Кольцо отравителя

Келли Армстронг

Кольцо отравителя

Переведено специально для группы

˜"*°†Мир фэнтез膕°*"˜ http://Wfbooks.ru

Оригинальное название: The Poisoner's Ring

Автор: Келли Армстронг / Kelley Armstrong

Серии: Раскол во времени #2 / A Rip Through Time #2

Перевод: nasya29

Редактор: Евгения Волкова

Глава Первая

В своей профессиональной карьере я надеялась освоить множество навыков. Чистка ночных горшков в этот список не входила, и тем не менее, имеем, что имеем. О, вообще-то мне больше не нужно их драить. Это своего рода признание того факта, что я не девятнадцатилетняя викторианская горничная, а тридцатилетний современный канадский детектив полиции. Детектив, который по какой-то необъяснимой прихоти вселенной застрял, временно, я надеюсь, в теле этой самой горничной.

Узнав и приняв правду, мои работодатели ясно дали понять: мне не нужно ни чистить горшки, ни выгребать золу из каминов, ни даже полировать серебро. Но я всё равно это делаю, по крайней мере, когда у меня нет повода увильнуть под предлогом помощи моему боссу, гробовщику и по совместительству судмедэксперту, доктору Дункану Грею. Поверьте, мне куда приятнее изучать характер ранений. Но я нахожусь в теле его служанки, живу в доме, который он делит со старшей сестрой, и я, чёрт возьми, намерена отрабатывать свой хлеб. А это значит — доводить до совершенства искусство чистки унитаза в мире, который ещё не открыл для себя чудеса латексных перчаток.

— Мэллори! — голос Грея эхом разносится по дому, пока его сапоги грохочут по лестнице.

Надеюсь, сапоги чистые. У нас уже был разговор о людях, которые заявляются с улиц, заваленных лошадиным навозом, и ждут, что другие будут вытирать за ними полы.

— Мэллори! Где вас черти носят?

Прежде чем я успеваю ответить, Грей вырастает в дверном проёме и замирает, свирепо глядя на меня. Свирепый взгляд удаётся ему чертовски хорошо. Буду ли я выглядеть как томная викторианская дева, если признаю, что в такие моменты он очень даже ничего?

Дункан Грей на год старше меня. Волнистые тёмные волосы, пронзительные карие глаза, волевые черты лица. Рост — около шести футов, что делает его выше большинства мужчин викторианской эпохи, особенно из низших классов. Широкоплечий, атлетичного сложения, Грей бесконечно далёк от стереотипного гробовщика. Кроме того, из-за смуглой кожи он, к сожалению, так же далёк от представлений большинства викторианцев о враче с несколькими учеными степенями, аристократическим шотландским акцентом и собственным домом в эдинбургском Новом городе.

— Кажется, мы договорились, что вам не нужно этого делать, — говорит он, понижая голос, чтобы не услышала остальная прислуга.

— У Алисы сегодня выходной. Кто ещё это сделает? Вы?

К его чести, на этом моменте он запинается. Большинство викторианцев — по крайней мере тех, кто достаточно богат, чтобы нанять слуг (что в этом мире означает любого представителя среднего класса и выше), — только фыркнули бы на подобную идею. Для этого и нужен персонал, и даже если у этого персонала выходной, что ж — ночные горшки сами себя не вынесут, верно? Делать всё самостоятельно — концепция двадцать первого века, и когда я предлагаю такое, я прямо вижу, как в голове у Грея начинают вращаться шестерёнки.

— В следующий раз, когда у Алисы будет выходной, я сам вынесу его, когда встану утром, — говорит он. — Не уверен, что его нужно драить ежедневно, но уж опорожнить его я в состоянии.

Я задвигаю горшок обратно под кровать и поднимаюсь.

— Вам что-то было нужно, доктор Грей?

Он решительно шагает к двери и закрывает её. Я открываю рот, чтобы сказать, что это плохая идея. Мне совсем не нужно, чтобы миссис Уоллес подслушивала приглушённые голоса хозяина и горничной за закрытой дверью его спальни. Грей бывает поразительно слеп к таким вещам. Он не замышляет ничего предсудительного, а значит, по его логике, никто и не может вообразить ничего подобного.

— У вас есть опыт полицейской работы под прикрытием? — спрашивает он.

— В смысле, притворяться тем, кем я не являюсь? — Я выразительным жестом провожу руками вдоль своего форменного платья.

— Да, но сможете ли вы сделать это убедительно?

— Эй! — в моем голосе проскальзывает возмущенное кряканье. — Вы же на это купились.

— Я едва ли могу считаться самым проницательным зрителем.

Тут он прав. Грей был единственным в доме, кто не подверг сомнению мою игру. Его горничная получила травму головы, которая превратила интриганку и воровку в трудолюбивую молодую женщину с живым интересом к его научным изысканиям? Ха. Что ж, мозг — штука загадочная, а поскольку ему требовался ассистент, он не увидел никакой проблемы в трансформации Катрионы.

— Вам нужна викторианская горничная? — Я меняю тон на елейный и скромно опускаю глаза в реверансе. — Пожалуйста, сэр, позвольте узнать, что вы задумали для этой полицейской работы? Вряд ли я смогу помочь, будучи лишь простой девушкой, но молю: дайте мне шанс отличиться.

Я выпрямляюсь.

— Так лучше?

— Если только вы играете горничную в театральной мелодраме.

Я закатываю глаза.

— Ладно. О каком именно «прикрытии» речь?

— Вам нужно будет посетить паб вместе с Хью. Это в Старом городе, причем не в самом лучшем его районе. Хью будет в роли рабочего, а вы — его… — Он откашливается. — Спутницей на вечер.

— Его потаскушкой? Пожалуйста, скажите, что я буду играть потаскушку! — Я задираю подол юбки. — О, здравствуйте, добрый господин. Обратите внимание: я демонстрирую прелестную пару щиколоток, которые могут стать вашими за скромную плату в несколько шиллингов. Оспа включена в стоимость, без доплат.

Грей качает голвой.

— Я шучу, — говорю я. — Пока Айлы нет, мне скучно, вот я и бешусь.

И уже несколько недель у тебя не было для меня никакой работы, кроме обязанностей горничной.

Месяц назад Грей узнал обо мне правду… и обнаружил, что первым делом я доверилась его сестре Айле. Я скрывала это от него даже после того, как он осторожно приоткрыл для меня дверь, признав партнером по расследованию. У меня могли быть веские причины, но его это всё равно задело.

За последний месяц бывали моменты, когда мне удавалось мельком увидеть настоящего Дункана Грея — увлеченного работой, так и брызжущего энтузиазмом, расслабленного, уверенного в себе и такого же острого на язык, как я. Но такие мгновения редки; он словно вовремя спохватывается и закрывает эту дверь. Не захлопывает — просто тихо притворяет и снова превращается в моего полного достоинства, отстраненного нанимателя.

— Окей, — говорю я. — Значит, я иду в паб с детективом МакКриди на задание под прикрытием. Это новое расследование? Вы не работали с ним со времен дела о вороне.

Он колеблется. И пока эта пауза затягивается, меня накрывает волна разочарования.

— А-а, — тяну я. — Значит, вы уже работали над общими делами. Просто меня не звали.

Грей потирает рот рукой.

— Это дело всё еще на начальной стадии. Оно не совсем в ведении Хью, и там есть… осложнения.

— Осложнения?

— Да. Ты не должна рассказывать Айле о сегодняшнем приключ… задании. Если ты присоединишься к нам, я должен быть уверен в твоей полной конфиденциальности, особенно в том, что касается моей сестры.

Я в упор смотрю на него.

— Вы ведь шутите, да?

Он выпрямляется.

— Ничуть. Хью согласен со мной.

— Айла что, подозреваемая?

Он начинает заикаться, прежде чем выдавить:

— Разумеется, нет.

— Тогда вы ставите меня в то же положение, в которое она поставила меня в прошлом месяце, попросив хранить секрет от вас. Мы все видели, чем это закончилось.

Он поправляет галстук.

— Это не то же самое.

— Нет? Послушайте, если это какое-то кровавое дело — да, у Айлы слабый желудок, но вы должны позволить ей самой принимать решения. Иначе вы обращаетесь со своей старшей сестрой, как с ребенком. Я знаю, что в этом мире так принято, но я думала, вы с детективом Маккриди выше этого.

Это удар ниже пояса, и он попадает в цель. Грей отстраняется, лицо его заливает краска, а взгляд леденеет.

— Я бы так не поступил, — чеканит он каждое слово. — Я держу её в стороне от этого расследования, потому что оно касается деликатной темы.

— Секса?

Снова невнятное бормотание, краска на лице становится ещё гуще.

Я вскидываю руку, пресекая его протест.

— Если дело в сексе, я сама ей об этом расскажу. В противном случае вы действительно втягиваете меня в ситуацию, в которой я больше не намерена оказываться. Айла просила меня молчать о моем секрете ради вашего же блага. Вы ведь не посмотрели на это с такой стороны? Вы увидели в этом знак того, что вашей новой помощнице нельзя доверять.

Он отводит взгляд, подставляя мне свой жесткий профиль. Когда он снова смотрит на меня, его челюсти плотно сжаты, он молчит.

— А что, если у меня есть веская причина? — наконец, произносит он. — И если я отстраняю её лишь временно.

— Временно, потому что в итоге она должна всё узнать? Или временно, потому что она всё равно всё узнает?

Он не отвечает.

— Я помогу вам сегодня, потому что Айлы нет в городе, — говорю я. — Однако, как только участие в этом расследовании потребует от меня лжи в её адрес, вам придётся ей всё рассказать.

Он вздыхает.

— Как я могу отказать, когда вы так справедливы и рассудительны? Вернитесь лучше к своему дурашливому состоянию. Гораздо труднее оставаться сердитым, когда вы в таком настроении.

— Ага, значит, вы всё-таки злились.

— Был занят, а не злился. Идёмте же. Я объясню суть дела по дороге.

Глава Вторая

Мне нужно сменить рабочую одежду. Когда я только попала сюда, я думала, что это униформа. Теперь я знаю, что в эту эпоху стандартной формы для домашней прислуги ещё не существовало, так что на мне просто один из двух нарядов, выданных Айлой. И дело тут не столько в эстетике, сколько в возможности обеспечить нас рабочей одеждой, не заставляя покупать её на свои гроши.

В моё время переодевание заняло бы пять минут. Здесь смело умножайте на три, и это при условии, что я не снимаю сорочку, корсет, лиф, нижние юбки, чулки и панталоны. Сейчас эпоха каркасных кринолинов, но к горничным это не относится, и я предпочитаю слои нижних юбок, в основном потому, что так теплее. Июнь в Эдинбурге — совсем не то, что я называю жарким летом, особенно когда дует ветер, а дует он здесь постоянно.

Корсет не так ужасен, как я ожидала, но к нему нужно привыкнуть, особенно если ты привыкла легко нагибаться. Я затягиваю его настолько слабо, насколько позволяют платья Катрионы. Сегодня я надеваю уличные ботинки ещё наверху. Затем затягиваю корсет под выходное платье, задача не из легких без помощи Алисы. Когда я начинаю дышать через раз, значит, пора надевать юбки.

Наконец, я облачаюсь в самое эффектное выходное платье Катрионы: шерстяной сатин цвета винного осадка, вычищенный до блеска. Даже в этом нарядном — и явно подержанном — платье я не очень-то тяну на потаскушку. Катриона не была скромницей, но её викторианское воспитание в семье среднего достатка не позволяло ей подчеркивать свои достоинства до неприличия. А может, дело было не в воспитании, а в характере. Выставить декольте, чтобы отвлечь мужчину — это одно, но она не хотела, чтобы кто-то решил, будто может купить пару часов — или даже минут — её времени.

У Катрионы нет косметики, и я не уверена, что она вообще есть у кого-то в этом доме. Это не современный мир, где мы так привыкли видеть женщин с мейкапом, что, стоит мне выйти «с голым лицом», как люди начинают спрашивать, почему я такая уставшая. Айла не красится. Другие варианты — Алиса, двенадцатилетняя горничная, и миссис Уоллес. У Алисы точно ничего нет, а рыться в комнате миссис Уоллес я точно не стану.

Я надеваю перчатки и слегка поправляю платье, чтобы оно выглядело чуть более вызывающие, что по сути означает лишь перераспределение ткани в и без того глубоком вырезе. Затем укладываю медово-золотистые волосы Катрионы, выпустив побольше завитых прядей. Впрочем, продавать образ придется в основном за счет подачи.

Когда я выхожу, Грей уже ждет в карете. Я останавливаюсь поздороваться с Саймоном, нашим конюхом и кучером. Было бы эффективнее просто махнуть рукой на ходу, но махать — как я усвоила на собственном горьком опыте — здесь ещё не принято. Поэтому я обхожу карету, чтобы быстро поздороваться, а затем, подхватив длинные юбки, забираюсь внутрь и сажусь напротив Грея.

Эта карета — часть его бизнеса. Это не катафалк (я его видела: застекленный экипаж, чтобы люди могли видеть труп внутри. Шучу. Чтобы они видели гроб, в котором предположительно лежит труп). Эта карета служит для перевозки скорбящих родственников, а значит, она абсолютно черная, без металла и каких-либо украшений. Грей сказал бы, что использовать её как личный экипаж — чистая практичность, но она также идеально соответствует его стилю: простому и утилитарному.

Оказавшись внутри, я расправляю юбки на кожаном сиденье. Карета трогается, и я выглядываю в окно. Конюшня расположена в мьюзах — это участки земли за рядами особняков. Интересная планировка, похожая на те районы в больших городах, где гаражи выходят на дорогу с тыльной стороны. Представляю, как в современном мире эти постройки переделали в жилые дома, цена которых наверняка в разы превышает мой уровень дохода.

Конец июня, чудесный теплый вечер; благодаря северным широтам всё еще почти светло. Сейчас около десяти, но выглядит как разгар летнего вечера: жители наслаждаются садами и прогуливаются по дорогам, отправляясь в гости к друзьям.

Грей живет в Новом городе с его великолепными особняками, широкими дорогами и цветущими садами. О, на улицах всё еще полно дерьма, но будьте уверены, по большей части оно лошадиное, если это может служить утешением. И хотя воздух пропах угольным дымом, это не та густая пелена, что душит Старый город.

Именно в Старый город мы и направляемся. Веками он и был всем Эдинбургом. Как столица Шотландии — с замком, где когда-то жили короли и королевы, — это город-крепость, окруженный стеной. Когда население выросло, богачи сделали то, что делают всегда: бросили переполненный и грязный центр на растерзание менее удачливым слоям населения.

