Кольцо отравителя

— Это… — Он засовывает руки в карманы, тут же вынимает их и начинает скрещивать на груди, но вовремя останавливается. — Айла говорила мне, что в университете вы изучали некую форму чтения мыслей. Вас обучали как криминального алиениста.

— Ха! Нет. Для этого есть отдельная область, и я прослушала пару курсов, но моя степень по криминологии и социологии. Это скорее об общественных факторах, чем о психологических. И уж точно не чтение мыслей, хотя это было бы круто. Так что именно вы сделали, что влипли в неприятности?

Он оглядывается, словно проверяя, не прячется ли кто в кустах. Затем понижает голос. — Я вскрыл могилу.

— Вы выкопали мертвеца.

Он, кажется, собирается возразить, но затем расправляет плечи.

— Да, но не по своей воле. То есть я сам решил его выкопать, но это был не самый предпочтительный для меня метод. Тот человек стал жертвой убийства, и я верил, что официальная причина смерти была неверной. Я хотел проверить. Я подал прошение об осмотре тела перед захоронением, но совершил ошибку: был честен и объяснил, что считаю причину смерти ошибочной.

— А-а, и это не встретило понимания, раз исходило от недавнего выпускника. Когда вам отказали, вы взяли дело в свои руки.

— Да.

— Вы были правы?

— Да. Я эксгумировал тело с помощью… друга.

— Детектива МакКриди.

— Друга, — твердо повторяет он.

— И вас поймали с телом?

— Нет, меня поймали, потому что я совершил вторую ошибку, продиктованную гордыней.

— Вы сказали кому-то, что были правы насчет причины смерти, что автоматически означало — вы выкопали тело. Это назвали похищением трупов и лишили вас лицензии.

Он не отвечает. Мне кажется, он не хочет обсуждать это дальше, хотя сам же и поднял тему. Но тут я замечаю его взгляд: он прищурился и смотрит на группу деревьев. Он поднимает руку, призывая меня к осторожности. Только тогда я замечаю фигуру, прислонившуюся к одному из стволов.

— Это всего лишь я, Дункан, — говорит МакКриди, выходя на лунный свет. — Проверяю твое сверхъестественное чутье.

— Смею ли я спросить, почему вы шныряете в садах моей сестры? — спрашивает Грей.

— Потому что это дает мне шанс не разговаривать с ней лично?

Грей качает головой.

Маккриди поворачивается ко мне.

— Вы уже познакомились с леди Лесли. Ваши мысли?

— Та ещё штучка.

— Полагаю, это оскорбление.

— Самое вежливое, на которое я способна. К её чести, она интересная. В том же смысле, что и ядовитая змея. Интригует вопреки моему желанию. Но это не значит, что я хочу проводить с ней времени больше необходимого.

— Вы, очевидно, получили мою записку, — говорит Грей МакКриди.

— И Дункан возвращает нас к делу, — отзывается МакКриди. — Да. Я получил её и согласен: ситуация сложная по многим пунктам. Ты считаешь, Эннис хочет видеть меня здесь, потому что мы знакомы? У меня всегда было впечатление, что она едва помнит моё имя.

Я кошусь на Грея.

Маккриди негромко смеется.

— А-а, значит, так и есть, поэтому она и не смогла обратиться ко мне напрямую.

Я смотрю в сторону дома.

— Еще она хотела, чтобы доктор Грей осмотрел её мужа.

— Я не совсем понимаю, почему Эннис настаивает на твоем присутствии, — говорит Грей. — Чтобы иметь союзника в полиции? Или потому что она превратно истолковала твою доброту.

— Приняв её за глупость? — уточняет МакКриди.

— Возможно. Но скорее она принимает её за сочувствие. Ты мой друг. Она моя сестра. Тебе полагается ужаснуться одной мысли о том, что кто-то может счесть её убийцей.

МакКриди разражается смехом; этот звук пугает сову, которая отвечает укоризненным уханьем.

— Если Эннис хочет, чтобы никто не считал её способной на убийство, — вставляю я, — ей лучше найти копа, который не провел ни единой минуты в её обществе.

Грей вздыхает.

— Ты права. Я не считаю свою сестру неспособной на убийство. Однако в данном конкретном случае смерть Лесли не в её интересах, а потому я сомневаюсь, что она к этому причастна.

— Сомневаюсь, — бормочу я. — Едва ли это можно назвать горячей поддержкой.

— Вопрос в том, что нам делать дальше. Я ценю, что ты проделал такой путь, Хью. Приглашаю тебя поехать со мной в город и обсудить это, вместе с тем, что случилось сегодня вечером, за стаканом виски.

— А я включена в это приглашение? — спрашиваю я.

— Боюсь, что нет, — говорит Грей. — В карете нет места. Тебе придется бежать следом, как верному далматинцу.

Я прищуриваюсь.

— Разве вы не постоянно ворчите об отсутствии нормальных физических нагрузок для молодых женщин? — спрашивает он. — Хорошая пробежка — как раз то, что нужно.

МакКриди смотрит на меня.

— Да, Мэллори, ты включена. И в разговор, и в дегустацию виски. И, возможно, в карету, но…

— Дункан? — раздается голос Эннис. — Где тебя черти носят? Я слышу тебя и твою девицу. — Она огибает сад и замечает нас. — Вот вы где. И вы тоже.

— И я тоже, — отзывается МакКриди. — Напомните-ка, леди Лесли, как меня зовут?

— Если вы сами не знаете, я вам точно не помогу. Вы — представитель закона, и это всё, что мне от вас сейчас нужно. Идемте.

