Кольцо

Нэнси казалось, что жизнь ее, прежде спокойная и раз­меренная, понеслась вперед так стремительно, что не было времени даже толком обдумать происходящее. Это напоминало вырезанные и смонтированные вместе ко­роткие эпизоды из какого-то фильма — нечто вроде «крат­кого содержания предыдущих серий».

Вот она завтракает у Ника, и он говорит, что хочет пожениться прямо послезавтра, еще до конца рождествен­ских каникул — и она кивает (и она кивает!!!).

Потом он спрашивает:

— Ты хочешь пригласить кого-то на свадьбу?

И Нэнси тут же вспоминает приемы, устраиваемые мамой... Наверное, Алисия будет очень недовольна, ко­гда узнает, что дочь вышла замуж, при этом лишив ее воз­можности устроить «семейное торжество» на двести че­ловек.

— Не знаю... С работы приглашать нужно либо всех, либо никого — а то остальные обидятся... и многие поразъ­ехались на каникулы. Так что, наверное, нет. Только Роб­би. А ты?

— Кроме Бена, никого, — отвечает он, и она думает, что ничего о нем не знает — ни кто его родители, ни даже сколько ему лет. За последние годы я как-то потерял связь со всеми друзьями. — И украдкой бросает взгляд на свои ноги. Нэнси уже научилась улавливать эти короткие взгляды.

А вот она звонит Робби, говорит, что послезавтра вы­ходит замуж, и приглашает ее на свадьбу. Робби кричит в трубку:

«Ты с ума сошла?!» — и на следующий день с утра при­езжает к ней под предлогом «помочь собраться» (хотя со­бирать-то особо нечего), а на самом деле узнать все по­дробности.

И Нэнси рассказывает ей о Нике, говорит, что они знакомы уже три месяца (кому какое дело, что они всего лишь встречались на несколько минут на беговой дорож­ке) — а теперь вот он сделал ей предложение. И вспоми­нает это предложение... и то, что он не сказал ни слова о любви, ни даже о том, что она нравится ему, — только целовал так, словно хотел выпить из нее душу, и глаза у него были совершенно сумасшедшие.

А Робби говорит, что она, Нэнси, авантюристка — раз­ве можно вот так, сразу, выходить замуж за человека, ко­торого едва знаешь?! (Смешно — Робби, которая после школы сразу уехала одна в Нью-Йорк, сменила десять мест работы, пока не осела в риэлторской конторе, уже успела выйти замуж и развестись — и вдруг считает ее авантюристкой!)

Начинает расспрашивать: «Ну, и как он?!» Нэнси по­нимает, что она имеет в виду, и отвечает, что с этим у него все о'кей. Ни к чему людям знать... Нику бы это не понра­вилось.

Потом Робби кричит: «Слушай, давай устроим девич­ник, чтобы было как положено!» — и они заказывают пиц­цу, и мороженое, и бутылку вина — и весь вечер веселят­ся, а под конец уже с хохотом катаются по кровати, вспо­миная школьные вечеринки и как за Нэнси ухаживал этот придурок Джад Веллер, считавший себя похожим на Эл­виса Пресли.

Но тут звонит Ник и спрашивает, во сколько утром прислать машину (завтра она переезжает к нему, завтра уже свадьба!), — и Нэнси вдруг понимает, что на самом деле ему просто хочется поговорить с ней. А подвыпившая Робби хихикает и в конце концов орет во весь голос: «Бросай трубку, завтра наговоритесь!» — приходится объяснять Нику, кто здесь вопит и что они делают — и он смеется...

А потом Нэнси лежит полночи без сна и думает, вспо­минает... И в первый раз задумывается: правильно ли по­ступает? Только задуматься не очень получается — в голо­ву лезут всякие посторонние мысли. И внутри все дро­жит — не от страха, а как бы... в предвкушении, и хочется, чтобы быстрее наступало утро, когда еще что-то будет.

Она решает не говорить матери о том, что вышла за­муж, — просто оставить сообщение, что уезжает и звонить в ближайшее время не будет. А куда уезжает — неважно.

И вдруг, вспышкой — странная мысль: у Ника глаза по­хожи на ночник, который он сделал. Тоже — будто за цвет­ным кристаллом горит и переливается огонек. С этой мыс­лью Нэнси и засыпает...

А утром, естественно, просыпает — и вскакивает от стука в дверь. Появляется Бен, и Нэнси страшно неудоб­но — она еще в халате, но он, будто так и положено, спра­шивает: «Тебе заварить кофе?» — и идет на кухню, но за­стревает возле коробки с видеокассетами.

И когда она выходит из ванной, он все еще сидит на корточках и перебирает кассеты, вытащив половину на­ружу. И только что не облизывается. Оказывается, ему тоже нравятся старые вестерны.

Она спрашивает: «А что любит смотреть Ник?» — что­бы хоть что-то про него знать. Но Бен пожимает плеча­ми и говорит: «Ничего. Он редко что-то смотрит, кроме биржевых сводок и новостей».

А потом он стаскивает вниз коробки и чемоданы — и они едут к Нику... точнее, домой, — мысленно поправля­ет себя Нэнси. Ведь теперь это будет и ее дом! Ей стано­вится вдруг не по себе, но Бен ничего не замечает и про­должает спрашивать что-то о фильмах. Она машинально отвечает — и думает: «А Ник бы заметил...»

Ей хочется его скорее увидеть — может быть, при нем пропадет неожиданно возникшее чувство неловкости и нереальности всего происходящего? Но его нет... они вхо­дят в дом — а его нет...

Нэнси озирается, и Бен, поняв этот взгляд, объясня­ет: «Ник работает. Он обычно уже с шести на ногах... ну то есть... сама понимаешь. Он не любит, когда к нему в кабинет суются — подожди, скоро сам вылезет».

А ее новая спальня большая, светлая — и какая-то ужас­но пустая. Голые стены, кровать с резной спинкой и блед­но-розовым гобеленовым покрывалом, рядом тумбочка, и на ней — единственное яркое пятно во всей комнате — ночник! Нэнси тут же включает его — пусть светится, веселее будет.

Бен приносит остальные коробки, говорит: «Все, рас­полагайся! Если что нужно — я в гостиной», — почему-то ухмыляется — и уходит.

И она начинает «располагаться»...

Все утро Ник то и дело поглядывал в окно, дожидаясь возвращения Бена. Точнее, приезда Нэнси.

С того момента, как она сказала: «Я согласна», он, сам того не желая, пребывал в весьма растрепанных чувствах. Почему она согласилась? Что оказалось для нее важнее всего? Деньги? Возможность учиться? Что ж — это имен­но то, что он ей обещал...

Но что будет дальше? Как будут складываться и к чему придут их отношения, основанные, с ее стороны, на чис­то прагматическом интересе, а с его — на остром, живот­ном, атавистическом желании любой ценой забрать ее (вот эту, именно эту, веселую, живую и пахнущую травой) себе?

Когда Нэнси в то утро пришла обсуждать «техниче­ские вопросы», Ник сразу почувствовал, что она оживает.

И улыбка уже не выглядела вымученной, и глаза смотре­ли повеселее — словно опустошенный сосуд постепенно, капля за каплей, начал наполняться прежней радостной энергией.

Хуже было другое: то ли из-за того, что он рассказал ей, то ли потому, что (и это наиболее вероятно!) она боя­лась повторения вчерашней выходки, когда он набросил­ся на нее, словно дикарь, — но, казалось, Нэнси начала стес­няться его. Даже не поцеловала при встрече — только про­тянула руку и, стоило ему пожать ее, тут же отдернулась.

Ник сделал вид, что ничего не заметил, и повел ее за­втракать. С ходу предложил пожениться послезавтра (са­мому себе не признаваясь, что движим все тем же перво­бытным желанием: «Скорее! Ее — сюда, себе!»). С облегче­нием воспринял то, что Нэнси не вознамерилась устроить пышное торжество и пригласить целую орду гостей, кото­рые бы смотрели на них и жалели ее (или его?..).

Отвел ее на кухню и представил миссис Фоллет:

— Вот это моя будущая жена! Теперь вам будет с кем обсуждать мое меню! — добавил он с легким злорадством (то, что Ник наотрез отказывался тратить время на про­цедуру под названием «обсуждение недельного меню», слу­жило, по сведениям Бена, поводом для определенного не­довольства).

Миссис Фоллет явно смутилась.

В тот день все в доме — включая и Ника — чувствовали себя немного не в своей тарелке. Все, кроме Бена, кото­рый с первой минуты знакомства, словно так и полага­лось, начал называть Нэнси по имени.

Ник про себя решил, что это уж слишком! Ему самому, конечно, было бы глупо пытаться «сохранить дистанцию» с человеком, который последние шесть лет ворочает его тело, вставляет ему катетер и — пардон! — моет задницу. Но Нэнси-то — другое дело, и фамильярничать с ней Бену было вовсе не обязательно.

Постепенно убедившись, что он ведет себя вполне «цивилизованно», Нэнси перестала дичиться и просиде­ла у него полдня, болтая о том о сем. Под конец она уже не пыталась убрать прочно оккупированную им руку, а на прощание поцеловала — правда, в щеку, но все равно...

Задумавшись, Ник не сразу понял, что из гостиной до­носятся знакомые звуки выстрелов. Выскочив в гостиную, он обнаружил Бена, развалившегося в кресле и с блажен­ным видом уставившегося в телевизор, откуда доносились какие-то по-особому подвывающие выстрелы и — вместо привычной полицейской сирены — цокот копыт. Увидев Ника, Бен щелкнул пультом и доложил:

— Привез. Видеотека у нее шикарная — сплошные вес­терны! Я один уже позаимствовал, — кивнул в сторону эк­рана.

Как будто его об этом спрашивали!

В спальню Нэнси Ник вкатился с налета, привычно открыв дверь пультом, и, лишь оказавшись внутри, поду­мал, что, наверное, стоило постучать.

Она стояла у окна и обернулась — и обрадовалась. И он рассмеялся, сам не зная чему — просто потому, что на Нэн­си был розовый спортивный костюм, полосатые яркие гольфы и тапочки-«собачки» с висячими ушами и глазами-пуговицами.

— Ты чего? — удивилась Нэнси. Бросила на себя взгляд и, кажется, немного смутилась. — Я люблю так одевать­ся... Так веселее!

— Мне ужасно нравятся твои тапки.

Подъехал вплотную, получил свой (полагающийся же­ниху!) поцелуй и поцеловал в ответ — в первый раз, не счи­тая его дикарской эскапады. Губы оказались прохладными и нежными — больше ничего он распробовать не успел.

Ему стало весело, и показалось неважным все, о чем он думал, — главное, что Нэнси здесь, вот такая, теплая и домашняя... и будет теперь здесь...

— Ну как? Все в порядке? Устраиваешься?

— Мне, наверное, понадобится кое-какая мебель... А то сидеть негде, и кассеты ставить... и зеркала нет...

— А ты садись ко мне на колени, — предложил он, улы­баясь.

Во время мгновенной паузы, когда Нэнси удивленно уставилась на него, внутри стало холодно. Зря он это сде­лал — если она сейчас откажется, обоим будет неловко...

Он уже хотел сказать, что пошутил, но тут Нэнси шаг­нула к нему и действительно уселась на колени.

Почти инстинктивно Ник обнял ее, прижался лбом к ее виску, а в голове уже вертелось: «Зачем вести себя так глупо, разыгрывая влюбленную парочку, — ведь она знает... и знает, что я знаю, что она знает...». Ему стало вдруг невыносимо стыдно. Он показался са­мому себе похожим на восьмидесятилетнего старика, ко­торый уже ничего не может и приглашает девочек по вы­зову, просто чтобы потрогать их и посмотреть, как они перед ним раздеваются. (Интересно, почему он этого ни­когда не делал?!)

Возможно, они с Нэнси смогут стать друзьями... если он сам не выкинет какую-нибудь глупость, после которой она начнет испытывать к нему неприязнь или отвраще­ние... И не дай бог, она решит, что обязана терпеть его прикосновения и поцелуи — в обмен на то, что он может дать ей. Может быть, ей и сейчас не слишком приятно сидеть у него на коленях... на его мертвых коленях... все равно что на еще не остывшем трупе.

— Ник... — Нэнси повернула голову, и теплое, пахну­щее кофе дыхание пощекотало ему губы, словно пригла­шая. — Ты чего?

— Ничего. — Он целомудренно поцеловал ее в щечку. — Ты завтракала? — (Может, и правда получится стать дру­зьями?) — Мировой судья придет в семь. — (Хоть какое-то преимущество его положения — не надо тащиться в мэ­рию...)

Глава 10

Нэнси всегда думала, что свою свадьбу она запомнит на всю жизнь — каждую деталь, каждую подробность... и, может быть, когда-нибудь, расскажет своей дочке, как это было. Но то ли от волнения, то ли потому, что все произошло очень быстро, запомнить не удалось почти ни­чего.

Только один короткий эпизод — когда они ждали ми­рового судью, Робби, чуть ли не подпрыгивая от волне­ния, вдруг вдохновенно затараторила старый детский стишок:

Что-то старое, родное, что-то новое такое...

Дойдя до слов «лучезарно-голубое», она повернулась к Нэнси и оглядела ее:

— Чтобы было «чужое», я тебе дам свой платочек, а новое что-нибудь ты надела? А-а, платье? Ну хорошо...

А где у тебя «лучезарно-голубое»?! Хоть какую-нибудь лен­точку надо повязать!

— Ну перестань, что за глупости! — попыталась отбить­ся Нэнси. Ей было неудобно — Ник смотрел на них во все глаза, а Бен уже откровенно ухмылялся, особенно после бестактного вопроса Робби:

— Или у тебя внизу что-то голубое есть?!

— Ну какое это имеет значение?!

— Как — какое имеет значение?! Ты что, не понима­ешь?! — Робби обернулась. — Ник, ну хоть вы ей скажи­те — это же примета! Так положено!

Ник сначала мгновенно разозлился — Нэнси это сра­зу почувствовала, — а потом вдруг махнул рукой и рассмеялся:

— Ладно... будет вам сейчас «лучезарно-голубое»!

Выехал из комнаты — и почти сразу же вернулся.

— Вот... это достаточно голубое? — На ладони у него лежал камень размером с крупную виноградину — ярко-голубой, чуть ли не светящийся.

— Ой, а что это?! — вытаращилась Робби.

— Это голубой топаз. Из Южной Америки, — пояснил Ник, обращаясь к Нэнси. — Я тебе потом из него что-ни­будь сделаю — например, серьги, его можно пополам рас­пилить. Держи!

Нэнси осторожно взяла — топаз оказался тяжелым, маслянистым на ощупь и теплым от его руки. Подумала, что ни в коем случае не даст портить и пилить этот каму­шек, похожий на голубую звездочку.