В случае с Эдинбургом это означало строительство за пределами стены. Так родился Новый город. О, в Старом городе есть и приличные части, где живут рабочие и мелкие буржуа. Но есть и элементы с таким уровнем нищеты, который трудно себе вообразить.

Когда мы начинаем подъем по Маунду в сторону Старого города, я поглядываю на Грея. Он смотрит в окно, погруженный в мысли, которые крутятся в его голове с молниеносной скоростью. Как бы мне ни не хотелось его перебивать, я уже знаю: сам он из этого транса не выйдет.

— Вы обещали рассказать мне об этом деле, — напоминаю я.

Ему требуется секунда, чтобы переключиться. Затем он кивает.

— Недавно в городе произошло две смерти от отравления.

— Точно. Видела в газетах. — Я осекаюсь. — Погодите. Это то самое дело, о котором вы не хотите рассказывать Айле? Своей сестре-химику?

— Я сказал, что мы временно её не привлекаем. Конечно, позже мы это сделаем, так как нам может понадобиться её помощь. Проблема в том, что сейчас мы подозреваем наличие «ядовитой сети».

— Ядовитая сеть? — Мои глаза расширяются. — Скажите мне, что это правда: изящные кольца с потайными отделениями для яда, чтобы травить врагов и неудобных любовников. Я тоже так хочу. В смысле, кольцо. А не любовника.

Грей качает головой.

— Таких вещей не существует.

— Колец с ядом? Или неудобных любовников?

— Есть мода на кольца с маленькими отделениями, в которых женщины якобы носят яд. На самом деле в них хранят таблетки, духи или памятные вещицы. Да, я уверен, некоторые дамы покупают их исключительно ради ореола таинственности и налета скандальности, но я имел в виду не такие кольца.

— А какие же тогда?..

— Сеть женщин, которые убивают своих близких с помощью другой женщины, снабжающей их ядом.

— Типа книжного клуба, только вместо книг они делятся отравой. — Я многозначительно поигрываю бровями. — И рецептами убийства.

Он вздыхает, но в этом вздохе слышна нотка снисхождения. Теперь, когда он знает мою историю, он начинает привыкать к моему современному языку и чувству юмора.

— Ладно, — говорю я. — Убийство — не повод для смеха. Но, учитывая то, что я успела повидать у некоторых викторианских мужей, я бы не стала винить их жен за то, что они подсыпают немного мышьяка в чай. То же самое касается некоторых викторианских отцов. И, возможно, некоторых викторианских братьев. — Я вскидываю руки. — Присутствующих это не касается. Но вы понимаете, о чем я. Если женщины в это время находятся в тюрьме, то ключи от неё чаще всего держат их родственники-мужчины.

— Не стану отрицать. Я бы сказал, что в Шотландии ситуация обстоит лучше, но понимаю, что «лучше» — понятие относительное.

В Шотландии не действует ковертюра — норма общего права, согласно которой после замужества всё, от денег женщины до её базовых прав, переходит под контроль мужа. Супружеская пара юридически считается одним лицом, и это лицо — муж.

Я продолжаю:

— Значит, теория «ядовитой сети» такова: женщины, желающие избавиться от неудобного члена семьи, находят другую женщину, которая продает им яд. А когда они спроваживают муженька на тот свет, какая-нибудь знакомая говорит: «О, повезло же тебе, дорогая», — и убийца дает ей адрес отравительницы.

— Верно.

Я смотрю в окно кареты, давая себе время подумать. Мы добираемся до вершины Маунда. Даже в такой поздний час дети снуют по поручениям, отчаянно пытаясь заработать несколько монет, пока солнце не зашло. Мельком замечаю девочку в дверном проеме. Ей не больше двенадцати, и когда карета проезжает мимо, она задирает юбку — приглашение для богатого джентльмена в таком роскошном экипаже.

По обе стороны узкой дороги взмывают ввысь тенементы. Некоторые достигают десяти этажей, и чем выше — тем хуже условия жизни. Я видела достаточно на нижних этажах, чтобы не быть уверенной, что смогу вынести то, что творится наверху. От того, что я наблюдаю сейчас, даже мне хочется втянуть голову в плечи и притвориться, будто я ничего не вижу.

Я кошусь на Грея, он тоже смотрит в окно. Он всё видит. Даже когда ему не хочется, он видит и чувствует.

Он указывает на окно.

— Вон там жили первая жертва и его предполагаемая убийца — жена, — говорит Грей. — После его смерти она получила выплату от похоронной кассы.

Я не спрашиваю, что такое похоронная касса. Я уже много узнала о похоронном бизнесе в викторианском стиле. Для отца Грея услуги гробовщика были лишь фасадом. Настоящие деньги приносили инвестиции в сопутствующие сферы. Когда церковные кладбища переполнились, вырос спрос на частные, и он вкладывался в них. Когда стоимость похорон выросла — во многом благодаря самим гробовщикам, — возникли низовые организации, известные как похоронные кассы, предлагавшие страхование на случай погребения, и отец Грея инвестировал и в них тоже.

У бедняков есть веская причина так стремиться похоронить своих близких: Анатомический акт 1832 года. Созданный, чтобы остановить торговлю трупами, закон стал отчасти ответом на дело Бёрка и Хэйра здесь, в Эдинбурге, когда двое мужчин не просто продавали тела, но и сами их «создавали».

До этого момента британские врачи могли изучать только тела казненных преступников. Акт позволил медицинским колледжам получать кадавров другими способами. Самое важное — они могли забирать невостребованные тела.

Звучит логично, да? Вот только «невостребованные тела» не всегда принадлежат людям без роду и племени. Чаще всего это люди, чьи семьи не могут оплатить похороны — те, кто раньше полагался на церковь в этом вопросе. Теперь эти трупы отправляются в медицинские колледжи. Хуже того, в народе свято верят: если тело не цело, душа не попадет в рай. Так что, не имея возможности оплатить погребение, люди обрекают своих близких на чистилище.

Как и многие другие правила, Анатомический акт создавался для решения одной проблемы, но породил другую. И, как обычно, бедняки остались в пролёте.

Частичным спасением стали похоронные кассы, позволявшие людям выплачивать страховые взносы, чтобы иметь возможность по-человечески зарыть своих родных в землю.

— Значит, жена первой жертвы получила выплату от похоронной кассы, — говорю я. — И что с того?

— Она ею не воспользовалась.

— Не воспользовалась? Оу. Вы хотите сказать, она позволила забрать тело мужа в медицинский колледж в качестве учебного трупа.

— Да. И это могло бы никогда не вскрыться, если бы не Хью. Хотя он и не ведет это дело официально — за него снова отвечает детектив Крайтон, — Хью решил проверить наводку информатора.

Детектив Крайтон, старший офицер, который заправлял и нашим прошлым делом. Я открываю рот, чтобы расспросить подробнее, но карета притормаживает у обочины, и сверху доносится голос Саймона:

— Здесь, сэр?

Грей всматривается в темнеющую улицу за окном.

— К сожалению, да. Дальше нам придется идти пешком. Я бы предпочел пройти весь путь на своих двоих, если бы кое-кто не задержал наш выезд своими этическими дилеммами.

— Этическими? Вы же не о нашей Катрионе, сэр? — Глаза Саймона весело блестят, когда я выглядываю в окно. Но затем его улыбка сменяется сочувственной гримасой. — Я хотел сказать — Мэллори.

— И то, и другое сойдет, — отвечаю я, улыбаясь ему в ответ.

Я была бы не против остаться Катрионой ради простоты. Но Айла поняла, что в этом мире мне и так неуютно, и использование собственного имени поможет мне адаптироваться.

Будучи «Катрионой», я получила травму головы, которая якобы объясняет перемены в моем характере. После этого было несложно убедить прислугу, что я хочу, чтобы меня называли другим именем, раз уж я больше не та прежняя Катриона.

— Раз вы хотите быть Мэллори, значит, так я и буду вас звать, — говорит Саймон. — И раз уж вас задержали вопросы этики, то вы и впрямь совсем не та Катриона, которую я знал.

Он пытается улыбаться, но в его взгляде сквозит грусть. Катриона не встречала человека, которого не могла бы запугать, шантажировать или предать. Но если и было исключение, то это Саймон. По крайней мере, я на это надеюсь. Он был её другом, и я очень хочу верить, что она этого заслуживала.

Мы выходим из кареты. Да, «выходим» — слишком простое слово для этого процесса, но как дочь профессора английского языка я здесь в своей стихии, разбрасываясь архаизмами, которые почерпнула за годы чтения. Признаться, иногда мой энтузиазм берет верх. Когда я только прибыла сюда, я решила, что для того, чтобы сойти за местную, мне нужно использовать все свои самые заумные словечки. Это сработало бы куда лучше, не находись я в теле горничной, которая к тому же утверждала, что не умеет читать.

Грей отпускает Саймона с каретой домой. Назад мы вернемся пешком. Должна сказать, это еще одна вещь, которую я обожаю в этом времени. Прогулки. О да, дороги здесь не блещут чистотой, да и воздух тоже. Но почти любое место, куда нам нужно, находится в миле или двух, и этот путь пролегает через детально проработанный парк развлечений в викторианском стиле, полный чудес.

Весь этот мир для меня — сплошное чудо. Что не означает, будто я хочу здесь остаться. Дома у меня родители. Там мои друзья и карьера. И когда я ушла, я как раз навещала бабушку, которая была при смерти — рак оставлял ей считанные дни.

Ушла ли Нэн теперь? Думают ли мои родители, что я исчезла — похищена и убита в тысячах миль от дома всего за несколько часов до смерти бабушки? Или в моем теле сейчас Катриона? И что хуже: думать, что я погибла, или видеть, как их единственный ребенок превратился в чужого человека, который лжет и берет всё, что дают?

Да, это именно те мысли, от которых я изо всех сил стараюсь отмахиваться. И делать это гораздо проще в такую ночь, когда я могу с головой окунуться в викторианское приключение.

Когда Грей сказал, что я буду играть роль подружки МакКриди, я предположила, что это потому, что Грей в их дуэте не отвечает за детективную часть. Но пока мы идем, я вспоминаю об истинной проблеме.

Это тот тип кварталов, где люди не суют нос в чужие дела. И всё же на нас обращают внимание. Я — симпатичная блондинка девятнадцати лет, которая выглядит как дорогая проститутка, явно забревшая не в свой район. Грей выглядит еще более неуместно — очевидный состоятельный господин. На это, возможно, закрыли бы глаза — мало ли богатеев с низменными вкусами, — если бы не цвет его кожи.

Люди здесь, может, и не могут позволить себе любопытство, но для Грея они делают исключение. А в работе под прикрытием нельзя позволять себе быть запоминающимся.

Мы спускаемся по улице и сворачиваем в клоуз. В Эдинбурге клоузы могут быть как узкими переулками, ведущими во внутренние дворы, так и короткими путями между зданиями. Наш случай — второй: официальный срез, но там настолько темно, что я бы побоялась заходить туда даже днем. Я беспокоюсь, что выбор этого пути — очередной признак беспечности Грея, но когда за нашими спинами скрипит подошва, мой босс оборачивается даже раньше меня.

Грей выпрямляется, вперив взгляд в тени позади нас.

— Я могу вам чем-то помочь? — спрашивает он тоном резким и уверенным, с оттенком раздражения.

Тишина.

Грей вздыхает, и этот звук дрожит в безмолвном проходе.

— Я вижу тебя, парень. Смотрю прямо на тебя.

Из тени выходит молодой человек. Он примерно ровесник Катрионы, среднего роста и худой как щепка. Хрупкость телосложения только подчеркивается старомодной одеждой, которую всё еще донашивают бедняки: огромным пиджаком и мешковатыми брюками. Но самая важная деталь его облика? То, что он держит в руке.

Дубинка.

Я напрягаюсь, но Грей лишь опускает взгляд на оружие, и парень прячет дубинку за спину, как школьник, пойманный с перочинным ножом.

— Я могу вам чем-то помочь? — повторяет Грей.

Юнец колеблется. Справедливости ради, он на полголовы ниже Грея и фунтов на пятьдесят легче, но дело не только в разнице в размерах. Его сбивает с толку полное отсутствие беспокойства у Грея, который буравит его невозмутимым взглядом.

— Спрашиваю в последний раз…

— Я подумал, вы заблудились, сэр, — говорит парень с густым шотландским акцентом, который я научилась мысленно расшифровывать. — Хотел предложить дорогу показать.

— Я в точности знаю, куда иду, хотя и ценю вашу заботу. Вместо указаний… — Грей поднимает монету. — Не будете ли вы так добры проследить, чтобы никто больше не задерживал мой путь? Я немного спешу.

Парень переводит взгляд с меня на Грея.

— Я знаю местечко, где вы сможете уединиться на пару минут, сэр.

Грей хмурит брови.

— Уединиться? — Он прослеживает за взглядом парня, направленным на меня. — Разумеется, нет. Я врач, иду к пациенту, страдающему от… — он откашливается, — …деликатного недуга. Итак, если у вас есть время и желание? — Он снова демонстрирует монету. — Если же вы заняты чем-то другим, позвольте пожелать вам доброго вечера.

— Я прикрою вам спину, сэр.

— Весьма признателен.

Грей ловко подбрасывает монету. Парень ловит её, и мы идем дальше.

Как коп, исходивший немало патрульных участков, я знаю: шансы на то, что пацан всё же попытается нас грабануть — пятьдесят на пятьдесят. И еще двадцать пять процентов за то, что он просто свалит с деньгами. Грей тоже это понимает, судя по тому, как он остается начеку, пока парень пристраивается за нами.

Мы проходим еще четверть мили, приближаясь к району получше, более пролетарскому. Там я замечаю фигуру, прислонившуюся к темной стене со скрещенными руками. Я замедляю шаг, пока не узнаю его. Бакенбарды выдают его с головой. Детектив Хью МакКриди может быть одет как рабочий, что бесконечно далеко от его обычного щегольства, но стоит взглянуть на эти роскошные бакенбарды, и его узнаешь мгновенно.

— Поосторожнее, Дункан, — бормочет МакКриди, когда мы подходим ближе. — За вами хвост.

— Да, я знаю. — Грей оборачивается и кричит в темноту: — Спасибо за службу, парень!

Молодой человек выходит на свет и касается козырька кепки.

— Рад помочь, сэр. — Он оглядывает Маккриди. — Это ваш пациент? Сочувствую вашей беде, мистер. Страшное дело.

