-таки пришел к ней среди ночи — не выдержал. Злясь на нее, и на себя, и на весь белый свет, сорвался с постели, вкатился в соседнюю спальню и плюхнулся на кровать. Обнял Нэнси, решительно, чуть ли не грубо, притянул к себе и, без всяких долгих ласк и поцелуев, овла­дел ею, не чувствуя в этот момент ничего, кроме злости. Злости и желания.

А проснувшись утром, подумал, что пора заканчивать со всем этим безнадежным предприятием и возвращать­ся домой.

Глава 23

— Премия присуждается Стивену Корму за фильм «Во­сточный ветер»!

Под бурные аплодисменты молодой светловолосый красавец легко взбежал, почти взлетел на эстраду и вски­нул руки в коротком приветственном жесте, вызвав но­вый взрыв оваций. Это было вполне ожидаемо — Стивен Корм числился в «первой двадцатке» актеров Голливуда. В свои неполные тридцать лет он снялся в десятках фильмов, от «римейков» шекспировских пьес до крутых боевиков, и с некоторых пор его участие гарантировало фильму кассовый успех.

Золотоволосый и синеглазый, с невероятным обаяни­ем и сексуальностью, он завоевал сердца миллионов зрителей (особенно зрительниц!). Впрочем, критики призна­вали, что своим успехом Стивен Корм обязан не только привлекательной внешности, но и несомненному талан­ту и колоссальной работоспособности.

Так что в присуждении именно этому актеру приза Ки­ноакадемии за лучшую мужскую роль для Ника не было ничего неожиданного.

Неожиданной для него оказалась реакция Нэнси: он не предполагал, что, услышав имя Стивена Корма, она начнет бешено аплодировать, чуть ли не подпрыгивая на месте от возбуждения. Вытянув шею, она вглядывалась в то, что про­исходило на сцене, и, стоило победителю снова вскинуть руки — на сей раз в одной из них была зажата золоченая фигурка, — вскочила и громким голосом крикнула:

— Стивен!!!

Ошеломленный Ник уставился на нее, не веря своим глазам. Вот уж от кого-кого, но от Нэнси — от Нэнси! — он меньше всего мог ожидать подобной выходки, достойной офанатевшей девочки-подростка.

Она привлекла не только его внимание — на нее оберну­лось чуть ли не ползала. Даже сам Стивен Корм, очевидно решив сделать своей столь истовой поклоннице приятное, снова вскинул руки и махнул фигуркой — на сей раз в ее сто­рону, после чего подойдя к микрофону, начал полагающую­ся приветственную речь: «Я благодарен всем... высокая честь...» Нэнси продолжала взирать на него, как на икону, с волнением прислушиваясь к каждому слову.

Ника не слишком интересовало, что говорил актер, да и вообще вся эта шумная помпезная церемония. Не отрывая глаз, он смотрел на Нэнси. Раскрасневшаяся, с си­яющей улыбкой, она, как никогда раньше, напомнила ему ту молоденькую, жизнерадостную и полную энергии де­вушку, на которой он когда-то женился, потому что был не в силах потерять ее, отпустить, дать ей уехать куда-то... И которую в конечном итоге он все-таки потерял...

На миг показалось, что это все чушь — вот же она, пе­ред ним! Ник даже протянул руку, чтобы дотронуться, по­чувствовать живое тепло, — и опустил. Зачем? Ведь стоит Нэнси вспомнить об его существовании, и лицо ее снова станет спокойным, светским... отстраненным... никаким.

Прежней Нэнси больше нет — пора понять это и при­мириться с этим.

И довольно лезть из кожи, чтобы ей угодить, вспоми­нать, какой она была, и радоваться малейшей улыбке и вести себя... уж во всяком случае, не как подобает взрос­лому деловому человеку.

Прежней Нэнси больше нет — есть чужая, холодная и нежелающая иметь с ним ничего общего женщина, и рас­ставание будет лучшим выходом для них обоих.

В зале еще звучали последние затухающие аплодисмен­ты, но зрители уже начали покидать свои места и под до­носившуюся откуда-то сверху бравурную музыку потяну­лись к выходу.

— Я и не подозревал, что ты так бурно можешь реаги­ровать, — сказал Ник, вставая. Это был завуалированный намек на неприличную выходку.

Нэнси молча пожала плечами.

— Ник! — Сквозь толпу к ним протиснулся невысокий пожилой человек с пышными седыми волосами и вися­чими усами. — Сейчас мы прямиком на бал двинемся — мне надо успеть там еще кое с кем переговорить. А Мэгги уже поехала домой готовиться к приему...

Ник про себя чертыхнулся — он бы с удовольствием не тащился сегодня ни на какие светские мероприятия. Соб­ственно, и на эту самую дурацкую церемонию «Оскара» тоже: все дела были закончены, и они с Нэнси могли выле­теть в Денвер еще вчера вечером. Но поступить так значи­ло бы обидеть Танкреда Вильямса, председателя совета директоров киностудии «Ареа групп». Да и выглядело бы это не по-деловому — Ник всегда считал, что менять наме­ченную программу без серьезных на то оснований могут только неорганизованные и безалаберные люди.

Кому какое дело, что в свое время, планируя поездку так, чтобы она совпала с «Оскаром», он надеялся сделать Нэнси приятный сюрприз и не предполагал тогда, к чему это приведет. Впрочем, теперь уже ясно, что не было бы церемонии — нашлось бы что-нибудь другое...

— Нэнси, дорогая, проходите вперед. Вон к той кули­се — там боковой выход, получится быстрее, чем через эту толпу пробираться, — кивнул в сторону сцены Вильямс.

Кровь от крови и плоть от плоти мира кино, он как кощунство воспринял бы мысль, что кому-то может быть неинтересна «самая длинная ночь Голливуда» — ночь по­сле «Оскара», когда по всему городу проходят балы и при­емы, от престижнейшего Губернаторского бала до мно­гочисленных вечеринок в модных отелях и ресторанах.

Познакомился с ним Ник всего пять дней назад, хотя переговоры относительно вложения в «Ареа групп» весь­ма кругленькой суммы в обмен на акции и место в совете директоров тянулись уже пару месяцев. Когда зашла нако­нец речь о встрече для подписании соглашения, Танкред счел само собой разумеющимся, что мистер Райан с женой остановится не в отеле, а у него, и постарался сделать пре­бывание своих гостей в «Городе звезд» как можно более комфортным, насыщенным и запоминающимся.

Он предусмотрел все — не мог предусмотреть лишь од­ного: скверного настроения самого Ника, у которого мысль о том, что им с Нэнси предстоит идти на этот са­мый Губернаторский бал, а затем продолжить «веселье» на приеме в доме самого Вильямса, не вызывала сейчас ничего, кроме глухого раздражения.

Интерьер холла, где они фланировали, был выдержан в золотистых и красно-коричневых тонах, с которыми прекрасно сочеталось и открытое темно-красное, со стра­зами по вырезу платье Нэнси, и золотистые прядки у нее в прическе.

«Интересно — неужели теперь и цвет волос принято подбирать под интерьер?! — подумал Ник. — Делать людям больше нечего!»

Вокруг то и дело мелькали лица, смутно знакомые ему по рекламным роликам и газетным фотографиям. Несом­ненно, Нэнси, с ее увлеченностью кино, знала об этих людях куда больше, но ни горящих любопытством глаз, ни прочих проявлений восторга с ее стороны он не за­метил.

Наоборот — несмотря на то, что она выглядела изыс­канно-непринужденной и светской, у Ника сложилось впечатление, что ей немного не по себе. Легкая напряжен­ность в повороте головы, морщинка между бровей... Казалось, она настороженно прислушивается к тому, что происходит у нее за спиной, и ждет, что вот-вот из-за ка­кой-нибудь колонны раздастся: «Моя маленькая глупышечка!» Глупо... Сказано же ей, что Алисии здесь не будет! Переубедить Нэнси, если она что-то вбила себе в голову, не­возможно — в этом он уже успел убедиться...

Вильямс, напротив, чувствовал себя как рыба в воде. Куда больше, чем Губернаторский бал, его сейчас волно­вал тот прием, которая должен был состояться сегодня в его доме. Успех любой светской тусовки в эту ночь изме­рялся тем, сколько обладателей «Оскара» (или хотя бы номинантов) «отметятся» на ней, — и он старался, обой­дя конкурентов, залучить их к себе.

Поэтому он то и дело кивал и махал рукой, заговари­вал с людьми, рассыпал направо и налево комплименты и поздравления, говорил: «Мэгги будет так рада...», и, сто­ило человеку отойти, вполголоса пояснял: «Номиниро­вался на лучший сценарий...» или «Ее муж в прошлом году получил приз за лучшую короткометражку».

Нику все это, честно говоря, было не слишком инте­ресно. Вместо того чтобы глазеть на знаменитых деяте­лей киномира, он продолжал незаметно наблюдать за Нэнси. Постепенно она стала вести себя менее насторо­женно и с любопытством поглядывала по сторонам.

Только теперь он понимал, как много она на самом деле унаследовала от матери: и фигуры у них были практически неотличимы, и в узком лице с высокими скулами чудилось что-то общее, и в разрезе глаз... Но Алисия была сногсшибательной красоткой, а... нет, зря она окрестила свою дочь «дворняжкой» — в Нэнси хорошо чувствовалось именно то, что обычно называют «порода». Гордая, кра­сивая посадка головы, негромкий музыкальный голос, сдержанные, плавные движения...

В отличие от Алисии, которая уже истратила целое состояние на подтяжки и другие средства, призванные «схватить за хвост» ускользающую молодость и красоту, Нэнси в этом никогда не будет нуждаться. То, чем она при­влекает, останется с ней и в старости.

Ник одернул себя — едва ли он узнает, какой она будет в старости. И в этот момент он увидел, что в лице Нэнси что-то изменилось, оно словно осветилось изнутри. Взгляд ее был устремлен в сторону, и, даже не оборачива­ясь, мгновенным мужским чутьем, Ник понял, кто там.

— А, вот кого хорошо бы еще пригласить, — подтвер­дил его догадку Вильямс, глядя в ту же сторону.

Нику при­шлось все-таки обернуться.

Стивен Корм стоял футах в пятнадцати от них и раз­говаривал о чем-то с невысоким кругленьким человечком в очках. Потом решительно отмахнулся, словно подводя итог всей беседе, и направился в их сторону.

— Корм, рад вас видеть! — радостно воскликнул Вильямс. — Я еще не успел вас поздравить! Пойдемте, Ник, я вас познакомлю!

Он шагнул навстречу актеру. Нику ничего не остава­лось делать, как двинуться следом. Ему показалось, что рука Нэнси на его локте слегка дрожит.

— Это Ник Райан, с Востока. Ну а нашего победителя, я думаю, представлять не надо!

Ник вскользь подумал, что он сам тоже является до­статочно известной личностью, чтобы его не надо было представлять.

В глазах актера мелькнуло что-то вроде холодного лю­бопытства. Рукопожатие его оказалось неожиданно жестким и сильным.

— Очень приятно, — произнес он отрывисто.

— ...И Нэнси, его жена...

— Рад познакомиться... — Слова, обращенные к Нэнси, прозвучали совершенно по-другому. Очевидно, от таких интонаций впечатлительные поклонницы впадали в экстаз.