— Ой, как здорово! Его можно завернуть в мой плато­чек и запихнуть тебе... — Тут Робби вспомнила, что в ком­нате мужчины, и поволокла Нэнси за рукав в коридор, где жарко зашептала: — Слушай, он же классный мужик! Мы тебе сейчас это в лифчик засунем — снаружи ничего не видно будет! Где бы мне такого найти?!

А потом все снова понеслось стремглав — пришел ми­ровой судья и начал церемонию, и Нэнси машинально по­вторяла и подтверждала, а сама думала, что Ник сегодня весь день был какой-то странный, вроде бы отгородив­шийся от нее — даже когда они встречались на дорожке, он казался ей ближе — и, когда дошло до слов: «Объявляю вас мужем и женой!», она почувствовала облегчение от­того, что все уже кончилось. Кажется, мировой судья несколько удивился, что на свадьбе так мало народу. Не его дело — устраивать из это­го представление для малознакомых людей Ник не соби­рался.

С него хватило и подруги Нэнси. Особа, правда, без­вредная, даже забавная... и не стала бросать на него испод­тишка сочувственных взглядов — но чересчур активная, все время мельтешит, болтает и чего-то шепотом хочет от Нэн­си (ему так и не удалось расслышать, чего именно). На та­кой бы он не женился — заговорит до смерти!

Зато Нэнси выглядела счастливой невестой — взвол­нованная, улыбающаяся, в белом платье и с подаренной им аметистовой подвеской на шее. Когда мировой судья закончил церемонию, она нагнулась к новоиспеченному мужу (он, Ник, «новоиспеченный муж»! Еще год назад такое сказали бы — не поверил!), на миг прижалась ще­кой к его волосам — и лишь потом пригнулась еще ниже, чтобы ему было удобнее поцеловать ее.

Дело успешно продвигалось к концу — торжественный ужин был уже закончен, соответствующее количество бо­калов шампанского выпито, Бен принес кофе, и Робби, смекнув, что танцев сегодня не будет, начала поглядывать на часы. Потом сделала Нэнси отчаянный знак глазами — наверное, думала, что никто не заметит.

— Я сейчас! — Нэнси вытерла салфеткой губы и вме­сте с подругой устремилась к выходу.

Ник прислушался — они зачем-то побежали на кухню.

— Я, наверное, сейчас тоже к себе пойду... — неожи­данно сказал Бен.

— Что? — удивился Ник.

— Ну... неудобно. Вы же только поженились, наверное, вдвоем хотите побыть... Позвонишь, когда надо будет.

Ник присмотрелся: Бен явно не шутил — наоборот, выглядел смущенным. Вот уж на него не похоже!

— Брось... Ты же знаешь — у нее своя спальня, у меня своя... и все такое.

— Все равно неудобно.

Раздались шаги, и в гостиную впорхнула Нэнси.

— Робби уже уходит, — сообщила она.

Когда, проводив Робби (и получив повторную порцию поздравлений, пожеланий, напутствий и так даже — оче­видно, та сочла своим долгом компенсировать нехватку гостей), они с Нэнси вернулись в гостиную, Бена там не было.

Стол с кофейником и пустыми бокалами, мерцающая огоньками елка, букет кремовых роз на каминной полке — и они двое.

— Ну вот... — сказал Ник, не зная, что еще сказать. Нэн­си стояла совсем близко и, кажется, была так же слегка растеряна, как и он — свадьба кончилась, а что дальше?

Он прижался лбом к ее плечу, вдохнул знакомый за­пах и замер, боясь спугнуть странное ощущение умирот­ворения. Почувствовал, как Нэнси гладит его по голове, ерошит волосы — обхватил ее обеими руками, теснее при­тягивая к себе.

Его желания — откуда они брались, ненужные, бесплод­ные? Наверное, врач сказал бы, что дело в гормонах, ко­торые по-прежнему продолжали вырабатываться. Вот и сейчас — хотелось обнять ее... целовать, гладить, расстег­нуть крохотные пуговки сзади на платье, попробовать на вкус ее кожу, ее губы...

— Нэнси... — Он поднял голову и взглянул в ее теплые дружелюбные глаза, не зная, что сказать: «спасибо»? Или «прости»?

Вместо этого он предложил:

— Там шампанское осталось. Давай выпьем, — чуть усмехнулся, — за нас с тобой. — Устала?

— Нет...

Нэнси взяла из его рук бокал и выжидательно посмот­рела.

— Ну... за нас?

Она кивнула, бокалы, столкнувшись, зазвенели, и хо­лодная кисловатая жидкость пролилась в горло.

— А о чем ты там с Робби шепталась? Что она от тебя хотела?

На самом деле Нику хотелось спросить: «А что она про меня говорила?» — но вопрос этот был дурацким, бестакт­ным и напрашивался на неприятный ответ.

— Она попросила с собой кусок торта... — смутилась Нэнси — и хихикнула при виде удивления, промелькнувшего на его лице. — Под подушку собирается положить!

Ник не сразу понял — но потом до него дошло... Ста­рая примета — если на ночь под подушку положить кусок свадебного торта — во сне увидишь своего будущего мужа!

— Она что — так верит в приметы?

— Угу, — подтвердила Нэнси, шаря глазами по столу. — И в гороскопы, и в гадание. — Выбрала пирожное, отку­сила и закончила: — Она мне вчера вечером гадала!

— Ну, и что нагадала?

— Массу всего, — охотно, со смехом, начала рассказы­вать она, — трефовую даму-разлучницу, и дальнюю доро­гу, и радостную встречу, и новый дом, и троих детей...

«Вот трое детей — это для нас самое актуальное...» — подумал Ник, а вслух сказал:

— Я рано встаю обычно, так что завтра позавтракай без меня. А я к обеду освобожусь — тогда все дела сделаем и мебель тебе закажем. Подумай пока, что еще надо...

— А на дорожку ты со мной не пойдешь?

— Завтра нет... работы много. Ладно, поздно, навер­ное уже... Пойдем, я тебя до спальни провожу.

Показалось ему — или она была слегка разочарована?

И снова, как всегда: «гигиенические процедуры» (черт бы их побрал, самое противное и унизительное), мытье, массаж... Все как обычно, лишь в какой-то момент Бен, разминая безжизненные мышцы Ника, без энтузиазма в голосе спросил:

— Может, мне теперь стоит ужинать у себя? Ну... хотя бы первое время...

По утрам Бен, подняв его и усадив в коляску, прино­сил завтрак, после чего возвращался к себе досыпать, а вот ужинали обычно вместе.

— Еще не хватало! — отозвался Ник. — Чего ты вдруг?

— Ну, я подумал...

— Да брось ты!

Удовлетворившись ответом, Бен быстро закончил мас­саж, уложил Ника в кровать, сказал привычное:

— Ладно, если что — позвони, а я пошел. — И, громко зевнув, отправился восвояси.

Ник не сомневался, что, едва добравшись до койки, Бен рухнет на нее и захра­пит.

Самому ему спать совершенно не хотелось. Лежа на спине, он перебирал в памяти все, что случилось за день. Приезд Нэнси... и какая она была смешная в этих тапоч­ках с ушами... Все-таки хорошо, что теперь она здесь, близ­ко! Нужно будет сразу после праздников разобраться с ее делами... и зря он не сказал, как ей идет это платье...

Когда раздался тихий стук в дверь, Ник подумал, что ослышался, но стук повторился, и он торопливо отозвался.

— Можно? — спросила Нэнси, входя.

Она была все в тех же забавных тапках, смотревшихся совершенно по-дурацки в сочетании с кружевным пеньюа­ром, сквозь который просвечивала ночная рубашка тепло-розового оттенка. «Похоже на розовый кварц», — маши­нально подумал Ник.

Подошла, присела на край кровати — вид у нее был смущенный.

— Ну чего? — улыбнулся он, дотягиваясь до ее руки.

— Ник, я тут подумала... Сегодня все-таки наша брач­ная ночь, и то, что мы каждый в своей комнате, — это как-то не по-людски получается... подожди, не надо, — трях­нула она головой, думая, что Ник хочет что-то сказать — но он и не собирался. — Я помню, что... что ты тогда гово­рил — но ведь просто поспать вместе мы можем?!. Или... это плохая идея? Мне уйти лучше?

Он помотал головой — слова не шли на язык, только сердце билось все быстрее и быстрее, да во рту стало сухо. Откинул одеяло и, когда Нэнси уже шевельнулась, соби­раясь улечься рядом, попросил:

— Только... сними с себя все лишнее.

— А что — лишнее? — Она окинула себя взглядом и во­просительно посмотрела на него.

— Все, — сказал Ник, почувствовал, что голос сел и не слушается, хотел улыбнуться — не получилось. — Все, — повторил он громче.

— Погаси свет... — чуть слышно попросила Нэнси, вста­вая.

— Я оставлю ночник...

В отблесках золотистого света можно было различить немногое — остальное дорисовывало воображение. Ее пальцы пробежали по пуговкам, расстегивая их... Пенью­ар... за ним рубашка...

И вдруг вспомнилось, как они сидели здесь когда-то — кажется, уже давным-давно. И так же мерцал ночник, и Ник мечтал протянуть руку, обнять, дотронуться губами — и злился на самого себя за ненужные мысли.

Теперь он мог протянуть руку...

Нэнси не ожидала, что он набросится на нее... что он набросится на нее так. Мгновение — и она оказалась придавлена тяжелым мускулистым телом. Его губы нашли ее рот и жадно впились в него, и язык начал нетерпеливо раздвигать ей зубы, а руки — казалось, их было не две, а десять — заметались по всему ее телу, сжимая и лаская его.

И Нэнси всем своим существом потянулась ему на­встречу, потому что это было то, чего она, сама не при­знаваясь себе, хотела с самого начала.

Внутри нее что-то бешено, до боли, запульсировало. Она инстинктивно обхватила обеими ногами бедро Ника, чтобы теснее прижаться к нему. Мелькнула мысль: «Он же там ничего не чувствует!..» — и затем: «Но я-то — чув­ствую!!!»

Она действительно чувствовала, все острее и острее, прикосновения его рук и губ, и жар, и тяжесть, и бедро Ника, об которое терлась самая чувствительная часть ее тела, — и, когда он неожиданно подхватил ее под ягоди­цы и потянул вверх, обиженно застонала. Но оказывает­ся, он просто хотел добраться до ее груди, и добрался, и прижался лицом, и тоже застонал.

Его губы влажным горячим кольцом обхватили ее со­сок, сжали, а рука скользнула туда, где раньше было бед­ро, — и стало совсем хорошо. Невыносимо хорошо. По­трясающе хорошо.

Нэнси замерла, боясь спугнуть то прекрасное, ни с чем не сравнимое ощущение, которое расцветало внутри, — и, когда оно наконец пришло, закричала, приветствуя его...

Она лежала на животе, уткнувшись лбом в его плечо, и тяжело дышала. Ник чувствовал под рукой покрытую испариной кожу. Ему и самому никак не удавалось успоко­ить дыхание, словно в комнате не хватало кислорода.

Раньше он никогда не задумывался, какие чувства бу­дет испытывать, не в силах получить удовлетворение — но в силах дать его, не испытывая плотского желания — но испытывая другое, которое даже не знал, как назвать. Теперь Ник мог сказать: несмотря ни на что, он чувство­вал себя мужчиной. Хотя бы потому, что женщина, кото­рая пришла в его постель, не уйдет разочарованной.

И, наклонив голову, чтобы дотронуться губами до влаж­ных растрепавшихся волос, он задал извечный вопрос, который мужчины уже сотни лет задают своим подругам, заранее зная ответ и все-таки желая получить его. Вопрос, на который он теперь имел право:

— Тебе было хорошо?

Нэнси медленно кивнула и вдруг тихонько рассмея­лась.

— Ты украл мое слово... — Она повернулась, подсунула руку ему под шею и обняла другой. — Я подумала: «Как хо­рошо», и ты вдруг спрашиваешь то же самое.

Погладила его по лицу — от запястья пахло духами... Как в одной книжке для женщин, которую Ник как-то из любопытства пролистал: «Положено наносить духи на за­пястья, за ушами и между грудей...» Подтянув Нэнси по­ближе, он зарылся лицом ей в волосы, вдохнул — и прав­да, а ухо оказалось маленьким и теплым.

Ник забыл уже, каким оно может быть на вкус, и по­пробовал... и вспомнил... Теперь ладонь его неспешно, по-хозяйски, легла ей на грудь, и пальцы начали описывать сужающиеся круги, очерчивая сосок.

Он хотел перепробовать все, дотронуться, поцело­вать, обласкать каждую частицу Нэнси, каждое местечко, до которого мог дотянуться...

Ведь, черт побери, сегодня действительно была его брачная ночь!

Глава 11

Проснулся Ник в шесть, от звона будильника. Он знал, что одновременно зазвенел будильник и у Бена — и минут через десять тот притащится, позевывая, чтобы начать утренний ритуал.

Ночью он несколько раз просыпался, чтобы убедить­ся, что сон — это там, а Нэнси здесь, наяву. Чувствовал рядом ее тепло, слышал дыхание (как непривычно!..) и снова засыпал...

Но теперь пора было вставать — на десять часов он назначил интернет-совещание с авторами пакета документов, которые еще из-за свадебных хлопот даже не успел толком проглядеть. А ведь сразу после Нового года он должен, разобравшись во всем досконально, принять решение, которое может обойтись ему в кругленькую сумму...

Ник зажег свет и повернул голову. Нэнси лежала спи­ной к нему, укрытая до подбородка одеялом. Он ухватился за поручень над головой и подтянулся поближе, дотро­нувшись губами до уха.

— Нэ-энси! Котенок, пора вставать!

Она застонала, приоткрыла глаза, сонно улыбнулась, потом решительно повернулась к нему, обвила его шею руками и снова зажмурилась.

На вполне понятном Нику языке это означало: «Я не возражаю еще немножко поспать. Вот так, с тобой, в теп­ле и уюте».

Осторожно перегнувшись через нее, он дотянулся до телефона, подтащил его к себе и нажал кнопку.

— Бен! — Наверняка тот удивится, почему шепотом.

— Чего, я иду уже! — раздался из трубки недовольный сонный голос.

— Ты... это, не приходи пока. Минут через пятнадцать... двадцать — я позвоню.

— Тебе что — плохо? — встревожился Бен — за послед­ний год Ник не встал вовремя только один раз, да и то был тогда крепко простужен.

— Мне хорошо. — (И даже очень...) — Я позвоню.

Положил трубку и обнял Нэнси, прижавшись щекой к теплым волосам. Ну может же человек раз в жизни сделать себе такой подарок! Еще несколько минут... всего не­сколько минут...

Ник вспомнил вдруг свои вчерашние мысли... Нет, вот чего-чего, а отвращения к нему Нэнси явно не испытыва­ла. Даже наоборот...

Глаза начали слипаться. Нет, пора вставать!

Погладил ее по голове, поерошил волосы.