Грей подбрасывает парню еще одну монету, и тот исчезает в ночи.

— Моей беде? — переспрашивает МакКриди.

— Я сказал ему, что иду на встречу с пациентом, у которого «деликатный недуг». Не волнуйтесь. Я прихватил ваши ртутные пилюли.

МакКриди только и остается, что возмущенно запыхтеть.

— Ртуть? — переспрашиваю я. — Пожалуйста, скажите мне, что вы понимаете: ртуть не является медицински обоснованным методом лечения чего бы то ни было.

— Разумеется. В конечном итоге она убьет Хью, но дурная болезнь сделает это не менее успешно, а он, скорее всего, предпочтет яд. — Грей переводит взгляд на МакКриди и произносит с абсолютно каменным лицом: — Дурная болезнь — штука скверная.

— Которой у меня нет, — отрезает МакКриди.

— Само собой, — Грей поправляет перчатку, — чтобы подхватить её, нельзя вести жизнь монаха, томясь по…

МакКриди громко откашливается.

— Я привел вам Мэллори, — говорит Грей.

— Но не для того, чтобы положить конец вашему монашескому жилью, — вставляю я. — Извините.

МакКриди снова возмущенно пыхтит.

Грей качает голвой:

— Будьте осторожны. Мэллори сегодня в игривом настроении.

— Вы говорите обо мне так, будто я котенок, — замечаю я.

— Скорее как о маленькой тигрице, которая временно пребывает в благодушном настроении, но готова в любой момент выпустить когти и клыки, если мы примем её игры за что-то большее, чем минутную прихоть.

— Маленькая тигрица?

Он приподнимает брови:

— Это единственная часть моего описания, которая вызвала у вас возражения?

МакКриди снова кашляет:

— Я вижу, вы оба в ударе. Неужели это из-за предвкушения приключения?

— Да, я рада быть здесь, даже если чувствую себя немного… — Я опускаюсь в глубоком реверансе и заискивающе смотрю на них: — Пожалуйста, сэр, будьте так добры, позвольте мне хоть немного отдохнуть от повседневных забот.

— Она чувствовала себя обделенной вниманием, — поясняет Грей. — Я говорил ей, что пока не случалось серьезных преступлений, для которых нам могла бы понадобиться её помощь.

— Только обычные кражи и побои, — добавляет МакКриди. — Если вам интересно помогать с таким…

— Да! О, да, пожалуйста!

Проходившая мимо женщина косится на нас и тут же отворачивается, увидев меня — наполовину согнувшуюся в поклоне перед двумя мужчинами и издающую восторженные возгласы.

МакКриди тихонько смеется. Грей, как обычно, ничего не замечает и продолжает:

— Это моё упущение. Я не хотел беспокоить вас мелкими правонарушениями. Теперь буду знать.

Не хотел «беспокоить»? Или просто не был готов работать со мной после того, что случилось в прошлом месяце?

МакКриди предлагает мне локоть:

— Идемте, моя красавица. Нас ждет пинта доброго стаута.

Я беру его под руку, и мы выходим на дорогу, оставляя Грея ждать в тени.

Глава Третья

Паб, как и большинство вещей в викторианском Эдинбурге, оказывается одновременно и тем, что я ожидала увидеть, и полной противоположностью моим ожиданиям. Мои визуальные представления о подобных сценах целиком сформированы Голливудом. Подозреваю, что — если только это не мегабюджетный фильм — где-то в съемочном павильоне существует стандартный «викторианский паб». Или, по крайней мере, чертеж такого места, в который художник-постановщик вносит пару правок. Насколько глубоко копали те первые дизайнеры? Да и как вообще можно это проверить? И что важнее для зрителя: аутентичное заведение той эпохи или то, что он ожидает увидеть?

Если паб расположен в таком районе, как этот, он обычно темный и грязный — и это вполне соответствует действительности. Темнота здесь от нехватки освещения: газовые фонари всё еще слишком большая роскошь для рабочего паба. Здесь светят только лампады и свечи, создавая колеблющееся зарево и дымное марево. Дым, кстати, помогает перебить запах, который, на удивление, пахнет не потом и несвежим дыханием, как я предполагала, а лимоном, розой и тем, что, как я теперь знаю, называют бергамотом.

В современном мире нам кажется, будто наши предки не замечали телесных запахов. Правда же, по крайней мере, в этот период, в том, что они их чертовски хорошо замечали. Хуже того, они считали это вонью так называемого «немытого плебса». Очевидным решением было бы мыло. Но в эпоху, когда мыло стоит дорого, а горячую — или хотя бы просто чистую — воду не так-то просто достать, решение становится неочевидным. Хотя викторианцы оказались гораздо чистоплотнее, чем я думала, они также используют уйму маскирующих ароматов. Именно их я здесь и чувствую, и лишь где-то на заднем плане пробивается реальный запах пота.

Публика тут смешанная. Основываясь на каких-то засевших в мозгу образах, я ожидала увидеть лишь нескольких женщин, большинство из которых были бы проститутками «по обстоятельствам». Как указывала Айла, число профессиональных ночных бабочек в таком районе невелико. В основном это просто женщины, готовые на это, если нужны деньги на койку в ночлежке… или на дозу… или чтобы накормить детей.

Хотя я и замечаю несколько дам, подходящих под это описание, в целом женщин здесь больше, чем я рассчитывала. Большинство просто наслаждается выпивкой, кто в одиночку, кто с подругами. Айла никогда не смогла бы позволить себе такого в нашем квартале. Здесь же тугие корсетные шнуры викторианской морали ослаблены, и женщины могут просто зайти пропустить по стаканчику, совсем как я у себя дома. Есть здесь и дети. Одни ждут родителей, другие просто околачиваются рядом — возможно, надеются на заработок или на то, что удастся обчистить карманы посетителя, который слишком пьян, чтобы что-то заметить.

Народу здесь прорва, этого не отнимешь. Столпотворение такое, что любой современный инспектор пожарного надзора схватился бы за сердце. Нам достается столик только потому, что кто-то как раз уходит, и МакКриди плечом оттесняет мужчину, который тоже вознамерился его занять.

Мы устраиваемся поудобнее и входим в роли, начиная флиртовать. К счастью, МакКриди парень, с которым флиртовать одно удовольствие. Красивый, умный, амбициозный, с тем прогрессивным складом ума, который бывает только у людей с добрым сердцем и широким кругозором. Будь Хью МакКриди моим коллегой-детективом на каком-нибудь учебном семинаре, я бы пофлиртовала с ним по-настоящему. Но сейчас случай иной.

Впрочем, благодаря тому, что с МакКриди мне комфортно, изображать флирт не составляет труда. Мы постоянно обмениваемся взглядами, улыбками и смешками, но если бы кто-то мог расслышать наш разговор, у него бы сложилось совсем иное впечатление.

— Вторая жертва часто посещала это заведение, — говорит МакКриди, наклоняясь вперед и накрывая своей ладонью мою.

Я отстраняюсь и шутливо шлепаю его по руке, а он ухмыляется на радость любым возможным зрителям.

— Несколько дней назад, — продолжает МакКриди, — этот человек, Эндрю Бёрнс, жаловался на боли в желудке, но отмахивался, мол, «просто нездоровится». Затем, позавчера вечером, ему стало явно хуже, и он рассказал приятелям, что жена приготовила его любимый пудинг.

— Угу. — Я хлопаю ресницами. — Рассказывайте дальше.

— Пудинг был очень сытный, и он боялся, что переел, оттого и живот крутит. Но ему не хотелось отказываться, ведь она потратила столько сил — и денег, — чтобы приготовить его любимое лакомство.

— Дайте угадаю. Сама она его не ела? Настаивала, что это всё для него?

— Он не говорил. Пока он пил, ему стало совсем худо. Одного из мальчишек, — он оглядывается, его взгляд падает на пару детей, — послали за женой Бёрнса. К тому времени, как она пришла, он уже был на улице, едва не теряя сознание от рвоты.

— И как она отреагировала?

— С раздражением, по словам свидетелей. Сказала, что он допьется до смерти, и она не собирается облегчать ему участь. И ушла прочь. Двое мужчин дотащили его до дома и уложили в постель.

— Его жена им что-нибудь сказала?

— К сожалению, эти двое не из тех, кто горит желанием общаться с полицией.

— Это подозрительно? — спрашиваю я с кокетливым смешком, наклоняясь ближе. — Или здесь это в порядке вещей?

Его губы трогает тень улыбки.

— В порядке вещей. В вашем времени иначе?

— Уверена, так во все времена. Значит, у вас проблемы с поиском свидетелей, готовых говорить.

— Именно.

— И поэтому мы здесь.

— Да.

— А что случилось после того, как миссис Бёрнс ушла?

— Те двое вернулись и говорили с другими посетителями, но наши свидетели не слышали, о чем именно. На следующий день одна из местных девиц, — его взгляд скользит по женщинам у стойки, давая понять, что речь о тех, кто торгует собой, — зашла к нему домой с бутылочкой желудочной настойки. Миссис Бёрнс её выставила. Устроила такой скандал, что соседка заинтересовалась, проскользнула в квартиру и заглянула в комнату Бёрнсов.

Когда я впервые услышала здесь слово «флэт», я запуталась. В современной Шотландии — как и в Англии — это означает то, что я бы назвала «квартирой». В викторианском Эдинбурге «флэт» — это целый этаж в здании, состоящем из жилых единиц, называемых «апартаментами», что, вообще-то, логичнее. А «тенемент» — это просто многоквартирный дом, а не обязательно трущобы.

Я уточняю:

— Значит, соседка проверила Бёрнса. И как он был?

— Мертв.

— А-а. И коронер, то есть полицейский хирург, постановил, что причина смерти — яд?

Маккриди бросает на меня выразительный взгляд.

— Верно, — исправляюсь я. — У вас же есть Аддингтон, а от него можно с уверенностью ожидать только одного: он подтвердит, что жертва действительно не дышит.

— Нет, один раз он и тут ошибся. Даже дважды, если считать тот случай, когда он вызвал Дункана забрать тело, а там никого не оказалось. Мы так и не выяснили, украли ли «труп», ушел ли он сам или он существовал только в воображении Аддингтона. В тот вечер он изрядно приложился к бутылке.

— Погодите, — говорю я. — Я знаю, что Аддингтон использует похоронное бюро доктора Грея для вскрытий, но я не видела там жертв этих отравлений.

— Потому что Аддингтон не проводил вскрытия.

Я моргаю, в упор глядя на него и забыв о флирте.

— Вы хоть понимаете, Мэллори, что когда вы так на меня смотрите, мне кажется, будто вы судите нашу полицейскую систему и находите её совершенно никчемной?

— Она… в процессе становления.

Он резко смеется и хлопает меня по руке.

— Можете не осторожничать. Я и сам признаю несовершенство нашей системы.

— Но она правда развивается. У вас за плечами всего лет пятьдесят опыта работы в полиции. В моем мире — сотни лет, и даже тогда многое требует капитального ремонта.

Он становится серьезным.

— То есть мы никогда не научимся делать всё правильно?

— Научимся, — говорю я с большей уверенностью, чем обычно чувствую. — Но вы сказали, что вскрытия не проводились, потому что Аддингтон и так знает, что это яд. Откуда? — я заминаюсь. — Это проба Марша? У вас же она уже есть, верно? Ну, тест на наличие мышьяка?

Маккриди всплескивает руками.

— Есть какой-то тест, и, полагаю, Аддингтон его провел, потому что вынес вердикт: мышьяк. Это всё, что мне известно.

— А мы можем попросить доктора Грея осмотреть…

Меня прерывает голос за плечом. Мы оба замираем, как гончие, почуявшие след. Только вместо запаха это слово.

Яд.

Я начинаю размахивать руками, будто рассказываю какую-то историю, и хотя мои губы шевелятся, я не произношу ни звука. Вместо этого мы всё внимание устремляем на голос позади меня.

— Говорю тебе, это она отравила пудинг. Все об этом знают. Если бы полиция потрудилась её поймать, они бы забрали пудинг прямо из её ледника на анализ.

— А они могут так сделать?

— Ты что, не читал про то дело в Англии в прошлом году? Скотленд-Ярд заподозрил, что яд был в шоколаде, они его проверили — и вот тебе на: битком набит мышьяком.

Я кошусь на МакКриди, но он весь ушел в себя: взгляд остекленел, он полностью сосредоточен на подслушивании.

К первым двум спорщикам, обсуждавшим, являются ли полицейские бездарями или им просто плевать, присоединяется третий.

— Это точно был пудинг, — заявляет новичок. — И вы ведь знаете, почему её до сих пор не арестовали? — Он не ждет ответа. — Они действуют хитро. Наблюдают. Ждут, когда миссис Бёрнс побежит к тому, кто снабдил её ядом. И тогда они вздернут их всех разом.

Я снова смотрю на МакКриди. На сей раз он отвечает мне ироничным пожатием плеч — мол, план-то неплохой… если бы они и впрямь верили в существование ядовитой сети.

А может, она существует? О, я понимаю, почему Айла ощетинилась при одной мысли об этом. «Отравительница» — слишком удобный ярлык, который легко навесить на женщину-химика. Мол, она не «настоящий» ученый, а просто варит яды на продажу таким же порочным бабенкам.

Но вот в чем штука: разве сама городская легенда о ядовитых сетях не могла натолкнуть кого-то на мысль создать такую сеть на самом деле?

Троица продолжает болтать. Пустые домыслы, никакой конкретики в их рассказе нет, и я уже начинаю закипать от досады, как вдруг улавливаю другой разговор — на этот раз за спиной МакКриди.

За соседним столиком сидят две женщины, склонив головы друг к другу. Я не могу разобрать, кто именно говорит. Я вообще едва слышу их сквозь общий гул.

— Слыхала, она взяла зелье у Королевы Маб.

— У кого?

— У Королевы Маб, там, в… — остальное тонет в шуме.

— А она продает?.. — голос женщины стихает, и я ловлю обрывок незнакомого слова.

— Продает. У тебя какой срок?

— Прошлый месяц пропустила. По утрам совсем худо.

— Сходи к Королеве Маб. Она всё поправит. Скажешь, что от меня. Только поспеши, пока полиция её не накрыла.

Снова шепот. Когда я смотрю на Маккриди, он слушает с предельным вниманием, нахмурив брови. Я наклоняюсь и шепчу:

— Вы поняли, куда идти?

Он качает головой.

Женщины встают из-за столика. Я перевожу взгляд на МакКриди.