МакКриди отдает честь.

Эннис пристально смотрит на него.

— Вы пили? — Она даже не ждет ответа, просто снова машет рукой. — У меня внутри есть мятное масло, чтобы скрыть запах изо рта. Мой муж покупает его галлонами.

— Эннис? — говорит Грей. — Хью не пойдет с тобой в дом. Он встретил нас во дворе, потому что мы оба согласны: его присутствие там сейчас не в твоих интересах.

— Это еще почему?

— Потому что он офицер уголовной полиции, которого ты вызвала помогать в расследовании убийства мужа, — поясняет Грей. — Вот только твой муж всё еще жив. А значит, твоя прозорливость, хоть она и достойна восхищения, может показаться весьма подозрительной.

— Мой муж уже мертв. Ему осталось только перестать дышать, чтобы это стало официальным фактом. Гордон сам обвинил меня в своем убийстве, а его сестра только и ждет момента, когда Гордона объявят покойником, чтобы меня арестовали. Я защищаю себя от неизбежного исхода.

— Может быть, — говорю я как можно мягче. — Согласна, это логично, но большинство людей не дружат с логикой. Газеты что, будут хвалить вас за такую подготовленность? Или они зададутся вопросом: почему вы были так хорошо подготовлены? Почему проявили такую прозорливость… будучи женщиной, которой полагается руководствоваться эмоциями? Если вы не убивали мужа, вам следует лежать пластом у его постели и рыдать от горя. А если вы ведете себя не так, как от вас ждут…? — Я встречаюсь с ней взглядом. — Думаю, вы и сами знаете, что бывает, когда мы не оправдываем чужих ожиданий.

Её глаза впиваются в мои на мгновение дольше, чем того требует приличие. Затем она резко отстраняется и цедит:

— Я поняла вашу мысль. Она мне не нравится, но я её принимаю.

Эннис смотрит на МакКриди.

— Вам не стоит входить в дом, но я была бы признательна за совет. Как мне себя вести, чтобы не казаться виноватой? Должна ли я изображать горе, даже если все знают, что я не стану горевать? Или притворство только навредит моему делу?

— Я бы предложил…

Крик из дома обрывает МакКриди на полуслове. Звук эхом разносится сквозь открытые окна, и мы все замираем.

— Хозяин! — кричит молодая женщина.

Я внутренне готовлюсь к следующей части. Он мертв. Это то, что последует дальше, и я пытаюсь уловить выражение лица Эннис, но оно скрыто в тени.

— Дверь заперта! — продолжает кричать девушка. — Кто-то запер его дверь!

Эннис выдыхает с чем-то похожим на облегчение, а затем раздраженно шипит сквозь зубы.

— Вот почему не стоит нанимать жеманных горничных. У этой девчонки ни капли мозгов в голове.

Эннис пускается к дому. Затем оборачивается.

— Дункан? — зовет она.

— Да?

— Ты ведь вернешься внутрь? — Она видит ответ в его взгляде, брошенном в сторону конюшен. — Ты не можешь уйти. Гордон умирает, и меня обвинят в его убийстве. Раз уж твоего друга здесь быть не может, ты обязан остаться.

— У меня есть дела, — мягко говорит Грей. — Лорд Лесли не умрет сегодня ночью, а у меня работа, а также…

— Мой муж умирает. Меня обвинят в убийстве. Я окружена идиотами и шакалами.

«Ты мне нужен». Вот что она говорит на самом деле. Слова, которые она не может из себя выдавить, хотя в голосе уже слышатся нотки паники.

— С тобой Сара, — говорит Грей. — Я рад видеть, что вы снова вместе…

Горничная снова кричит о помощи, и Эннис смотрит на него.

Грей вздыхает.

— Ладно. Давайте войдем и разберемся с этим. А потом я ухожу.

Я иду следом за Греем, потому что он не сказал мне остаться. МакКриди медлит, но всё же следует за нами в дом. Он не в форме, так что, видимо, решил, что войти безопасно.

Наконец мы добираемся до коридора и находим миссис Баннерман, которая дергает ручку двери, пока Сара пытается успокоить запаниковавшую служанку.

Увидев Эннис, горничная подхватывает юбки и бежит к нам.

— О, мэм! — вопит она. — Кто-то запер Его Милость в комнате, он не отвечает, и я боюсь, что с ним кончено.

— Кончено? — переспрашивает Эннис, выгибая брови.

— Убит. Кто-то убил его до приезда адвоката и… — Девушка осекается, её глаза округляются. — Где вы были, мэм? Я искала вас еще до того, как Его Милость позвонил в колокольчик.

— Решила поиграть в детектива, Долли? — Эннис качает головой. — Ты очень глупая девчонка.

— Но она задает очень правильный вопрос, — вставляет миссис Баннерман.

— Полагаю, — сухо замечает Эннис, — нам стоит удостовериться в состоянии моего мужа, прежде чем меня начнут допрашивать по делу о его убийстве. Ты ведь только что сказала, Долли, что он звонил?

— Или кто-то другой звонил. Может, это был убийца.

Грей подходит к двери.

— Можем мы подумать о том, каково лорду Лесли слушать крики с обвинениями в убийстве, пока он еще жив? Дверь заперта на ключ, а он очень болен; он звал на помощь, и теперь ему приходится слушать ваши споры вместо того, чтобы получить помощь.

Грей начинает расстегивать пиджак.

— Я выломаю дверь.