— Нэнси, просыпайся! Давай-давай!

Она открыла глаза и уставилась на него.

— Мне вставать пора! А ты иди к себе и поспи еще...

Нэнси обиженно сдвинула брови, явно не желая вы­лезать из-под теплого одеяла.

Ник бы охотно оставил ее досыпать тут, но уж больно не хотелось, чтобы она ненароком увидела, как Бен ворочает его, перетаскивает на коляску и везет мыться, да и... все остальное тоже. После этой ночи... особенно после этой ночи не хотелось выглядеть перед ней беспомощным.

— Встава-ай! — И чтобы не показаться ей жестоким и бесчувственным тираном, он нежно ее поцеловал. — Сей­час Бен придет!

Она вздохнула и зашевелилась. Ник махнул пультом, открывая стенной шкаф.

— Надень мой халат — в коридоре дует!

«А кроме того, там может болтаться Бен, а я не хочу, чтобы он лицезрел тебя в этих интимных кружавчиках!» — добавил про себя.

Нэнси вылезла из-под одеяла, села и оглянулась. Ник с любовью смотрел на нее, пользуясь моментом. Руки сами тянулись погладить ее, но он не был уверен, что это не будет воспринято ею как приглашение вернуться обрат­но (и действительно не станет таким приглашением — от­пускать ее очень не хотелось...).

Она встала, подошла к шкафу и выбрала синий теп­лый халат, надела его, туго подпоясавшись (жаль — Ник был бы не против посмотреть и «вид спереди»), — верну­лась, присела на постель и наклонила набок голову.

— Ну, я пойду?.. — Точь в точь как когда-то, на до­рожке...

— Иди... — Взял ее за руку, потянул к себе — поцеловать напоследок — и отпустил. — Иди...

Нэнси сонно рассмеялась и, подобрав на ходу розо­вые «интимные кружавчики», пошла к выходу. У двери обернулась, улыбнулась — через секунду ее уже не было в комнате.

Перед тем как позвонить Бену, Ник еще немного по­лежал, глядя в потолок и улыбаясь, потом вспомнил про совещание, вздохнул — подушка все еще хранила запах ее волос... — и нажал кнопку.

Судя по всему, Бену хватило пары секунд, чтобы по­нять причину нестандартного поведения своего работодателя. От комментариев и вопросов он, слава богу, воз­держался и даже не слишком удивился. Сказал только:

— Если ты и завтра собираешься... попозже встать, так, может, мне не ставить будильник? Позвонишь, когда надо, и все... чего я буду зазря вскакивать?!

Ник охотно согласился.

С утра Ник пытался настроить себя на рабочий лад и ни на что не отвлекаться, однако получалось плохо. Нет, он читал, что-то высчитывал и делал пометки в блокно­те — и все время невольно прислушивался. Но за дверью было тихо, а из гостиной не доносилась привычная стрельба. Заканчивая совещание и глядя на маячившие на экра­не лица, Ник вдруг подумал: интересно, а что думают о нем эти люди, большинство из которых он за три с лиш­ним года совместной работы «вживую» так никогда и не видел.

Кажется, они удивились, когда впервые за все эти годы Ник поздравил их с праздниками и пожелал хорошо отдохнуть.

Выкатившись в коридор, он обнаружил, что в гости­ной никого нет, услышал веселые голоса, смех — и поехал на звук.

Как выяснилось, все его домочадцы были на кухне. Нэнси, сидя за столом и размахивая вилкой, рассказыва­ла что-то настолько интересное, что миссис Фоллет, ка­жется, забыла про зажатый в руке пластмассовый шприц, из которого свешивалась масляная закорючка, и устави­лась на нее во все глаза. Бен же, присев на край стола с чашкой в руке, скептически ухмылялся.

При виде этой ухмылки Нэнси возмутилась:

— Да ну, я правду говорю! — и тут расплылась в улыбке, заметив Ника. — Привет!

Миссис Фоллет тут же спохватилась и, не дав закорюч­ке вывалиться окончательно, повернулась к блюду с рост­бифом, для которого предназначалось масло.

Ник подъехал вплотную к жене, приобнял ее и поце­ловал в щеку, зарывшись носом в пахнувшие улицей и све­жестью волосы.

— Привет.

— Хочешь омлет по-испански? Тут еще немного оста­лось, — кивнула Нэнси на стоящую в центре стола сковородку с чем-то пестрым. — Миссис Фоллет очень вкусно сделала!

Он на миг обозлился — а почему его никто не позвал есть испанский омлет?! — тут же вспомнил, что сам категорически запретил заходить к нему в кабинет во время работы, и вдруг подумал: «А чего я, собственно, злюсь?! Ведь все так хорошо!..»

Мысль промелькнула в голове Ника за считанные се­кунды. К его носу тем временем подплыл бутерброд — половинка булочки с куском омлета.

— На, попробуй! — И он послушно откусил, лишь по­том взяв из руки Нэнси остатки.

Показалось ему или во взгляде миссис Фоллет действи­тельно мелькнуло нечто похожее на умиление?!

— Нэнс, так я пороюсь у тебя в кассетах? — спросил Бен, сползая со стола. (Уже «Нэнс»! Дожили!)

— Угу, — кивнула Нэнси, отхлебнула кофе и поверну­лась к Нику. — Тебе налить?

— Дай один глоток из своей чашки — мне хватит. — От­пил, кивнул. — Закончишь есть — зайди ко мне в кабинет.

Уже выезжая из кухни, Ник вспомнил нравоучение Бена: «Женщин хвалить нужно!» и обернулся.

— Спасибо, миссис Фоллет, ужин вчера был исключи­тельно вкусный! Особенно этот... торт. И омлет сегодня был превосходный.

— Может, вы хотите кусочек торта? Там еще осталось! — обрадованно встрепенулась миссис Фоллет. — А на ужин сегодня палтус в винном соусе будет! А завтра на завтрак — французские блинчики с сыром, мы с Нэнси уже догово­рились!

(Почему ему никогда до сих пор не готовили палтуса в винном соусе и французские блинчики? Что, нужно обязательно жениться, чтобы такое получить? И почему «Нэнси», а не «миссис Райан»?!)

— От торта я, пожалуй, не откажусь. Нэнси, прихвати мне кусок, когда пойдешь в кабинет.

(А все-таки неплохо быть женатым!)

Из предложенного ему «кусочка торта» выросло це­лое действо. Не прошло и пяти минут, как Нэнси вошла в кабинет, толкая перед собой сервировочный столик, на котором возвышался кофейник, стоял торт, а кроме того, чашки, блюдца, тарелочки, вилочки, лопаточка, сахарни­ца, молочник и бумажные салфетки в ажурной фарфоро­вой вазочке.

Но главное было не это, а то, что, бросив столик, она подошла к Нику сзади, обняла его, скрестив руки на груди, уткнулась носом в макушку и сказала прямо туда:

— Я с тобой кофе с тортом попью. Ты не против?

Он перехватил ее за локоть и усадил себе на колени — благо больше в кабинете сидеть было не на чем.

— Я — не против. Посиди со мной так немного, а по­том принесешь с кухни табуретку. Ты хоть поспала?

— Да, я только в десятом часу встала.

— Бегала сегодня?

— Обязательно.

Ник не знал, о чем еще говорить — все показалось вдруг каким-то странным. За день до Рождества он сидел в этом самом кабинете и думал, что раньше начала янва­ря не увидит Нэнси — да и увидит ли вообще?.. А теперь, спустя всего пять дней, они уже женаты, она сидит у него на коленях и он задает ей «домашние» вопросы — как она спала и бегала ли сегодня на кольцо...

— А ты так и не выспался...

— Ничего, у меня днем тихий час будет. — Притянул Нэнси поближе и, вдыхая теплый запах ее волос, прикоснулся губами к щеке. — Придешь?

— Ты же не выспался... — По тону было непохоже, что она намерена отказаться.

Нетерпеливо замотав головой, Ник повторил:

— Придешь?

— Приду... если пригласишь.

— Считай, что уже пригласил! — рассмеялся он.

— Ник, а сколько тебе лет? — неожиданно спросила Нэнси.

— Тридцать три. А что?

— Я думала, ты старше. Ты выглядишь старше. А когда смеешься — сразу моложе становишься. — Она слегка сму­тилась. — Ну и... я же про тебя совсем ничего не знаю.

— А что про меня знать? Родился, учился... когда это, — он поморщился и кивнул вниз, — случилось, мне всего двадцать шесть было. Вот и все.

Действительно, «вот и все». Настроение ушло...

— Ладно... Тащи табуретку, давай кофе пить, а потом делами займемся.

За то время, что Нэнси ходила за табуреткой, Ник по­старался взять себя в руки. Повторил себе несколько раз, что пора начать воспринимать то, чем он стал, как факт... как данность — и перестать идти вразнос каждый раз, ког­да задают элементарный вопрос. Тем более что спраши­вала-то она совсем о другом... Это у него самого все мыс­ли направлены в одну сторону.

И вообще, как ни глупо, но он действительно чем-то стал напоминать брюзгливого и склочного старика...

Поэтому, когда Нэнси появилась в кабинете, он до­тянулся до нее, поймав на ходу, и с улыбкой подтащил к себе.

— Ну, так что ты про меня хочешь знать? Только пре­дупреждаю — биография у меня скучная и неинтересная: родился, учился, работал... теперь вот женился. (И уви­дел, как медленно тает морщинка между бровей...) Или лучше сейчас все дела сделаем, а потом пойдем поплава­ем в бассейне, позагораем — вот тогда и поговорим об этом.

В делах Нэнси не разбиралась совершенно — даже больше чем не разбиралась. Ник подсунул ей пачку доку­ментов — она подмахнула их не глядя, заставив его возму­титься:

— Женщина, ты хоть читаешь, что подписываешь?

— Но это же ты дал!

— Ну и что?! — Вспомнил, что глупо учить ее не дове­рять самому себе, и усмехнулся: — Ладно, когда я даю, то... в общем, можно. — Все-таки счел нужным разъяснить: — Ты сейчас подписала доверенность — чтобы я мог разо­браться с твоими делами. И послебрачное соглашение — там написано, что если мы разведемся, то каждый останется при своем, не считая подарков. То есть ты не бу­дешь претендовать на мой бизнес и мое имущество — а я на твое наследство и заработки.

Нэнси поморщилась и пожала плечами.

— На мое наследство я сама уже не претендую... лишь бы она оставила меня в покое.

— Я же сказал — я разберусь в этой истории и думаю, что сумею справиться с проблемой так, чтобы твое осталось твоим. Когда ты должна была получить деньги?

— Когда мне исполнится двадцать пять. Двадцать седь­мого апреля.

— Дай мне данные банка и адвоката, составившего за­вещание, — вообще все, что у тебя есть.

Слова «все, что у тебя есть» были поняты буквально — Нэнси ушла к себе в спальню и вернулась с большой кон­фетной коробкой. Объяснила:

— Я все принесла. Может, тебе еще что-то понадо­бится...

Коробка была доверху забита бумагами — сверху валя­лись счета, открытки, просто какие-то цветные бумажки и фотографии. Сбоку торчал уголок чековой книжки. При виде такой вопиющей безалаберности Ник на миг онемел, Нэнси же, пару секунд покопавшись в коробке, безошибочно вытащила снизу тоненькую пластиковую папочку.

— Вот. Это копия завещания отца. — Покопалась еще и вытянула фотографию. — А это я в школе!

На фотографии несколько девчонок в разноцветных купальниках расположились на каком-то бревне, приняв, по их мнению, живописные позы. Нэнси можно было уз­нать безошибочно — она практически не изменилась. Лишь выдающегося бюста, хорошо заметного на фотогра­фии, у теперешней Нэнси не наблюдалось.

Уловив удивленный взгляд Ника, она захихикала:

— Это поролон. Мы тогда в купальник такие пороло­новые вкладыши запихивали — издали не разберешь.

Ник фыркнул. Нет, с этой женщиной не поработаешь! И без того в голову посторонние мысли лезут и вспоминается солоноватый вкус ее кожи — а тут ему еще всякие дурацкие фотографии показывают. Ладно, с этим он раз­берется потом, без нее...

— Это твоя? — вытащил он из груды бумаг чековую книжку.

— Да.

Сунул книжку в сканер — скопировать данные счета.

Глава 12

Спуститься в бассейн Ник мог и сам, прием был уже отработан: подъехать вплотную к бортику, попав между двумя поручнями, опереться на них руками — что-что, а руки у него были сильные! — оттолкнуться и плюхнуть­ся в воду лицом вниз, поднимая тучу брызг. Получалось даже что-то отдаленно похожее на прыжок — по крайней мере, беспомощным при этом он не выглядел, а потом, в воде, проблем вообще не было — рук вполне хватало не только на то, чтобы держаться на поверхности, но и на то, чтобы более-менее плавать.

Поэтому, дождавшись, пока Нэнси появится в дверях, он бросился в воду и к тому времени, как она испуганно подлетела к краю бассейна — подумала небось, что убил­ся! — успел ухватиться за идущий по периметру бассейна поручень и встретил ее улыбкой.

— Полезай скорей сюда! Вода теплая — класс!

С удовлетворением отметил, что она слезала неуверен­но, чисто по-женски: попробовала воду ногой, опасливо отдернула ее, едва коснувшись поверхности, — а потом полезла вниз по лесенке, цепляясь за перила. Не мень­шее удовольствие вызвало и лицезрение ее фигуры, затя­нутой в консервативно-простой синий купальник. Худень­кая, стройная, длинноногая — и при этом гладенькая и упругая, с переливающимися под кожей мышцами. Имен­но такой Ник и представлял ее себе когда-то, после пер­вой встречи.

Нэнси скользнула к нему, оттолкнувшись от борта и взбив воду ногами. Их руки встретились, потом столкну­лись и тела. Ник не стал упускать возможности и обнял ее, притягивая к себе.

— Нэнси... котенок.

Так он назвал ее в первый раз ночью, непонятно отку­да выкопав это слово, — и ей понравилось...

Она обняла его за шею, подняла лицо — и Ник повто­рил, шепотом:

— Котенок...

Поцеловал — нежно, долго, насколько хватило дыха­ния. И еще раз, и еще...

Он жалел о невозможном — и не жалел, потому что то, что происходило сейчас, тоже было чудом, о каком он и не мечтал. Когда он ненадолго отрывался от Нэнси, глаза ее приоткрывались... господи, как давно он не ви­дел ни в чьих глазах такого света, как давно, целую жизнь, не чувствовал себя желанным.

Он старался не отпустить поручень, в который вце­пился мертвой хваткой, понимая, что тогда они оба пой­дут ко дну, — но еще одной руки отчаянно не хватало.

Нетерпеливо оставив ее губы, Ник добрался до нежно­го теплого местечка за ухом и стал целовать там — там она любила, это он уже знал.