— Пора идти, дорогой? — громко говорю я.

Он приобнимает меня за талию, и мы следуем за женщинами на улицу. Я надеюсь, что они задержатся, чтобы попрощаться, и та, что давала советы, повторит адрес. Ну или хотя бы станет ясно, которая из них собирается к Королеве Маб. Но они просто выходят и, кивнув друг другу на прощание, расходятся в разные стороны.

Темноволосая идет налево по улице. Светловолосая сворачивает в переулок напротив паба. Мы с МакКриди замираем, хихикая и покачиваясь, будто выпили гораздо больше, чем по полпинты эля.

— Разделимся? — шепчу я. МакКриди колеблется. — Вы поняли, кто из них что говорил? — спрашиваю я.

— Нет, но…

— Если вам будет спокойнее, когда я прикрываю вашу спину, так и скажите.

Он бросает на меня притворно-строгий взгляд. Я достаю выкидной нож Катрионы. Он закатывает глаза. Затем замечает что-то впереди по дороге и расслабляется. Я оборачиваюсь и вижу Грея, который наполовину высунулся из-за угла между зданиями.

— Хорошо, — говорю я. — Вы с доктором Греем идите за темноволосой. Район не самый паршивый, но подстраховка не помешает.

— Буду откровенен: я бы предпочел видеть рядом с собой офицера, но раз уж его нет, я пойду за темноволосой девицей — она направляется в сторону более приличной части города. А вы с Дунканом идите за светловолосой. Похоже, она держит путь в такие дебри, куда я бы и в одиночку побоялся сунуться.

Я вздыхаю.

— Ладно. Будь по-вашему, мистер Рациональность.

— Вы еще спасибо мне скажете, — заявляет он. — За то, что втянул вас в авантюру, от которой вы, подозреваю, получите массу удовольствия, хоть и не признаетесь в этом.

Я прослеживаю за его взглядом, направленным на Грея, и прищуриваюсь.

— В авантюру?

— Ну, конечно, это же шанс встретить опасность и приключения, — говорит он. — А вы о чем подумали?

Он касается козырька шляпы и пускается вслед за темноволосой женщиной. Я сворачиваю на темную улицу, куда ушла блондинка. Прохожу шагов десять, прежде чем мощеная мостовая обрывается и впереди вырастает узкая аллея. Я замедляюсь, давая Грею возможность догнать меня.

— Мы что, идем туда? — спрашивает он. — Видимо. Мы…

Он уже решительно шагает вглубь аллеи. Нам нужно войти в кромешную тьму посреди ночи? Ну, ладно. Пояснения не требуются.

Я качаю головой. Не я одна здесь буду наслаждаться «шансом встретить опасность и приключения». Ладно, не я одна.

Глава Четвертая

Я подхватываю юбки и бегу за Греем. Когда я ровняюсь с ним, он, не оборачиваясь, машет рукой, призывая держаться ближе.

— Да, — говорит он. — Будьте рядом. Так безопаснее.

— Безопаснее для меня? — уточняю я. — Или для парня, который рванул в эту подворотню, даже не дождавшись объяснений?

— Я полагаю, что причина есть. И также полагаю, что она веская. Хотя вы и склонны искать приключений на свою голову, вы не безрассудны. По крайней мере, не сверх меры.

— Сэр, позвольте предложить: я пойду первой? — говорю я. — Поскольку нож у меня. И поскольку я бы предпочла, чтобы сзади меня не лапал кто-то, кому я кажусь прелестным созданием.

— Это зависит от того, — отвечает он, — собираетесь ли вы и дальше издеваться надо мной, называя «сэром».

— Это не издевка. Это признание того, что вы выше меня по положению.

— В вашем обличье Катрионы — возможно. А был бы я таковым в вашем мире?

— М-м, сложный вопрос. Вы лучше образованы, и ваша семья несколько богаче.

— Другими словами, мы бы занимали примерно одну и ту же социальную ступень.

— Да, но сейчас я в роли Катрионы. Обращение «сэр» — это напоминание для меня самой. Если вас это бесит, буду называть вас «доктор Грей».

— В то время как я называю вас по имени? Наедине вы называете Айлу по имени. Разве в вашем мире вы бы не называли меня Дунканом?

— Наши голоса разносятся по всей округе. Я иду впереди.

Я прохожу мимо него, а он бормочет вслед:

— Сочувствую я человеку, который решит лапнуть вас сзади, приняв за прелестное создание.

— Я всё слышала! И вообще-то я очень даже прелестная, по-своему. А теперь — ш-ш. Мы ведем слежку.

Мы говорим приглушенно — в этом темном и безмолвном месте достаточно шепота. Далеко впереди слышен перестук каблуков нашей цели. Она движется быстро. Мы прибавляем шагу, прекращаем разговор, и я стараюсь ступать бесшумно.

Клоуз разочаровывает. В такой темени это место кажется идеальным для грабежа — вроде того, что пытался провернуть тот парень чуть раньше. Но этот проход слишком узкий: нападающему негде спрятаться так, чтобы жертва об него не споткнулась. Молодая женщина, за которой мы идем, явно знает эти места и понимает, что, срезая путь здесь, она почти не рискует.

Она доходит до конца прохода и сворачивает налево. Я спешу следом, осторожно выглядываю и тут же замираю: из тени выскальзывает мужчина и пристраивается за женщиной.

Позади меня Грей раздраженно фыркает. Я оглядываюсь и вижу, как он, прищурившись, буравит взглядом новоявленного преследователя.

— Два варианта, — шепчу я. — Можем идти следом и вмешаться, если он начнет приставать, а можем устроить сцену и попытаться его спугнуть.

— Второе.

Я улыбаюсь ему:

— Отличный выбор.

Я беру Грея под руку, и мы продолжаем путь вверх по склону. Женщина и её «хвост» сворачивают направо, скрываясь из виду. Я ускоряюсь, Грей не отстает. Как только мы поворачиваем за угол, я издаю звонкий смешок и картинно спотыкаюсь. Женщина не обращает внимания, но мужчина оглядывается.

Я приваливаюсь к Грею:

— Дорога ужасно неровная. Я на ногах-то едва стою.

— Думаю, дело не в дороге.

Я шутливо шлепаю его по плечу:

— Вы намекаете, что я набралась, сэр?

— Я ни на что не намекаю.

Мужчина бросает на нас раздраженный взгляд, и тут я узнаю его: он был в пабе. Один из тех, кто рассуждал о ядовитой сети. Совпадение? Или он тоже подслушал разговор тех женщин?

Я вырываюсь из рук Грея и вышагиваю вперед, задрав нос.

— Если вы такого обо мне мнения, сэр, то боюсь, сегодня вам придется коротать вечер в одиночестве!

Грей хватает меня за талию и подхватывает на руки, я вскрикиваю от неожиданности, и в этом крике лишь половина игры.

Грей приглушенно смеется:

— Я думаю, ты очаровательно подшофе, дорогая. Это придает твоим щекам такой нежный румянец.

— А ну поставь меня, ты… ты… — я не заканчиваю фразу, просто потому что не уверена, какое ругательство уместно для этой эпохи.

Грей продолжает идти, удерживая меня на вытянутых руках перед собой.

— Ты уверена, милая? Похоже, ты совсем не можешь стоять. Я лишь помогаю.

— Это уже какое-то рукоприкладство!

— Разумеется. Ведь я прикладываю руки, чтобы ты не упала.

Я издаю вполне искренний смешок, который тут же превращаю в девчоночий визг, и начинаю брыкаться. Мы, наконец, привлекли внимание молодой женщины. Заметив мужчину за своей спиной, она резко останавливается. Затем разворачивается, собираясь бежать, и преследователь бросается в атаку.

— Черт возьми, — бормочу я, когда Грей ставит меня на землю.

Он срывается с места вслед за ними. Я плетусь в хвосте, юбки мешают, я пытаюсь подхватить их повыше, но только путаюсь в бесконечных слоях ткани и едва не падаю.

Когда я пробегаю мимо очередного дома, из дверного проема кто-то вылетает. Я разворачиваюсь, собираясь выхватить нож, но обнаруживаю, что чья-то рука уже вцепилась в мои проклятые юбки. Мне удается выпустить ткань, сохранив нож в руке, но эта заминка в долю секунды лишает меня преимущества, которое я получила, заметив нападавшего.

Меня хватают за руки. Я со всей силы бью локтем назад и слышу удовлетворенный выдох боли. Тут же другая пара рук хватает меня за ноги и поднимает в воздух.

Я рычу, лягаясь и отбиваясь. Каждое движение — это борьба с корсетом. Проклинаю себя за то, что не уделяла больше времени тренировкам по рукопашному бою в полной викторианской экипировке. Мой ботинок впечатывается кому-то в живот, я замахиваюсь для более мощного удара в ту же точку. Мужчина матерится, я бью снова. Нащупываю фиксатор на ноже и нажимаю. Клинок вылетает. Очередной удар ботинком — и человек, державший меня за ноги, теряет хватку. Я опускаю ноги на землю и одновременно полосую ножом. Есть контакт. Нападавший взвывает.

Поймав равновесие, я отскакиваю назад, выставив нож. Двое мужчин смотрят на меня. Затем друг на друга, словно взглядами решая: «Ты её хватай». Они так сосредоточены на потаскушке с ножом, что не замечают человека, выросшего прямо у них за спиной — человека, который выше их на полголовы.

Грей — почти небрежно — протягивает руку и приподнимает одного за воротник. Затем разворачивает его и с тем же невозмутимым видом отвешивает идеальный правый хук. Мужчина отлетает на землю. Мы оба делаем шаг ко второму.

Мне хочется верить, что второго парня напугал мой занесенный нож. Или бешеный блеск в моих глазах. Но будем честны: он на меня даже не взглянул. Он был слишком занят, пялясь на массивную тень рядом со мной.

Мужчина косится в сторону улицы, куда убежала женщина, преследуемая «хвостом». Секундное колебание. И он пускается наутек в противоположном направлении.

Его напарник, пошатываясь, поднимается с земли. Грей хватает его за рубашку и впечатывает в стену с таким глухим стуком, что я невольно морщусь.

Грей не произносит ни слова. Даже не приближает лицо к лицу врага, чтобы испепелить его взглядом. Он просто прижимает его к стене секунды на три, а затем отшвыривает в сторону и машет мне — пора догонять сталкера той женщины.

На этот раз Грей жестом пропускает меня вперед. Сам он оглядывается на побитого противника, который всё еще пытается собраться с силами на земле.

— У них ножи! — орет тот. — У обоих!

С этим криком он дает деру. Мы с Греем обмениваемся взглядами. Ясно: на меня напали не случайно. Нас просто отвлекали, чтобы преследователь мог зажать женщину в угол.

— Бегите вперед! — кричу я на бегу. — В этих чертовых юбках я быстрее не смогу!

Грей не обгоняет меня, и я подавляю желание рявкнуть, что вполне способна сама о себе позаботиться. Но дело не в этом. Если бы напали на него, я бы тоже не отошла ни на шаг.

Бежать приходится недолго. Свернув на одну улицу, а затем сделав петлю назад, мы слышим голоса во внутреннем дворе. Я замедляю шаг, чтобы прислушаться.

— Я слышал, как ты болтала о Королеве Маб, — говорит мужчина. — Ты знаешь, где живет эта ведьма.

— Я сказала это один раз и повторю снова, сколько бы ты меня ни бил. Единственная Королева, которую я знаю, сидит на английском престоле. И это не моя королева, что бы там ни гласил закон. Моя — вон в том замке.

— Я слышал, ты поминала Королеву…

— Ты ошибся.

— Нет, не ошибся, — настаивает он.

— Если ты хочешь бесплатной забавы, угрожая сдать меня за государственную измену, то лучше веди меня прямо в полицейский участок. Потому что я своей благосклонностью не торгую, и уж точно не стану дарить её таким, как ты.

— Я о Королеве Маб. О ведьме. Об отравительнице.

Мы ныряем в клоуз, ведущий во внутренний двор. Я осторожно выглядываю из-за угла. Женщина смотрит на мужчину, изображая полнейшее недоумение. Как коп, опросивший сотни свидетелей, я вижу, что она переигрывает. Но не уверена, что он это понимает.

— Ты называешь английскую королеву отравительницей? Ведьмой? — Женщина усмехается. — Похоже, не мне стоит беспокоиться о том, что придется заглянуть в туалет Калкрафта.

Я смотрю на Грея и выгибаю бровь. Он наклоняется к моему уху:

— Уильям Калкрафт. Городской палач.

Спор продолжается, мужчина злится всё сильнее. Я шепчу Грею план, он кивает. Я уже собираюсь выйти, когда мужчина снова дает женщине пощечину — удар такой силы, что я вылетаю из укрытия быстрее, чем планировала.

— Это еще что такое? — цедит мужчина, суживая глаза. Он смотрит мне за спину.

— Твои приятели заняты моим кавалером, — говорю я. — Похоже, он не в состоянии оплатить мои услуги, вот я и подумала, может, ты захочешь?

— Что? — Его лицо перекашивается.

Я киваю на молодую женщину:

— Она, похоже, не в восторге, а я — очень даже. Полкроны за полчаса? — Я делаю шаг к нему. — Это будут лучшие полкроны, что ты когда-либо тратил.

Он тупо смотрит на меня в замешательстве. Я делаю еще шаг, тряхнув кудрями, и тут молодая женщина изо всех сил толкает его. Он спотыкается, и она бьет его кулаком прямо в живот. А затем дает деру.

Это совсем не то, что мне нужно — мне надо с ней поговорить. Я кошусь на Грея. Хочу, чтобы он занялся парнем, пока я бегу за девчонкой, но не успеваю ничего сказать: кто-то орет: «Нож!»

Думаю, это дружки того типа. В конце концов, один из них предупредил, что у нас обоих якобы есть ножи. Лишь через долю секунды я осознаю, что голос звучит моложе, чем у тех двоих, с которыми мы дрались.

Я отпрядываю в последний момент, едва избежав удара в живот. Лезвие всё равно цепляет платье. Из-за этого и минутного замешательства я не успеваю выхватить свой нож. К тому же он запрятан черт знает где — мои проклятые карманы такие огромные, что туда влезет целый обед для пикника, включая вино.

Отступая под натиском, я инстинктивно лезу за ножом, и рука теряется в необъятных складках ткани. Пока я пытаюсь нащупать клинок, парень снова замахивается. Я уворачиваюсь, но врезаюсь в стену. Ухожу от следующего выпада, и вот теперь выкидной нож у меня в руке, но противник уже вне досягаемости, он переключился на новую и, по его мнению, куда более серьезную угрозу: Грея.