— Не вздумай, — отрезает Эннис. — Где-то должен быть ключ.

— Он исчез, — говорит Долли. — Очень кстати.

Горничная, кажется, собирается сказать что-то еще, но замолкает и уставляется на Грея, который уже снял пиджак и теперь закатывает рукава. Что ж, признаю, в сорочке он выглядит очень недурно. Признаю также, что никогда не находила мужские предплечья такими привлекательными, как сейчас, когда их почти не видишь, а у Грея они очень даже ничего. Впрочем, Долли вылупилась на него не поэтому.

— Ч-что это? — спрашивает она, указывая на красное пятно на его белой рубашке.

— Кровь, — отвечает Грей. — Жизненно важная субстанция, которая течет по нашим жилам и, когда мы ранены, иногда вытекает наружу… просачиваясь и сквозь бинты, и сквозь рубашку, как видно.

— Какого дьявола с тобой случилось? — спрашивает МакКриди.

— На меня напали, — бросает Грей. — Это было крайне не вовремя, но Мэллори… Что вы делаете, Мэллори?

Пока все болтают, я опустилась перед замком со шпилькой для волос. У викторианских женщин в арсенале полно полезных штук — шпильки, булавки для галстуков, шляпные булавки. Я еще раз подталкиваю механизм шпилькой. Затем поворачиваю ручку и приоткрываю дверь.

— Отлично сработано, — бормочет Маккриди. — Ты просто обязана меня этому научить.

Я толкаю дверь… и вижу мужа Эннис. Он наполовину сполз на пол, голова запрокинута, глаза вытаращены.

Теперь это официально: лорд Лесли убит.

Глава Девятая

В том, что вокруг толпится столько народу, жаждущего обвинить друг друга в убийстве, есть своё преимущество. Они склонны игнорировать всех, кто не является их целью, — именно поэтому мне удалось открыть ту дверь, и никто меня не остановил. Именно поэтому МакКриди смог присоединиться к нам, и никто не спросил, кто он такой. И именно поэтому сейчас МакКриди, Грей и я можем начать наше расследование, и никто не велит нам убираться к черту от тела.

Я также должна отдать должное Эннис и Саре. Эннис хочет, чтобы её брат и МакКриди осмотрели место происшествия до того, как лорда Лесли унесут. А еще она не хочет давать сестре Лесли лишних козырей, позволив той понять, что Грей осматривает труп или, чего доброго, подтасовывает улики.

Является ли подтасовка улик проблемой в это время? Риск фальсификации существовал всегда, сколько существуют убийства, но мы ещё не в мире сериала CSI. Детективные романы — совсем юный жанр. Черт возьми, сами детективы — это новинка.

Я уже усвоила, что здесь не существует такого понятия, как оцепление места преступления, а об угрозе контаминации заботятся лишь самым туманным образом. Да и с чего бы, в мире, где судмедэкспертиза еще моложе, чем сыскное дело? Если бы миссис Баннерман застукала Грея подле тела Лесли, она бы, вероятно, вышла из себя, но, возможно, даже не поняла бы, почему именно. Просто на уровне общего чутья: брат главной подозреваемой не должен трогать жертву убийства.

Эннис удерживает внимание золовки на себе, позволяя миссис Баннерман разглагольствовать о том, что Эннис мало было отравить лорда Если, теперь она еще и ускорила его смерть, чтобы он не успел изменить завещание. Горничная Долли подпевает ей своими обвинениями. Сара велит кому-нибудь сбегать за доктором МакКеем, заявляет, что тело нельзя трогать до его прихода, и выпроваживает их всех из комнаты… при этом никто, кажется, не замечает, что мы всё еще здесь.

На самом деле, если не считать душераздирающих криков горничной при виде мертвого хозяина, на самого лорда Лесли никто не обратил ни малейшего внимания. Они просто продолжали спорить рядом с трупом, полулежащим на полу.

Я знаю, что Эннис едва ли тянет на скорбящую вдову, но у её золовки нет оправданий. Единственное, что, кажется, волнует миссис Баннерман, — это то, что Лесли умер до того, как смог изменить завещание и передать деньги вместе с домом. Даже причитания Долли кажутся мне чистой драмой. Словно она нанятая плакальщица, только платой ей служит театральное удовольствие. А Сара? Всё её внимание было приковано к Эннис, вся забота там, потому что Лесли не заслужил сочувствия даже от неё.

Станет ли хоть кто-нибудь оплакивать покойного? Это нам еще предстоит увидеть.

Первый очевидный вопрос: права ли миссис Баннерман? Решил ли кто-то не дожидаться, пока яд сделает свою работу? Был ли Лесли, по сути, убит дважды?

Грей не говорит нам с МакКриди отойти. Он доверяет нам, зная, что мы не испортим улики, а потому мы вольны не только осматривать тело, но и озвучивать свои выводы.

Айла считает, что у Грея то, что мы бы сейчас назвали легкой формой СДВГ. Возможно, так и есть, но она ошибается, думая, что его нужно оставлять в покое, иначе он отвлечется. Он отвлекается, только если сам того хочет. То есть когда предложенное занятие интереснее того, чем он занят сейчас. В остальном же он вполне способен изучать тело Лесли, пока мы делаем то же самое и говорим с ним. Он хочет учить, и он в восторге от того, что мы хотим учиться.

И всё же ни один из учеников не горит желанием перебивать мастера, так что мы с МакКриди шепотом переговариваемся, осматривая Лесли. В основном, я делюсь наблюдениями, а МакКриди просит меня истолковать то, что видит он.