— Бен... может увидеть... — пробормотала она, не де­лая, впрочем, попытки отстраниться.

— Наплевать... — (В самом деле, это же его дом и его жена!) — И он не увидит — мы за бортиком.

— Давай немножко поплаваем и пойдем в спальню.

— Давай... — (шепотом, между поцелуями.)

— Тогда пусти меня...

— Не могу... Отпусти ты первая.

— Не могу...

Потом им удалось расцепиться и они поплавали — со­всем недолго, то и дело сталкиваясь, словно притягивае­мые друг к другу магнитом, делали вид, что это случай­но, — и снова оказывались вместе.

— Слушай, может, хватит уже? — спросил Ник во вре­мя одного из таких столкновений. — Ну, плавать?..

— Наверное, хватит...

— Тогда вылезай и иди к себе... я тебе позвоню минут через пятнадцать.

Слава богу, Нэнси не стала спрашивать: «Почему?» — ему не хотелось ничего объяснять про обычную полуден­ную процедуру, включающую катетер. И не хотелось, что­бы она видела, как Бен вытаскивает его из бассейна и уса­живает на коляску — пусть с помощью специального подъемника, но все равно...

Неважно, неважно, неважно, почему она согласилась выйти за него замуж! Неважно — и все! Ведь не по дело­вым же соображениям она пришла к нему ночью — сама пришла! — и лежала рядом, и обнимала его, и тянулась к нему! И сейчас — тоже... Значит, есть еще что-то — пусть немного, но есть...

Бен словно нарочно тянул время — двигался еле-еле, то и дело отвлекался на болтовню, а потом вдруг заявил:

— Может, стоит тебе сегодня дополнительный массажик сделать?

Ответную тираду Ника едва ли можно было повторить в приличном обществе.

— Ну, слава богу! — ухмыльнулся Бен. — А то ты вто­рой день такой тихонький да благостный — прямо не узнать!

— Уж такой я обычно монстр! — буркнул Ник. Ругаться ему не хотелось, но оставлять подобные реплики без вни­мания тоже нельзя было.

Бен не ответил, продолжая ухмыляться, и, лишь уло­жив Ника в постель, поинтересовался:

— Мне через пару часов прийти — или ты сам позво­нишь?

— Позвоню.

Нэнси прибежала, едва он позвал, — в халате, с распу­шившимися, тщательно высушенными феном волосами — так и хотелось запустить в них руку. Уже не стесняясь, за­бралась с ногами на кровать и уселась, весело глядя на него сверху.

И ему тоже стало весело и как-то очень легко на душе — не осталось ни малейшего ощущения неловкости. Даже коляска, стоявшая в углу, уже не казалась уродливым мон­стром — ну стоит и стоит себе — и не было неприятно, что Нэнси может увидеть ее...

— Ну что? — спросила она, наклонив набок голову.

— А вот что! — Одним рывком он повалил ее на кро­вать, развернув спиной к себе, и прижался, нашаривая впереди пуговицы. Она забилась, пытаясь повернуться к нему, и Ник притиснул ее сильнее, зарывшись лицом в волосы на затылке.

— Лежи так... я сам хочу...

Приподнял ее, стаскивая с плеч халат и нетерпеливо целуя освободившиеся места, — и только потом развер­нул к себе. Его рукам, способным без труда поднять две­сти фунтов, она показалась маленькой и легкой, как кукла.

— Ну что? — спросил теперь уже он, глядя в оказавши­еся совсем близко веселые светло-карие глаза, почувство­вал легкий запах мяты — и рассмеялся, внезапно вспом­нив дурацкую мятную конфетку, которую съел в то утро, когда впервые ждал Нэнси в своем доме.

— Ты очень красивый, — неожиданно сказала она. — А когда улыбаешься — особенно. — Осторожно провела пальцами по его брови, скользнула по щеке.

— Я знаю... — Получилось нахально и самонадеянно, хотя Ник и правда это знал. Когда-то у него не было отбоя от девушек и привлекательная внешность помогла ему раз­двинуть немало ножек. — Мама часто смеялась и говорила, что по каталогу самого красивого выбирала, — объяснил он усмехнувшись.

Он понимал, что, наверное, нужно сказать ей тоже что-то в этом роде, какой-то комплимент, — но слова про­звучали бы неискренне. Нэнси не была красивой, не была некрасивой — и эти, и любые другие определения каза­лись тут неуместными. Она была — его, вот и все.

Поэтому вместо слов Ник нагнулся к ней и принялся целовать ее, не приникая к ее губам всерьез, а лишь очер­чивая их контур нежными прикосновениями.

Только очертить этот контур было трудно, потому что губы эти то приоткрывались, заманивая и соблазняя, то пытались ответить на его поцелуи. Руки Нэнси легли ему на плечи, скользнули по спине и ушли ниже... словно на другую сторону луны, туда, где он больше не мог их чув­ствовать.

«Другая сторона луны...» Короткий укол боли — и Ник заставил себя отбросить эту ненужную мучительную мысль. И прижался наконец к ее рту, подчинившись от­чаянному, неистовому — непонятному и бесплодному желанию вобрать Нэнси в себя — всю, целиком.

Едва ощутимая дрожь прошла по ее телу — но он услы­шал. Услышал — и отозвался легким касанием пальцев, словно невзначай пробежавших по ее груди и животу, скользнул языком ей в ухо, обласкав нежную раковину.

Нэнси напряглась, дыхание ее стало чаще.

Руки Ника перестали быть нежными и осторожны­ми — они мяли, ласкали, сжимали и теребили шелкови­стую кожу, безошибочно находя те, запомнившиеся с ночи, места, прикосновения к которым заставляли ее вздраги­вать и судорожно втягивать в себя воздух.

Не хватало дыхания, и казалось, что он сейчас вместе с Нэнси переживает те остро-сладостные ощущения, ко­торые охватили ее тело, — и теплую волну, прокатившую­ся по бедрам, и жар, и неподвластные ее воле короткие толчки внутри, словно там, пытаясь вырваться наружу, билось что-то живое.

— Давай! — Губы его впились в заветное местечко за ухом. — Давай! — Он рывком повернул к себе ее лицо, что­бы видеть.

Судорога, пробежавшая по телу Нэнси, была только началом. В следующую секунду оно взметнулось вверх, на­пряженное, выгнутое. Лицо с зажмуренными глазами и распахнутым в беззвучном крике ртом запрокинулось.

Бедра ее конвульсивно дернулись, сжались, из горла вырвался хриплый стон — и она рухнула рядом, все еще вздрагивая и тяжело дыша.

Но этого было мало... мало...

Ник не мог сдвинуться вниз — поэтому, подхватив под мышки, толкнул вверх саму Нэнси. Вжался лицом ей в грудь, жадно втянув в себя сосок, прикусил — и она сно­ва застонала. Руки ее, вынырнув из Зазеркалья, вновь оказались у него на плечах и нетерпеливо забегали по ним.

На миг он оторвался от нее, чтобы приказать... потре­бовать... взмолиться:

— Еще... Еще!

Он чувствовал, как желание вновь нарастает в ней, как под его губами неистово колотится сердце, как Нэнси из­вивается, подчиняясь движениям его чутких умелых паль­цев. И вот наконец — острые коготки, внезапно вцепив­шиеся ему в плечи, тихий вскрик, судорожные сокраще­ния мышц под руками... потом слабее... слабее... — потом тяжелое дыхание и в последний раз пробежавшая по ее телу случайная запоздалая дрожь...

Что иногда нужно человеку для счастья? Видеть, со­всем близко, закрытые глаза, и брови, приподнятые «до­миком», и странное выражение лица — словно лежащая рядом женщина прислушивается к чему-то, не слышному никому, кроме нее, и боится упустить хоть ноту, хоть звук...

Много это или мало? Для кого-то — пустяк, а для ко­го-то...

Глаза медленно приоткрылись — и вновь зажмурились. Нэнси подвинулась ближе и прижалась лбом к его плечу. Отстранилась, потерлась лицом о подушку и снова при­жалась.

— Я вся мокрая... — пробормотала она.

— Я тоже, — «утешил» Ник, зарываясь пальцами в гу­стые, пахнущие травой пепельные волосы и притягивая ее к себе.

Она кивнула, но через несколько секунд поморщилась, почувствовав, что он набрасывает на нее одеяло.

— Н-нет, я пойду сначала ополоснусь. — Пошевелилась, медленно села и обернулась. — Ты и правда тоже мок­рый... — И, улыбнувшись так, что, казалось, все вокруг за­искрилось радостью, спросила: — Хочешь, я принесу по­лотенце и тебя оботру?

В первый момент Ник не поверил собственным ушам. Зачем она — сейчас? Именно сейчас, когда все было так хорошо? Да еще с такой улыбкой?.. Что, решила поуха­живать за калекой?

На губах у него уже было резкое: «Обойдусь!» — и вдруг, глядя в ее теплые веселые глаза, он понял, что Нэнси ни­чего не имеет в виду. Что то же самое она могла бы пред­ложить и совершенно здоровому человеку, которому про­сто лень вставать и идти в ванную. И со смехом принесла бы полотенце и начала бы его обтирать — и еще неизве­стно, чем бы кончилось это обтирание — возможно, тем же, с чего началось...

Широко улыбнувшись, он кивнул:

— Хорошая идея! Давай, тащи!

Вода в ванной плескалась долго — ему казалось, что бесконечно, — и с каждой секундой Ник все острее пони­мал, что сейчас, только что, он чуть не испортил все то, что складывалось между ними.

Он надеялся, что растерянность, промелькнувшая в глазах Нэнси, ему только почудилась. Надеялся — и не верил в это.

Ему надо научиться жить с людьми... точнее — жить с ней. И помнить, что Нэнси — его жена. И если она при­нимает его таким, какой он есть, — то и он должен прини­мать себя таким, а не искать в каждом слове намек.

Когда Нэнси вышла из ванной с полотенцем, он уже ждал ее, распластавшись на спине.

Вообще-то в постели Ник не чувствовал себя беспо­мощным, мог и сидеть, держась за поручень, и ворочать­ся с боку на бок (с помощью все тех же поручней) — но выглядело это несколько неуклюже, так что он решил предстать перед ней «готовым к обработке».

Когда прохладное полотенце прикоснулось к его лицу, он блаженно зажмурился, вытянул шею, подставляясь, и закинул руки за голову.

Лицо, шею... сначала мокрым, а потом сухим краеш­ком. Подмышки... Плечи...

Движения полотенца замедлились, и Ник открыл гла­за. Нэнси сидела рядом, привалившись к нему бедром, и смотрела, пытливо и удивленно, словно впервые раз­глядела его как следует.

— Что, волосатый, как обезьяна? — с коротким смеш­ком спросил он.

Волос у него и правда хватало — и грудь, и предплечья были покрыты густой курчавой черной порослью. Прав­да, когда-то женщинам это нравилось (так они говорили...).

Нэнси покачала головой.

— Красивый... — сказала она очень серьезно — даже пе­чально. Погладила пальцами по плечу с выпуклыми нали­тыми мышцами (не зря он наматывал мили в ручной ко­ляске и потел на тренажере).

Потом, словно спохватившись, начала обтирать его ниже, добралась до живота и вновь остановилась. Смущен­но подняла глаза.

— Ник, а я... может быть, могу что-то для тебя сделать? Ну…

Он сразу понял, о чем она, и покачал головой. Взял из рук полотенце, еще пару раз мазнул по лицу, по шее и от­бросил в сторону.

— Ложись ко мне...

Неприятно — и все-таки придется объяснить...

Дождался, пока Нэнси легла рядом, взял ее руку и по­тянул — но не туда, куда она, наверное, ждала, — а выше, на живот под ребрами.

— Вот здесь я еще чувствую, — сдвинул руку немного вниз, — а здесь уже нет. Хоть ножом режь, хоть целуй — ничего. Но... спасибо.

Ненадолго в комнате наступила тишина, потом Нэн­си нерешительно спросила:

— А никакую операцию, ничего сделать нельзя?

Ник знал, что рано или поздно она задаст этот во­прос — и он вынужден будет ответить...

— Такие операции иногда делают. В Швейцарии и в Гер­мании. Но методика только-только вышла из стадии экс­перимента, поэтому там заранее дают подписать документ, что я знаю о возможных последствиях и не буду иметь пре­тензий. Понимаешь, есть вероятность неудачи — и тогда все, полный паралич. И я боюсь... Я боюсь. Пока у меня работают руки, я все-таки относительно самостоятелен... Ты не представляешь себе, что такое быть парализован­ным, жить, целиком завися от других. Когда невозможно сделать то, о чем люди и не задумываются, самые простые вещи — почесать нос... поесть, зубы самому почистить...

Странно, но ему не было тяжело все это говорить. Нэн­си лежала тихо-тихо, и ее присутствие ощущалось лишь по теплу на плече и по легкому дыханию, щекотавшему шею. Можно было представить, что он разговаривает вслух сам с собой.

— Может быть, когда-нибудь, когда методика будет луч­ше отработана, через несколько лет... но я пока не хочу зря надеяться. Давай больше не будем об этом говорить. — Он покосился на Нэнси — она смотрела на него не отрываясь, внимательно и печально. — Давай не будем...

Она видела и поручни вдоль изголовья, и то, как он плавал сегодня, не шевеля ногами, но представить себе его жизнь, почувствовать ее как бы изнутри не получа­лось.

Ей порой казалось, что все это понарошку, что он вдруг встанет и пойдет — да еще посмеется: «Ты что, и вправду поверила?!» Энергичный, жесткий, веселый, сер­дитый, деловой, с мгновенными сменами и переходами настроения — «закрытый» и очень немногие из своих чувств выпускающий на поверхность, — он был непривы­чен и не вписывался ни в какие рамки. И это — ее муж...

Он лежал неподвижно, но не спал. Обнимал ее за спи­ну большой теплой рукой, думал о чем-то своем и заговорил неожиданно, словно продолжая уже давно начатый рассказ:

— Моя мама очень любила цветы. Она вообще все жи­вое любила, но на животных, на шерсть у нее была аллергия, а на цветы нет. У нас дома всегда было много цветов — и на окнах, и большие кусты в горшках. Она их мыла, под­кармливала, поливала... даже разговаривала с ними. У нее прямо под руками все распускалось. Я, когда еще малень­кий был, помню, каждую зиму — почему-то именно зимой — у нее в спальне начинал цвести жасмин, и она меня рано утром будила, и мы нюхали этот первый цветок...

Нэнси боялась шевельнуться и спугнуть его — никогда раньше Ник не рассказывал о себе или о своей семье и в любой момент мог снова замолчать.

— ...Мама всю жизнь проработала в банке, в сорок лет стала вице-директором, возглавила отдел инвестиций — и всю жизнь не любила свою работу. Мечтала заниматься чем-то другим — путешествовать, писать книги... и так и не решилась. Мне все ее знакомые тоже прочили карьеру в банке, а она смеялась и говорила: «Это же так скучно — сидеть на одном месте! У меня не вышло — так хоть ты поезди и мир посмотри!» Хотя и деловые способности, и чутье, и умение прогнозировать у меня есть — в этом я в нее пошел. И пригодились... теперь...