Сияющая улыбка на лице Нэнси — красноречивое под­тверждение тому, что и она не осталась равнодушной к чарам этого белокурого красавчика.

— Я тоже рада... мистер Корм.

— Стивен. Для вас — просто Стивен.

— Корм, надеюсь увидеть вас сегодня на моей вечерин­ке, — воспользовавшись паузой, вклинился Вильямс.

— Да, — кивнул актер.

Было непонятно, то ли это озна­чает: «Да, я приду», то ли «Да, надейтесь».

Показалось Нику или, сказав это, он снова быстро взглянул на Нэнси?! Еще раз кивнул, шагнул в сторону — и растворился в толпе.

Дальше все пошло как обычно — на таких балах Ник бывал десятки раз. Они отличались только цветом ска­тертей, количеством соседей за столом и содержанием произносимых в начале торжественных речей.

На этот раз скатерти были золотистыми в клетку, за каждым столом сидело по двенадцать человек — а вот речи затянулись надолго. Представитель губернатора, мэр Лос-Анджелеса, старейший из присутствующих актеров, се­годняшние победители — каждому нужно было что-то ска­зать! И это после церемонии, на которой все уже вроде бы вволю наговорились!

Когда микрофон взял Стивен Корм, Ник покосился на Нэнси, но та оставалась спокойной и невозмутимой. На губах ее играла легкая рассеянная улыбка, словно она думала о чем-то своем, и, лишь когда актер закончил свою речь словами: «...я благодарен людям, которые верили в меня в те далекие дни, когда не верил еще даже я сам!», она обернулась и взглянула на него.

Глава 24

— Я вас прямо к бунгало подвезу, — предложил Вильямс у ворот своего поместья.

Сорвался с Губернаторского бала он одним из первых. Нервничал, звонил пару раз по сотовому, поглядывал на часы — и, как только подали кофе, спросил:

— Вы, наверное, хотите остаться еще потанцевать? Мне надо ехать к Мэгги, она там нервничает. Я сейчас вызову для вас другую машину.

На самом деле было ясно, что он не прочь, чтобы гос­ти поехали с ним. А потанцевать можно и на его приеме — оркестр там будет не хуже, чем у губернатора!

— Я думаю, мы тоже можем уже двигаться, — решил Ник. — Нэнси, ты не против?

Нэнси, с трудом оторвав задумчивый взгляд от стояв­шей напротив нее вазы с орхидеями, встрепенулась:

— А? Да, конечно, конечно...

Нику показалось странным выражение ее лица — как у человека, оторванного от грез и с трудом вернувшегося в реальность. На губах ее играла мягкая рассеянная улыб­ка, глаза светились теплом — это было совсем непохоже на ту элегантную светскую непринужденность, с которой она обычно вела себя на людях. И — первая мысль: Стивен Корм! Стоило этому актеришке появиться, и Нэнси сразу повела себя странно: сви­стела, кричала... И улыбалась ему потом в фойе... А теперь вот грезит наяву!

Но это же просто идиотизм! Она уже не девочка-школьница, чтобы влюбляться в актеров! Да нет... чепу­ха, померещилось, наверное!..

Поместье Вильямса, именуемое «Оленья роща», вело свою историю еще с тех времен, когда слово «Голливуд» обозначало глухое местечко недалеко от Лос-Анджелеса — и ничего больше.

Нику и Нэнси было предоставлено гостевое бунгало, одно из трех, расположенных по сторонам квадратного бассейна, отделанного черным мрамором. С четвертой стороны открывался вид на элегантный особняк девят­надцатого века — особняк, в котором жил сам хозяин.

Вильямс страшно гордился своим маленьким королев­ством. В первый же день он провез их с Нэнси по всему поместью в коляске, запряженной парой лошадей, пока­зывая основные достопримечательности: теннисный корт, площадку для гольфа, конюшню, оранжерею и га­раж на восемь машин — в том числе пару «классических» кадиллаков. Все это окружал огромный парк с дорожка­ми, клумбами, рощицами, беседками, декоративными прудиками, арками вьющихся растений и скульптурами — и даже небольшим стадом собственных оленей (очевид­но, чтобы оправдать название).

Нику поместье понравилось. В нем царила атмосфе­ра спокойствия и стабильности. Стоило отойти на сот­ню футов от бунгало — и казалось, весь остальной мир про­сто исчезал. Хотелось лечь на хвою, закрыть глаза — а от­крыв их, увидеть над головой все то же небо и верхушки деревьев.

Даже подумалось — а не купить ли что-нибудь в этом роде? Чтобы там тоже был лесок, и сосны над головой, и тишина...

Но сейчас спокойствием здесь и не пахло. Еще у во­рот к машине подскочил человек:

— Парковка налево по дороге, пожалуйста. А, это вы, мистер Вильямс!

Издалека доносилась бодрая ритмичная музыка.

— Много уже подъехало, Терри?! — поинтересовался Вильямс.

— Нет, машин двенадцать всего.

— Большинство гостей только часа через полтора подъедет, — сказал Вильямс, делая шоферу знак двигать­ся дальше. — Нэнси, дорогая, у вас голова не болит? А то мне показалось, что у вас вид какой-то...

Нэнси, которая всю дорогу рассеянно смотрела в окно, улыбнулась и покачала головой.

— Нет, Танк, все в порядке. Устала немного...

— Какое «устала»?! Веселье еще только начинается! Подходите часа через полтора, а пока отдохните хоро­шенько и помните: я собираюсь сегодня затанцевать вас до упада! Ник, надеюсь, вы не против?!

Ник вынужден был пробормотать нечто утвердитель­ное.

Они высадились и молча пошли по каменной дорож­ке, ведущей к бунгало.

«Вот так. Последний вечер», — подумал Ник.

У него было странное настроение. Казалось, нужно срочно сделать что-то очень важное — и никак не удавалось вспомнить, что же именно. Но не проходило тревож­ное ощущение, будто время проходит, утекая, как песок между пальцев, и его уже почти не осталось.

Завтра он скажет ей, отдаст чек... Заплачет она? Или, наоборот, обрадуется?

Он поймал себя на том, что хочет что-то ей сказать — все равно что. И чтобы Нэнси ответила. И тоже ответить. Просто... для разговора...

Но первой, едва войдя в бунгало, заговорила Нэнси:

— Тебе ванночку для ног сделать?

— Не надо. Так полежу, сойдет. Ты в этом на вечеринку пойдешь? — кивнул Ник на лежащее на тахте голубовато-палевое платье.

— Да. — Нэнси перевесила платье на стул. — Ночью светлое красиво смотрится.

Не о том она говорит, не о том!

Он швырнул в кресло смокинг, на ходу развязывая гал­стук, направился в спальню — и уже в дверях не выдержал, обернулся.

— Ты... приходи. Я жду.

Разделся до трусов, обмыл ноги сильной струей теп­лой воды — это помогало снять напряжение с мышц. Пря­мо так, с мокрыми ногами, плюхнулся на кровать поверх покрывала, закинул руки за голову и закрыл глаза.

Придет не придет? Наверное, придет, раз попросил...

И вспомнилось вдруг, остро и отчетливо, как она при­ходила к нему в «тихий час». Веселая, с пушистыми волосами, в халатике и тапочках-«собачках». Прибегала, со смехом прыгала на кровать и смотрела на него сверху радостными глазами. И на душе было легко, и горько, и свет­ло, и руки сами тянулись — скорее, обнять ее, прижать к себе! — и Нэнси смеялась и попискивала, когда он не­ловко или слишком сильно прихватывал ее...

Что же с ними обоими стало, если простую улыбку на ее лице он воспринимает теперь как нечто подозрительное?!

Придет не придет?..

Наверное, она тоже измучена этой неестественной «двойной» жизнью. Обжигающая страсть, нежность и по­целуи — ночью, и холодная вежливая отстраненность — днем. И ведь и то и другое — искренне!

Да еще то, что самим своим присутствием, хочет он этого или нет, он напоминает ей об Алисии... Об Али­сии, черт бы ее побрал! Об Алисии, которая своей болт­ливостью, своим нелепым враньем свела на нет все его попытки исправить то, что случилось четыре года назад.

Нэнси не появлялась. Было слышно, как она ходит в соседней комнате: сдвинулся стул, хлопнула дверца хо­лодильника, что-то стукнуло... Наконец шаги раздались совсем близко, и Ник почувствовал, как рядом на кровать опустилось легкое тело. Даже не открывая глаз и не пово­рачивая головы, он знал, что Нэнси лежит сейчас спи­ной к нему. Как всегда — спиной...

Заметила ли она, как изменилось его отношение к ней за последние дни? Что он больше не пытается разговорить ее и, как и она, отделывается сухими односложны­ми репликами? И не целует перед уходом... Наверное, за­метила. Скорее всего, заметила, не могла не заметить — но ничем не показала, что для нее это имеет хоть какое-то значение.

А может, ей действительно безразлично?

Хотя и правда — какое это имеет значение? Завтра, в это самое время, все уже будет кончено. Еще одна ночь...

И вдруг мучительно захотелось схватить ее, обнять, развернуть к себе, взмолиться: «Нэнси, котенок, солныш­ко, ну не будь ты такой! Хотя бы в этот, последний ве­чер...»

Нет! Нет, он не будет начинать все сначала, не будет просить — это бесполезно! Ответом все равно станут лишь чужие пустые глаза. Той Нэнси, которая могла бы это услышать, его Нэнси больше нет...

Ник осторожно повернул голову и увидел на соседней подушке затылок с золотистыми прядками, похожими на перышки канарейки. Все остальное скрывалось под по­крывалом.

Подумал: «Черта с два я стану ее обнимать!» И пришел в ярость от мысли, что заставляет себя не делать этого.

Повернулся, обнял — сильно, до боли, будто стре­мясь целиком вобрать, втиснуть ее в себя, — и уткнулся лицом в эти золотистые, щекочущие, сладко пахнущие прядки.

— Нэнс... Нэнс, котенок мой... Пожалуйста, пожа­луйста, Нэнс! — пробормотал он, сам не зная, о чем про­сит, — а руки уже начали свой привычный бег по так легко откликавшемуся на его прикосновения теплому телу...

Мегитабель Вильямс (именно такое аристократиче­ское имя скрывалось под простецким «Мэгги») нервни­чала зря. Вечеринка удалась на славу!

На ярко освещенной лужайке перед домом был раски­нут огромный бело-золотой шатер, в котором стояли сто­лы с изысканными деликатесами. Официанты в таких же бело-золотых смокингах обносили не добравшихся до шатра гостей напитками и закусками.

Со всех сторон слышался смех и приветственные воз­гласы — гости продолжали подъезжать, группами и пооди­ночке. Оркестр наигрывал веселую мелодию из популяр­ного мюзикла; то там, то тут мелькали вспышки фотоаппа­ратов: вслед за прибывшими знаменитостями неизбежно последовали и репортеры.

Словом, Мэгги было чем гордиться — недаром она по­жертвовала Губернаторским балом, лишь бы как следует присмотреть за подготовкой к своему! Она остановилась на минуту, озирая свои владения, — и, увидев Ника с Нэн­си, неторопливо идущих по дорожке из глубины парка, поспешила им навстречу.

— Вы уже пришли! — радостно сообщила она очевид­ное. — Нэнси, дорогая, какое у вас очаровательное оже­релье! Это аквамарины, да?