То, что мы видим, — это разрушительное действие яда. Я присутствовала на вскрытиях при отравлениях — я из тех выскочек, что всегда вызываются добровольцами, но здесь всё иначе. Это не тот случай, когда человек случайно проглотил токсин и умер в больнице под наблюдением врачей. И не тот, когда кого-то травили медленно, пытаясь замести следы. Это даже не быстродействующий яд, убивающий до того, как жертва поймет, что происходит. Это яд в его самом неприглядном виде — разрушающий организм в мире, где нет способа повернуть процесс вспять или остановить его. Лесли знал, что умирает от яда, и что никто не может ему помочь, и хотя он вряд ли был человеком, с которым я бы захотела познакомиться поближе, я могу сочувствовать ему из-за чистейшего ужаса его участи.

Трудно сказать, ускорил ли кто-то этот процесс другим смертоносным способом. Хотя мы не решаемся снимать с Лесли одежду, явных ножевых ранений не видно. Явных травм головы тоже. Никаких следов на шее.

— Выводы? — спрашивает Грей.

— Честно говоря, я не знаю, — отвечаю я. — Если это было убийство, я бы поставила на удушение. Одной из тех декоративных подушек, прижатой к лицу. Глаза у него налиты кровью, но они были такими и раньше, так что внешний осмотр не дает аргументов ни за, ни против удушения.

Взгляд Грея опускается на руки Лесли.

Я тихо чертыхаюсь про себя.

— Точно. Ищем следы борьбы. — Я проверяю ногти Лесли. — Два сломаны, и я не знаю, можно ли определить, как давно. Яд мог ослабить ногтевые пластины.

— Слом на среднем пальце всё еще зазубренный, — замечает Грей. — Это может указывать на борьбу. Однако это могло случиться и раньше. Подпилить ноготь вряд ли входило в список приоритетов за последний день. Глаза лорда Лесли широко распахнуты, в них застыл шок — это можно счесть доказательством убийства, но это также может быть просто свидетельством… ну, смерти.

— Он знал, что она придет, но не думал, что так скоро. К тому же он ждал адвоката, так что если он понял, что умрет до его прихода, он был в ужасе.

— Вероятно. — Грей выпрямляется. — Вскрытие поможет понять, мог ли он быть задушен или убит иным способом, который мы не можем заметить при внешнем осмотре одетого трупа. Можем ли мы что-то определить по месту происшествия?

Тут инициативу перехватывает МакКриди. Да, я детектив и, конечно, хочу проанализировать всё на современный лад, но если преступление достаточно серьезно, чтобы требовать такого внимания, оно также достаточно серьезно, чтобы им занимались техники-криминалисты.

Я годами погружалась в изучение криминалистики — сначала в надежде стать детективом, а затем чтобы попасть в отдел тяжких преступлений, но, опять же, это просто я — вечная отличница-энтузиастка. Как детектив я, в основном, разговариваю с людьми. Черт, даже моя детективная работа — это не столько поиск улик, сколько поиск новых людей, с которыми можно поговорить.

Я знаю теорию тщательного осмотра места преступления, просто никогда не применяла её на практике. МакКриди — применяет. Возможно, он еще не осознал важность оцепления территории, но он понимает важность самого места действия.

— Дверь запирается изнутри, — говорит МакКриди, подходя к ней. — Нужно лишь повернуть вот этот маленький «барашек». Из-за этого трудно определить, мог ли сам Лесли запереть её после нашего ухода. Будь это ключ, мы бы ожидали найти его при нем. Но если кто-то другой запер её изнутри, ему нужно было как-то выйти, а эти окна не открываются.

— Можно ли запереть дверь, а затем захлопнуть её из коридора? — спрашиваю я.

Маккриди улыбается.

— Отличный вопрос. Давайте выясним.

Он тянется к двери. Грей откашливается, и МакКриди останавливается.

— Следы пальцев, — говорит МакКриди. — Теперь мы помним про следы пальцев.

Они и раньше «помнили» о них в том смысле, что знали: папиллярные узоры якобы уникальны. Мне до сих пор трудно это уложить в голове. Если вы верите, что отпечатки пальцев уникальны, почему вы ими не пользуетесь? Причин несколько. Во-первых, это новая наука, о которой большинство людей не знает, а те, кто знает, вроде МакКриди, не до конца уверены в её достоверности. Во-вторых, у полиции нет простого способа выявления отпечатков на поверхностях. В-третьих, даже если бы они разработали такой метод, какой в нем смысл, если правовая система не признает его законность? И что еще важнее — без официального признания они не могут заставить подозреваемого «сдать» отпечатки как образцы.

Да, криминалистика в 1869 году гораздо сложнее, чем я ожидала. Я полагала, что они не используют такие вещи, как отпечатки, потому что еще не «открыли» эту науку. Неправда. Просто существует огромная пропасть между открытием, признанием и практикой.

— Не уверена, что с этого крошечного «барашка» можно снять полезный отпечаток, — замечаю я. — Да, крутите его за края, пожалуйста, но даже если мы найдем отпечатки Лесли или Эннис… или горничной, врача, его сестры и так далее — это всё люди, у которых могли быть причины запирать эту дверь в последние несколько дней.

МакКриди осторожно переводит механизм в запертое положение, а затем пытается закрыть дверь. Она останавливается на защелке. Он толкает сильнее, но защелка держит крепко. Я подхожу и проверяю защелку пальцами. Она не убирается внутрь, пока замок заперт.

Я поворачиваюсь к Грею.