Грей встречает противника с ножом, просто подняв кулаки. Парень издает издевательский смешок. Он делает выпад, и в мгновение ока Грей перехватывает его руку, нож с грохотом падает на землю. Пока Грей ловко прижимает парня к стене, я подавляю желание зааплодировать.

— Я за девчонкой, — бросаю я и срываюсь на бег.

Не успеваю я сделать и трех шагов, как за углом дома, где прятался Грей, мелькает тень — в паре футов от места, где он стоит спиной к углу. Тот же молодой голос выкрикивает: «Берегись!»

— Дункан! — кричу я, бросаясь назад.

Я слишком далеко, чтобы перехватить нападающего, а Грей слышит нас слишком поздно. Один из тех, кто напал на меня раньше, вылетает из тени с разбитой бутылкой в руке. Он замахивается на Грея. Тот блокирует удар, но парень, которого он прижимал, изворачивается и толкает его прямо на новоприбывшего. Грей спотыкается, и этого мгновения хватает, чтобы человек с «розочкой» полоснул его снова.

Я вонзаю нож в бок нападавшему. Лезвие едва пробивает его чертов пиджак, жилет, рубашку и нижнюю сорочку. Не только женщины здесь носят на себе «капусту» из одежды.

Впрочем, тычка хватает, чтобы мужчина отпрянул. Грей хватает его за руку, я забираю бутылку и швыряю её в стену вдребезги. Грей топает ногой, словно давит насекомое, — первый парень как раз тянулся за своим ножом, и Грей наступает прямо на него.

Грей отпускает второго, и я наступаю на того с выкидным ножом. Он косится на осколки бутылки, прикидывая, сойдет ли какой-нибудь за оружие. И тут видит еще одну фигуру, выходящую из тени. Это тот паренек, что пытался нас грабануть.

Мальчишка похлопывает дубинкой по ладони, и парень решает, что с него хватит. Удирает. Прежде чем я успеваю повернуться к Грею, его противник делает то же самое, выметаясь со двора.

Грей стоит неподвижно, кулаки всё еще сжаты, словно он ждет нового удара. Затем он морщится, и я вижу, как ярко-алая кровь пропитывает его белую рубашку.

Глава Пятая

— Доктор! — выкрикиваю я, подлетая к Грею. Я уже собиралась сказать «доктор Грей», но вовремя заметила, что парень всё еще здесь, и благоразумно не стала называть фамилию.

Грей упирается рукой в стену и морщится, похоже, скорее от раздражения. Он смотрит на залитую кровью рубашку, и его недовольство только растет.

— Доктор? — говорю я. — Сядьте. Пожалуйста.

— Я в полном порядке.

— Сядьте, пока не упали.

Раздраженный взгляд переключается на меня.

— Я не собираюсь… — Он кривится, подавляя явную вспышку боли.

— Тогда сядьте, чтобы я могла вас осмотреть.

— Вы что, здесь врач?

— Нет, но…

— Ступайте за той женщиной, — бросает он. — Берегите…

Он снова морщится, на лбу выступает пот. Я хватаю его за руку и силой усаживаю на землю.

— Она ушла, — говорю я. — И вы тоже можете «уйти», если я вас оставлю.

— От неглубокого пореза не умирают. По крайней мере, если не занести инфекцию.

— Что в этом времени происходит с пугающей скоростью, если не помыть руки перед лечением.

— Единственный случай, когда я не мою руки — это работа с трупом: пациенту уже плевать на заразу. И я совершенно уверен, что ваши руки тоже не стерильны.

— Да неужели? — Я стаскиваю перчатки. — Вы думали, я натянула их сразу после чистки горшка? Мои руки чистые — отдраены до костей.

Движение сбоку заставляет меня вздрогнуть. Я так увлеклась Греем, что забыла: мы здесь не одни. Парень делает шаг вперед, пока я расстегиваю окровавленную рубашку Грея.

— Спасибо за предупреждение, — говорю я.

— Крона, которую дал твой господин, того стоила, — отвечает он. — Но её было маловато, чтобы я ввязывался в драку на ножах.

— Я без сарказма. Я правда ценю предупреждение. Как долго ты за нами шел?

— Вы же за это и заплатили, разве нет?

Я бросаю на него взгляд. В этот момент он проходит через полосу света, и я прищуриваюсь. Он выше меня, жилистый и худой, как я и заметила раньше, но что-то в его профиле заставляет меня присмотреться внимательнее. А голос, он звучит заметно ниже, чем тот выкрик, которым он нас предупредил. Я была уверена, что это юноша; теперь я в этом не так убеждена. Впрочем, ведет он себя как парень, так что я отбрасываю эти мысли. Не моё дело.

Грей подает голос:

— Я заплатил тебе, чтобы ты шел за нами до встречи с пациентом, после чего велел проваливать.

— Да неужели? — Парень покачивается на пятках. — Должно быть, я этот момент пропустил.

— Ты пошел за нами из любопытства, — вставляю я. — Хотел узнать, что мы замышляем.

— Отчасти из любопытства. — Он улыбается. — Отчасти от скуки. Не могу сказать, что жалею о своем решении.

Я осматриваю рану Грея. Это ни разу не «неглубокий порез». Его полоснули дважды. Первый удар пришелся на руку, где его защитил пиджак. Но он расстегнул его перед дракой и так и оставил. Стекло задело его выше выреза жилета и вошло достаточно глубоко, чтобы оцарапать грудину.

— Ну и сколько мне осталось жить, доктор? — сухо спрашивает он. Я награждаю его свирепым взглядом. — Не смертельно? — уточняет он. — Какая неожиданность.

— То, что рана не смертельна, не значит, что она не серьезна. Тут нужны швы.

— И этот вывод основан на скольки годах медицинского образования?

— Этот вывод основан на наличии у меня двух исправных глаз.

Паренек прыскает.

— Ну и парочка. Боюсь, она права, доктор Грей. Рану надо бы заштопать.

— Вот, — говорю я. — Второе мнение от того, у кого тоже есть два… — Я вглядываюсь в пацана. — Как ты его назвал?

Он прислоняется спиной к закрытой витрине лавки.

— Доктор Грей. Гробовщик. Это же он, верно? Потому я за вами и пошел. Когда он назвался врачом, я вспомнил, как друг рассказывал про доктора-гробовщика, который выглядит как…

Парень кивает в сторону Грея.

— Без обид, сэр, но таких франтов, как вы, тут немного. И дело не в том, что вы лихо машете кулаками. Вы одолжили моему другу фунт, чтобы он мог выкупить тело отца из мертвецкой. Вы были там по делам с каким-то типом, который звал вас доктором. Другу это показалось занятным, учитывая вашу… — он касается своей щеки. — Снова — без обид. Ему просто это запомнилось, и он рассказал мне. В основном для того, чтобы, если я вас увижу, я узнал адрес, куда вернуть долг, вы ведь не сказали, куда прислать деньги.

Пока парень болтает, я очищаю рану Грея как могу. Грей отвечает, что долг его друга погашен, они еще о чем-то говорят, но я не вслушиваюсь. Я занята тем, что пытаюсь снять одну из своих нижних юбок. Этот маневр они замечают оба — в основном потому, что я сижу на земле и борюсь с тканью, задрав основные юбки до колен.

— Отвернитесь, если не хотите любоваться моими панталонами, — бормочу я. — Мне нужна тугая повязка.

— Чего-чего? — переспрашивает парень.

Я, наконец, выдираю одну из нижних юбок. Затем вспарываю её выкидным ножом и отрываю полосу, которую оборачиваю вокруг раны.

— Наконец-то, — вздыхаю я, — хоть какая-то польза от всех этих слоев.

Парень усмехается:

— Странная ты, а? — Он вскидывает руки. — И это не оскорбление. Я не против странностей. Так жизнь интереснее.

Я встречаюсь с ним взглядом.

— Уж это точно.

Он ухмыляется и подмигивает так, будто понял мой намек на его маскировку под мужчину, и его ничуть не беспокоит, что я его раскусила.

Я заканчиваю затягивать повязку.

— Должно продержаться, пока не доставим вас к врачу. — Грей откашливается. — В кабинет врача, — исправляюсь я. — Туда, где есть инструменты, чтобы вас зашить. Я смотрю на парня: — Есть тут поблизости кто-то надежный? Мы заплатим.

— О, я и не сомневаюсь, что вы заплатите. Но в этой части города врачи не живут. Разве что те, чье главное умение — поставлять доктору Грею новых клиентов.

Тут он прав. Вряд ли в этом районе найдется дежурная клиника или травмпункт.

— Я могу идти, — заявляет Грей. — А значит, я могу вернуться домой и заняться собой сам. — Он поднимается, застегивая рубашку. Затем натягивает пиджак и застегивает его на все пуговицы, скрывая кровь. — Вот так.

Я указываю на его рукав, вспоротый ножом. Он поворачивает руку, скрывая прореху с глаз. Затем я тычу пальцем в его воротник, запачканный кровью, пока я пыталась остановить кровотечение. Он ворчит и поправляет лацканы.

— Я бы на вашем месте не слишком переживал, сэр, — говорит парень. — Здесь все решат, что вы сняли этот шикарный пиджак и рубашку с покойника в переулке.

— И то верно, — поддакиваю я. — Да вы и так обычно ходите с каким-нибудь пятном крови на одежде.

— Это чернила.

— И кровь тоже. Думаю, вам стоит прибавить жалованье прачке. Я даже знать не хочу, чем она отстирывает ваши сорочки.

Грей свирепо смотрит на меня, снова поправляет воротник и оглядывается. Я перехожу улицу и подбираю его цилиндр, валяющийся в дверном проеме. Да, настоящий цилиндр. Такова мода, и, признаться, это выглядит не так нелепо, как я думала. По крайней мере, не на Грее. Он проводит рукой по темным волнистым волосам, чем только сильнее их взлохмачивает и размазывает кровь по лбу.

Я смотрю на парня и вздыхаю.

— Всё равно он выглядит куда лучше большинства франтов, что забредают в наши края, — вполголоса бормочет тот. — Хотя тот тип, с которым вы встречались раньше… — он издает короткий свист. — Если у него и правда нет дурной болезни, я бы не отказался от знакомства.

— Знакомства с кем? — переспрашивает Грей, видимо, поймав последнюю фразу.

— С кэбом, — быстро говорю я. — Нам нужно доставить вас домой как можно скорее.

— Кэб в этих краях? В такой час? — Парень качает голвой.

— Нет, — отрезает Грей. — Такому экипажу я доверяю еще меньше, чем местному лекарю. К тому же нам нужно сообщить Хью, что мы потеряли след.

— Точно, — подхватывает пацан. — Вы же шли за той девчонкой.

Я вопросительно смотрю на Грея. Тот пожимает плечами, и я решаюсь:

— Мы ищем то же, что и те люди. Королеву Маб.

Его брови ползут вверх, а взгляд опускается к моему животу.

— Если тебе нужно избавиться от незваного гостя, лучше поговори со своим кавалером. Доктор уладит это дело почище любого аптекаря.

— Он мне не кавалер, — отрезаю я. — Он мой наниматель.

Брови парня взлетают еще выше.

— Да неужели?

— Всё сложно. И нет, мне не нужен абор… мне не нужно ни от чего избавляться. Мы… — Я прикидываю варианты и снова кошусь на Грея. Тот лишь опять пожимает плечами, что я продолжаю трактовать как разрешение говорить что вздумается.

— Мы обеспокоены тем, что местные могут счесть Королеву Маб лицом, причастным к недавнему отравлению, — чеканю я. — Доктор Грей работает с полицией, и мы боимся, что люди решат устроить самосуд. После того, что случилось пару минут назад, это кажется более чем вероятным.

— Странно ты выражаешься, — замечает малый.

Грей откашливается:

— У моей помощницы обширный и разнообразный словарный запас, включающий слова и обороты, более характерные для её родины.

Юноша хмурится:

— Да ты кажешься еще большей шотландкой, чем я.

— Я много кем кажусь, — парирую я. — Но нет, я не местная. А вот Королева Маб, как я слышала, здешняя.

Он ухмыляется:

— Ловко ты нас вернула к теме. Нет, Королева Маб тоже не отсюда. И нет, я не скажу, где её найти, но я передам ей ваше предупреждение, чтобы она была настороже.

— Было бы лучше, если бы она поговорила с полицией, — настаиваю я.

— После разговора с полицией никогда не бывает «лучше».

Грей берет инициативу на себя и пытается убедить парня, пока я обдумываю ходы. Этот малый не выдаст Королеву Маб, а мне позарез нужно доставить Грея домой и нормально обработать раны.

— Передайте Королеве Маб, что мы хотим с ней поговорить, — вставляю я. — Доктор Грей живет на Роберт-стрит, двенадцать. Еще она может поговорить с детективом Хью МакКриди, но я бы не советовала ей соваться в полицейский участок — на случай, если детектив МакКриди окажется не тем, на кого она там наткнется. Если она придет на Роберт-стрит или пришлет записку, она сможет встретиться с детективом там. И прежде чем отказываться, пусть разузнает о репутации МакКриди. Это может её убедить.

Парень внимательно разглядывает меня, и я не думаю, что его смущает мой выбор слов или манера речи; его смущает то, что я вообще не говорю как девчонка, которой кажусь. Здесь я не коп. Я девятнадцатилетняя девица в платье с оборками. Будь я хоть вдвое старше, я бы не смела так рассуждать, особенно когда мой босс стоит прямо тут и должен говорить за нас обоих.

Юноша переводит взгляд с одного на другую, и я подавляю желание смиренно отступить за спину Грея. Его молчание означает одобрение.

— Идет? — спрашиваю я.

— Предупредить Королеву Маб о возможных неприятностях. Предложить ей поговорить с детективом Хью МакКриди в доме доктора Грея на Роберт-стрит, двенадцать.

— Именно. Мы будем очень признательны за передачу сообщения.

Грей протягивает руку, зажав монету между большим и указательным пальцами.

— Весьма признательны.

Парень отмахивается от денег.

— Сделаю это в счет долга моего друга. Если у вас возникнут другие дела в этом районе, можете спросить меня в Хэлтон-хаусе.

— И кого же нам спрашивать? — уточняет Грей.

— Джека.

— Джека…

— Просто Джека.

— Мистера Джека? — пробую я нащупать почву.