Сама Мегитабель Вильямс, в серебристо-сером платье и с бриллиантовой тиарой на голове, походила сейчас на королеву из какого-то детского фильма. Ей было уже да­леко за пятьдесят, но выглядела она куда моложе, и седи­на, проступавшая в светлых волосах, не старила ее, а лишь придавала тщательно уложенным в замысловатую приче­ску локонам красивый серебристый оттенок.

— Это голубые топазы, — дотронулась до ожерелья, словно проверяя, на месте ли оно, Нэнси.

— Какая прелесть! А я думала, топазы бывают только желтые! Пойдемте, я вас познакомлю с гостями! Правда, еще не все приехали — у нас обычно собираются только к полуночи.

Любимым выражением Мэгги было «у нас...» — то есть в том единственном и неповторимом, отличном от всего земного шара месте, которое заслуживало внимания: в Гол­ливуде. «У нас» не носят в этом году шафраново-желтый цвет. «У нас» ездят отдыхать в Норвегию: Италия — это пошло и избито! «У нас» вечеринки длятся до самого утра.

— Знаете, с кем я вас сейчас познакомлю?! Со Стиве­ном Кормом! — Мэгги ликующе уставилась на Ника, словно ожидая, что он сейчас упадет в обморок от восторга.

Вместо этого Ник, чуть не заскрежетав зубами — и сюда этого... черт принес! — вежливо ответил:

— Спасибо. Танкред нас уже познакомил сегодня на Гу­бернаторском балу.

Мэгги была явно разочарована: главная сенсация ве­чера не произвела должного эффекта, — но продолжила делиться радостью:

— Он уже час назад приехал, один, и вроде никуда боль­ше ехать не собирается!

— А что, обычно он приезжает с кем-то? — поинтере­совался Ник, покосившись на Нэнси.

Та стояла с легкой светской полуулыбкой на лице, рассеянно разглядывая шатер и держа в руке подхваченный где-то бокал с шам­панским.

— Постоянной подружки у него нет — если вы это име­ете в виду, — беззастенчиво объяснила Мэгги. — Но, сами понимаете, одиночество ему не грозит. — И совсем по-де­вичьи хихикнула: — Любая была бы не прочь...

— А он, случайно, не... не голубой?

Ник продолжал незаметно поглядывать на Нэнси. По­казалось — или при этих словах губы ее чуть дрогнули?

— Нет, ну что вы! Определенно нет! Ходят слухи, что он несколько лет назад даже отказался сниматься у одно­го известного режиссера, — Мэгги понизила голос, — по­тому что тот с ходу предложил ему... ну, сами понимаете...

— Да, конечно, — кивнул Ник и обернулся к Нэнси. — Дай пивнуть!

— Что? — не сразу поняла она.

— Дай пивнуть глоток. В горле пересохло. Детская, дурацкая примета: выпью из твоего бокала — узнаю твои мысли...

— Ну куда запропастились эти официанты! — сердито оглянулась по сторонам Мэгги. — Пойдемте к пруду! Там коктейль-бар, и оттуда лучше будет видно фейерверк — он вот-вот начнется!

Дело было не только в фейерверке — судя по всему, ей хотелось поскорее выполнить основную обязанность хо­зяйки вечера: свести гостей с другими гостями, с которы­ми, по ее мнению, им будет интересно.

Нэнси протянула ему бокал. На ходу Ник сделал гло­ток, покатал по рту приятно пощипывавшую язык кисленькую жидкость. Мыслей новых от этого, увы, не по­явилось.

До большого искусственного пруда с мраморным об­рамлением и плавающими на поверхности листьями кув­инок он добрался уже без Нэнси.

Подлетевший к ним на полпути Вильямс обхватил ее за плечи.

— Ник, я похищаю ненадолго вашу жену — должен же я затанцевать ее до смерти! — хохотнул он от собствен­ной шутки. — Обещаю вернуть в целости и сохранности через четверть часа! Мэгги, ласточка, не ревнуй, я тебя тоже люблю! — Чмокнул жену в щеку и повел Нэнси в ту сторону, откуда доносилась музыка.

Мэгги сопроводила Ника до пруда, представила ему то­щего типа с английским акцентом — случайно затесавшегося в компанию киношников директора конезавода из Анг­лии — и отбыла с чувством выполненного долга.

Завязалась неторопливая беседа: конезаводчик, имену­емый Дерек Скотт (и, в отличие от калифорнийцев, не по­торопившийся сказать: «Зовите меня просто Дерек»), рас­сказал, что купил за семь миллионов фунтов призового же­ребца и что жеребец этот должен окупить свою стоимость за три года — после чего пойдет уже чистая прибыль. Соб­ственно, именно за жеребцом он и приехал в Калифорнию: столь дорогостоящую покупку лучше сопровождать само­му. Ник заинтересовался некоторыми аспектами страхов­ки, и Скотт охотно и подробно начал отвечать.

Ухватив с подноса проходившего мимо официанта кок­тейль, Ник лениво потягивал его и краем глаза наблюдал за кипящим вокруг весельем. Лучи прожекторов, метавшиеся над прудом, делали лица людей то красными, то лиловыми, то зелеными. Отовсюду слышались возбужденные голоса. На противоположной стороне пруда веселая компания за­теяла игру в догонялки, кончившуюся тем, что немолодой и весьма полный человек в смокинге полетел в воду, но ни­чуть не огорчился, а стал манить к себе свою подружку, пока та, с визгом и хохотом, не прыгнула вслед за ним прямо в коротеньком, как рубашонка, блестящем платьице.

Пример оказался заразительным: уже через минуту в пруду барахталась добрая дюжина гостей, а официант, склонившись над бортиком, подавал им прямо туда бока­лы с шампанским.

— Взрослые люди — а ведут себя как дети! — сказал Скотт. — Сколько приезжаю — столько удивляюсь! Мне это дикостью кажется. А вот жена моя отлично в эту компа­нию вписалась!

— Она с вами приехала? — чтобы поддержать беседу, поинтересовался Ник.

— Да, она где-то тут. Потанцевать пошла.

— Моя тоже.

Ник подумал, что прошло уже четверть часа, — и тут увидел на противоположной стороне пруда Вильямса, обнимавшего за талию какую-то смуглую брюнетку в белом платье. А Нэнси-то где?!

— Извините, сейчас... — бросил он Скотту, повернул­ся, махнул рукой и зычно рявкнул во весь голос, перекрывая визг и хохот: — Эй, Танк!

Вильямс махнул рукой в ответ и через минуту оказал­ся рядом, потеряв по дороге свою спутницу.

— Вы уже познакомились! А я как раз думал...

— А где Нэнси? — перебил его Ник.

— Она еще потанцевать осталась. С Кормом, — небреж­но отмахнулся Вильямс. — Сейчас фейерверк начнется! — Эта тема явно волновала его куда больше.

Но Нику было не до фейерверков. Он с трудом пода­вил в себе желание переспросить: «Как это с Кормом? Почему?!» — или сорваться с места и устремиться к танцпло­щадке.

Опомнился, поняв, как глупо будет выглядеть. Да и что тут особенного?! Ну потанцует... Все-таки не выдержал, спросил:

— Она ничего мне не передавала?

— Нет, Корм у меня почти сразу ее отбил.

Отбил?! Корм?! Зачем этому любимцу публики Нэн­си?! Что, мало вокруг готовых к услугам голливудских красоток?! Нику стало еще больше не по себе...

Неподалеку вдруг что-то грохнуло, и небо над головой расцветилось тысячами огоньков, мгновенно превратившихся в колючие сверкающие звезды.

— У-ух ты-ы! — заорал кто-то из пруда.

— А здорово получилось, правда?! — похвалил сам себя Вильямс. — Сейчас еще зеленые и лиловые будут!

«Зеленые и лиловые» не заставили себя долго ждать, вызвав новый восторженный вопль публики. Ник счел мо­мент подходящим, чтобы удалиться «по-английски», не прощаясь, и быстрым шагом пошел вдоль пруда.

Со всех сторон раздавались крики, свист и смех. Ка­кая-то девчонка, совсем молоденькая, пробегая мимо Ника, налетела на него, ухватила за руку, чтобы не упасть, и восторженно выпалила:

— Во здорово, правда?!

Он невольно улыбнулся ее энтузиазму. Продолжая дер­жать его за руку и вглядываясь ему в лицо, она спросила вдруг:

— А я вас где-то видела! Вы кто-то — или так?!

Сам Ник считал себя кем-то, но понимал, что эта дев­чушка интересуется другим: принадлежит или не принад­лежит он к волшебному и неповторимому миру кино.

— Я — так... — Претерпел разочарованную гримаску, по­явившуюся на ее лице, и пошел дальше, но медленнее. Этот короткий эпизод заставил его немного успоко­иться и прийти в себя. Ну пригласил Нэнси этот Стивен Корм, захотел снизойти к поклоннице — и ладно. Возмож­но, единственный раз в жизни ей довелось потанцевать с обладателем «Оскара»!

Да нет, надо подойти просто посмотреть...

Звезды над головой продолжали вспыхивать, то рас­сыпаясь золотым дождем, то освещая все вокруг призрач­ным зеленым заревом.

И в этом зареве, на лужайке, Ник вдруг увидел их. Нэн­си и Стивена Корма. Они стояли рядом, почти вплотную, и смотрели вверх, на расцветающее яркими вспышками небо.

Голливудский красавчик после Губернаторского бала успел уже переодеться и теперь щеголял в черных брюках и черной рубахе с распахнутым воротом, в которой выглядел как романтический герой из любовного рома­на девятнадцатого века. А Нэнси улыбалась — улыбалась той самой теплой улыбкой, которую Ник уже видел се­годня на ее лице...

Она заметила его первой и быстро что-то сказала Кор­му — мгновенным движением тот убрал руку с ее талии. По­чему-то это особенно взбесило Ника: она не против, чтобы этот тип ее обнимал, только не хочет, чтобы он это видел...

Больше Нэнси не улыбалась — стояла и смотрела, как он идет к ней, даже не пытаясь сделать хоть шаг навстречу.

— Вот, возвращаю вам вашу жену. Передаю, так сказать, с рук на руки, — сказал Корм легко и весело, но Нику за этой веселостью почудилась злая ирония. Или неприязнь.

— Спасибо, — кивнул он.

— Пока! — Актер обаятельно улыбнулся, развернулся и пошел в сторону пруда, откуда по-прежнему доносились визг и хохот.

Нэнси молчала.

Ник сам не знал, что сказать ей — собственно, и гово­рить-то было нечего. Любой упрек выглядел бы нелепым. Что она не вернулась вместе с Вильямсом, а осталась танцевать с Кормом? Что тот держал руку на ее талии? Ну и что? Тут все так себя ведут, и никто не видит в этом ни­чего особенного...

— Я хотел с тобой тоже потанцевать. А ты уже с пло­щадки ушла, — наконец произнес он, чтобы прервать за­тянувшуюся паузу.

— А я думала, ты меня ждешь и захочешь пойти потом... перекусить, — повела Нэнси головой в направлении шатра.

Она что, считает, что он только о еде думать спосо­бен? Придется ее удивить!

— Я не хочу есть! Пойдем лучше потанцуем... если, ко­нечно, ты не слишком устала.

Кажется, она действительно удивилась...

Они танцевали, довольно долго, потом, заглянув не­надолго в шатер, просто прогуливались по лужайке. По­болтали с Вильямсом, Нэнси выразила восхищение вече­ринкой и фейерверком.