Как и всегда при упоминании о своей инвалидности, Ник заговорил суше и жестче, но все-таки не замолчал, а после короткой паузы продолжил:

— У меня никогда не было отца. Когда маме было со­рок три, она... воспользовалась услугами банка спермы. Так что был только донор. Манекенщик — вот и все, что я о нем знаю. Понимаешь, она... мама хотела, чтобы ребе­нок красивый получился — боялась, что девочка родит­ся... похожая на нее. Она-то сама не очень красивая была и высокого роста, поэтому ей в личной жизни не везло. — В голосе его прозвучала такая нежность, с какой он ни­когда и ни о ком раньше не говорил. — А родился я... Она меня очень любила и очень хотела, чтобы у меня в жизни все удалось. Мне лет десять было, когда я решил, что ста­ну геологом, и начал в дом камни таскать, — так она спе­циально в каникулы ездила со мной в Аризону, в Нью-Мексико, в Колорадо — даже на Аляску. И мы там лазали по горам и собирали коллекцию минералов... то есть я лазал, а она внизу, по тропинке шла. А когда мне было пят­надцать, у нее случился первый инфаркт... и больше мы уже не ездили...

Ник надолго замолчал. Нэнси хотела попросить, что­бы он рассказал еще что-нибудь о своем детстве, — когда он вдруг добавил две фразы, от которых у нее сжалось сердце:

— Мама умерла, когда мне было двадцать пять... за год до этого, — повел подбородком, показывая на ноги. — Мо­жет, это и кощунственно звучит, но я иногда думаю, что все к лучшему — ей было бы мучительно видеть меня таким...

Глава 13

На работе все ахали и удивлялись, что Нэнси так вне­запно вышла замуж. Подозрительно поглядывали на ее живот, словно ожидали, что увидят там внезапно образо­вавшуюся семимесячную беременность, — и, с уважени­ем, — на кольцо. Кольцо и правда было шикарное — белое золото и семь ровненьких квадратных бриллиантов.

И большущий торт, сделанный миссис Фоллет — с безе и свежей клубникой, — тоже съели без остатка, но при этом высказывались в том смысле, что Нэнси «замотала» свадьбу. Она бы охотно устроила вечеринку — конечно, не такой пышный прием, как обожала ее мать, а что-ни­будь попроще и повеселее, — но не знала, как отнесется к подобной идее Ник. Наверное, не захочет... как-то не по себе даже спраши­вать об этом — он сам говорил, что почти не видится с людь­ми. Она никому не сказала, что Ник не может ходить, — ска­зала только, что у него пока есть проблемы с ногами после автокатастрофы. Ведь если все узнают, что неизвестно, смо­жет ли он когда-нибудь встать на ноги, то начнут удивлять­ся... недоумевать. Как не поняла вначале Робби — правда, потом сама признала, что Ник «классный мужик».

Нэнси и сама порой спрашивала себя: почему она сра­зу, не раздумывая, приняла предложение Ника — и при­няла с ощущением, что поступает правильно? Потому, что, входя в его дом, чувствовала, что ей там рады? И не хотелось уходить, и было интересно и тепло, и охватыва­ло ощущение праздника, которое потом можно было уне­сти с собой?.. И вдруг получилось, что можно не уходить, а жить в этом доме!

Или все же из-за самого Ника? Ника, который назы­вал ее «котенком» (это было приятно), но ни разу даже не сказал, что она ему нравится... ну хоть немножко... и, похоже, не ждал и от нее подобных слов.

Ника, который целовал ее, и обнимал, и тянулся к ней, улыбался, когда она входила в комнату... а потом вдруг — прямо на глазах — мрачнел. А потом — снова улыбался...

Она чувствовала — уж это женщина может почувство­вать! — как он старается лишний раз притронуться, при­жаться — и как радуется, когда она сама, первая прикаса­ется к нему. И ласкал ее... руками, и ртом, и по-всякому — так, что сердце заходилось. Ведь с женщиной, которая совсем не нравится, наверное, так себя не ведут?

Наверное, со временем все наладится, и Ник пере­станет так отчаянно стесняться ее... вплоть до того, что разозлился, когда она машинально нагнулась и подняла авторучку, которую он уронил. Он ничего не говорит, но по глазам все видно...

Нэнси все еще думала об этом, когда ехала домой. Ма­шинально вышла на остановке у своего прежнего дома, и только тут вспомнила, что нужно было сойти парой оста­новок раньше. А теперь придется идти по кольцу (темно и страшно!) или через парк (покороче, посветлее, но тоже страшно...). Хорошо бы найти какого-нибудь собачника и пристроиться к нему — но, как назло, вокруг никого не было...

Уже через четверть часа после того, как Нэнси, впер­вые за неделю, ушла на работу, Ник почувствовал, что ему как-то пусто и не по себе.

Хотя он и работал, как всегда, но знал, что она побли­зости, в доме, что в любой момент можно выйти и уви­деть ее, и ночью она будет спать рядом, — и от этого на душе становилось тепло.

Невзирая на тоскливое неприятное чувство, Ник чест­но проработал положенное время — до пяти, и лишь после этого выехал в гостиную. Телевизор вопреки обыкнове­нию был выключен, а Бен коротал время с бутылкой бур­бона.

При появлении Ника он только повернул голову, но не сказал ничего похожего на: «Ну вот, наконец-то! Опять сегодня бассейн пропустил, между прочим!» Тоже стран­но и нехарактерно...

Не зная, что сказать (при стандартном развитии со­бытий можно было бы отругнуться), Ник выехал на сере­дину комнаты — и тут Бен наконец прорезался:

— Слушай, ты ей говорил, что я сидел?

— Нет... — с легким удивлением отозвался Ник — он и сам об этом не знал.

Он вспомнил, как лет шесть назад, когда они с Бе­ном только познакомились, кто-то вроде бы говорил, что тот работает в больнице по программе реабилитации заключенных. Но тогда он об этом не задумывался — ему было не до того. Только-только начала возвращаться чув­ствительность в руках, и человека, занимавшегося с ним физиотерапией, Ник воспринимал как персонального инквизитора, Бен же при этом отпускал издевательские реплики вроде: «Можешь, можешь! Не валяй дурака, хва­тит лениться и себя жалеть!» или «Даже обезьяну мож­но научить ложкой есть — попробуй, может, и ты спра­вишься?! »

Иногда Нику казалось, что он и руками-то начал ше­велить так быстро исключительно со злости, — но, когда ему впервые удалось ухватить с тумбочки эту злосчастную ложку и запустить ею в мучителя (попал!), они отпраздновали это протащенной тайком (тем же Беном, в заднем кармане) бутылочкой виски.

Выписываясь из больницы, Ник предложил Бену рабо­тать непосредственно на него — и в ту пору не задумывался, почему тот так легко согласился и почему здоровый тридца­типятилетний мужик не имеет ни семьи, ни жилья, ни де­тей, ни даже подружки...

Интересно, а за что его? Но не спрашивать же!..

— Не надо, чтобы она знала! — неожиданно выпалил Бен.

— Ты чего? Я и сам-то об этом только сейчас вспом­нил, когда ты сказал... У тебя с ней какие-то проблемы, что ли?

Не дай бог... Бен был единственным человеком, кото­рый знал про него все и с которым Ник чувствовал себя совершенно свободно. В свое время он даже немного опа­сался, как Бен воспримет вторжение в их мужское сооб­щество Нэнси.

Но, как тогда показалось, воспринял вполне нормаль­но — и даже без особого удивления. Заявил: «С самого на­чала все ясно было!»

А теперь вот, похоже, начинается...

Но Бен замотал головой.

— Да нет, хорошая девочка. Просто, если узнает, мне перед ней неудобно будет — все равно что обманул... — по­морщившись, сказал он, после чего круто сменил тему: — Слушай, не дело это, что она поздно вечером на подзем­ке ездит, — и, при виде полного непонимания, выразив­шегося на лице Ника, туманно пояснил: — Там всякое бывает. Мало ли что...

— А с чего ты взял, что она на подземке ездит?

— А на чем же еще?

— Не знаю... На такси...

Ник об этом действительно не задумывался. Нэнси го­ворила, что ее машина окончательно сломалась еще в августе, но он не связал это с тем, на чем она теперь ездит на работу.

— И пальто у нее холодное, — добавил Бен, воодушев­ленный отсутствием со стороны Ника реплики вроде «Не твое дело!». — Не по нашей погоде.

— Ну да, она же с Юга и к нашему климату непривыч­ная! — отозвался Ник. — А в чем она сегодня на работу пошла?

(В час дня Нэнси забежала к нему в кабинет, чмокнула в щеку и сказала, что уходит на работу, — больше он ее не видел.)

— Так в пальто и пошла! И без шапки! Что-то такое, — покрутил пальцем над головой Бен, — модно-вязаное на ушах, а вся макушка открыта. Кстати, надо бы ей ключи сделать.

— Вот и сделай! Что, обо всем мне самому беспокоить­ся надо? — машинально огрызнулся Ник, поглощенный свежей идеей. — Слушай, а может, ей шубку купить?

— Женщины вообще-то такое любят, — после коротко­го раздумья согласился Бен. — Если не эти... чокнутые на экологии, которые считают, что нельзя мех носить и мясо есть.

— Мясо она ест.

Бен кивнул и вернулся к первоначальной теме:

— А с подземкой все-таки не дело. Я там часто всякую шпану вижу, но ко мне особо не пристанут, а тут молодень­кая, хорошенькая...

Проскочить через парк удалось нормально — правда, пару раз вдалеке мерещились шаги, но по дороге так ник­то и не встретился. А ведь всякое бывает — Нэнси сама разговаривала с девушкой, у подруги которой в этом са­мом парке поздно вечером отобрали сумочку (и слава богу, что только сумочку отобрали!).

Добравшись до выхода, она почувствовала себя почти что дома и пошла еще быстрее. Холод уже пробирал до костей, замерзла спина и грудь. Грудь всегда мерзла поче­му-то сильнее всего — не ноги в тонких колготках, они как раз холода особо не чувствовали — а именно грудь, которая на холоде тут же начинала ныть.

«Если завтра так же холодно будет, нужно куртку на­деть!» — с этой мыслью Нэнси свернула в боковую ули­цу — и неожиданно почувствовала себя счастливой. Сра­зу стало теплее, перестал задувать под юбку ветер — а впе­реди горел фонарь над калиткой и радостно, словно поторапливая ее: «Иди скорей сюда!», светились окна.

И стало неважно, сказал или не сказал Ник, что она ему нравится, — зато он ждал ее и даже включил фонарь, и сейчас, когда она придет, обрадуется! И в доме тепло, и не нужно сейчас будет, превозмогая усталость, «сообра­жать» что-нибудь на ужин, зная, что никому нет дела, по­ужинает она вообще или нет.

Последние метры Нэнси почти бежала. Стоило про­тянуть руку к калитке, как та щелкнула и приотворилась — а за ней виднелся прямоугольник открытой двери и Ник, к которому она понеслась по обледенелой дорожке. До­бежала и нырнула в распахнутые навстречу руки.

Ник схватил ее, плюхнул себе на колени и обнял — сна­чала на секунду все тело прохватило холодом от пропитанного морозным воздухом пальто, а потом стало тесно и тепло.

— Сумасшедший, ты же простудишься! Холодно на ули­це! — сказала она в оказавшееся поблизости ухо, поцело­вала туда и рассмеялась, просто так, от радости.

Он нетерпеливо замотал головой, начал копаться в пуговицах ее пальто — весьма кстати, ведь ее собствен­ные пальцы замерзли до того, что не сгибались, — а сзади уже не дуло, и в коридоре было тепло, и издалека, с кух­ни, доносились запахи и звуки. И Нэнси задохнулась от охватившего ее острого счастливого чувства: она дома!

Еще часов в десять, когда Нэнси только-только закон­чила работу, Ник стал поглядывать на часы. Интересно, сколько времени у нее занимает дорога? Минут сорок?

Часов в одиннадцать, вспомнив мрачные сентенции Бена относительно «шпаны в подземке», он забеспокоил­ся уже всерьез, и, увидев в конце улицы знакомый силуэт, с облегчением устремился к двери.

Нэнси влетела в дом, будто за ней кто-то гнался, — сия­ющая, разрумянившаяся — и сразу, сама собой, оказалась в его руках. От нее вкусно пахло морозом, свежестью и сне­гом, она смеялась и бормотала над ухом что-то про холод, и сама была холодная и упругая, как клубничина из холо­дильника. И ему страшно захотелось вытряхнуть ее побы­стрее из холодной шкурки и потащить в комнату — пока­зывать сюрприз! Зря он, что ли, весь вечер старался?!

Начал расстегивать пальто, потом дотянулся и расстег­нул сапоги, потом — снова пальто. Смеясь, она путалась под руками, пыталась помочь и только мешала ему холод­ными пальцами.

— Ты чего без перчаток?

— А я их все время в подземке забываю! — последовал радостный ответ. — Сижу до последней минуты, а потом вскакиваю и к выходу бегу — а они на коленях лежат. Ну и... В эту зиму — уже три пары! — сказала Нэнси чуть ли не с гордостью.

— Не езди больше в подземке! — Он прижался лбом к ее виску и покрутил головой. — Бери машину — в гараже же стоит! Или поезжай в такси, если хочешь...

Нэнси покивала, соглашаясь. Встала, вылезла из паль­то, повесила его в шкаф — и Ник тут же потянул ее обратно к себе на колени.

— Пойдем в комнату!.. Давай я тебя отвезу!

Она хихикнула и с довольным видом уселась поудоб­нее.

Вот уж чего Ник никогда не предполагал — это что его коляска послужит транспортным средством! Но проехались они «с ветерком» — на повороте Нэнси даже пискну­ла и вцепилась в его плечо, боясь вывалиться.

Подъезжая к двери ее спальни, Ник нажал на пульт. Дверь распахнулась, они с разгону ворвались внутрь — и плавно затормозили.

— Вот, — величественно махнул он рукой, — это все тебе!

Кровать была завалена свертками и пакетами в ярких надписях, рядом с ней стояли два небольших приземис­тых креслица с нарядной обивкой, а между ними — рез­ной индийский столик из орехового дерева. На столике красовалась круглая серебристая ваза с букетом тигровых лилий, а в углу к стене был пришпилен проспект из мебельного магазина с изображением итальянского трель­яжа с кривоногой табуреточкой перед ним.

— Трельяж просто привезти не успели! — пояснил Ник. Он долго не мог решить: вынуть шубку из упаковки и положить сверху, чтобы сразу заметно было, — или пусть увидит сначала всю картину, а потом сама копает­ся в свертках.