Он ухмыляется:

— Довольно неуклюжий способ задать вопрос, который тебя на самом деле мучит. Я ждал от тебя большего.

— Я не задаю вопросов, которые касаются вашего личного дела. Я спрашиваю, чтобы знать, какое обращение вы предпочитаете. Мистер? Мисс? Он? Она? Или как-то иначе?

Ухмылка становится шире, и он касается козырька кепки.

— А вот это очень вежливый вопрос. Спасибо. Предпочитаю просто Джек. Что до остального — я использую «она», но не в обиде на «он», так как обычно именно это и предполагают, когда я выхожу в таком виде.

— Поняла, — киваю я. — Тогда доброй ночи, Джек, и спасибо за помощь.

Глава Шестая

Связаться с МакКриди — задачка не из легких. Я всегда думала, что до эпохи мобильников коммуникация была делом трудным, но, черт возьми, она почти невозможна в мире без сотовых, пейджеров, обычных телефонов и любых других электронных способов связи. Есть причина, по которой почту здесь приносят несколько раз на дню. Но в такой ситуации это не спасает. Нам нужно пробираться обратно в Новый город и надеяться, что МакКриди подтянется туда, как только освободится.

По дороге домой мне хочется обсудить дело. Мне не терпится послушать одну из лекций Грея по судмедэкспертизе… те самые, которые, кажется, не ценит никто, кроме меня. Но сегодня, как бы сильно я ни жаждала вникнуть в тонкости современной токсикологии, дискуссию приходится отложить. Грей в худшем состоянии, чем пытается показать. Его тяжелое дыхание меня беспокоит, вдруг удар повредил легкое? Он уверяет, что дело только в ребрах, но если ему трудно дышать, не стоит провоцировать его на лекции.

Вместо этого говорю я — на тему, в которой разбираюсь чуть лучше. Грей не упустил из виду подтекст моего финального разговора с Джеком. Ему любопытно, особенно учитывая то, как непринужденно я рассуждала о материи, на которую в этом мире наложено вето. Впрочем, Джек — далеко не первый встреченный им человек, который хотя бы изредка пересекает гендерные границы.

У каждого работника в доме Грея были трения с законом. Именно так они там и оказались. Айла предлагает работу тем, кто готов начать жизнь с чистого листа, а МакКриди подыскивает кандидатов. Я знаю не все истории, но знаю историю Саймона, и Грей тоже её знает, ведь когда-то она была на первых полосах газет.

Саймон — гей. В Шотландии это юридически более приемлемо (здесь содомия никогда не считалась преступлением, караемым смертью), но если закон и туманен, то общественное мнение — нет. Быть геем здесь не принято открыто… если только ты не восемнадцатилетний пацан, у которого храбрости больше, чем здравого смысла. Саймон с другом любили наряжаться девочками и выходить в город в компании мужчин. Это местная субкультура, и у меня сложилось впечатление, что для Саймона это была скорее ролевая игра, а не тяга к женской идентичности.

Саймон попал в новости, когда его подставили, обвинив в убийстве друга и его любовника. Всё это случилось еще до моего появления.

Что касается нашего нового друга, Джек явно идентифицирует себя как «она», так что я перейду на этот пол. Гендерная ли она флюидность в чистом виде? Или просто решила, что в этом мире проще пробиваться в образе юноши? Не мое дело. Это просто тема для разговора, чтобы отвлечь Грея, пока мы не доберемся до Роберт-стрит.

Мы заходим в особняк через мьюзы. Грей заправляет своим похоронным бюро на первом этаже. Хотя никакой вывески нет, соседи знают об этом заведении, и не то чтобы в восторге, пусть даже ситуация была такой еще до их переезда. Я бы сказала — к черту их. Грей более миролюбив, и раз уж он ранен и перепачкан кровью, он заходит с черного хода.

Когда мы входим во двор, я вспоминаю одну из многих вещей, которые принимаю как должное в современном мире: освещение. У нас оно в бесконечном доступе, прямо под рукой. Если в наших домах есть углы, где трудно читать или разглядеть содержимое шкафа, — это просто следствие неудачного выбора ламп, что легко исправляется фонариком на телефоне.

В Эдинбурге 1869 года в таких домах, как у Грея, газовое освещение. Звучит круто, да? Так скажет любой, кто никогда не видел викторианских газовых рожков в деле. О, это в разы лучше свечей и масляных ламп (которые тут тоже в ходу), но неверный, резкий свет газа означает, что всё освещено неправильно: его всегда либо слишком много, либо слишком мало.

Другая проблема викторианского света в том, что он не такой дешевый, обильный и безопасный, как электричество. Это вопрос безопасности так же, как и комфорта. Если у заднего входа и висят фонари, их точно не оставляют гореть на всю ночь. Единственный свет исходит от луны, и его как раз хватает, чтобы разглядеть фигуру у задней двери.

Я предполагаю, что это МакКриди. Упустил цель и пришел сюда раньше нас. И всё же я замедляюсь и хватаю Грея за край пиджака. Грей продолжает уверенно шагать вперед, что убеждает меня в его правоте… пока не раздается шелест ткани нижних юбок.

Из дверного проема выходит женщина.

— Ключ, Дункан. Куда ты переложил ключ?

Даже в темноте я понимаю, что это не Айла. Да, эта женщина тоже высокая, и Айла могла бы произнести эти слова, но с нежным притворным раздражением. «Где же, мой дорогой рассеянный гений, ты оставил ключ на этот раз?» Но эти слова звучат резко, с истинным недовольством.

Женщина выходит на лунный свет. Она старше Айлы. Иссиня-черные волосы, статная фигура, красивое лицо и пронзительные голубые глаза. На долю секунды я задаюсь вопросом: не любовница ли это Грея, может, та самая таинственная леди Инглис?

Я нашла письмо от леди Инглис в своей комнате. Катриона украла его для шантажа — письмо было из разряда тех, что называют «корреспонденцией интимного характера». По сути, бывшая пассия Грея пыталась заманить его обратно в свою постель. Похоже, пока безуспешно, что вполне объясняет резкость в её голосе.

Но я не могу представить, чтобы женщина, знающая Грея, заявилась к нему домой вот так. Более того, присмотревшись, я замечаю в её лице что-то, что напоминает и об Айле, и о Грее.

Женщина щелкает пальцами.

— Дункан? Ты меня вообще слушаешь? — Она замолкает и переводит взгляд на меня. — Это твоя горничная? Ты что, и впрямь милуешься в конюшнях с прислугой? Даже не знаю, ужасаться мне или злорадствовать, что ты наконец-то свалился со своего пьедестала.

— Уверен, ты вполне способна ужасаться и злорадствовать одновременно, Эннис, — говорит он. И поворачивается ко мне: — Мэллори, это моя старшая сестра, Эннис.

— Единокровная сестра, — поправляет Эннис. — И я уже несколько раз видела твою мелкую прислугу. Итак, где ключ, Дункан? Если ты его переложил, чтобы я не могла попасть в собственный семейный дом…

— Я бы так не поступил. Если его нет там, где его держит Айла, значит, она забрала его с собой. Тебе нужно было просто позвонить в парадную дверь, Эннис.

— Я звонила, и эта горгона-экономка сделала вид, что меня не видит.

Очко в пользу миссис Уоллес.

Эннис поворачивается ко мне:

— Проваливай, девочка. У меня дело к твоему хозяину.

Я кошусь на Грея.

— Ты чего на него вылупилась? — рявкает она. — Я тебе приказала.

— Да, но он мой босс.

Её лицо темнеет.

— Я такой же твой босс, как и он, учитывая, что свое жалованье ты отрабатываешь, убирая мой семейный дом, а платят тебе из состояния моей семьи.

Я поворачиваюсь к ней спиной.

— Сэр? Нам действительно нужно заняться раной, которую вы получили.

— Раной? — Эннис прищуривается. — Так это свежая кровь, а не просто биологические жидкости, которые ты забыл смыть, прежде чем выйти в свет?

Я открываю рот, чтобы защитить его, но она в чем-то права, так что я лишь повторяю:

— Сэр?

— Мне стоит заняться раной, — признает он. — Возможно, придется зашивать.

— И совершенно точно — дезинфицировать, — добавляю я. — Бог знает, что было на той бутылке.

— Тебя ударили бутылкой? — удивляется Эннис. — Хочу ли я знать?.. Нет. Я не хочу знать, почему ты шныряешь по подворотням с горничной. Не хочу знать, почему тебя ударили. И не хочу знать, как эти две вещи связаны. Что до твоей раны, Дункан, раз уж ты не при смерти, ей придется подождать. Я не на твоем пороге в полночь ради светского визита. Мне нужна твоя помощь.

— Ему действительно нужно зашить… — начинаю я.

— Ты позволяешь ей так разговаривать? Перебивать тех, кто выше её по положению?

Грей мягко произносит:

— Полагаю, это ты её перебила, Эннис. Что же до того, кто выше, мы как раз обсуждали это раньше. Мы решили, что, поскольку Мэллори из семьи среднего класса, мы можем быть её нанимателями, но мы не выше её по социальному статусу. — Он запинается. — Ужасно звучит, будто мы можем быть выше по праву рождения в…

— Прекрати, — обрывает Эннис. — Ты начинаешь звучать в точности как матушка и Айла.

— Мне кажется, в таких вопросах я всегда звучал как матушка и Айла.

— Доктор Грей? — вставляю я. — Пожалуйста. Я беспокоюсь о вашей ране.

— А я беспокоюсь о своей жизни! — рявкает Эннис. — Которая в опасности.

Грей резко вскидывает голову:

— Твоя жизнь в опасности?

— Будет в опасности, когда меня арестуют за убийство мужа.

Во дворе воцаряется тишина. Мы с Греем переглядываемся, словно оба думаем, что ослышались.

— Убийство Гордона? — переспрашивает Грей.

— Он мой единственный муж, слава небесам.

— Гордон… мертв? — осторожно уточняет Грей.

— Еще нет.

Мы обмениваемся еще одним взглядом.

— Я… не понимаю, — говорит Грей.

— Ну еще бы ты не понимал. В одних вещах ты гений, но во всем остальном — сущая бестолочь.

— Эй! — вскидываюсь я, подаваясь вперед.

Грей вскидывает руку, предупреждая меня, и когда Эннис бросает на меня взгляд, он перехватывает его, едва заметным движением заслонив меня собой.

— Твой муж не мертв, — говорит Грей. — И всё же ты боишься, что тебя арестуют за его убийство. Ты пришла ко мне за советом, и я с радостью его дам. Если не хочешь быть арестованной за его убийство, тебе просто не стоит его убивать.

Он поднимает руку.

— Не стоит благодарности. Я всегда рад дать подобный совет члену семьи совершенно бесплатно. Мэллори? Идемте. Оставим Эннис наслаждаться вечером, свободным от убийств, и…

— Это должно быть остроумно, я правильно понимаю? — цедит Эннис.

— Мне показалось, что да, — бормочу я.

— Я не планирую убивать своего мужа, Дункан. Его уже убили. Просто он еще не осознал этого факта, упрямый осел.

Грей открывает рот, но она не дает ему вставить ни слова.

— Я пришла не за твоим советом. Я пришла, потому что мне нужно, чтобы ты вызвал своего дружка-детектива. Я бы и сама это сделала, да имя его никак не вспомню.

— Ты знаешь Хью с тех пор, как он еще в коротких штанишках бегал, Эннис.

— Неужели я обязана помнить имена друзей моего брата? Мой экипаж стоит в конце переулка. Мы заберем твоего друга, и вы вдвоем осмотрите моего мужа. Ты дипломированный врач, так что мой вызов будет выглядеть логично: я позвала тебя спасти ему жизнь. Я бы предпочла, чтобы ты этого не делал, но если твой друг решит, что мне действительно грозит арест в случае его смерти, тогда — так и быть — спасай.

— Спасти Гордону жизнь? — медленно переспрашивает Грей.

— Если уж придется. — Она смотрит в сторону темных мьюзов. — Хватит болтовни, иначе этот болван издохнет до нашего возвращения.

— Мне действительно нужно наложить швы, — говорит Грей. — Ступай вперед, я найду Хью, если только он…

Эннис всплескивает руками и решительно уходит, бросая на ходу:

— Единственный раз пришла к тебе за помощью, и вот что получила в ответ.

— Эннис, — он делает шаг вслед за ней.

Я ловко перехватываю его за руку. Я не хватаю и не держу его. Он мог бы продолжить путь за сестрой, если бы захотел, но от моего легкого прикосновения он замирает.

— Вы ведь знаете, где она живет? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Мы догоним её. Сразу после того, как займемся вашими ранами.

Глава Седьмая

Раны Грея обработаны, и мы в карете катим к дому Эннис. МакКриди с нами нет, а без него она может нас даже на порог не пустить. Грей оставил записку на двери нашего особняка — это, по сути, всё, что мы могли сделать. Ну, то есть, мы могли бы проверить, не заглядывал ли МакКриди к себе на квартиру, но не стали: в этом плане просьба Эннис лишена смысла.

Да что там, вся история Эннис лишена смысла, с какой стороны ни глянь. Если её муж при смерти, логично бежать к брату, у которого есть ученые степени и по медицине, и по хирургии. Но совершенно нелогично бежать к офицеру уголовной полиции… если только ты не прикончила муженька и не надеешься, что друг семьи поможет тебе избежать виселицы.

Если бы мой муж был на пороге смерти, а я бы дергалась, что меня обвинят в убийстве, захотела бы я видеть там знакомого детектива? Да. Не для того, чтобы он «всё замял», а чтобы быть чертовски уверенной, что дело ведут как надо. С этой точки зрения Эннис ведет себя логично. Вот только она викторианская леди, у которой умирает муж, и по этикету ей положено валяться на кушетке для обмороков, пока горничная сует ей под нос флакон с нюхательной солью. Но она этого не делает, потому что она — сестра Грея и Айлы: умная и хладнокровная. Кроме того, похоже, она не слишком убита горем из-за кончины супруга, что тоже способствует ясности ума. Но, само собой, это вряд ли поможет ей откреститься от обвинения в убийстве.

Пока мы возились с ранами, Грей решил, что не поедет искать МакКриди. Он просто оставил записку дома, предоставив Хью самому решать, как поступить. Очевидно, он не рискнул писать открытым текстом, что его сестру вот-вот обвинят в убийстве, поэтому использовал шифр, который они вдвоем придумали еще детьми. Что очень умно и в то же время совершенно умилительно.