У пруда Ник не мог не заметить в очередной раз звез­ду сегодняшнего вечера и любимца публики Стивена Корма — его облепила целая толпа, и он подписывал какие-то проспектики, трепал девиц по щечкам, смеясь, говорил что-то...

Нэнси лишь скользнула по актеру взглядом, чуть улыб­нулась и пошла дальше. Наверное, ее подписанный проспектик уже в сумочке!

К себе они вернулись глубоко за полночь. Веселье на лужайке все еще продолжалось, даже до бунгало порой долетали отдаленные возгласы, но Ник счел, что на се­годня с него достаточно.

Вообще-то он хотел уйти раньше, но именно в тот мо­мент Нэнси спросила:

— У тебя ноги болят? — Очевидно, он слишком сильно на нее оперся при неловком шаге.

— Ничего у меня не болит! — буркнул Ник, исключи­тельно из чувства противоречия, сам понимая, что ведет себя глупо, и от этого злясь еще сильнее. — Я выпить хочу!

Взял в баре двойной скотч, заодно представил Нэнси Скотту, поболтал с ним несколько минут — и лишь потом снисходительно заявил:

— Ну, раз ты уже устала, пойдем, пожалуй...

Ноги действительно сводило так, что на глаза чуть ли не слезы наворачивались, и в голове было только одно: добраться до бунгало и сунуть их в теплую воду. И пожа­луй, принять пару таблеток обезболивающего, которые он позволял себе лишь в исключительных случаях!

Нэнси наверняка заметила это — под конец он не мог не опираться на нее, хотя делал вид, что просто обнима­ет за плечи.

— Посиди. Я тебе ванночку принесу, — сказала она, едва войдя в бунгало.

У Ника не оставалось сил ни возразить ей, ни просто разуться — только сидеть, чувствуя, как правую ступню словно сжимает в тисках. Ну за что эта напасть, черт бы ее побрал?! А врач еще говорит, что все идет нормально и через несколько лет он про нее и думать забудет! Ко­гда — в могиле, что ли?!

Он почувствовал, что Нэнси рядом, и открыл глаза. Ванночка стояла у его ног, а она, нахмурившись, смотре­ла на него.

— Принеси мне таблетки. В чемодане, зеленая коро­бочка, — попросил Ник.

— Сейчас. Сначала ноги.

С этими словами она опустилась на колени и начала расшнуровывать ему ботинки. Он хотел сказать: «Не надо, я сам!» — ну что она из него калеку делает?! — но предста­вил, как нужно будет наклониться вперед и опереться на эти самые злосчастные ступни... и только вздохнул.

— Спасибо.

Снова закрыл глаза, почувствовал, как ногам стало сво­бодно. Правую ступню, сведенную судорогой, Нэнси пе­ред тем, как поставить в ванночку, зажала ненадолго меж­ду теплыми ладонями — и стало легче. Настолько легче, что он готов был в этот миг попросить: «Подержи так еще... пожалуйста», но промолчал.

— Сейчас я принесу тебе таблетки и сделаю ванну. Мне обычно помогает, когда ноги устают, — выпрямившись, сказала она.

Он хотел отказаться, подумал: «Что это — попытка "на­вести мосты"?», но боль постепенно уходила, и ни возра­жать, ни спорить не было сил. Поэтому он просто взял ее руку, поцеловал, прижал к щеке.

— Спасибо...

В ванне, да еще после таблеток, Ника разморило окон­чательно. Он с трудом добрался до постели и рухнул в нее. Почувствовал, как Нэнси накидывает на него одеяло, хо­тел сказать: «Не надо, жарко!» — и отключился, не успев вымолвить ни слова.

Ник очнулся, не зная, сколько прошло времени и что так внезапно разбудило его. Лишь одно он понял сразу, не успев даже открыть глаза, — что Нэнси рядом нет...

Глава 25

Он вскинул голову и прислушался. Ни звука, ни шоро­ха... но что-то же разбудило его?! Нэнси?..

Подумал: «Наверное, она к себе спать пошла», — и тут, в тускло-сером свете, пробивавшемся из окна, увидел вмятинку на соседней подушке...

Быстро пошарил рукой под одеялом — простыня была еще теплой. Значит, она спала здесь — а потом ушла... Куда? К себе в спальню? Почему?

Ник вскочил с постели и снова прислушался. Тиши­на...

Он сделал пару шагов к двери, но, еще не войдя в со­седнюю комнату, уже каким-то непостижимым образом по­нял, что Нэнси нет и там. Нетронутое покрывало... от­крытый шкаф...

«Стивен Корм... — пронеслось в голове. — Стивен Корм!» Почему именно это имя сразу пришло в голову? Ну а куда она могла еще пойти?!

Наверное, они договорились, что стоит ему заснуть, и Нэнси...

Да нет, ну... она же обещала!

Ник и сам понимал, как глупо и по-детски это звучит. Руки тем временем выхватывали из шкафа первую попавшуюся одежду и лихорадочно натягивали ее прямо на го­лое тело. Кое-как зашнуровав ботинки, он выскочил в холл, открыл дверь — и замер на пороге.

Вокруг простирался тускло-серый, лишенный красок и звуков мир.

Небо лишь начало светлеть. Уже в пяти ярдах едва ли можно было что-то различить, противоположный же край бассейна полностью терялся в тумане.

Ник спустился с крыльца и медленно пошел — сам не зная куда.

«Я не хочу оказаться в роли обманутой жены», — ска­зала Нэнси когда-то. А теперь он сам оказался в роли обманутого мужа...

Он дошел до бассейна и остановился у края, вгляды­ваясь в затянутую дымкой темную воду.

...Порой, особенно в молодости, случалось, что он ухитрялся перепихнуться с чужой женой чуть ли не за спиной у ее мужа. И не задумывался о чувствах этого са­мого мужа — пусть проигравший плачет!..

Звук долетел неведомо откуда — еле слышный, почти призрачный. Смех? Стон?

Ник вскинул голову и замер, не дыша. Сердце неисто­во колотилось; гулкие ритмичные удары отдавались в го­лове, мешая прислушаться. Но звук раздался снова...

До сих пор в нем еще тлела робкая, почти безумная надежда, что причина отсутствия Нэнси другая: может, где-то залаяла собака... или близко к бунгало подошли олени, она увидела их в окно и вышла посмотреть. Но теперь надежды не осталось — до ушей его донесся ясно различимый мужской смех.

А может, она таким образом решила «отплатить» ему за Алисию?!

Он пошел вдоль бассейна, ведомый скорее инстинк­том, чем слухом. Звуки постепенно становились отчетли­вее — Ник еще не в силах был разобрать слова, но голос Нэнси узнал безошибочно. И второй голос — тоже...

Значит, то, как она перед сном хлопотала вокруг него, разула, наполнила ванну, — все это было притворством! Она просто заранее... замаливала грехи!

Ну что ж, он пройдет через это унижение, но увидит все своими глазами! Увидит — а потом скажет ей, что ви­дел. И все равно отдаст деньги, которые ей причитают­ся, — бросит их ей в лицо.

Внутри все сжималось в тугой узел, так, что даже ды­шать было больно, но Ник упорно продвигался вперед.

Громада дома выросла впереди неожиданно — темным силуэтом в тумане. Гостевое бунгало — такое же, как их.

Он сделал еще несколько шагов...

Похоже, голоса доносились с террасы. Они что, пря­мо там устроились, на каменном полу? Глупо: ведь в лесу, на траве или на хвое, и то удобнее было бы!

Стараясь ступать бесшумно, Ник подошел вплотную к углу дома, присел на корточки, а потом сполз наземь, прислонившись спиной к стене. Теперь он мог различить каждое слово...

— Ты не поешь в фильмах...

— Не пою... Я и не говорю никому, что умею. Не хочу. Хоть это не хочу... на продажу. А ты их смотришь?

— Все.

— Туфта! И этот, «оскаровский», тоже туфта.

— Зачем ты так?

— Ну, я же могу оценить себя объективно. Они из меня фактуру сделали. Такой, понимаешь, мятущийся герой-одиночка со склонностью к истерике.

— Вот уж к чему ты меньше всего склонен — так это к истерике, — рассмеялась Нэнси.

— Я иногда думаю — плюнуть бы на все и уехать куда-нибудь, где меня никто не знает. На ранчо там или прода­вать какие-нибудь... подержанные автомобили!

— Брось, Стини! Ты бы через неделю без всего этого не выдержал... Уж я-то тебя знаю!

— Тоже верно. — В голосе Корма явственно послышал­ся смех.

С первых же слов, которые Нику удалось различить, у него возникло ощущение неправильности, несообразности этого диалога. Так не разговаривают люди, кото­рые познакомились всего несколько часов назад и встре­тились, чтобы по-быстрому трахнуться и разбежаться.

Стини?! И словно что-то щелкнуло, встал на место ку­сочек головоломки, делающий всю картину цельной.

Теперь он знал имя человека, которого Нэнси вспо­минала с такой теплотой, который жил с ней, кормил ее картошкой с кетчупом, а потом перебрался в Голливуд и «пошел вверх», — того самого «друга» из Калифорнии, к которому она уехала...

— ...Но ты знаешь, иногда действительно все на свете надоедает. Хочется выйти, побродить по улице, в парке посидеть — и чтобы никто ко мне не лез, — продолжал жа­ловаться на нелегкую участь кинозвезды лауреат «Оска­ра». — Ни режиссеры-придурки, ни приятели, которые в лицо улыбаются, а за спиной гадости говорят, ни все эти... постельные курочки, которым на самом деле все равно — кто я, какой я... Стивен Корм! Знаменитость! Никто из них даже имени моего настоящего не знает!

— Тебе этот псевдоним идет...

— Да... — тускло отозвался Корм. — В Нью-Йорке, ко­гда я мечтал об этом, все виделось немножко по-другому.

— Знаешь, а я сегодня весь день вспоминала, как мы с тобой тогда жили. Самое лучшее время было. Мечтали... радовались... смеялись... Потом уже никогда так хорошо не было.

— Я до сих пор думаю иногда, что мне не нужно было уезжать. Одному, я имею в виду.

— Не надо, Стини. Я же не в упрек тебе... Все получилось так, как получилось... и я за тебя рада. Действительно рада.

Наступило молчание.

— Я так и не понял, зачем ты согласилась на этот иди­отский контракт, — внезапно сказал Корм. — А главное, не понимаю, с какой стати он понадобился твоему это­му... не знаю, как назвать, — мужу, не мужу.

— Ну... я же тебе говорила...

— Это он может тебе баки забивать. Я-то мужик, и в та­ких делах понимаю лучше, чем ты. С бабой расплеваться можно и без этих выкрутас — и не думаю, чтобы у него опыта в подобных делах не было. Нет. И ревнует он тебя по-черному. Ты не видела, как он смотрел сегодня, когда увидел нас вместе. Когда он... прихромал. Думал — приду­шит сейчас...

— Не надо, он же не виноват, что у него ноги болят, — попыталась возразить Нэнси.

— Не нравится мне это все, — не обратил внимания Корм. — Непонятно как-то и... в общем, не нравится. Завязывай ты с этим делом, Нэнси.

— Мне еще девятнадцать дней осталось...