А началось все именно с его идеи купить Нэнси эту самую шубку...

Для начала он отправился к ней в спальню прове­рить — а носит ли она меха? Вдруг действительно, как выразился Бен, «чокнутая на экологии»?!

Подумал, что неудобно рыться в чужом гардеробе, но потом, вспомнив, что он — муж, уже с чувством правоты осмотрел шкаф, обнаружил там жакет с меховой отдел­кой и пришел к выводу, что все в порядке.

Тут в спальню сунулся Бен и, словно невзначай, заме­тил, кивнув на коробку в углу:

— Ей видеокассеты поставить некуда.

Ник сразу вспомнил, что Нэнси хотела еще зеркало и что-то, на чем можно сидеть...

Дальнейшие его действия Бен прокомментировал ко­роткой фразой: «Эту бы энергию — да в мирных целях!»

За час Ник: договорился с мебельным магазином, что Бен сейчас приедет и возьмет проспекты и образцы обивки кресел; договорился с модным и разрекламировавшим себя в Интернете бутиком, что Бен заедет за их продавцом, который привезет пару-тройку шубок — выбрать и пощупать (у них имелась и своя машина, но она до завтра была занята); заказал через Интернет в цветочном мага­зине столик, вазу и цветы. Договорился, что привезут к восьми вечера (а привезли только в девять — врали, что сломалась машина!).

Через полчаса Бен позвонил из бутика — Ник забыл сказать, какой нужно размер! Пришлось с телефоном в руке поехать и проверить. После чего он из чистого лю­бопытства залез в «деловую коробку» Нэнси и принялся разглядывать фотографии и прочие «сувениры», а потом в шкатулку — решил посмотреть, какие она любит украшения. Опомнился он, только когда в коридоре послы­шались шаги Бена, смутившись, вылетел из спальни (из спальни собственной жены!).

Продавец из бутика оказался явным педиком, он не без интереса поглядывал на Ника — даже, кажется, стро­ил ему глазки. Шубок он привез штук шесть — было из чего выбрать. В конце концов Ник остановился на платино­вой норке, с условием, что если Нэнси не понравится, то можно будет обменять.

Потом он купил для комплекта симпатичную шапоч­ку — тоже из норки, а потом продавец предложил «еще кое-что — прихватил на всякий случай» — всякие свитера, костюмы, блузки, платья, туфли и белье.

Следующий час превратился в оргию покупок. Нико­гда в жизни Ник не занимался подобной чепухой — и вдруг выяснилось, что это весьма увлекательное занятие! И кро­ме того, очень хотелось, чтобы у его жены было все са­мое лучшее, самое модное и красивое — и чтобы она об­радовалась.

Продавец демонстрировал вынутый из упаковки то­вар, объяснял, что это такое: «костюм от Версаче, блуз­ка в комплекте» или «итальянские туфли ручной рабо­ты из кожи питона» (а что, в Италии водится питоны?). Ник либо отвергал предложенное, либо кивал, либо — в сомнительных случаях — переглядывался с Беном, сидев­шим на диване в компании собаки Роки. Судя по ухмылке, тот воспринимал все это представление как бесплатный цирк.

Куча отобранных вещей постепенно росла, пока вне­запно продавец с виноватым видом не объявил, что его запасы исчерпаны.

После этого Бен поехал отвозить обратно продавца, а заодно в мебельный магазин, за креслами. Ник же тем временем перетащил все купленное для Нэнси в ее спаль­ню и расположил на кровати в живописном беспо­рядке...

Словом, все работы были закончены только часам к девяти. К этому времени Ник чувствовал себя так, будто проехал по кольцу мили три, да и Бен, развалившийся в кресле в гостиной, выглядел утомленным. Они в пол­ном согласии опрокинули по стаканчику — и стали дожи­даться Нэнси.

— Это что — ты мне все купил? — растерянно переспро­сила Нэнси и шагнула к кровати.

— Ну да... и еще трельяж завтра привезут, — повторил он, — ты же хотела зеркало. Если что-то не понравится — можно будет обменять...

Она обернулась так стремительно, что Ник вздрогнул. На лице ее дрожала странная улыбка — словно Нэнси сама не знала, рассмеется она через секунду или заплачет.

Бросилась к нему, оперлась на плечи и прильнула сверху к волосам щекой, вжимаясь все плотнее и тряся головой. Потом притянула его к себе — еще ближе.

— Ну чего ты? — Ник обхватил ладонями тонкую та­лию.

— Не знаю... Не знаю, чего я...

Поцеловала мокро в висок. А может, мокро — потому что плачет? Ник поднял голову. Нет, не плакала — только смотрела как-то... жалобно, что ли (пойди пойми этих жен­щин!).

— Посмотри, что там на кровати лежит... — И не удер­жался: — Там для тебя шубка.

Ведь с шубки же все и началось!..

Глава 14

Семейная жизнь... За пару недель Ник так привык к ней, что казалось странным: еще совсем недавно ниче­го этого не было. Не было теплого уютного дыхания ря­дом, не было вот этих слов: «Котенок, пора вставать!» и с закрытыми глазами сонного лица, которое с игриво-кап­ризным стоном поворачивалось к нему и зарывалось но­сом ему в шею.

Нэнси спала с ним почти каждую ночь — лишь изред­ка жаловалась: «Голова болит!» и оставалась у себя.

Днем они виделись мало — только за завтраком и не­сколько минут потом, когда она забегала в кабинет ска­зать, что уходит на работу. Пару раз она предложила пой­ти вместе на кольцо, но Ник отказался. При мысли о том, что посторонние люди увидят их вместе: ее — здоровую, веселую и энергичную, готовую в любой момент сорвать­ся с места и понестись куда-то, — и его в коляске, ему ста­новилось... нет, не стыдно — просто как-то не по себе.

Больше в подземке Нэнси не ездила — вняла голосу рассудка (в лице Бена и самого Ника). Брала микроавто­бус или вызывала такси. Ник уже твердо решил, что ей надо иметь свою машину — останавливала мелочь: с рас­ширением гаража лучше было подождать до весны.

Пока же в гараже места хватало только для двух авто­мобилей: микроавтобуса, на котором обычно ездил Бен, и сделанного на заказ «мерседеса»-седана с ручным управ­лением. Ник обзавелся им четыре года назад, после чего понял, что это было, в общем-то, и ни к чему: зачем нуж­на машина, если человек сам не может из нее выйти? По кольцу, что ли, кататься? А с Беном ездить — так пусть он и ведет, тем более микроавтобус оборудован специальным пандусом и крепежом под кресло.

Вот и стоял «мерседес» все эти годы заброшенный и неиспользуемый — а теперь вдруг пригодился. Ник стал пару раз в неделю, а то и чаще по вечерам заезжать за Нэн­си на работу. Ехал — и чувствовал, что в потоке машин он — один из многих, такой же, как все, и едет по делу — это было приятное и непривычное чувство. Обычно он доезжал до автомобильной стоянки за зданием телесту­дии, останавливался и звонил Нэнси на сотовый: «Я уже здесь!» И они начинали разговаривать, и разговаривали, пока она спускалась вниз, и обходила дом, и появлялась — тоненький, подсвеченный сзади темный силуэт между дву­мя рядами машин. Не прерывая разговора, Ник сигналил ей, подмигивая фарами, и медленно ехал навстречу. Нэн­си говорила в трубку: «Да, вижу, вижу!» А потом садилась на переднее сиденье и целовала его, снимала перчатки — и только тут вспоминала и выключала сотовый. И они ехали домой...

Как-то Ник вспомнил и проверил, за что же все-таки сидел Бен. И не поверил собственным глазам, хотя написано было черным по белому: «Убийство второй степе­ни». Приговор — семь лет, отсидел четыре года и три месяца, освобожден условно-досрочно — за год до того, как они познакомились.

Конечно, можно было бы узнать подробности дела — попросить адвоката или просто поднять старые газеты, но Ник решил не делать этого. Зачем? Его вполне устраивало общество Бена, устраивали их отношения, и ни к чему лезть в душу и в прошлое другого человека. Хотя вопрос «Что же там все-таки произошло?» нет-нет да и мелькал у него в голове. Уж очень это не вязалось с Беном — с тем самым Беном, которого, казалось, нельзя было ничем уди­вить и который за все годы их знакомства ни разу не вы­шел из себя.

Почти каждый вечер Ник проводил теперь час-другой в мастерской. Он начал делать чашу причудливой формы из черного мрамора, с сидящими на ней бабочками из ри­сунчатой яшмы и агата. Кроме того, делал и еще одну вещь, но в основном тогда, когда, Нэнси была на работе.

Потому что, когда Нэнси была дома, как-то само собой получалось, что стоило ему отправиться в мастерскую, как вскоре там же появлялась и она со словами: «Я посмотрю немножко, ладно?» и усаживалась. Они сразу же начинали весело болтать о чем-нибудь, работать Нику это не меша­ло, и даже приятно было видеть радость в ее лице, от того, как хорошо и красиво у него получается.

Он заказал у поставщика еще несколько бразильских голубых топазов. Раз уж Нэнси не хочет пилить тот камень, который он ей подарил на свадьбу, — ладно, пусть будет центральным в каком-нибудь ожерелье. Несколько раз Ник за компанию посмотрел те самые фильмы, от которых Нэнси с Беном были в восторге. При­шел к выводу, что все эти вестерны и боевики предназна­чены для подростков (неужели и ему когда-то нравилось такое?!), но не стал высказывать свое мнение — в семей­ной жизни порой приходится идти на компромиссы.

Он практически перестал ругаться с Беном (очевид­но, это и называется «облагораживающее женское влия­ние») — заводиться из-за пустяков казалось неудобным перед Нэнси. А может, просто настроение было не то...

А настроение было странное — время словно замерло в каком-то светлом мареве. Как сказано у Гёте: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» Вот это ощущение «остановив­шегося мгновения» и владело Ником: не хотелось, чтобы что-то происходило, не хотелось думать о будущем — и во­обще ничего не хотелось, только чтобы завтра все было так же, как сегодня. Ничего, кроме неосуществимых жела­ний, о которых он старался не вспоминать...

Между делом он сказал Нэнси, что перевел ей на счет деньги и собирается переводить регулярно, и удивился, когда она, сдвинув брови, с запинкой сказала:

— Ник, ну зачем?.. Ты же и так много всего для меня делаешь, даришь мне... и я же зарабатываю...

Зарабатывает она... Шубка и все остальное, что он ку­пил в тот день, стоили едва ли не больше, чем ее зарабо­ток за полгода!

— Ты моя жена! Я хочу, чтобы у тебя было все самое лучшее и чтобы ты могла себе купить все, что понравится!

Нэнси пожала плечами и не стала спорить, но мор­щинка еще некоторое время маячила между бровями.

Вот и пойми этих женщин — он-то думал, что она об­радуется!..

Почти всегда Ник мог определить, когда его жену что-то беспокоит, — по той самой морщинке. И как-то, в самом начале марта, стоило ей прийти с работы, он сразу обратил внимание на этот несомненный признак. Но спрашивать, демонстрируя свою проницательность, не стал — решил немного подождать.

Объяснила она сама, ночью, как всегда появившись в спальне вскоре после ухода Бена. Села на кровать и, вме­сто того чтобы снять быстренько халат и нырнуть под го­степриимно откинутое одеяло, задумчиво сказала:

— Ты знаешь, я хотела тебя спросить... Наш сериал за­канчивается...

— И ты становишься безработной? — рассмеялся Ник.

— Да нет, меня берут, я уже договорилась, — махнула ру­кой Нэнси. — Там же, на студии — ассистентом режиссера. Четыре дня в неделю, но по деньгам получится столько же.

— Если сорвется, не переживай, проживем! — продол­жая смеяться, посоветовал он и добавил: — Если у меня нет яхты и виллы в Майами — это еще не значит, что я бедный...

— Да нет, я не про это... Мы просто хотим устроить вечеринку по случаю окончания — и... и я хотела спро­сить — может быть, можно здесь?

— Где это — здесь? — в первый момент не понял Ник.

— Ну... здесь, у тебя, — смутилась Нэнси.

Первым желанием было отказать. Полный дом незна­комых людей, которые будут смотреть на него и шушукать­ся между собой... шум, разговоры... любопытные взгляды... он на секунду представил себе это все — и сразу стало тош­но. Ну как она сама не понимает?!

Хотя что она должна понимать? Она же смотрит на все с точки зрения нормального здорового человека... И наверняка ей хочется и похвастаться нарядами, и по­казать, какой у нее дом, и вообще — повеселиться...

— Не у меня... у нас. — Взял ее руку, поцеловал и повто­рил: — У нас... Когда это будет?

— В следующую субботу... А ты правда не против?

Что Ник не был «за» — это уж точно, но согласился — терпи, а врать не хотелось, поэтому вместо ответа он спросил:

— А народу много будет?

— Человек пятнадцать... ну, еще мужья и жены. — И, неправильно поняв его взгляд (он-то рассчитывал на человек восемь — десять), она пояснила: — Это же не вся съемочная бригада будет — только мы, так сказать «мелкая сошка».

— Ну... прикинь там, что нужно купить и сделать, и ска­жи Бену.

— Да почти ничего не нужно! Все привезут с собой — кто что. Только лед понадобится и... сейчас тепло, так, наверное, мы на лужайке гриль поставим и будем там все жарить? И еще я миссис Фоллет попрошу торт с безе сделать, в прошлый раз всем очень понравилось. Как ты считаешь?

Господи, да какое ему дело?! Как будто он собирается там присутствовать! Нет уж, обойдутся прекрасно и без него! Лишь бы в кабинет и в мастерскую не совались!

Следующие несколько дней прошли «под знаком» ве­черинки. Нэнси с Беном рылись зачем-то в чулане, бега­ли по десять раз в день на лужайку за дом, прикидывали вслух, хватит ли кабеля (интересно, зачем?!), и Ник ви­дел из окна, как Бен убирал граблями сухие листья и жух­лую траву.

Место и правда словно просилось для вечеринки: лу­жайка была защищена с трех сторон от ветра, на нее имел­ся выход и с кухни, и из гостиной, и через бассейн; поло­вина ее была покрыта мраморной плиткой — как раз для танцев, — а половина — травой. Да и погода стояла на удив­ление теплая, прямо весенняя.

У самого же Ника, чем ближе подступало это меропри­ятие, тем паршивее становилось настроение. Он до сих пор не сказал Нэнси, что принимать участие в вечеринке не будет, — собирался сообщить в последний момент и не знал, как это сделать, чтобы она не обиделась. «Впрочем, — мель­кала у него порой трезвая и невеселая мысль, — скорее все­го, она вздохнет с облегчением: не придется стыдиться мужа-калеки...»