— Каковы шансы, что Лесли мог добраться сюда и запереть дверь сам?

— Я не вижу ни трости, ни иного приспособления для ходьбы, что наводит на мысль: он не мог ходить из-за болей в нижних конечностях.

— Он упоминал, как сильно у него болят ноги. Он не показался мне человеком, который будет лежать в постели, если в том нет нужды.

— Верно, до определенной степени. Он с удовольствием помыкал другими, но ненавидел слабость. Однажды он уволил конюха, когда у того неправильно срослась нога после удара лошади. Приволакивающаяся нога означала, что конюх не в идеальной физической форме, а это было неприемлемо. Я, конечно, подтвержу свои подозрения у доктора МакКея, но отсутствие трости говорит о том, что лорд Лесли не мог ходить, а следовательно, не мог запереть эту дверь.

— И всё же она была заперта, а другого выхода нет. Джентльмены, перед нами один из моих любимых видов загадок. Убийство в закрытой комнате.

Брови МакКриди взлетают вверх.

— Что-что?

— Это такой троп в детективной литературе. Кто-то умирает в комнате, из которой убийце никак не выбраться. Эй, а ведь это может быть первое в истории убийство в закрытой комнате! Реальная основа для клише. Лорд Лесли умирает в запертой комнате, это попадает в передовицы газет и — бац! — первый детектив о «закрытой комнате».

— За исключением того, что он мог умереть от яда, — замечает МакКриди.

— А-а, но это не объясняет запертую дверь.

Грей откашливается.

Я смотрю на него и вздыхаю.

— Да? Каким дождем вы собираетесь залить мой парад?

— Ключ.

— Какой ключ? Ключ же… — я стону. — Точно. Есть ключ, который исчез и который убийца мог использовать, чтобы запереть дверь.

— А еще… — начинает Грей.

— Поняла. Я взломала замок. Возможно, его можно запереть таким же способом.

Я достаю шпильку и склоняюсь над замочной скважиной. Пока я вожусь с ней, Грей спрашивает МакКриди:

— Хью, ты заметил на месте что-нибудь еще?

— Нет. Валяй, покажи мне то, что я упустил.

— Какого дьявола ты делаешь, девчонка? — раздается голос из коридора.

Это доктор МакКей, он решительно шагает в мою сторону.

Я выпрямляюсь и поворачиваюсь к Грею.

— У меня не получилось запереть его таким способом, сэр, но это не значит, что это невозможно.

— Что именно невозможно? — переспрашивает МакКей.

— Что кто-то убил лорда Лесли, а затем запер за собой дверь без ключа.

— Убил лорда Лесли? Человек был отравлен. Он умер… — МакКей осекается, видя Лесли, полулежащего на полу. — Какого дьявола вы с ним сделали, Грей? Я понимаю, что у вас репутация любителя… изучать мертвых, но вы не имеете права ворочать бедного человека туда-сюда, чтобы удовлетворить свое нездоровое любопытство.

— Он был в таком положении, когда мы вошли, — говорит МакКриди. — Все, включая его сестру, могут это подтвердить, поэтому мы оставили его in situ.

— В чем?

— In situ. Это значит…

— Я знаю, что значит этот термин. Я не знаю, почему его используете вы. И кто вы вообще такой?

— Я друг…

— Вы же полицейский, верно? Один из этих господ сыщиков. Я встречал вас несколько месяцев назад. Я тогда осматривал молодую женщину, которая… пострадала, а вы вели дело.

— Да, но я пришел сюда поговорить со своим другом, доктором Греем, по другому вопросу, и мы были на улице, когда…

МакКей обрывает МакКриди взмахом руки.

— Мне плевать, как вы здесь оказались. Я рад только тому, что вы здесь. Вы должны арестовать леди Лесли. Она отравила своего мужа, и я обещал лорду Лесли, что добьюсь её ареста…

МакКей умолкает, его взгляд падает на тело.

— Вы сказали, что нашли его в таком виде?

— Да.

— Это кажется странной позой для того, кто умер от яда.

— Мы думали о том же самом, — произносит Грей без капли сарказма. — Вы согласны, доктор МакКей?

— Согласен, что это дело явно для полицейского хирурга. — Он смотрит на МакКриди. — Верно?

— Да, сэр. Мне нужно было только ваше подтверждение. Я незамедлительно уведомлю доктора Аддингтона.

И вот тут начинается странное. Ладно, признаю, тут всё и так странно. Убийство в закрытой комнате. Сестра Грея, обвиненная в убийстве мужа, которого она открыто презирала. Сам муж, обвиняющий её в своем отравлении. Муж, умирающий до того, как его адвокат успел вычеркнуть её из завещания. Муж, отравленный в то время, как город гудит из-за двух других смертей от яда, где жены уже осуждены судом общественного мнения.

И всё же следующая порция странности — из тех викторианских детективных реалий, от которых меня бросает в дрожь. Вроде того, как люди топчутся по месту преступления. Или как Грея оставляют с телом зятя… при том, что его сестра — главная подозреваемая.

По правде говоря, это опасение — лишь продолжение того, что ставит меня в тупик уже давно. В Эдинбурге всего один полицейский хирург. Доктор Аддингтон. Город еще не такой большой, и убийств — или признанных таковыми смертей — недостаточно, чтобы вводить вторую ставку. С этой точки зрения у меня нет претензий к идее единого главного судмедэксперта. У меня претензии к самому Аддингтону.