Поскольку Эннис живет за городом, Грею пришлось разбудить Саймона. Его извинения могли прозвучать суховато, и еще пару недель назад я бы поставила ему это в упрек. Теперь я знаю лучше. У обеих сторон есть свои ожидания, и Саймон был бы сбит с толку или даже почувствовал бы себя неловко, если бы хозяин начал рассыпаться в извинениях за то, что поднял его среди ночи. Настоящее извинение — это лишние десять шиллингов компенсации за беспокойство; Саймону проще их принять, и он их точно оценит выше слов.

Сейчас мы в карете. Что касается того, почему здесь я, ответ прост: Грей подразумевал, что я поеду. Я помогла обработать его рану, а потом он предложил мне «привести в порядок свой туалет», пока он меняет рубашку. Иными словами — поправить прическу, платье и лицо после того, как я изображала потаскушку и отмахала пару раундов с налетчиками.

В тот момент я могла бы сказать, что предпочту остаться. Но я ни за что бы так не поступила. Он вовлек меня в свои сборы, и я с радостью подчинилась, хотя бы для того, чтобы выяснить, что, черт возьми, происходит с Эннис Грей.

С Эннис Лесли, точнее. В пути Грей объясняет мне, что это её фамилия по мужу. Вообще-то леди Эннис Лесли. Его сестра вышла за графа, что делает её графиней. Возможно, это объясняет, почему она называет Грея «единокровным братом» и обращается с ним как с дерьмом, но, судя по тому, что я слышала, Грей был источником позора для Эннис задолго до этого замужества.

В семье Грей четверо детей. Первые трое — «законные» отпрыски мистера и миссис Грей. А потом появился младший: доктор Дункан Грей. Однажды мистер Грей пришел домой со смуглым малышом и заявил, что это его сын, матери мальчика больше нет, и миссис Грей будет его растить. Та признала, что вина здесь лежит на муже, а не на ребенке, и воспитала Грея как собственного сына.

Что до остальных троих: Эннис — старшая. Потом идет сын, Лаклан, который умыл руки и в плане бизнеса, и в плане заботы о родственницах. Он свалил всё на плечи Грея и упорхнул… Куда? Зачем? Понятия не имею. Знаю только, что его нет рядом. Как и их матери.

Вопреки моим предположениям, миссис Грей жива-здорова и обитает в Европе. Когда её муж умер, она осталась на пару лет, чтобы помочь Грею освоиться в новой роли, а затем уехала за границу заниматься своими делами, что её дети — ну, Грей и Айла точно — полностью поддерживают. Там Айла сейчас и находится: гостит у матери.

Карета покидает Эдинбург, в такой час это не занимает много времени, улицы пусты, если не считать повозок с доставкой. Мы быстро выезжаем на проселочную дорогу и, отмахав миль пять, сворачиваем в аллею.

В викторианские времена мы в сельской Шотландии. В двадцать первом веке, я уверена, здесь пригород, а поместье давно нарезано на жилые участки. Уцелел ли главный дом на паре-тройке акров? Если да, он стоит целое состояние.

У семьи Грей есть деньги. Лесли же над ними парят. Это богатейшая элита, обладающая и титулом, и капиталом. Эннис очень удачно устроилась, несмотря на «семейный скандал» с отцом, притащившим домой бастарда на воспитание жене.

Путь от дороги до главного дома занимает не меньше пяти минут. Я говорю «главный дом», потому что замечаю и другие постройки, хотя слишком темно, чтобы понять их назначение.

Поместье напоминает мне те, по которым я ходила с экскурсиями вместе с бабушкой. Может, я даже была именно в этом? Спустя какое-то время все они сливаются в одно большое: «Представляешь, каково это — жить в таком месте?».

Нэн всегда говорила, что отлично это представляет — она бы в два счета стала одной из тех викторианских безумиц на чердаке, симулирующих помешательство просто ради того, чтобы получить отдельную комнату. Я не понимала, что она имеет в виду, пока не попала в викторианскую Шотландию.

При всей просторности особняка Греев в нем нет ни одного места, которое было бы по-настоящему приватным для Грея или Айлы. Библиотека, гостиная, даже собственные спальни — в любую секунду туда может кто-то вторгнуться: Алиса скользнет почистить камин, я постучусь узнать, когда подавать чай. Не поймите меня неправильно — я бы не отказалась, чтобы мне приносили кофе и свежеиспеченное печенье на завтрак. Но я бы предпочла, чтобы их оставлял курьер под дверью. Мой кондоминиум — моя личная крепость.

Дом, к которому подкатывает Саймон, достаточно велик для семьи из двадцати пяти человек. И даже без них тут хватит работы для штата слуг такого же размера. Современному человеку такая орава прислуги кажется непристойной демонстрацией богатства. Но теперь я понимаю: это образ жизни. Грею и Айле не нужны четыре постоянных работника и садовник на полставки. Отчасти это нужно, чтобы освободить время для их изысканий, но еще это вопрос обеспечения людей работой. Даже если Эннис движут иные мотивы, это огромное поместье дает заработок в мире, где альтернативой может быть только работный дом.

Грей просит Саймона высадить нас у бокового входа, подозреваю, им пользуются в основном для доставок и персонала. Я полагаю, он старается быть незаметным, но когда дверь открывает женщина в темном платье экономки с шатленом на поясе, он представляется: «Доктор Дункан Грей», — и на лице женщины не проскальзывает и тени понимания того, что перед ней кто-то, кроме заурядного ремесленника. Напротив, она суживает глаза, впившись взглядом в его лицо.

— Врач? — переспрашивает она.

— Да, — отвечает Грей с терпением человека, привыкшего к такому годами.

— Медицинский врач?

— Да. Меня пригласила сама леди Лесли.

Женщина не двигается с места, преграждая путь. Её взгляд падает на его саквояж, оценивает костюм, но снова возвращается к лицу и замирает, будто всё остальное не может перевесить эту часть уравнения.

— Вы иностранный врач? — уточняет она. — Говорите вроде по-нашему, по-шотландски.

Я подаюсь вперед, готовая покончить с этим бредом, но в этот момент из глубины коридора раздается голос:

— Мейбл, пожалуйста, впусти доктора Грея. Он не только врач, но и брат леди Лесли.

Мейбл отступает, выглядя еще более ошарашенной. Новоприбывшая — ровесница Эннис, но хрупкая и изящная: тонкие черты лица, каштановые волосы и идеальные губы «луком Купидона». Ей наверняка под сорок, но она потрясающе красива какой-то кукольной красотой.

— Дункан! — восклицает она. — Как чудесно тебя видеть. И теперь ты доктор Грей! Прекрасные новости. Я всегда знала, что твой ум далеко тебя заведет.

— С-Сара, — Грей спотыкается на имени. — Я не знал, что ты… — Он замолкает.

Сара улыбается.

— Не знал, что я снова в милости у Эннис? Да, я и сама удивлена. Потребовалось всего пятнадцать лет. Это, должно быть, рекорд для твоей сестры по преодолению обиды.

Грей мнется, а затем расправляет плечи, словно пытаясь скрыть неловкость.

— Прошло много времени.

— С того самого дня, как Эннис приняла предложение лорда Лесли, если быть точной. С твоей сестрой нельзя не соглашаться без риска нарваться на последствия. Но я правда рада тебя видеть, Дункан. Я ведь могу тебя так называть? Это было уместно, когда ты был школьником, но, возможно, сейчас уже нет.

— Нет, конечно, можно. Вы были… и остаетесь самой близкой подругой Эннис. «Дункан» — это нормально.

Я как можно тише откашливаюсь.

Грей вздрагивает и смотрит на меня так, будто я возникла из воздуха.

— О, конечно. Это Мэллори. Мэллори Митчелл. Моя помощница.

— Ассистент врача — женщина? О, я рада слышать, что мы, наконец, движемся в этом направлении. Очень приятно познакомиться, мисс Митчелл.

— Взаимно.

— Дункан, — раздается резкий голос в коридоре. — Ты собираешься осматривать моего мужа? Или пришел строить глазки Саре?

— Он ничего такого не делает, Эннис. Перестань его подначивать, иначе он вообще не станет осматривать твоего мужа. — Сара выгибает идеальную бровь в сторону подруги. — Если только в этом и не заключается твоя цель. Выставить его прежде, чем он успеет помочь?

Эннис взмахивает рукой и решительно шагает дальше по коридору.

— Нас призвали, — бормочет Сара. — Игнорируйте на свой страх и риск.

— Я всё слышала, дорогая, — бросает Эннис, не оборачиваясь.

— На то и расчет, любовь моя.

— Есть ли шанс узнать, что именно стряслось с лордом Лесли? — спрашиваю я. — До того, как мы его увидим?

Эннис оглядывается и награждает меня таким взглядом, каким обычно удостаивают ребенка, влезшего в разговор взрослых.

— Яд, — говорит Сара. — Лорда Лесли отравили.

Эннис ведет нас через такое количество коридоров, что я начинаю гадать: не пытается ли она потянуть время, пока её муж не испустит дух? Мы идем мимо бесконечных рядов покойников. Ну, в смысле, портретов старых и, надо полагать, ныне почивших людей. И сплошь мужчины. Если только семейство Лесли не освоило искусство самозарождения, в их генеалогическом древе обязаны быть женщины, но ни одна не удостоилась места на этих стенах.

Здесь прорва комнат. За время своего, признаю, недолгого пребывания в роли путешественницы во времени я пришла к выводу: викторианцы обожают, когда у каждого помещения есть строго определенная функция. Бедняков это, конечно, не касается — у них три поколения ютятся в комнатушке поменьше моего крошечного кондоминиума в Ванкувере. Но для среднего класса и выше функциональность комнат важна так, как в моем мире и не снилось: у нас всё часто сливается в зоны с открытой планировкой или служит сразу нескольким целям — кабинет, библиотека, ТВ-зона и гостиная в одном флаконе.

Викторианский декор — это вообще отдельная песня. Он кричащий, заваленный всяким хламом и часто тематический, даже если тема ограничивается чем-то вроде «всё должно быть кроваво-алого цвета». Множество вещей привезено из других уголков мира — это, пожалуй, первая эпоха, когда такое стало легко осуществимым, — и в этом доме «культура» возведена в абсолют. Тут есть египетская комната, африканская, индийская. Есть даже одна, которая, как я подозреваю, должна изображать Канаду: с чучелами бобров и самым аляповатым поддельным тотемным столбом, что я видела в жизни.

Неужели лорд Лесли посетил все эти места и привез сувениры? Возможно, но это прямо-таки вопит о «колониальной Британии»: каждая комната гордо выставляет напоказ искусство, культуру и фауну других стран, словно военные трофеи, на которые Лесли имеет личное право. В этом контексте «канадская комната» обретает совсем иной смысл — будто моя страна и её коренные народы лишь чучела на полке.

Кажется, принято считать, будто викторианцы поголовно гордились своей империей и были слепы к тому ущербу, который она наносила. Как я выяснила, это не так. Даже в это время некоторым неуютно от осознания того, к чему всё это ведет.

Пока мы идем, Сара описывает состояние лорда Лесли. Три дня назад он начал жаловаться на боли в желудке. Эннис была в Лондоне, где замещала мужа на какой-то деловой встрече. Почему она это делала? Грей не спрашивает, значит, в этом нет ничего удивительного. У лорда Лесли вообще слабое здоровье? Или он старик? Суть в том, что Эннис была в отъезде, и её вызвали, когда мужу стало совсем худо с желудком.

Врач прописал ему то, что Сара называет «очистительными средствами». Судя по деликатному описанию, речь о рвотных и слабительных. Проще говоря, о штуках, которые прочищают пищеварительную систему с обоих концов. Это не помогло, и вскоре вместо того, что должно выходить, пошла кровь. Грей, кажется, не придает этому значения и спрашивает лишь, что именно было прописано. А я гадаю: насколько же суровы викторианские слабительные?

Первой тень яда на происходящее набросила экономка Мейбл. В отсутствие леди Лесли в дом доставили коробку засахаренного инжира. По словам Мейбл, её сразу отнесли лорду Лесли. Сара, которая гостила в доме последний месяц, как раз была в комнате — они играли в карты. Она спросила, от кого подарок, но лорд Лесли лишь что-то пробурчал и перевел тему.

— Любовница, — коротко бросает Эннис. — Его реакция означала, что он уверен: это подарок от любовницы.

— А инжир еще остался? — спрашиваю я. — Если да, возможно, его можно проверить… — Я бросаю вопросительный взгляд на Грея.

— Да, — кивает Грей. — Айла знает способы обнаружения яда в пище.

— Инжира больше нет, — говорит Эннис.

— Съеден? — уточняю я.

Когда Эннис снова награждает меня «тем самым» взглядом, Грей поясняет:

— Пожалуйста, считай вопросы Мэллори вопросами для Хью. У неё отличное чутье на детективную работу.

— Основанное на опыте пребывания по ту сторону закона? — резко вставляет Эннис. — Я знаю порядки моей сестры. Тащить в семейный дом осужденных преступников…

— Меня так и не осудили, — парирую я. — Как раз благодаря моему чутью на детективную работу.

Сара смеется.

— Осторожнее с ней, Эннис. Она не из тех жеманных девиц, которых ты обычно нанимаешь.

— Не я их нанимаю. Это делал Гордон, и именно жеманных он и предпочитал.

Я откашливаюсь.

— Возможно, вам не стоит говорить о муже в прошедшем времени. Пока что.

Жду, что она рявкнет на меня или скажет Грею приструнить свою прислугу. Но вместо этого получаю совсем иной взгляд. Оценивающий. Внимательный. Затем она кивает и, к моему удивлению, произносит:

— Справедливо. Ладно, детектив Мэллори. Когда я говорю, что инжира нет, я тщательно подбираю слова. Сначала лорд Лесли наотрез отказался отдавать коробку. Подозреваю, внутри была нацарапана какая-нибудь любовная записка. Затем, когда Сара убедила его, что это важно, он пошел за коробкой, но её и след простыл. Именно тогда он начал обвинять меня…

— Леди Лесли! — резкий голос разносится по коридору. — Ваш муж при смерти, а вы развлекаете гостей?

Я вглядываюсь в полумрак коридора и вижу сухопарую женщину с проседью в волосах и тростью, которой она грозно помахивает в сторону Эннис.

— Идемте. Живо. Он звал вас.

Женщина разворачивается и уходит.

— Я нужна ему там только для того, чтобы она могла меня честить на чем свет стоит, — бормочет Эннис. — Вся в своего проклятого братца.

— Следи за языком, дорогая, — шепчет Сара. — Ты дама благородного сословия.