— Тебе так нужны деньги? Ну хочешь, я тебе их дам, столько, сколько надо?! Что ты мотаешь головой?! Сколь­ко он тебе посулил? Я сегодня, сейчас могу чек выписать — только уходи от него! Ты же сама на себя не похожа! У тебя глаза... как у побитой собаки. Опять хочешь попасть в психушку? Мало тебе одного раза?!

— Не бойся, Стини.

— Я боюсь! Я как раз очень даже боюсь!

— Не бойся, в этот раз я... буду беречься. Мне нельзя, у меня Дарра, — непонятно объяснила Нэнси — и, помол­чав, вдруг добавила тоненьким жалобным голоском: — Он все-таки спал с Алисией — ты знаешь?

— Так ты из-за этого такая?

— Я все время представляю их вместе. Как он ее обни­мает и... как они смеются... и... Я не могу...

— Не реви, не смей реветь, слышишь! Я же не умею утешать! — В голосе Корма прозвучала чуть ли не паника.

Но было уже поздно. Сквозь захлебывающиеся рыда­ния с трудом удавалось различить отдельные реплики:

— Он нанял меня... Понимаешь, нанял... Нанял, как шлюху, на то время, пока ее нет, пока она... в Европе. Она вернется через три недели... и... и все, чек в зубы и пошла вон... Понимаешь?!

— Ну что ты... Не надо! Ну перестань... — повторял Корм. — Ну не надо, ну услышать же могут. На вот тебе платок! Ну...

Всхлипывания становились все тише. Потом Нэнси, судя по звуку, высморкалась и хрипло сказала:

— Спасибо. — Шмыгнула носом. — Извини...

— Ничего.

Снова ненадолго стало тихо.

— Ну, и что ты теперь будешь делать? — спросил нако­нец Корм.

— Ничего. Получу деньги и уеду.

— Куда?

— Не знаю. Сама об этом все время думаю. В Денвере мне оставаться нельзя — там... все знают, что я его жена.

— Хочешь — приезжай ко мне.

— Зачем?

— Будешь жить у меня... Помогать мне готовить роли — у тебя это хорошо получалось. Захочешь — будешь спать со мной, не захочешь — не надо. Если тебе нужен... статус, я могу на тебе жениться... Чего ты смеешься — я буду неплохим мужем. Всех этих кинокуриц я уже в гро­бу видал! Ну что ты смеешься, правда?! — Актер явно обиделся.

— Ох! — Нэнси действительно рассмеялась, хриплым невеселым смехом. — Самое романтическое предложение, которое я когда-либо получала! Хорошо хоть про деньги не начал. Может, еще скажешь, для разнообразия, что лю­бишь меня?

— Нет... не буду врать. — Корм говорил очень серьез­но. — Наверное, я просто по натуре... не романтик. Но ты самый близкий мне человек — пожалуй, единственный близкий мне человек. И... я был бы рад.

— Спасибо, Стини. — Нэнси перестала смеяться. — Спа­сибо.

— Ну так что — согласна?

— Не знаю...

— Нэнси, да что с тобой?! — взорвался Корм. — Ты же мечтала стать режиссером, мы с тобой говорили об этом часами! А сейчас у тебя есть реальный шанс, а ты: «Не знаю... не знаю...» Что ты с собой сделала?! Ты же была чертовски талантлива — уж я-то знаю! Ведь та самая роль, на которой я поднялся, — мальчишка этот, жиголо, — она и получилась, потому что я делал так, как ты мне посове­товала! И я помню, как ты меня готовила для той кино­пробы! Я все помню: и как ты первая сказала — поезжай! — и в аэропорту тогда... Любая другая женщина бы плакала, а ты смеялась и радовалась — за меня и вместе со мной.

— Я потом поплакала... дома.

— Нэнси, да что с тобой?..

— Знаешь, я все это время нет-нет да и думала: может, он просто не знает, где я, поэтому ни разу не позвонил, не написал. Хотела даже написать ему... А оказывается — все он знал. Просто — не хотел меня, с самого начала — не хотел!

— Только не начинай снова плакать, пожалуйста...

— Не буду... Я иногда думаю: а может, во мне просто есть какой-то дефект... и меня вообще нельзя любить?.. Видишь, даже Дарра... Я ее кормила, гуляла с ней в лю­бую погоду, сидела с ней ночами, выхаживала, когда она ногу сломала... А теперь она ему хвостом виляет, а на меня даже не смотрит. Глупо, да?

— Глупо. И все, что ты говоришь, глупо. «Дефект»... «нельзя любить»! Ну не повезло тебе, мужик сволочью оказался — так плюнь на него, перешагни — и иди дальше! А ты на всем этом зациклилась... даже побоялась сказать ему, что мы с тобой знакомы!

— Я не побоялась. Просто не хочу, чтобы об этом узна­ла Алисия.

— Вот-вот! Ты губишь себе жизнь из-за старой бабы, которой давно уже нет до тебя никакого дела! Или ты что — думаешь, она и ко мне явится?!

— Я Нику тоже когда-то говорила, что он ее увидит — и попрется за ней, как телок на веревочке. Он смеялся, не верил... А теперь она на всех углах трубит, что они вот-вот поженятся, демонстрирует какой-то шикарный брас­лет с бриллиантами, который он ей подарил...

— Да опомнись ты! Ей же уже под пятьдесят, она вот-вот вообще в тираж выйдет!

— Она от силы на тридцать пять выглядит...

— Ну и что? Думаешь, тут таких мало?! Как бы они не штукатурились, от них все равно уже... мертвечиной несет! И если твой мудак таким идиотом оказался, что на старуху польстился...

— Не надо о нем так... Она... действительно... — Нэнси снова всхлипнула.

— Не надо о нем так?! А как я еще могу говорить о че­ловеке, который уже черт-те сколько времени сидит и нас подслушивает?! Даже нос высунуть боится!

Глава 26

Продолжать прятаться было просто глупо. Ник по­пытался встать, но нога затекла от неудобной позы, и он медленно, с трудом, поднялся, цепляясь за столбик тер­расы.

И посмотрел на них.

Нэнси, наклонившись вперед и держась за перила, ис­пуганно уставилась на него, на лице же Стивена Корма читалось такое откровенное презрение, словно он спе­циально репетировал это выражение перед зеркалом. Рука его по-хозяйски расположилась на плече у Нэнси — это заставило Ника окончательно потерять голову.

— Убери от нее руки, слышишь, ты! — взревел он. — А ты — иди домой, поговорим потом! — перевел он взгляд на Нэнси.

— Никуда она не пойдет! — процедил сквозь зубы Корм и для верности прихватил ее за локоть. — И нечего тут орать!

Но Ник продолжал смотреть на Нэнси, пока она не сделала маленький шажок в сторону — так, что рука акте­ра соскользнула с ее рукава. Еще шаг... еще... спустилась с крыльца и остановилась, не сводя с него глаз.

Вслед за ней спустился и Корм. Встал рядом — но хоть не тянул к ней больше рук.

— Иди домой! — повторил Ник.

Да, он многое хотел ей сказать — начиная с того, что именно она поставила его в эту идиотскую, нелепую, унизи­тельную ситуацию, заставив подозревать ее черт знает в чем! И какое право она имела рассказывать постороннему человеку о контракте, об их отношениях, об Алисии и рассказывать искаженно, подло, лживо! Сейчас он ей выскажет все, что думает на эту тему, все, чего не мог ска­зать прежде, слушая это вранье!!!

Но прежде — пусть этот актеришка немедленно уби­рается к чертовой матери!

— А ты — проваливай отсюда! — Кулаки сами сжались.

— Еще чего не хватало! — вскинул голову Корм. — Тут не твое поместье! Или ты что — и его купил уже?! Да, ко­нечно, ты у нас бога-атенький, все купить можешь... И ее, да?! — кивнул он в сторону Нэнси.

Краем глаза Ник заметил, что последняя фраза Нэн­си очень не понравилась — она резко взглянула на Корма и отступила от него на пару шагов, оказавшись рядом с бассейном.

— Она моя жена!

В тот момент, когда он услышал, как актер улещает Нэнси, суля ей исполнение всех ее мечтаний, — что-то перевернулось в его душе. Казалось бы, нужно только радо­ваться: его бывшая жена, с которой он именно сегодня собирается расстаться, будет не одна. И не с каким-нибудь неудачником, которому нужны только ее деньги: Корм известный актер, и к ней явно не ровно дышит (что бы он там ни говорил про «не романтика по натуре»).

Но здравый смысл тут был ни при чем. Его чахлые ро­стки даже не успели проклюнуться — все заглушила одна-единственная, простая и примитивная, застлавшая глаза багровой пеленой ярости мысль: «Как он смеет?! Она — моя! Моя жена!»

— Сволочь! — Очевидно не найдя иных аргументов, Корм решил прибегнуть к прямым оскорблениям.

— Что?!

— То самое! Тебе мамочка никогда в детстве не говори­ла, — голос актера стал тоненьким и противным, — что подслушивать чужие разговоры — это ха-амство?!

— А пошел ты! — Жест Ника едва ли можно было по­вторить в приличном обществе.

— Так вот — раз уж ты подслушивал, — перестал ерни­чать Кром, — для тебя, наверное, не будет новостью, что я предложил Нэнси выйти за меня замуж?!

— Ты... — начал Ник и быстро взглянул на Нэнси, кото­рая молча стояла на краю бассейна. Лицо ее кривилось в странной гримасе — казалось, она вот-вот то ли рассме­ется, то ли разрыдается.

Встретившись с ним взглядом, она сделала неловкий шаг, пошатнулась... Ник бросился вперед в попытке подхватить ее, но Стивен Корм оказался быстрее — от мощного рывка за плечо Нэнси впечаталась всем телом в актера и забилась, пытаясь высвободиться из его объ­ятий.

— Не тронь ее! — Ник дернул Нэнси к себе. Секунду они тянули ее, каждый в свою сторону, потом Ник попытался оттолкнуть Корма, тот лягнул в ответ — и оба опомнились, услышав взрыв дикого смеха.

— Неужели вы... — по лицу Нэнси текли слезы, рот ра­стянулся в безумной улыбке, — неужели вы оба не понимаете, как все это... смешно?!

Одним движением она высвободилась из их рук; рас­терянно, словно сама себе не веря, оглянулась на обоих — и снова расхохоталась. Замотала головой, будто пытаясь еще что-то сказать, — и бросилась бежать по дорожке, огибающей бассейн.

— Стой, — заорал Корм. — Стой! — Рванулся за ней, но было уже поздно. Нэнси свернула в сторону, исчезла за кустами, раздался еще один взрыв рыдающего сумасшед­шего хохота — и наступила тишина. — Сволочь! — обернулся к Нику актер. — Довел-таки, мать твою!

— Нечего хватать ее было! — Ник принял боксерскую стойку и, стоило актеру броситься вперед, нанес ему удар правой. «Авось попорчу морду!» — злорадно подумал он, на миг представив себе любимца публики с фингалом под глазом.

Как выяснилось, злорадствовать было рано. Пробле­ма состояла в том, что Ник не слишком хорошо умел драться — Стивен же в этом явно неплохо разбирался. Удар пролетел мимо цели: актер ловко отклонился и в свою очередь, выбросив вперед ногу (танцовщик, мать его!), пнул Ника в самое святое для мужчины место.