В четверг вечером Нэнси вернулась домой позже обычного — в двенадцатом часу. Ник уже начал было беспокоиться и собирался позвонить ей на сотовый, когда услышал, как лязгнули ворота гаража, и поехал к двери. Через минуту она вбежала в дом, веселая, возбужденная, как всегда сунулась к нему поцеловать — и Ник сразу, безошибочно почувствовал легкий запах спиртного. И впер­вые отозвались вдруг болью собственные слова: «...я не буду допытываться...»

Внезапно Нэнси отступила на шаг, вгляделась в его лицо — и, прежде чем он успел понять ее намерения, нагнулась и ткнулась наморщенным носом в его нос. Потер­лась носом, как эскимос, и лишь после этого спросила, улыбаясь, но чуть удивленно:

— Ник, ты чего?!

— Ты поздно... (Если не скажет, в чем дело, — он не будет спрашивать... ни в коем случае не будет!..)

— Поздравь меня — мы закончили! Я думала, всего ми­нут на пятнадцать задержусь — Мэрион Креннер, звезда наша, с барского плеча всем ящик шампанского француз­ского кинула! И мы незаметно заболтались...

Он обхватил ее и потянул к себе — вдохнуть теплый свежий запах, омыться веселой легкой энергией... Пусть будет так... Наверное, так и было... Наверняка так и было...

Сказал он ей лишь в последний день — перед дневным отдыхом. Это тоже стало «семейной традицией» — в те дни, когда Нэнси не работала, она проводила это время с ним.

Еще с вечера Нэнси волновалась, глядя на безоблач­ное небо: «А вдруг пойдет снег?!» (хотя теплая погода дол­жна была, согласно прогнозам, продержаться еще неде­лю); звонила кому-то: «А салат?.. Картофельный салат!» — а утром умчалась в парикмахерскую и, вернувшись, отка­залась от бассейна — «прическа размокнет!». Но в спаль­ню она все-таки пришла.

В одно движение стащила халатик и блаженно вытя­нулась рядом, сразу скользнув ладонями Нику под мыш­ки — на спину.

— Мур-р! — Покрутила шеей, почувствовав на ней его пальцы. — Забегалась!

Ник осторожно, стараясь не помять эту самую «при­ческу», почти ничем не отличающуюся от ее обычной небрежно-растрепанной шапочки, потеребил пушистые, пахнущие какими-то парикмахерскими ухищрениями во­лосы.

— Во сколько у вас там все начнется?

— Часов в пять-шесть.

— Все готово?

Нэнси встрепенулась и встревоженно поглядела на него, словно заново перебирая в памяти, а действитель­но, все ли готово?!

— Да, вроде все. — Это прозвучало несколько неуве­ренно...

— А что ты собираешься надеть?

— Не знаю... — заулыбалась она. — Ты мне столько все­го надарил! — Поцеловала в щеку, ладошка погладила по спине и ускользнула ниже — в «Зазеркалье». «Определять границу» Нэнси так и не научилась...

— Надень бежевое платье! — посоветовал Ник.

— Это какое?

— Такое, — он покрутил рукой в воздухе, — с рукавами!

Как ни странно, невнятное объяснение было понято сразу, и последовало любопытное:

— А что?

Не отвечая, Ник попытался перегнуться через нее и дотянуться до тумбочки. Не вышло — только навалился сверху, вызвав довольное хихиканье:

— Ты тяжелый!

— Ладно, достань сама — там, в тумбочке, в верхнем ящике. — (Эх, опять не подумал о коробочке! В полиэтиленовом пакетике будет выглядеть несолидно...)

Достала она безошибочно, но Ник сразу выхватил па­кетик из рук — он сам покажет! — и высыпал содержимое на подушку между ними. Расправил пальцем комплект: ожерелье и пару широких, больше полудюйма, браслетов из лазурита. Вообще-то Ник планировал это к ее дню рож­дения, но раз уж так вышло...

— Это тебе. По случаю окончания вашего сериала.

— Ух ты-ы! Шика-арный! — Она осторожно приподня­ла браслет на ладони, словно взвешивая, покрутила, погладила камень пальцем.

Ник раньше никогда не имел дела с золотом. Да и во­обще до знакомства с Нэнси не делал женских украшений. Но получилось действительно неплохо: выгнутые, плот­но прилегающие к руке каменные звенья в ажурной опра­ве и ожерелье из похожих звеньев, с овальной большой подвеской посередине. В центре подвески, прямо в ка­мень, был врезан золотой стилизованный бычок (как ни смешно, самое сложное — Ник перебрал чуть ли не сотню вариантов, пока не остановился на этом).

— Это афганский лазурит, — начал объяснять он. — Ви­дишь золотистые прожилочки?! Считается, что непрозрачные камни лучше гладко обделывать — а я огранил... и вроде неплохо получилось. Оправа из серебра, но по­золоченная. — (Знала бы она, как он намучился с этим зо­лочением!) — А бык — это потому, что ты по зодиаку Телец. Надень... прямо сейчас!

Нэнси без колебаний выскользнула из-под одеяла, села, поджав под себя ноги, и надела ожерелье. Выпря­милась, вскинув голову.

— Ну как?

Обнаженная женщина в драгоценностях... прямо хоть картину пиши... Но смотрелась она действительно вели­колепно — на тронутой загаром коже золото, казалось, за­сияло еще ярче, подчеркивая темный блеск камня. И лицо было восторженное, с сияющей улыбкой.

— На вечеринку свою наденешь?

Нэнси затрясла головой в знак согласия.

— Браслеты примерь тоже!

Она нацепила браслеты, посмотрела, покрутив ру­кой, — и неожиданно со смехом ринулась вниз, прямо на Ника. Придавила сверху и стала целовать. Подвеска оже­релья холодным камешком легла ему на грудь и мгновен­но потеплела, зажатая между их телами.

Ник, смеясь, обхватил ее и прижал к себе. Она поизвивалась, устраиваясь поудобнее, — и наконец устроилась, нависнув сверху и опершись локтями по обе стороны его головы.

— Ну что — угодил?

Нэнси кивнула и погладила его по вискам большими пальцами.

— Только... Нэнси... — (Ну вот, сейчас огорчится... или, наоборот, скажет: «Ну, как хочешь!» — и вздохнет с облег­чением.) — Наверное, я не пойду на эту твою вечеринку. Побуду у себя в кабинете, поработаю...

— Ты что?! — Брови Нэнси поднялись «домиком», гла­за широко раскрылись. Она недоуменно выпрямилась лежа, как поднявшая голову ящерка. — Ник, ты что?!

— Ну... у меня работы много. — (Объяснение, не выдер­живающее никакой критики: обычно часам к шести Ник уже заканчивал работать.) — И потом, я там никого не знаю...

— Но ты же мой муж?! И... и...

Глаза обиженные, растерянные... все еще непонима­ющие.

— Ну не обижайся, котенок! Я с самого начала не знал, как... — (Как сказать ей, что вовсе не намерен туда идти) — В общем, ты же видишь, я мало общаюсь с посторонними людьми, а тут еще работа срочная навалилась... — Он по­гладил ее по щеке, попытался пальцем приподнять уго­лок рта. — Ну улыбнись, пожалуйста!

Не обращая внимания на его слова, Нэнси медленно сползла с его коленей и села рядом. Кажется, она и впрямь огорчилась не на шутку...

— Если бы я знала, что ты не хочешь, я бы ничего не стала устраивать!

— А я хочу, что бы ты повеселилась... и потанцевала...

— Я не хочу без тебя!

— Со мной потанцевать все равно не выйдет, — сумел улыбнуться Ник. Потянул ее обратно, и, подчиняясь движению его руки, Нэнси снова вытянулась рядом, не сво­дя с него жалобных глаз. — Ну не кисни ты так! Я... я, может быть, освобожусь и появлюсь тогда... попозже. Но ты в любом случае не думай обо мне и веселись как следует!

— Ну и что, что ты не можешь танцевать!.. Я все равно... Ну и что...

Для нее это — «ну и что»!..

— Я же сказал — я постараюсь. — Ни к чему не обязыва­ющее обещание... — Постараюсь...

Глава 15

Часов в шесть Ник услышал музыку — бухающую, гром­кую — казалось, содрогается весь дом. Как назло, захоте­лось есть.

Звонок Бену успехом не увенчался — там никто не взял трубку. Как Ник сильно подозревал, Бен, забросив все свои обязанности, «слился в экстазе» с веселящейся тол­пой гостей, и ждать его было бесполезно.

Нэнси тоже не появлялась. Конечно, он сам сказал, что будет очень занят, — но все равно, могла бы догадать­ся и зайти! Правда, похоже, она на него крепко обиде­лась — когда он попытался ее приласкать, задергала пле­чами, заявила: «Не надо!» — и лежала отвернувшись и сер­дито посапывая. Хорошо хоть вообще не ушла!

С каждой минутой есть хотелось все сильнее. Ник представил себе незамысловатые яства, обычно предлагаемые на подобных вечеринках, — стейки и шкворчащие жиром колбаски. Выглядели они так соблазнительно, что рот наполнился слюной, а под ложечкой засосало.

Он осторожно приоткрыл дверь. В коридоре никого не было, но откуда-то слабо потянуло дымным запашком жарящегося на углях мяса. Ну так и есть! Стейки жарят!

Выход оставался один — отправиться на кухню, что­бы пошарить в холодильнике в поисках съестного. И это в собственном доме!

Добраться до кухни незамеченным не удалось. Стоило Нику завернуть за угол, как он нос к носу столкнулся с мо­лоденькой девчонкой в обтягивающих брючках и коро­тенькой полосатой фуфаечке, открывающей чуть ли не полживота. В руках у нее был поднос.

При виде его девушка пискнула и шарахнулась в сторо­ну, чуть не опрокинув содержимое подноса. Испуганное выражение ее размалеванной мордочки вызвало у Ника короткую вспышку ярости. Что, им уже детей пугать мож­но?! Он не кусается и не заразный, в конце концов!

В следующую секунду лицо девушки прояснилось, и она затараторила:

— Ой, а вы муж Нэнси, да? Да, она говорила, что у вас проблемы с ногами. А все там, на лужайке! И Нэнси там! — ткнула рукой в противоположную сторону, словно Ник мог забыть, где именно у него расположена лужайка.

По­сле короткого испуганно-сочувствующего взгляда, имен­но такого, какой он ненавидел, девушка старалась с ним больше не встречаться глазами. У Ника возникло силь­нейшее искушение укрыться снова в кабинете, и черт с ней, с едой, — потерпит!

Он уже собирался извиниться и развернуться в сторо­ну кабинета, но тут девушка, не прерывая монолога, сунула ему прямо в руки свою ношу:

— Будьте любезны, прихватите это туда с собой, сэр! — Очевидно, у нее не было ни тени сомнения, что Ник сей­час направится именно «туда». — А то меня просили еще духовку включить, а я забыла! — Поднос качался перед са­мым носом, и Ник понимал, что, отказавшись его взять, будет выглядеть полным идиотом.

Вот влип так влип! Он перехватил одной рукой под­нос, и девушка, освободившись от груза, устремилась в сторону кухни, бросив на ходу через плечо:

— И скажите, пожалуйста, Бену, что я не нашла еще горчицу!

Ник остался в коридоре с подносом в руках. Добро бы на нем хоть было что-то съедобное! Так нет же: груда ви­лок, бумажные салфетки, пара солонок, перечница, по­лупустая баночка с горчицей и — словно в насмешку — упаковка зубочисток!

Делать нечего — придется пойти на компромисс: заехать на минутку, отдать поднос, сказать про горчицу, а заодно попросить Бена принести ему в кабинет чего-нибудь по­есть.

По мере приближения к лужайке звуки музыки стано­вились громче, послышались какие-то возгласы и смех. Добравшись до бассейна, Ник увидел еще одну из участ­ниц вечеринки. Это была женщина лет тридцати в синем платье. Она сидела на краю бассейна, опустив босые ноги в воду и поднимая ими волны, в которые с интересом вглядывалась.

Еще издали Ник почувствовал слабый сладковатый за­пах марихуаны. Возможно, этим и объяснялось то, что его появление вызвало у женщины лишь легкий проблеск интереса.

— У меня туфля туда нырнула! — сообщила она, стоило Нику приблизиться. — Вы не знаете, там глубоко?

— Футов пять.

Подъехав и встав в опасной близости от края, Ник взглянул вниз и щелкнул пультом, включая под водой свет.

— Ой! — радостно взвизгнула женщина и захлопала в ладоши. — Вон она! Вон она лежит! Как здорово!

В глубине бассейна действительно виднелась одино­кая женская туфля.

Если бы дамочка была в себе, Ник посоветовал бы ей воспользоваться чем-нибудь вроде грабель или швабры, но, судя по ее реакции на включившийся свет и слегка растрепанному узлу темных волос, она не ограничилась одним «косячком». Еще шлепнется в воду, чего доброго!

— Ладно, я скажу Бену, — кивнул он и, чтобы развлечь ее, притушил верхний свет и включил под водой мигаю­щую разноцветную подсветку. Наградой ему был востор­женный визг и новые аплодисменты.

Уже отъехав, он услышал вслед запоздалое:

— А вы кто?

— Муж Нэнси, — бросил он через плечо.

— А-а-а...

Широкие двери, ведущие на лужайку, были нараспаш­ку. Ник выехал и остановился, оглядываясь. Горели прожекторы, грохотала музыка, и на плазменном экране, при­тащенном из гостиной (так вот зачем им был нужен ка­бель!), мелькали кадры какого-то видеоклипа.

Народ толпился в основном около накрытых клетча­тыми скатертями столов, уставленных всякой всячиной, и гриля, от которого, теперь уже отчетливо, попахивало вкусным дымком. Тут и там стояли белые пластиковые сто­лики и стулья.

Больше Ник рассмотреть ничего не успел — чуть не выбив у него из рук поднос, налетел знакомо пахнущий свежескошенной травой вихрь.

— Ты-ы! Пришел все-таки! — Ликование в голосе Нэн­си было неподдельным, не улыбнуться в ответ оказалось просто невозможно. И бежевое платье к браслетам и оже­релью действительно шло — Нику хватило одного взгля­да, чтобы убедиться в этом.

— Вот... — протянул он ей свою ношу. — И нужно пере­дать Бену, что еще горчицы она не нашла — такая девоч­ка... голопузенькая. И еще одна гостья туфлю в бассейн кинула — как бы она сама туда же не сыграла...

Ник собирался добавить, что заскочил только на ми­нутку, попросить чего-нибудь поесть и удалиться в относительную тишину кабинета, — но Нэнси, очевидно, и пред­ставить себе не могла, что он, только появившись, тут же намерен слинять.

Ловко перехватив одной рукой поднос, второй она потянула Ника за плечо:

— Пойдем, я тебя со всеми познакомлю! — и тут же по­вернулась в сторону: — Грег!

От толпы отделился мужчина — теперь сбегать было уже неудобно.

— Грег, это Ник, мой муж. Ник, это Грег.