Эннис ворчит что-то еще себе под нос, но ускоряет шаг. Грей идет вровень с ней. Я держусь позади, рядом с Сарой.

— Полагаю, это была сестра лорда Лесли? — шепчу я.

— Да, — отвечает Сара. — Достопочтенная Хелен Баннерман.

— Она не слишком жалует леди Лесли? — шепчу я.

Сара бросает на меня взгляд, сопровождая его легкой улыбкой.

— Никто не жалует Эннис, моя дорогая. Кроме тех, кого жалует она сама, а те в ней души не чают. Хотя я никогда не была уверена, то ли она этого заслуживает, то ли нам просто льстит её расположение.

Когда я не отвечаю, она наклоняется ближе.

— Я шучу, конечно. Эннис не та женщина, которой кажется. — Она поджимает губы. — То есть она именно такая, и в то же время совсем нет, если вы понимаете, о чем я.

— Она именно такая, какой кажется, но для тех, кто её хорошо знает, она нечто большее.

Сара хлопает меня по руке ладонью в перчатке.

— В точку. Что до Хелен, она следующая в очереди на титул, так как у Эннис нет детей.

Грей оглядывается и говорит мне:

— Если у пэра нет наследников мужского пола, титул может перейти к старшей женщине в роду, чтобы избежать пресечения династии.

Сара кивает.

— Хелен унаследует титул и дом.

Женщина может наследовать? Это из-за того, что в Шотландии нет ковертюры? Если так, то почему в семье Грея дом, бизнес и активы перешли от Лаклана к Грею, хотя Эннис старшая, а Грей — младший?

— Эннис не завидует Хелен из-за дома, — продолжает Сара. — Это жадный, прожорливый монстр. Чего Хелен не получит, так это денег, на которые этот монстр кормится. Они принадлежат Эннис… если только её не отправят на виселицу за убийство.

— А-а.

— Вот именно, что «а-а».

— Эннис, вот и ты. — Доносится мужской голос, странно глухой, словно привык греметь, но больше не может себе этого позволить. — Где ты была? Кто это?.. Что он делает в моем доме? Черт побери, женщина, подождала бы хоть, пока я подохну, прежде чем тащить этого ублюдка-полукровку ко мне в спальню.

Я прибавляю шагу. Эннис тем временем сообщает, что пригласила Грея для медицинского осмотра.

— Осмотреть меня? Скорее уж спровадить на тот свет.

Наконец я вхожу в комнату. Она выглядит как… Ладно, я понятия не имею, для чего предназначено это помещение. Я бы сказала, что это гостиная, но мы уже прошли две другие, которые выглядели точно так же.

Здесь определенно витает мужской дух, дополненный головами мертвых животных на стенах.

О, погодите, мертвые твари тут не только на стенах. В углу замер сурикат, кобра застыла в броске, и, черт подери, это что, тигр? Да, здесь стоит самое настоящее чучело тигра, оскаленное в рыке. Или, полагаю, оно должно рычать, но зверь скорее выглядит воющим от возмущения из-за того, что его превратили в кушетку.

На этой кушетке лежит человек. Он крупный, если бы он стоял, то, вероятно, не уступил бы Грею ни в росте, ни в стати. Седоволосый и статный, лет пятидесяти пяти на вид. Я ожидала, что он будет старше. Наверное, это стереотип о мужчинах, которые женятся на женщинах, карабкающихся по социальной лестнице.

Лорд Лесли при смерти. Мне не нужно быть врачом, чтобы это видеть. Дыхание тяжелое, кожа землистого цвета, глаза потухшие; кажется, он держится лишь на чистой силе воли. Или, может быть, на одной злости, судя по тому, как он сверлит взглядом Эннис.

— Дункан, — говорит Эннис, — пожалуйста, осмотри моего мужа.

Тени в комнате шевелятся, и я понимаю, что здесь есть и другие люди. Сейчас ночь, само собой, но единственная масляная лампа освещает только лорда Лесли. Кроме того, я вполне могла принять этих двоих за очередные чучела.

Одна из них — Хелен. Другой — мужчина. В его случае я видела лишь длинную тень на фоне не менее призрачного настенного трофея и приняла его за слоновий хобот. Он не настолько тощ, но когда он выходит на свет, я не могу отделаться от мысли, что он — точь-в-точь мой мысленный образ гробовщика. Костлявый призрак с седыми волосами и бледным лицом, как у побитой собаки.

— Да, доктор МакКей? — рявкает Эннис. — Желаете выразить протест? Не стесняйтесь, но потрудитесь привести доказательства любым вашим претензиям к моему брату. Вы слышали что-нибудь, что указывало бы на недостаток его врачебных навыков?

Мужчина только открывает рот, но Эннис обрывает его.

— Если вы собираетесь сказать, что у него нет лицензии, мы это признаем. Именно поэтому вы здесь — чтобы проконтролировать осмотр. В конечном счете, вы его лечащий врач, и именно поэтому он сейчас при смерти.

Сара шумно вздыхает.

Эннис продолжает:

— Мой брат закончил медицинский колледж вторым на курсе. Он был бы первым, если бы родители другого мальчика не внесли значительное пожертвование в пользу заведения.

Грей откашливается.

— Это не совсем так. Мы шли вровень в…

— Тебя обокрали.

Я перевожу взгляд с Эннис на Грея. Это та самая женщина, которая час назад называла его «бестолочью»?

— Мой брат стал бы первоклассным врачом, — заявляет Эннис, — если бы долг не заставил его возглавить семейное дело.

— Долг и небольшое недоразумение с кражей трупов, — сипит лорд Лесли.

Я смотрю на Грея, его лицо старательно ничего не выражает.

— Это было недопонимание, — отрезает Эннис. — Заговор тех, кто не мог вынести мысли о том, что темнокожий мужчина станет настоящим доктором.

Грей по-прежнему молчит, что заставляет меня подозревать: в этой истории есть не только это.

Эннис поворачивается к доктору МакКею.

— У вас есть проблемы с признанием медицинских навыков человека, который выглядит как мой брат?

Пока доктор МакКей что-то бормочет, я нехотя начисляю Эннис баллы за манипуляцию. Она защищает Грея, потому что в данный момент ей выгодно играть роль гордой сестры, поддерживающей оклеветанного брата.

Вас смущает цвет его кожи, доктор МакКей?

Пусть это совсем другая эпоха, но даже будь доктор МакКей законченным расистом, он вряд ли посмеет сказать об этом вслух.

— Лорд Лесли? — произносит Грей ровным тоном, выражение его лица нечитаемо. — Я сейчас вас осмотрю. Доктор МакКей здесь, чтобы подтвердить: я не делаю ничего лишнего.

Грей расстегивает и снимает сюртук.

— Как видите, я ничего не скрываю.

Улавливаю ли я нотку театральной издевки в том, как Грей отворачивает манжеты, а затем протягивает руки доктору МакКею для осмотра? О, да, Грей понимает, что всё это — чушь собачья. Он также знает (судя по его стоически запертому лицу), что похвалы сестры ничего не стоят. И всё же, за всем её напускным высокомерием, она наверняка считает его способным врачом, иначе не стала бы настаивать на осмотре.

— Мэллори? — зовет Грей. — Помогите мне.

Лесли, его сестра и доктор — все трое таращатся на меня, будто я вот-вот превращусь в мужчину.

— Она его ассистентка, — поясняет Эннис.

— Его… — Доктор МакКей давится следующим словом, не в силах его выговорить.

— Моя помощница. — Грей поворачивается и одаряет доктора тем же невозмутимым взглядом. — В медицине есть женщины, особенно в Соединенных Штатах, которые в этом отношении прискорбно опережают Шотландию. Вы действительно удивлены, что врач, который выглядит, как заметила Эннис, вроде меня, может нанять ассистентку?

Сара изо всех сил старается скрыть улыбку.

— Мой брат тот еще радикал, — вставляет Эннис. — А теперь, дорогой брат, пожалуйста, сделай всё возможное, чтобы спасти жизнь моему мужу, как бы мало он этого ни заслуживал.

Сара издает страдальческий вздох, но больше никто, кажется, ничуть не возмущен.

Когда мы подходим к Лесли, умирающий сверлит Грея взглядом. Затем в круг света попадаю я, и его голова дергается так резко, что он морщится от боли.

— Ого, — бормочет он. — Что это у нас тут?

— Позвольте представить, мисс Мэллори Митчелл, — говорит Грей.

Лесли ухмыляется.

— Ассистентка, значит. Никогда бы не подумал, что ты на такое способен, парень.

— Каковы симптомы? — спрашивает Грей у МакКея.

— Я вообще-то здесь, — подает голос Лесли. — Спрашивай меня. Я ничего не могу удержать в желудке, а мои чертовы волосы выпадают клочьями. Ступни горят, будто я на раскаленных углях, и если ты к ним прикоснешься, я пришибу тебя голыми руками, даже если мне воздуха не хватает.

— Острые боли в животе, — перечисляет МакКей. — Рвота и расстройство кишечника. Затрудненное дыхание. Боли в стопах и голенях, чувствительность к прикосновениям. Также необъяснимая потеря волос.

— Я ведь именно это и сказал, разве нет? — ворчит Лесли.

Грей осматривает Лесли. Пока он занят, я шепчу:

— Таллий?

Его брови хмурятся.

— Похоже на отравление таллием, — шепчу я так тихо, как только могу.

— Я не знаю, что это такое.

Его еще не открыли?

— Объясню позже.

Когда Грей заканчивает осмотр, он жестом приглашает доктора МакКея и Эннис выйти в коридор.

— Никаких секретов, — хрипит Лесли. — Что бы ты ни собирался сказать, говори при мне.

Грей переглядывается с Эннис, та лишь пожимает плечами.

Грей откашливается.

— Я согласен, что это острое отравление. Не уверен, что я бы назначил иное лечение, чем доктор МакКей. Очистить организм, пытаясь вывести яд. Это не сработало. И хотя надежда всегда остается, лично я бы прописал морфий в настолько больших дозах, насколько потребуется.

— Чтобы дать мне умереть спокойно? — уточняет Лесли.

Грей встречается взглядом со своим зятем.

— Да.

Глава Восьмая

Лесли не соглашается на морфий. Он настаивает, что боль не такая уж сильная, несмотря на то что едва может сидеть прямо. Но что более важно, он не позволит вколоть себе ничего, что позже даст повод адвокатам его жены заявить, будто он был не в здравом уме, когда менял завещание. Он хочет видеть здесь своего юриста с теми самыми бумагами, которые приказал подготовить, и хочет видеть его немедленно.

Эннис мудро не спорит. Когда муж выпроваживает нас всех вон, она уходит без единого слова. Миссис Баннерман дожидается, пока дверь закроется, и снова принимается за Эннис.

Может показаться, что нам стоит задержаться и помочь, но Эннис способна постоять за себя сама, и я не думаю, что она оценила бы защиту со стороны младшего брата или его ассистентки. С ней Сара, которая остается рядом, но в перепалку не вступает. Пока мы отступаем, последнее, что нам удается услышать, — это как Эннис заявляет золовке, что ей плевать на завещание. Она сама проводит адвоката в комнату и придержит листы, пока Лесли будет их подписывать.

Путь до бокового выхода оказывается долгим, значит, Эннис не водила нас кругами, дом и впрямь до неприличия огромен. Несколько раз я собираюсь заговорить, но замечаю краем глаза движение в глубине коридоров. Этой ночью никто не спит. Прислуга повсюду — они замерли и слушают.

Я жду, пока мы не оказываемся снаружи во дворе. Саймон отогнал карету к конюшням, чтобы напоить Фолли. Я не совсем понимаю, как состоятельный господин викторианской эпохи вызывает свой экипаж. Он ведь не может отправить смску: «Я готов, выезжай». Каков бы ни был ответ, к Грею это не относится. Зачем вызывать карету, когда вечер так приятен, а конюшни всего в паре сотен метров?

Пока мы пересекаем двор, мне хочется спросить Грея, в порядке ли он. Он мог казаться невозмутимым, несмотря на оскорбления и инсинуации Лесли, но я-то знаю: этот спокойный тон и ничего не выражающее лицо — всего лишь защитные стены.

У Грея была целая жизнь, чтобы испробовать все возможные способы защиты против расизма и попреков незаконнорожденностью, и в какой-то момент он решил, что невозмутимость — лучший ответ. Спокоен, неуязвим, оскорбления просто отскакивают от него.

Хотела бы я, чтобы почти незнакомый человек выражал мне сочувствие, когда я была уверена, что скрыла свои обиды? Нет. Поэтому, когда мы выходим на улицу, я просто говорю:

— У меня есть вопрос.

— Всего один?

— Он многогранный, но начну с одного.

— Ответ — да.

— Да, вы считаете, что отравление Лесли может быть связано с теми двумя смертями?

Он косится на меня.

— Это и был ваш вопрос?

— А какой, по-вашему, я собиралась задать?

— Был ли я на самом деле осужден за кражу трупов.

— О, до этого я бы тоже со временем дошла.

Мы проходим мимо небольшого розария. Я вдыхаю воздух. Не дождавшись ожидаемого аромата, я наклоняюсь к бутону и не чувствую ровным счетом ничего. Идеально ухоженный сад с идеально подобранными розами, которые с тем же успехом могли быть пластиковыми.

Я смотрю на Грея.

— Значит, ответ — да, вы украли тело?

— Нет, ответ — да, мне отказали в медицинской лицензии на основании обвинения в похищении трупов.

— Которое было беспочвенным? Или это было недопонимание?

Он приподнимает брови.

— Ставлю на недопонимание, — говорю я. — Вы что-то сделали, и вас обвинили в краже тел, что технически неверно. Однако там были и могила, и труп. Некое юношеское приключение во имя науки.

Он замедляет шаг, а затем останавливается и поворачивается ко мне.

— Айла вам рассказала?

— Я детектив, помните? Иногда работа заключается в том, чтобы идти по следу улик, а иногда — в том, чтобы делать обоснованные предположения, исходя из характера человека. Так я права?

— До пугающей степени. — Он пристально смотрит на меня. — Вы совершенно уверены, что Айла вам не говорила?

— А она из тех, кто стал бы рассказывать подобное? Или же это из разряда вещей, которые заставляют вас чувствовать себя неловко, в основном, вы злитесь из-за того, как с вами обошлись, но, возможно, вам немного стыдно за сам поступок? — Я задумываюсь. — Нет, не за поступок, а за то, что вы не были достаточно осторожны, чтобы его скрыть.