Прикрыться Ник не успел. Ботинок прошел вскользь, но боль, жуткая и беспощадная, мгновенно пронзила его до кончиков пальцев. Он инстинктивно согнулся и от но­вого мощного удара, пришедшегося по голове, полетел в бассейн. Наверное, Ник ненадолго потерял сознание, потому что следующее, что он почувствовал, это как его дергают за волосы, пинают в ребра и истошный голос орет прямо в ухо:

— Держись! Да держись же, сволочь!

Лишь теперь он сообразил, что болтается в воде в объ­ятиях Стивена Корма, который пытается привести его в чувство и заставить ухватиться за маячивший перед са­мым носом железный поручень.

— Ну держись же!

Ник послушно вцепился в поручень. Тут же последо­вало новое указание:

— Я сейчас вылезу — и потяну тебя. А ты сам тоже меш­ком не виси, мне одному не справиться!

Актер сноровисто вскарабкался наверх, и через секун­ду над краем бассейна показались его голова и руки. Ухва­тив Ника за плечи — точнее, за промокший насквозь сви­тер, — сказал:

— Давай, лезь!

К этому времени в голове у Ника уже прояснилось. Он попытался нащупать ногами ступеньки, не нашел, подтя­нулся на руках — и обнаружил наконец опору для ног. Боль в паху немного утихла — наверное, холодная вода по­могла.

— Лезь, лезь! — подбадривал Корм, продолжая тащить его вверх, пока Ник не перевалился животом через край бассейна. — Тяжеленный, сволочь! — Отпустил и сел, опи­раясь на руку и тяжело дыша.

— Каратист, твою мать! — не остался в долгу Ник, вы­ползая наверх и распластываясь рядом с ним.

Пару минут они молчали, отдыхиваясь. Наконец ак­тер спросил:

— Ты что, вообще плавать не умеешь?

— Посмотрим, как ты поплывешь, когда тебе по яй­цам врежут, — не поворачивая головы, огрызнулся Ник.

Его подташнивало, в желудке плескалась вода, а голо­ва до сих пор гудела. Да и промокшая до нитки одежда заставила его по-новому оценить утреннюю «бодрящую» прохладу.

Но не это сейчас было главным. Теперь, когда от зату­манившей разум ярости не осталось и следа, Ник чем даль­ше, тем отчетливее понимал, что если и есть кто-то, не считая самой Нэнси, кто может ответить на многие имевшиеся у него вопросы, — так это Стивен Корм.

Только как сделать, чтобы актер ответил на эти во­просы, а не развернулся и не ушел, смерив его напосле­док еще одним презрительным взглядом?..

— Может, пошли... ик!.. в дом? — На Ника вдруг напала неудержимая икота. — ...Ик!.. обсохнем, — неуверенно предложил он.

Конечно, они только что подрались... но с другой сто­роны — вполне логично предложить своему спасителю обсохнуть и согреться...

— Сам встанешь? — поинтересовался Корм.

В бунгало Нэнси не было. Ник, на правах хозяина, пре­доставил Корму халат и предложил вызвать горничную, чтобы та просушила и отгладила промокшие и потеряв­шие всякий вид черные брюки и черную шелковую руба­ху актера.

— Ага, — насмешливо отозвался тот. — Валяй, если хо­чешь завтра трехдюймовые заголовки в газетах... — На­писал пальцем в воздухе, повторяя вслух: — «Ночь после "Оскара": Стивен Корм и Ник Райан — любовники или друзья?!» — а то и что-нибудь похлеще. Из меня эти папарацци пятый год гомика пытаются сделать — во где они у меня уже сидят, — чиркнул рукой по горлу и ушел в душе­вую.

К тому времени, как он вернулся, Ник успел переодеть­ся, вытереть волосы и продумать, как лучше вести разго­вор, чтобы добиться желаемого.

Собственно, продумывать было особо нечего: с чело­веком, который ни в чем от него не зависел и не был особо заинтересован в его расположении, никакие хитрые под­ходы не помогли бы — оставалось только задать вопрос напрямую.

К счастью, Корм сам свернул в нужном направлении: слегка поколебавшись, спросил:

— А... Нэнси не пришла?

— Нет. Если через час не появится — пойду искать. Ду­маю, она где-то в лесу... «Плачет», — добавил про себя Ник. — Кофе?

— Да. Я позвоню, чтобы мне одежду привезли, — мой сотовый после купания сдох.

Разговаривал он довольно долго. Ник успел заварить кофе, найти в кухонном шкафчике коробку имбирного печенья и упаковку лимонных кексов, принести все это и еще шоколадки из собственных запасов — и, лишь когда он уселся в кресло, Корм отложил телефон.

— Через полчаса привезут.

Больше тянуть было нельзя — времени почти не оста­валось, — и Ник спросил, прямо в лоб:

— Когда ты с Нэнси разговаривал, ты про психушку упомянул. «Опять туда захотела...» — и все такое. Она что — лежала в... клинике?

— Та-ак. — Актер отставил чашку. — Я думал, ты позже подошел. — В голосе его Ник снова почувствовал подутихшую было неприязнь.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Ник был уже уверен, что ответа не получит, как вдруг Корм кивнул:

— Да, Нэнси провела пять недель в клинике для не­рвнобольных. Здесь, в Голливуде...

— А...

— ...В подобных случаях это стандартная, рекомендуе­мая врачами процедура.

— В каких случаях?

— А ты что — не знаешь?

— Нет. Иначе бы не спрашивал.

— При неудачной попытке самоубийства, — отчеканил актер.

— Что?! — Ник не поверил своим ушам. Что он такое несет?! — Нэнси?!

— Да, Нэнси! По-моему, мы именно о ней до сих пор говорили — или ты уже совсем в своих бабах запутался?

Но Нику было сейчас не до язвительных реплик Кор­ма и откровенной враждебности в его взгляде.

— Как это произошло?

Он понимал, что актер, скорее всего, говорит правду, но поверить до конца все еще не мог — так не вязались со всем обликом Нэнси эти страшные слова: «неудачная по­пытка самоубийства»...

— Она наглоталась снотворного. Таблеток двадцать, наверное, приняла. Потом говорила, что просто... заснуть пыталась, чтобы день быстрей прошел. Не знаю... Я на­шел ее уже в отключке и вызвал врача. Своего, так что ни огласки, ни полиции не было. Но врач поставил условие: чтобы она провела некоторое время в клинике.

— Когда это произошло?

— Четыре года назад. Когда она приехала ко мне из Нью-Йорка, после того как ты ее на эту... старую швабру променял.

— Я ее ни на кого не менял! — вспылил Ник. — Она сама от меня ушла!

— Ага. После того как застала ее в твоей постели...

— Это она тебе сказала?

— Да. — Судя по тону актера, подвергать сомнению сло­ва Нэнси он не собирался.

— А она тебе не сказала, каким я тогда был?! И что она слова мне не дала вымолвить: наорала, хлопнула дверью и была такова — этого она тебе тоже не сказала?! — Не сдержавшись, Ник грохнул кулаком по столу. — И что до сих пор меня слушать не желает — тоже не сказала?

Черт возьми, да сколько же это может продолжаться?! И почему он должен чувствовать себя виноватым, если не был ни в чем виноват?! И почему он действительно чув­ствует себя виноватым?!

— Так что, значит, все разговоры про тебя с Алисией — это все выдумка? — поинтересовался Корм.

— Да! — раздраженно бросил Ник. — То есть нет... в по­запрошлом году я... черт бы побрал всех этих баб! Но и Нэнси тоже к тому времени... — он хотел сказать, что зна­ет о ней все, в том числе и о мужчинах, с которыми она встречалась, — и передумал, — давно в Денвере жила!

— А тогда, четыре года назад?..

— А тогда, четыре года назад, Алисия приперлась ко мне в комнату — шампанского, понимаешь, захотелось ей на брудершафт выпить. И я не мог ее выставить — физи­чески не мог... ну, ноги у меня не работали! Что же мне — на помощь звать было?! А через минуту вошла Нэнси и... и все. На этом моя семейная жизнь закончилась.

Он сам не понимал, почему распинается перед совер­шенно незнакомым человеком, — но мучительно хотелось хоть кому-то объяснить, каким бредом с самого начала была вся эта история.

— Так почему же ты ей не позвонил?!

Ник не ожидал этого, заданного почти шепотом, во­проса.

— Когда?

— Тогда! Тогда, когда, как ты говоришь, она от тебя ушла! Когда она сидела и ждала твоего звонка!

— Потому что я не был ни в чем виноват! Я думал, что она поймет это и вернется, — а она взяла и уехала!

— Повоспитывать, значит, ее решил?

— Мне не за что было прощения просить!

Они уже не сидели — стояли по обе стороны стола, глядя друг другу в глаза. Корм говорил все так же тихо, но от ярости в его голосе, казалось, сам воздух вокруг них сейчас полыхнет пламенем.

— Не за что, говоришь? Она приехала — мне на нее смотреть страшно было! Серая, застывшая, плакала все время и на телефон смотрела, будто ждала, что он зазво­нит вот-вот. Я ее пытался как-то разговорить, рассме­шить — и видел, что она меня даже не слышит, а опять на этот чертов телефон уставилась. Говорила: «Я знаю, что он не позвонит... у него и номера-то твоего нет», и все равно... как наркоманка... Через неделю после ее при­езда я вышел ночью в холл и увидел, что она там сидит. В темноте, в ночной рубашке — сидит и на телефон смот­рит. Мне аж страшно стало. Я свет включил — только тут она словно очнулась. Заплакала и к себе в комнату убе­жала. Утром, перед уходом, я по всему дому телефоны попрятал, чтобы она их не видела. А вечером — нашел ее...

«Выходит, она не спала тогда с ним... — машинально удивился Ник — и тут же одернул себя: — Ну какое это име­ет сейчас значение?!»

Раздавшийся в дверь стук он воспринял с облегче­нием.

— Это, наверное, уже твои вещи. — И лишь когда Корм пошел открывать, вспомнил, что это может быть и Нэнси.

Но это была не Нэнси. Через минуту актер вернулся с пухлой пластиковой сумкой, швырнул ее в кресло и сно­ва уселся напротив.

— Ну что — вопросы еще есть? — усмехнулся он. «Шел бы ты уже...» — подумал Ник. Наверное, он мог бы сейчас спросить еще что-то о Нэнси и получить от­вет — только зачем? Достаточно и того, что он успел услы­шать...

— Тогда я спрошу, раз уж у нас такой откровенный раз­говор пошел. Зачем тебе понадобился этот контракт?

— Потому что если бы я просто пришел к ней и сказал: давай попробуем начать все сначала, — она бы меня и слу­шать не стала.

Глава 27

Сначала она смеялась и никак не могла остановиться, пока не заболело все внутри. Потом заплакала — и тоже не могла, да и не хотела останавливаться. А потом просто лежала на хвое, бездумно глядя на проплывавшие над го­ловой облака.

Никто из них так и не понял, насколько это было смеш­но и глупо! Две знаменитости, два, можно сказать, секс-символа Америки — и, словно ошалевшие кобели, сцепи­лись из-за дворняжки! Алисии небось такое и не снилось...

Лишь когда солнце начало всерьез припекать, Нэнси поднялась и медленно пошла к видневшемуся вдалеке, за деревьями, бунгало.

Дверь оказалась не заперта. Сначала она даже поду­мала, что в доме никого нет, но в следующий момент Ник появился из спальни.

— Я уже хотел идти тебя искать, — сказал он холодно и безразлично.