— Я гаффер, — сообщил Грег, пожимая руку. (Судя по тому, как это слово было произнесено, фамилией оно не являлось. Наверное, что-то киношное.) Лет ему было око­ло пятидесяти, и к его очкам и костюму не слишком под­ходил седеющий «конский хвост» на затылке.

— Я сейчас с туфлей и подносом разберусь и сразу вер­нусь, — с этими словами Нэнси метнулась в сторону основной толпы.

Грег остался стоять, глядя на Ника и явно не зная, что бы такое подходящее сказать. Нако­нец поинтересовался:

— А она на аккумуляторе?

— Что? — не понял Ник.

— Ну, коляска ваша?

— А-а... да.

— Классная штука! А руль где?

— Вот, — Ник покрутил шарик в поручне, заставив ко­ляску дернуться взад-вперед, — это джойстик.

— Ну, класс! Я вообще люблю всякие механические штуки, но эта — супер! — с интересом заявил «гаффер».

Появившаяся уже без подноса Нэнси прервала «содер­жательную» беседу.

— Коктейль хочешь? — Не дожидаясь ответа, она про­тянула ему побрякивающий льдом стакан. — Грег, тебя там Алек домогается — у него что-то не идет!

Грег быстрыми шагами направился к кучкующимся около экрана людям.

— А что такое «гаффер»? — спросил Ник.

— Главный осветитель... и вообще за электрическую часть отвечает. Сейчас мы будем последнюю серию смотреть! Ты есть хочешь?

Он, собственно, за этим и пришел, но из-за обилия впечатлений ощущение пустоты под ложечкой несколь­ко поутихло. Пока что ему было не так неприятно, как думалось вначале, — наверное, можно поесть и тут. Да и Нэнси ему так явно обрадовалась — ради этого, пожалуй, стоило остаться.

— А где Бен?

— Туфлю достает. — Привстала на цыпочки, присмотре­лась. — А-а, нет, уже раздевается — так, похоже, не достать!

Ник махнул рукой, уверенный, что Бен справится. По­дошла еще одна пара, Нэнси представила их:

— Бет. — («Шикарная блондинка в брючном костю­ме», — отметил Ник.). — И... и...

— Ник! — пришла ей на помощь Бет.

— А это мой муж — он тоже Ник, — обрадовалась Нэн­си.

Второй Ник сунулся пожать руку, а Бет посоветовала:

— Загадай желание! Между тезками!

После нескольких светски-незначащих реплик пароч­ка удалилась в сторону гриля.

— Ну так что, пойдем есть? — спросила Нэнси.

— Давай! — Ник перехватил ее руку и прижал тыльной стороной к щеке. Ему нравилось, что она всегда говори­ла «пойдем», словно он действительно мог идти...

— Ты сядешь за столик, а я принесу нам все на двоих — или сам хочешь выбрать?

Он представил себе на миг, как толкается с коляской в толпе алчущих и жаждущих, и решил, что это уж слишком.

— Ладно... принеси.

В целом все получилось куда лучше, чем можно было предполагать. С момента, когда Ник пристроился за столиком, он больше не двигался с места — а значит, коляс­кой не отсвечивал и из толпы особо не выделялся.

Еда оказалась на редкость вкусной — он даже подумал, почему бы не завести в доме гриль и не ужинать иногда на свежем воздухе?!

Нэнси то и дело срывалась с места, убегала исполнять обязанности хозяйки дома и снова возвращалась к нему за столик. После одной из таких отлучек принесла целую тарелку маринованного перца и принялась потихоньку, по штучке, поедать его.

Откуда ни возьмись вдруг появился Бен, с мокрой ра­стрепанной головой, в полурасстегнутой рубашке и подозрительно довольный. Уж не перепихнулся ли он с кем-то из веселящихся дамочек в темном уголке? Впрочем, имеет право, а темный уголок не надо долго искать — своя же собственная постель под боком!

Подошел к столику и заявил, пожимая плечами:

— А я в кабинет сунулся — смотрю, никого нет... — Обер­нулся к Нэнси: — Туфлю я ей достал, теперь она фен сроч­но требует — говорит, иначе подошва отклеится!

Нэнси в очередной раз сорвалась с места и умчалась в дом, а Бен, пользуясь случаем, примостился на освободившемся стуле и ухватил с ее тарелки перчик.

— Сейчас кино будут показывать. Последнюю серию этого сериала ихнего — с какими-то комментариями.

— Ты хоть одну серию смотрел? — поинтересовался Ник.

— В рекламе отрывки видел. — Бен быстро огляделся, понизил голос: — По-моему, чушь полнейшая. Про какую-то дуру с тремя детьми, которая два года с мужем разво­дится-разводится и в конце концов к нему же и возвраща­ется!

Фильм оказался действительно идиотский: практиче­ски все сорок минут героиня объяснялась с мужем, выслу­шивая от него заведомую чушь: что он вовсе не спал со сво­ей секретаршей, а просто «по-дружески» ей помогал — но, связанный обещанием хранить тайну, не имел права ниче­го сказать даже любимой жене! Якобы у сына секретарши, матери-одиночки, начались проблемы с наркотиками и подростку был нужен мужской совет — вот поэтому муж героини и заезжал к ней домой чуть ли не каждый вечер!

Лично Ник на месте героини фильма не поверил бы. Хватило одного взгляда на эту блядовитую секретаршу, чтобы понять правду. Но дура-героиня глотала вранье, не поперхнувшись, и мямлила: «Ах, дорогой, ну как я могла тебе не верить!» Словом, занудство.

Непонятной Нику оставалась только реакция окру­жающих: внезапно, в самые неподходящие моменты, раз­давался чей-нибудь смешок — и через секунду все вокруг чуть ли не катались по полу от хохота, словно смотрели не мелодраму, а какую-то дурацкую комедию!

— Что это они? — шепотом поинтересовался Ник после очередного взрыва смеха. Нэнси, увлеченная зрелищем, не расслышала, и он слегка потянул ее за руку.

Его призыв был понят неправильно. Продолжая хихи­кать, Нэнси без малейшего колебания перебралась к нему на колени и обняла за шею. В первый момент Ник опе­шил — полно же людей вокруг! — и лишь после секундного замешательства подставил руку, чтобы ей было удобно.

А что, собственно, не так?! Мало он сам на вечерин­ках втаскивал себе на колени приглянувшихся (и, как пра­вило, не возражавших) девчонок?! Для Нэнси все эти люди — «свои», и если она не видит ничего особенного в том, чтобы при них сесть на колени к собственному мужу, то почему он сам должен дергаться по этому поводу?! Ведь на самом деле все хорошо...

Фильм закончился на трогательной семейной фото­графии: муж, жена, трое детей и собака, все в обнимку. Тем не менее свет на лужайке оставался притушенным, а окружающие сидели с таким видом, словно ждали чего-то еще, и негромко переговаривались.

— А что дальше будет? — спросил Ник. Не дай бог, еще одна серия!

Нэнси засмеялась:

— Сейчас увидишь!

От нее вкусно и остренько пахло маринованным перцем.

Экран снова загорелся. В первый миг Ник подумал, что они решили по новой прокрутить ту же серию, но через секунду понял, что это и есть обещанные «коммен­тарии», а заодно — почему все так смеялись, глядя на чис­тенькие прилизанные кадры сериала: он увидел воочию все неурядицы и сбои, случившиеся за время съемки по­следней серии.

Например: во время трогательного монолога герои­ни на тему: «Ах, дорогой, я тебе так верила!», которому герой внимал с выражением озабоченности на лице (на­верное, придумывал, как бы половчее соврать!), она вдруг прервала свою речь на самом патетическом месте, чтобы заявить: «Ну скажите кто-нибудь этому мудаку, что не хрен перед съемкой салями с чесноком жрать!»

Герой, заключив в объятия жену, заявил: «Я люблю только тебя, Делия!» (Жену звали Кристина, Делией именовали ту самую секретаршу.)

В конце фильма дети вбегают в дом, чтобы увидеть папу и маму, слившихся в объятиях, и радостно присоединиться к ним. Вместо этого старший из мальчиков ухитрился зацепиться ногой за подвернувшийся некста­ти провод, шлепнулся, выронив зажатый в руках арбуз, и на брюхе въехал по образовавшимся красным ошмет­кам прямо под ноги главным героям. Фраза, произнесен­ная при этом «мамой», едва ли годилась для детских ушей.

(Нэнси, хихикая, прокомментировала Нику на ухо: «Мне пришлось срочно за новым арбузом бежать!»)

Ну, и прочие мелочи вроде забытых и перепутанных реплик, вопля откуда-то из-за кадра: «На другую сторону целуйся, сколько раз тебе говорить! Стоп, все сначала!» — и нецензурных выражений по любому поводу нежной и утонченной героини.

Когда погас экран, у Ника уже все внутри болело от хохота.

— А почему, — не выдержал и снова фыркнул он, — по­чему надо «целоваться на другую сторону»?!

— Когда Стэн голову налево делал, то плешью своей Мэрион заслонял!

Вечеринка шла своим чередом. Гриль «зарядили» оче­редной порцией мяса, и над головой снова забухала музыка.

Люди подходили, здоровались, пожимали руки. Каж­дый считал нужным отпустить пару комплиментов в ад­рес дома. Все дружно делали вид, что не замечают инва­лидной коляски, и вопросов не задавали — проявляли так­тичность. А может, Нэнси заранее предупредила, чтобы не спрашивали... Сама она веселилась от души. То убегала куда-то, где, по ее мнению, необходим был хозяйский глаз, то прибе­гала, пританцовывая на ходу, и присаживалась за столик. Легкая, радостная, пышущая энергией, она выглядела аб­солютно счастливой.

Ник с удовольствием бы уже вернулся в кабинет, но боялся: не будет ли воспринят его уход как сигнал к окон­чанию мероприятия?! Не хотелось портить ей праздник...

Подошедший во время одной из отлучек Нэнси Бен оценил его состояние с одного взгляда.

— Что — маешься?

— Я бы давно в кабинет слинял, — признался Ник. — Просто не хочу, чтобы гости из-за меня расходиться начали, — пусть Нэнси как следует повеселится!

— А ты через кухню! — кивнул Бен на дверь. — А ей я скажу, что у тебя голова разболелась.

Нэнси появилась в кабинете минут через пять — вле­тела с испуганным видом.

— У тебя голова болит?! Мне Бен сказал...

— Ничего страшного...

На самом деле голова не болела — противно гудела, словно далеко, за стеной, нудно и монотонно сверлили дрелью.

Она подошла вплотную, озабоченно положила руку ему на лоб.

— Не волнуйся, это просто с непривычки. — Ник об­нял ее и притянул поближе — не хотелось, чтобы она убирала со лба прохладную ладонь. — Я в последнее время мало общался с людьми «вживую» — в основном по компьютеру.

— Может... — начала Нэнси неуверенно.

— Нет. — Он сразу понял, что она собирается сказать. — Иди, повеселись, потанцуй... Со мной все в порядке. — Прижался щекой к ее груди, покрутил головой, «прити­раясь». — Все хорошо.

— Сейчас кофе будет с тортом. Тебе принести?

— Нет, кофе не надо. Чего-нибудь холодненького... — Поднял голову и улыбнулся. — Чаю со льдом... с лимоном — можешь?

— Принесу, — кивнула Нэнси, но не ушла — одной ру­кой прижала к себе его голову, а другой начала медленно и ласково ерошить и перебирать волосы.

— От тебя вкусно пахнет... — сообщил Ник, чтобы не­множко продлить это блаженное состояние.

— Угу, — подтвердила она. — Это духи новые, сегодня на пробу купила.

— И платье тебе это идет...

— Угу...

— И вообще ты у меня хорошенькая очень...

— Угу...

— Иди к гостям... наверняка кто-нибудь тебя там уже ищет... — (Отпускать ее не хотелось, но надо же было иметь совесть!)

— Угу...

Глава 16

В конце марта небо опять затянуло низкими серыми тучами. Целыми днями моросил холодный мелкий дож­дик, сменяющийся порой мокрым, почти мгновенно та­ющим снегом. По вечерам иногда становилось так холод­но, что земля ненадолго покрывалась белым полупрозрач­ным покровом.

Работала Нэнси теперь четыре дня в неделю. На сей раз это был не сериал, а воскресная полуторачасовая передача «Из жизни животных». Короткие видеосюжеты, отрывки из любительских фильмов, интервью с людьми, в домаш­них условиях содержащими интересных животных.

Заканчивала она не так поздно, как раньше, но Ник продолжал исправно заезжать за ней по вечерам.

Работа Нэнси страшно нравилась, и по дороге домой она рассказывала взахлеб все самое, по ее мнению, инте­ресное. Выяснилось, например, что какой-то чудак в цен­тре Нью-Йорка, в пентхаузе, держит три пары древесных кенгуру — и даже получил от них потомство! А канарейку можно научить говорить, как попугая, только тоненьким голоском. А тигр на ощупь жесткий, как ковер на полу, — совсем непохоже на живую шерсть!

— Ты представляешь — сегодня к нам в студию приноси­ли говорящую кошку! — услышав такое, Ник скептически ухмыльнулся — благо голос Нэнси несся из динамика, ухмыл­ки его она не видела и не могла туг же возмутиться: «Да ну, чего ты — я правду говорю!» — Только она чужих боялась и целых два часа ничего говорить не хотела, сидела в клетке, от всех отвернувшись, а хозяйка ее уговаривала: «Ну Ми-кочка, ну лапочка, ну скажи „мама", ну пожалуйста!»

— Ну и как, сказала она в конце концов что-нибудь?

Вот-вот Нэнси должна была выйти из здания, обогнуть его и появиться у входа на стоянку.

— Да, под конец, когда Артур уже заявил: «Все, хватит! Ничего не выйдет!» и хозяйка чуть не плакала, — вот тут кошка вдруг так чисто-чисто произнесла: «Мама!» Ну, мы услышали, сбежались...

Ему показалось, что вдалеке между рядами машин мелькнула знакомая фигура. Да, точно, она!

— ...И эта Мики все сказала — так смешно, представля­ешь! И «мама», и «мясо», и «мне»!..

Он успел еще подумать, что можно по дороге заехать в пиццерию и купить большую пиццу-пепперони, бросил короткий взгляд на панель, собираясь завести мотор и двинуться навстречу, — и, когда голос Нэнси вдруг пре­рвался, даже не сразу сообразил, что произошло... Еще секунду назад на фоне огней здания виднелся один силу­эт — а сейчас их было уже два!

Только услышав несущийся из динамика крик, Ник по­нял, что Нэнси отбивается от какого-то мужчины, который рвет у нее из рук сумку, и они, раскачиваясь, кружат­ся на месте, точно в странном гротескном танце.

Прежде чем он до конца осознал происходящее, рука уже сама нажала на газ, и машина рванулась с места — туда, к ней!