Этот человек некомпетентен до мозга костей, но даже тут я не могу задирать нос от лица двадцать первого века, потому что и у нас хватает бездарных патологоанатомов. Нет, настоящий вынос мозга в том, что в реальности тела осматривает Грей. О, Аддингтон проводит вскрытия, что только хуже, Грей справился бы куда лучше. Но, будучи ленивой задницей и брезгливым снобом, Аддингтон отказывается вскрывать трупы в местных моргах. Ему нравится похоронное бюро Грея.

Для Грея это чертовски удобно: это дает ему шанс изучать тела для своих исследований и нашептывать наблюдения в уши МакКриди. Грей обустроил здесь всё очень мило: любезно позволяет Аддингтону пользоваться своим помещением, содержит всё в идеальном порядке и даже следит, чтобы тому подавали чай с печеньем.

Так что это странно. Дьявольски умно, огромный плюс для полиции, но всё же странно. А сегодня ночью всё становится еще страннее.

МакКриди отправляет экипаж Эннис за Аддингтоном, чтобы сообщить ему, что зять Грея скончался и требуется вскрытие. Кучеру велено также передать, что сестра Грея, по крайней мере, неофициально, обвинена в убийстве. Кучер должен доставить Аддингтона в любой морг, который тот выберет для вскрытия, а затем вернуться за телом.

Когда карета уезжает, мы ждем. Не знаю почему, но мы ждём, все в одной комнате, пьем чай и молчим. В гостиной очень тесно, и сказать можно многое, но никто не спешит открывать рот. Мы не можем обсуждать преступление при Эннис и её золовке, а они, кажется, уже высказали друг другу всё, что хотели.

Через тридцать минут кучер возвращается. Он входит в комнату и откашливается.

— Доктор Аддингтон велел доставить останки лорда Лесли в дом доктора Грея, и он проведет вскрытие там.

Я смотрю на Грея, едва удерживая челюсть, чтобы она не отвисла.

Грей просто прихлебывает чай, и я понимаю: вот зачем мы здесь сидели. Чтобы получить этот ответ и чтобы всем присутствующим стало ясно: это ответ Аддингтона, каким бы диким он ни был.

— Ты передал ему всё сообщение? — спрашивает Грей, опуская чашку. — Он понимает, что лорд Лесли — мой зять, а мою сестру обвинили в его смерти?

— Да, сэр, и он хотел знать, какая в том разница. Он выглядел очень озадаченным.

— Я лишь хотел, чтобы он был в курсе обстоятельств.

Грей смотрит на сестру Лесли и доктора.

— Доктор Аддингтон часто пользуется моим похоронным бюро как удобной и хорошо оснащенной лабораторией для своих вскрытий.

Они не смотрят на него в шоке. Они просто ждут, что он скажет дальше.

Грей продолжает:

— Если вы не возражаете, я велю перевезти лорда Лесли туда, где доктор Аддингтон встретит нас и проведет вскрытие.

— Утром, — вставляет кучер. — Прошу прощения, сэр, но доктор Аддингтон сказал, что он уже в постели и займется этим утром.

— Значит, утром, — подытоживает Грей. — Это приемлемо?

— Вы же не собираетесь отправлять его в моем экипаже? — подает голос миссис Баннерман.

— Нет, в одном из экипажей лорда Лесли.

— Которые теперь принадлежат мне. Это часть поместья. Разве у вас нет какого-нибудь своего транспорта? Полицейской повозки?

— Едва ли останки лорда Лесли стоит перевозить в обычной полицейской телеге.

— Ну так у вас же есть катафалк, верно? Пошлите за ним. — Миссис Баннерман поднимается. — Я иду спать. Завтра у меня будет долгий день. Эннис? Вели Долли и Дот прислуживать мне за завтраком. Я хочу завтра переговорить с персоналом и решить, кто из них останется.

И это всё. Никого ни капли не волнует, что тело Лесли проведет ночь в доме брата его предполагаемой убийцы. Более того, его можно отвезти туда в личном катафалке Грея.

У меня нет слов. Ладно, вру. У меня полно слов, но я ни за что не произнесу их вслух. Это в интересах Эннис, а значит, в интересах Грея. И кроме того, поскольку я полностью доверяю Грею и МакКриди, это в интересах правосудия.

Глава Десятая

Ладно, молчать я не умею. Для меня это в принципе невозможно, на что мне не раз указывали самые разные люди. Родители воспитали меня независимым мыслителем, который не боится высказывать своё мнение, и я люблю их за это, но иногда я попадаю в ситуации, когда очень хочется, чтобы я всё-таки умела прикусить язык.

Оказавшись на улице, я излагаю свои доводы МакКриди и Грею. Мой «довод» заключается в том, что если прокурор-фискал узнает, что тело зятя находилось в распоряжении Грея еще до вскрытия, он использует это против Эннис. Или же, если обвинят кого-то другого, защита разыграет эту карту в пользу своего клиента, утверждая, что Грей скрыл улики, доказывающие вину сестры.

Оба на мгновение впадают в замешательство: что именно Грей мог бы скрыть? Резонное замечание, учитывая, как мало вещей суды в это время принимают в качестве законных криминалистических доказательств. Как объяснили мне оба мужчины, улики, которые находит Грей, в основном используются МакКриди для получения признаний от подозреваемых, напуганных его сверхъестественным знанием об их преступлениях.

И всё же Грей и МакКриди признают мою правоту. Помогает то, что я не просто подбрасываю им проблемы, но и предлагаю решение: в данном случае, чтобы МакКриди привел констебля для сопровождения тела и охраны, пока не прибудет Аддингтон. Таким образом, никто не сможет обвинить Грея во вмешательстве.