— Я... — начала Нэнси, но он отмахнулся, перебив ее:

— Позвони горничной, чтобы собрала вещи. Или сама собери. Нам пора ехать, — развернулся и ушел обратно, захлопнув за собой дверь.

Больше он до самого самолета не сказал ей ни слова. И в самолете тоже — сидел и молча смотрел в окно.

После взлета она попыталась заговорить с ним — объяснить... извиниться за Стива и за все остальное. До­тронулась до его плеча — Ник отчужденно взглянул на ее руку и снова отвернулся к окну.

Раскрыть рот Нэнси так и не решилась. Через несколь­ко минут Ник бросил в пространство:

— Я пошел спать, — отстегнул ремень и ушел в задний отсек.

На самом деле ей и самой жутко хотелось спать, и бо­лела голова, как всегда после слез, и есть тоже хотелось — стыдно, конечно, думать о еде, когда кругом все так пло­хо, — но... хотелось.

Чуть подумав, Нэнси позвонила Моди и попросила принести чего-нибудь поесть. Стюардесса привезла обыч­ный, обильно уставленный блюдами столик и была явно удивлена, что Ника нет в салоне. Даже покосилась пару раз на дверь спального отсека, словно ожидая, что он вот-вот выйдет, — но спросить ничего не решилась.

И слава богу, а то пришлось бы что-то придумывать... Не отвечать же правду: «Ник сердится, потому что он по­дрался из-за меня со Стивеном Кормом, а до того подслу­шал мой разговор с ним, и...»

Нэнси понимала что сейчас, пока есть время, нужно получше обдумать, что сказать Нику, когда он встанет... когда захочет с ней говорить. Ведь захочет же когда-ни­будь! Но в отупевшей голове упорно крутились несуще­ственные мелочи: что жалко оставлять половину омлета — ведь подогретый не такой вкусный; и жалко, что нет ря­дом Дарры — можно было бы хоть ей отдать; и хорошо, что Ник со Стивом всерьез не подрались... а интересно, как на самом деле дерутся мужчины? Она никогда не ви­дела, только в кино...

С этими мыслями Нэнси и заснула, еле успев добрать­ся до диванчика и свернуться там, укрывшись пледом.

Проснулась она от того, что ее потрясли за плечо. Услышала:

— Скоро подлетаем!

Открыла глаза, уставилась на Ника — и только через пару секунд вспомнила, что они в ссоре.

Увидев, что Нэнси очнулась, он кивнул, потянулся убрать с ее лица растрепавшиеся волосы и внезапно, слов­но обжегся, сердито отдернул руку. Отошел, сел, уставил­ся в окно. Спросил не оборачиваясь:

— Кофе будешь — или сказать Моди, чтобы убирала?

На столе опять была выставлена еда.

— Буду, а ты?

— Я уже.

Всем своим видом он демонстрировал полное неже­лание разговаривать с ней.

Спать Нэнси уже не хотелось, и в голове стало куда яс­нее. Она умылась и причесалась, одновременно обдумы­вая и «про себя» репетируя извинительную речь: «Ник, я не думала, что так получится... Мы со Стивеном давно зна­комы, и мне хотелось с ним поговорить. Не сердись, что я тебе сразу не сказала...» Понятно, что звучит это на ред­кость глупо и неубедительно. Но что-то же сказать надо!

Наконец, решившись, она глубоко вдохнула и дотро­нулась до его руки.

— Ник, я...

Ник обернулся и смерил ее хмурым взглядом.

— Тебе обязательно говорить это сейчас? Мне нужно кое о чем подумать — не отвлекай меня.

Они долетели, и вышли из самолета (вокруг все было покрыто снегом, сверкавшим так, что стало больно глазам, — да, это не Калифорния!), и сели в прибывший «мер­седес» — а Ник все молчал. Лишь, подъезжая к вилле, сказал:

— Когда отдохнешь, зайди, пожалуйста, ко мне в каби­нет — нам надо поговорить.

И только тут Нэнси впервые стало по-настоящему страшно...

Он едва успел вынуть из сейфа и наскоро просмотреть все подготовленные бумаги, как мисс Эмбер доложила по селектору:

— Пришла миссис Райан.

Нэнси вошла в кабинет, придерживая за ошейник рву­щуюся вперед собаку. Еще рывок — и она осталась стоять, потирая руку, а рыжее мохнатое тело устремилось к нему.

— Извини, она сидела тут под дверью, — быстро сказа­ла Нэнси. — Дарра, фу! Лежать!

Не обращая на нее внимания, собака полезла лапами на подлокотник. Ник вспомнил горестное: «Она ему хвостом виляет, а на меня даже не смотрит...»

— Фу! Ступай! — рявкнул он.

Собака отскочила, продолжая глядеть на него и махать хвостом. В глазах Нэнси тоже промелькнуло удивление, брови сдвинулись.

— Она только хотела поздороваться...

Дотянуться бы, разгладить пальцем эту складочку меж­ду бровями, сказать: «Ну что ты сердишься, дурашка?! Я же для тебя, чтобы ты не обижалась!..»

Но он сдержался. Разговор был уже продуман — десят­ки раз. Кивнул Нэнси на стул напротив и, когда она послуш­но села, спросил последнее, чего не знал, что так и не успел спросить за все это время:

— Я несколько месяцев назад случайно встретил Данвуда, и он мне сказал... Ты... правда хотела тогда ре­бенка?

Несколько секунд Нэнси молча смотрела на него, слов­но пытаясь сообразить — о чем это он?! Потом Ник уви­дел, как глаза ее постепенно наполняются слезами, но, когда она заговорила, голос звучал почти нормально — лишь слегка надтреснуто:

— Ты все время сердился. И непонятно на что... Ино­гда мы сидим, разговариваем, вроде все хорошо — и вдруг у тебя в глазах что-то такое мелькает... что спрятаться хо­чется. И главное, непонятно почему! Вслух ты ничего не говорил... но я же видела... Как будто я тебя уже тем, что я есть, раздражаю. И ты никогда мне ничего хорошего не говорил — ничего... Понимаешь, ладно ты ни разу не ска­зал мне, что любишь меня — ну... действительно не лю­бил, что делать... но мог бы сказать хоть: «Ты мне нра­вишься, Нэнси», или там... «Я рад, что ты со мной», или «Ты нужна мне»... Чтобы я не чувствовала так сильно, что навязалась тебе. Но я все думала, что, может...

Нэнси всхлипнула, и Ник испугался, что сейчас она заплачет, но она только вытерла слезы каким-то незнакомым упрямым жестом.

— А потом ты накричал на меня... что я за тебя из-за денег вышла. И я поняла, что ничего хорошего уже не получится...

— Но я же извинился тогда! — не выдержал он.

— Нет, Ник, — покачала она головой. — Ты просто ска­зал, что не должен был говорить этого вслух...

Ну какое это имеет значение, что именно он сказал, — главное, что он извинился, он же ясно помнит, что извинился, почти сразу! И они помирились и больше не вспо­минали эту дурацкую историю!

— ...И я подумала, что если у нас будет ребенок, и, зна­чит... ну... вроде как нормальная семья, может быть, ты перестанешь злиться. Ну... глупая была. Мне же тогда сколько было лет!

Она не сдержалась, снова всхлипнула, замотала голо­вой — и вскинула ее сердито.

— Что сейчас говорить-то? Ты что, обязательно хо­чешь, чтобы я заплакала?

— Нет. — Ник и в самом деле меньше всего хотел не­нужных слез. — Я хочу тебе сказать, что наш контракт окончен. Вот твои деньги. — Он достал и перебросил ей через стол заранее подписанный чек.

«У нас же еще девятнадцать дней!» В первую секунду слова Ника показались ей шуткой. Он же знает — впереди еще девятнадцать дней!

Но в следующий миг реальность обрушилась на Нэнси.

Из горла сразу исчез воздух, показалось — вокруг вода, холодная и не дающая вдохнуть или шевельнуться.

Она знала, что он может разорвать контракт в любой момент, но сжилась с этим — как люди обычно сживаются с мыслью о смерти. И даже то, что осталось девятнадцать дней, воспринимала как-то... теоретически. Просто как цифру.

И вот...

Нэнси покрепче вцепилась в гриву Дарры, словно ища в ней опору. Протянула руку, взяла чек. Машинально по­искала глазами, куда его спрятать, но карманов не было — и, зажав его в руке, начала вставать. Нужно, наверное, что-то сказать — поблагодарить, попрощаться?..

— Подожди, сядь. Возможно, мы больше не увидимся. Я хочу тебе отдать все остальное тоже.

Что — остальное?..

Ник открыл лежавшую на столе папку и, перебирая и откладывая одну за другой находившиеся в ней бумаги, заговорил:

— Когда ты выходила за меня замуж, я обещал тебе ре­шить все твои финансовые проблемы. Так вот — я хочу отчитаться. Прежде всего, дом, в котором живет твоя мать, принадлежит теперь тебе. Полностью. Она не име­ет права ни заложить его, ни продать, ни изменить что-либо внутри без твоего письменного согласия. Или согла­сия твоего доверенного лица. В роли этого доверенного лица в настоящее время выступает один адвокат в Хьюс­тоне — тут есть его данные. Не знаю, интересно ли это тебе, но деньги, которые Алисия получила в качестве от­ступного, растратить она не может — они вложены таким образом, что ей доступны только проценты. Для того чтобы выкупить дом, я воспользовался теми деньгами, которые оставил тебе отец... точнее, частью их. Осталь­ные же деньги на протяжении этих лет я вкладывал в дело, так что теперь у тебя на счете свыше двух миллионов дол­ларов...

Нэнси пыталась понять, о чем он говорит. Два милли­она... Она — богата?

Слова еле долетали до ее сознания, то и дело превра­щаясь в бессмысленный шум, словно кто-то незаметно подкрался сзади и закрывал ей уши ладонями.

Сейчас Ник договорит — и ей больше нечего будет де­лать в этом кабинете. Надо будет встать, повернуться к нему спиной. И больше не видеть эти четко очерчен­ные губы, и глаза — сгустки бирюзового пламени, и хмуро изогнутые брови, и маленький шрамик на подбородке...

— Ты меня слушаешь?! — Он вынул из папки и подтолк­нул к Нэнси запечатанный парой скрепок пакетик. — Возьми, это тоже твое.

Только тут она опомнилась и вернулась в реальность. Взяла пакетик, попыталась рассмотреть, что внутри, — и замерла, даже сквозь несколько слоев отблескивающе­го полиэтилена узнав знакомую с детства вещь. Недоумен­но взглянула на Ника...

— Это твой браслет, — пояснил он. — Я забрал его у Алисии. Купил ей взамен другой — тот самый, которым она теперь всем хвастается, — усмехнулся. — На нем брил­лианты крупнее.

Он захлопнул папку, щелкнул застежкой и протянул Нэнси.

— Возьми, тут все документы.

«Вот и все», — пронеслось в голове. Вот и все...

Теперь нужно взять папку, встать, повернуться и сде­лать первый, самый трудный шаг. И еще один... и еще...

Она прошла уже больше полпути, когда услышала сзади:

— Нэнси, не уходи... Пожалуйста, не уходи. Я люблю тебя... ...Я люблю тебя. Ты мне нравишься. Я хочу, чтобы ты была со мной. Ты нужна мне... — Каждое следующее слово давалось легче предыдущего.

Нэнси застыла на месте, и Ник неловко начал выле­зать из-за стола, продолжая говорить, словно именно эти слова были той нитью, которая удерживала ее, не давая сделать следующий шаг.

— Я люблю тебя. Не уходи, пожалуйста, не уходи. Кон­тракта больше нет — но ты все равно не уходи. Я люблю тебя. Я приехал сюда, в этот дурацкий Денвер, из-за тебя, чтобы быть с тобой. Я знаю, что виноват, что не позво­нил тогда, — только ты, пожалуйста, не уходи...

Он шел к ней и боялся, что сейчас она опомнится и снова шагнет к двери. Разделявшие их несколько ярдов казались бесконечными.

— ...Я придумал этот контракт, потому что не знал, как сделать, чтобы ты ко мне вернулась. Я люблю тебя... Я думал — мы окажемся вместе, и все станет хорошо... само собой. Все получилось не то и не так, сразу как-то пошло наперекосяк... только ты, пожалуйста, не уходи...

Добрался, дошел, положил руки на плечи и развернул к себе. И взглянул в залитое слезами несчастное лицо. И повторил — еще раз:

— Я люблю тебя...

Глава 28

— Неужели я никогда не говорил тебе, что ты мне нра­вишься?!

— Ни разу.

— Ты мне ужасно нравишься. Я помню, я тебя встре­тил в первый раз, на кольце тогда, — и все представлял потом, какая ты... без одежды. Ну чего ты смеешься?! Дай за ушком поцелую!

Они лежали на постели в ее спальне, спрятавшись там от всего мира.

Нэнси все еще плакала, когда Ник увел ее туда, на ходу бросив мисс Эмбер: «Сегодня меня нет!» Плюхнулся на кровать не раздеваясь, притянул ее к себе и прикрыл сверху краем покрывала.

Сначала она всхлипывала, мотала головой, подвывала, пыталась остановиться — но не выдерживала и снова зали­вала рубашку слезами, судорожно цепляясь за него обеими руками и обнимая за шею. Потом — притихла, но продол­жала цепляться. Потом — подняла голову и начала жалоб­но, неуверенно улыбаться. А Ник все шептал и шептал ей на ухо какую-то чушь: про вагон носовых платков, кото­рые он закажет, чтобы хватило хоть на пару недель; и про то, что она не котенок, а упрямый глупый ослик — и как он раньше этого не понял?! — и как он повезет ее к себе на остров — у него есть собственный островок в Багам­ском архипелаге, и там пляж, и цветы, и дом с верандой и черепичной крышей — и собаку тоже возьмем, а как же, обязательно; и что они там будут вместе делать — не с со­бакой, а с самой Нэнси, конечно...

А она кивала, и улыбалась, и всхлипывала еще ино­гда... И неожиданно спросила:

— А почему ты мне раньше всего этого не говорил?

Ник опешил, не зная, что ответить, и ляпнул первое, что пришло в голову:

— Стеснялся...

Это прозвучало глупо — он сам понял, насколько глу­по, но увидел, что Нэнси поверила, сразу, не задумыва­ясь, — и рассмеялась. А потом снова заплакала...

Ему не хотелось отпускать ее даже на секунду, даже для того, чтобы раздеть и раздеться самому. Да и... если гово­рить честно, Ник не был уверен, что после бессонной ночи и после всего, что произошло за последние сутки, окажется «на высоте».

Им владело колоссальное чувство облегчения, на­столько сильное, что не оставалось места ни для чего другого. Хотелось только одного: вот прямо сейчас рух­нуть лицом в подушку и заснуть, как после тяжелой изну­рительной работы. Но вместо этого, неожиданно для себя, он начал рассказывать Нэнси о своем пентхаусе в Нью-Йорке:

— ...Тебе понравится! Ты знаешь, какие у меня там полы? Мозаичные, и с подогревом снизу. Я это сам приду­мал, и эскиз тоже сделал сам. По такому полу очень при­ятно босиком ходить. И камни у меня там стоят — краси­во, с подсветкой... — Он отключился на полуслове, даже не поняв, что засыпает...

Очнулся Ник так же внезапно. Вздрогнул, открыл гла­за и понял, что нарушил усвоенное с детства категори­ческое правило: не спать в одежде. Нэнси лежала рядом и смотрела на него внимательными светло-карими гла­зами.

— Ты чего — не спишь? — спросил он.

Она помотала головой.

— Я долго спал?

— Час... чуть больше. Я не хотела будить, а мне с собакой надо идти.

Энергичные хлопки хвостом по покрывалу, которые раздались при этих словах, подсказали Нику, кто так хорошо и уютно грел ему ноги, привалившись к ним лохматым боком.

Ну нет! Никуда он ее не отпустит!

Перекатившись на спину, Ник нашел в кармане телефон и позвонил Джеральду. Попросил, чтобы тот, во-первых, погулял с собакой (Нэнси при этих словах попыталась что-то возразить — пришлось зажать ей рот свободной рукой); а во-вторых, чтобы распорядился погрузить на сервировочный столик и привезти в спальню все, предназначалось им на ужин.

Только после этого он отпустил Нэнси.

— Ты чего?! — Она уставилась на него круглыми удивленными глазами.

— Лично я намерен до утра из этой комнаты не выходить. А ты, как хорошая жена, должна меня вдохновлять, заботиться обо мне — и не оставлять ни на минуту!

Встал, выпихнул в коридор упирающуюся собаку, вернувшись, растянулся на кровати.

— Ну вот! Теперь можешь меня вдохновлять!

— А как?! — Нэнси устроилась рядом «ящеркой», опираясь на локти.

— Ну... ты можешь меня раздеть, и сама тоже снять с себя все лишнее, — начал перечислять Ник. — Можешь сказать мне что-нибудь... приятное — а то я тебе стол всего наговорил, а ты мне ничего. Так что давай, говори — а я буду лежать и млеть!

— Да ну, Ник! Ты же и сам все знаешь!

— Знаю. Давай, говори! — Закрыл глаза и приготовился млеть.

— Ты мне очень понравился, с самого начала. Посмотрел — такой сердитый-сердитый, а я подумала, что у тебя потрясающе красивые глаза, — начала Нэнси, стаскивая с него галстук. — А потом я всегда радовалась, когда встречала тебя на кольце. — Расстегнула пару пуговиц на рубашке. — Для меня это примета была: если тебя увижу — поговорю с тобой, то весь день хорошо пойдет...

— Кстати, пока не забыл, — вспомнил Ник и открыл глаза. — Я вовсе не пожалел тогда, что сделал тебе предложение. Я жутко злился — думал, что сейчас ты откажешь­ся, и я буду выглядеть полным идиотом, и все вместе по­лучится очень противно и унизительно.

— Ты что?! — сказала она серьезно и удивленно. — Я бы тебе никогда не отказала. Ты мне тогда очень нравился.

— А сейчас? — усмехнулся он.

— Что — сейчас?

— Сейчас — нравлюсь?..

Нэнси молча, все так же серьезно кивнула, чуть по­жав плечами, словно извиняясь перед ним за это.

— Тогда давай, говори дальше! — И снова закрыл глаза.

— Я очень не хотела в тебя влюбляться, потому что ты красивый...

Если бы Ник услышал подобные слова из уст другой женщины, то постарался бы пропустить их мимо ушей, чтобы не злиться лишний раз на всякую сентименталь­ную чепуху, — а тут лежал и чувствовал, что с лица не схо­дит идиотская довольная улыбка.

Подумать только — она не хотела в него влюбляться!..

Глава 29

Он никак не мог взять в толк, что нужно сидящей на­против него женщине.

— ...Это просто какой-то ужас — мне стыдно людям в глаза смотреть! Ну как ты мог со мной так поступить? И газеты, и Пэмми! Я из дома боюсь выйти!..

На этот раз Алисия изменила своему обыкновению предупреждать о визите звонком. Ник предполагал, что она еще в Европе, и в первый момент удивился, услышав голос мисс Эмбер: «Мистер Райан, приехала мисс Хэнсфорд. Она сейчас поднимается наверх». В деловитом го­лосе секретарши ему почудились некие вопросительно-тревожные интонации.

Захотелось рявкнуть в селектор: «Гоните ее к черту!» Ну в самом деле — что ей здесь надо?! Тем более именно сейчас!

Они с Нэнси пять дней как вернулись из Денвера.

Она понемногу обживалась в его пентхаусе: расставила по всему дому вкусно пахнущие лимоном и мятой свечки в пузатых стеклянных подсвечниках, спрашивала, что он хочет на ужин, а уходя с собакой, оставлял записку: «Мы с Даррой гуляем!», а вместо подписи смешную рожицу. И радовалась, когда он приходил с работы, и засыпала рядом с ним в огромной, сделанной на заказ под его рост, кровати, и сегодня утром, когда зазвонил будильник, обняла его за шею, сонно пробормотала: «Моя бы воля — издала бы закон: чтобы все будильники собрать и в море скинуть...» — но потом все-таки встала, попила с ним за компанию кофе и поцеловала его перед уходом. Ник подозревал, что стоило ему выйти за дверь, как она тут же вернулась под теплое одеяло «досыпать».

И как раз сегодня вечером он хотел повезти ее к Бену — похвастаться; а третьего дня сидел в кабинете — и вдруг ни с того ни с сего, подумал, что надо покупать новый дом, побольше: ведь у него теперь семья!

И вот сейчас эта стерва, явившаяся так некстати, может все испортить!

Началось все с попреков.

Ник уже приготовился к обычному нудному монологу, который можно спокойно пропустить мимо ушей и прикидывал, как бы побыстрее ее спровадить.

Нэнси сейчас дома не было — она поехала в университет, выяснять что-то насчет своей будущей учебы, собиралась еще пробежаться по магазинам и вернуться часам к пяти — и, если бы удалось сделать так, чтобы она вооб­ще не узнала о визите матери, это был бы оптимальный вариант!

И тут резанувшее внезапно уши истерическое: «Я не ожидала от тебя такого предательства!» заставило Ника с удивлением прислушаться.

Сначала он не понимал, в чем дело, — в его адрес сы­пались какие-то нелепые обвинения: «Ты меня опозорил!.. Мне стыдно смотреть людям в глаза! Ну как ты мог?! Мне не захотели продлить кредит!..» Да какое он имеет отно­шение к ее кредиту?!

И лишь через минуту до него дошло: речь идет все о том же инциденте на балу в Чикаго, когда он вынужден был объяснить «тете Памеле», что не имеет ни малейшего намерения жениться на Алисии и, более того, женат на Нэнси, причем уже не первый год!

Миссис Бретиган, естественно, позаботилась, чтобы сенсационную новость узнал весь хьюстонский бомонд, плюс к этому заметки в светской хронике, где упомина­лась «миссис Райан», — короче, Алисия с ее враньем ока­залась в крайне неприятном, чтобы не сказать больше, положении — и обвиняла в этом его, Ника!

«Ну за что мне такая напасть!» — тоскливо поду­мал он.

А главное, нельзя, именно сейчас нельзя высказать ей то, что он о ней думает, и выгнать взашей, вместе со все­ми ее упреками и обвинениями! С нее станется в ответ удариться в слезы, закатить истерику и устроить сцену на публику в вестибюле. И если при этом она нос к носу столк­нется с возвращающейся домой Нэнси... очень бы этого не хотелось!