Что касается Эннис, хотя адвокат наконец-то прибыл и миссис Баннерман потребовала немедленно её арестовать, этого не происходит. Всё это лишь игра на публику, и даже сама миссис Баннерман, похоже, не ждет ареста. Эннис — не какая-нибудь заурядная горничная. Потребуется нечто большее, чем предсмертное обвинение мужа, чтобы её потащили в полицейский участок.

Саймон везет нас с Греем обратно в особняк. Затем он возвращается с катафалком за телом лорда Лесли, прихватив МакКриди и констебля. Грей и МакКриди, может, и не до конца понимают, какого именно «вмешательства» я опасаюсь, но раз уж я подняла этот вопрос, оставлять тело без присмотра в доме Лесли они тоже не намерены. МакКриди сопровождает его до похоронного бюро, где помогает офицеру занести останки в лабораторию.

Мы с Греем ждем наверху в гостиной; сон мы отгоняем исключительно печеньем, и наше торжественное хрустение — единственный звук в тишине. Часы пробили четыре, и никто из нас не заикнулся о том, чтобы разойтись по комнатам. Из-за всей этой кутерьмы у нас даже не было времени рассказать МакКриди о наших вечерних приключениях, неудачной погоне и встрече с таинственным Джеком.

Когда МакКриди поднимается в гостиную, он тоже не спешит домой. Он тяжело опускается в кресло, и я предлагаю заварить чай, замечая при этом, что свист чайника может разбудить миссис Уоллес, она спит рядом с кухней, так что, может, нам лучше выпить чего покрепче? Они находят эту идею прекрасной. Ужасно прагматично с моей стороны. Я достаю скотч — то есть виски, напоминаю я себе, — и еще печенья, и мы устраиваемся поудобнее.

Грей позволяет мне изложить нашу версию вечерних злоключений. Я была бы больше польщена, если бы он просто не хотел получить право первого выбора из свежей порции печенья.

Когда я заканчиваю, МакКриди рассказывает о своем вечере, который кажется еще менее продуктивным. Мое предположение: молодая женщина, за которой мы следовали, была той самой, что рассказала подруге о «Королеве Маб». Это значит, МакКриди шел за той, которой дали совет, но хотя она и получила указания, она просто отправилась домой, явно планируя воспользоваться ими в другой день, если вообще решится на аборт.

Я говорю «решится», потому что понятия не имею, можно ли это сделать здесь с помощью химии. Я проявляю недюжинную выдержку, не бросаясь с расспросами. Я уже усвоила, что определенные темы заставляют мужчин чувствовать себя крайне неуютно, и хотя иногда это забавляет, сегодня я настроена уважительно.

Как выясняется, я ошиблась в суждениях. Стоит мне осторожно зайти издалека, как они велят мне поговорить с Айлой — не потому, что отказываются обсуждать это, а потому, что не могут. В конечном счете, может ли «Королева Маб» достать какой-то абортивный порошок — не так уж важно. Важно то, что её считают вдохновительницей «ядовитой сети», а значит, она — тот человек, которого нам нужно допросить и которого нужно предупредить. Джек возьмет на себя вторую часть. Первая? Она может оказаться сложнее.

Мы пытаемся дотянуть до приезда Аддингтона, но как только мы перемыли косточки зацепке с Королевой Маб, печенье и выпивка берут своё. Я знаю, что у меня есть вопросы — целая куча вопросов, — но не могу вспомнить ни одного. МакКриди засыпает первым, и я кошусь на Грея, ожидая, что он отправит меня к себе, но он только поднимает пустой стакан.

— Еще? — спрашивает он. — Или вы готовы удалиться на покой?

Вместо ответа я встаю и подхожу к нему с графином виски.

— Я не просил вас наполнять мой стакан, — говорит Грей, не делая ни единого движения, чтобы подняться. Он полулежит на диване, пиджак снят, манжеты расстегнуты, ноги на оттоманке. Темные кудри выбились из укладки и рассыпались по лбу, отчего он выглядит очень молодым и совсем расслабленным.

Когда я плескаю порцию-другую в его поднятый стакан, его пальцы касаются моих, и я подавляю дрожь. Есть в этом мире такая особенность: отсутствие прикосновений. Приветствие объятиями — редкость, доступная лишь самым близким. Случайных касаний избегают, особенно между мужчиной и женщиной, и этот мимолетный контакт с пальцами Грея кажется таким же интимным, как если бы он провел рукой по моему плечу.

Когда я заканчиваю и отступаю, он слегка перехватывает мою руку. Я смотрю на него сверху вниз — он всё еще расслаблен и беззащитен после первого стакана виски.

— Мне жаль, что вечер так закончился, — говорит он. — Всё шло довольно неплохо, пока не явилась Эннис.

Я издаю тихий смешок, стараясь не разбудить МакКриди.

— Вас вообще-то пырнули.

Он пожимает плечом.

— Царапина.

— Которую пришлось зашивать. Как она?

— Вполне пристойно. Из вас вышла отличная швея по человеческой плоти.

Я сдерживаю смех погромче.

— Если вам когда-нибудь придется писать мне рекомендацию, пожалуйста, не вставляйте туда эту фразу.

— Если вы надумаете искать другое место, я вполне могу так и сделать.

— Не-а, я никуда не уйду. Какой еще босс возьмет меня с собой поиграть в потаскушку? Погоняться за целью по ночным улицам и подворотням и отбиться не от одного, не от двух, а от троих громил, решивших попортить жизнь невинной женщине. Славный выдался вечер.

— Согласен.

Он поднимает стакан, и я чокаюсь своим, в котором еще осталось на глоток. Затем я сползаю обратно в свое кресло.

— Итак, таллий, — говорит он. — Расскажите мне о таллии.

— Это тяжелый металл. Я знаю, что его открыли, кажется, случайно в девятнадцатом веке, так что… может, еще нет? В смысле, еще не открыли. Он существует, само собой. Но если его еще не идентифицировали, сомневаюсь, что его используют как яд.

— Если он не используется как яд повсеместно, я бы о нем не знал, даже если его уже открыли. Мы спросим Айлу, когда она вернется послезавтра. А пока расскажите всё, что знаете.

— Я изучала его для дела, в котором участвовала. У него нет ни вкуса, ни запаха, ни цвета, поэтому со временем он станет известен как «яд отравителей».

— Звучит мерзко.

— Так и есть. Симптомы похожи на отравление многими тяжелыми металлами. О таллии я подумала из-за выпадения волос плюс болей в ногах и его жалоб на жжение в ступнях.

— Периферическая нейропатия.

— Наверное. Вы тут врач. Я просто помню симптомы. Еще мне кажется, что они проявляются не сразу, но каждый случай индивидуален.

— По описанию очень похоже. Не припомню, чтобы я раньше встречал именно такое сочетание симптомов.

— А у вас были интересные случаи отравлений?

Его губы дергаются в улыбке.

— Вы напрашиваетесь на сказку на ночь, Мэллори?

— Возможно.

— Ладно. Посмотрим… Ах, был один случай, еще когда я учился на медицинском…

Я устраиваюсь поудобнее, закрываю глаза и позволяю голосу Грея убаюкать меня.

— Мэллори!

Я вскакиваю, проснувшись, и обнаруживаю, что смотрю прямо в лицо девочке-подростку. На сюрреалистичное мгновение мне кажется, что я и сама подросток, которого разбудил один из подопечных, за которыми я присматривала. Да уж, я была худшей нянькой в мире.

— Мэллори, — шепчет Алиса, её темные глаза расширены от ужаса. — Вставайте! Вы… вы…

Она не может закончить фразу. Её взгляд так и мечется из стороны в сторону, словно этого достаточно. Когда глаза девочки снова проделывают тот же путь, я прослеживаю за ними и вижу МакКриди, который так и спит в кресле, приоткрыв рот, и Грея на диване — его длинные ноги свисают с края. Оба мужчины закрыли глаза и глубоко спят, хотя их позы намекают на куда более зловещий исход.

— Нет, — быстро говорю я. — С ними всё в порядке. Я их не травила. Я…

Я замолкаю, видя её замешательство, и понимаю: её шок вызван тем фактом, что я «сплю» с ними. Я бы указала на то, что они в десяти футах от меня и мы все полностью одеты, но, судя по выражению лица Алисы, мы с тем же успехом могли бы лежать голышом в постели Грея — все втроем.

— Вам нужно убираться отсюда, — шепчет она. — Доктор Аддингтон поднимается наверх. Он не должен вас видеть…

— Спящей, одетой, в одной комнате с двумя мужчинами?

Её свирепый взгляд говорит мне, что я зря отмахиваюсь от её вполне законных опасений. Я ворчу себе под нос, поднимаюсь на ноги и поправляю лиф. Алиса закатывает глаза и жестом показывает, чтобы я не утруждалась. Моя наполовину выставленная напоказ грудь в восемь утра — далеко не такой скандал, как сам факт того, что я уснула в одной комнате со своим нанимателем.

Викторианцы.

Я направляюсь в коридор.

— Мне нужно надеть рабочее платье и…

— О, пожалуйста, не утруждайтесь, — раздается голос из конца коридора. — Только не ради меня, дорогая девушка.

От моего выражения лица Алиса прыскает со смеху. Я выпрямляюсь и поворачиваюсь к новоприбывшему. Он моложе меня, ну, моложе настоящей меня. Ему двадцать девять, как мне говорили; поджарый, долговязый, рыжий, с голубыми глазами, которые в данный момент прикованы к моему полуобнаженному декольте.

— Доктор Аддингтон, сэр, — произношу я с придыханием и приседаю в реверансе, чтобы обеспечить ему еще более выгодный обзор.

Проскользнув за спину Аддингтона, Алиса бросает на меня красноречивый взгляд: «Что, черт возьми, ты творишь?». Но тут же ухмыляется, разгадав мой маневр. Возможно, у неё еще нет подходящих «достоинств» для этого конкретного трюка, но как бывшая карманница она отлично разбирается в искусстве отвлечения внимания.

— Так приятно снова видеть вас, сэр, — лепечу я. — Прошу, позвольте мне позвать доктора Грея, он наверняка горит желанием обсудить с вами вскрытие.

— Нет нужды, — бросает Аддингтон. — Я отправлю отчет МакКриди. Я закончил и возвращаюсь домой к завтраку, который и так отложил — что мудро, учитывая характер операции. Это было весьма… — он морщит нос, — …неприятно.

— Могу только представить. Так благородно с вашей стороны — выполнять столь отвратительную задачу во имя общественного блага. Должно быть, вы ужасно проголодались. Могу я принести вам чая и поднос с завтраком? Кажется, я чую запах овсяных булочек миссис Уоллес. Я, разумеется, подам всё сама, если вы не против того, что я одета столь неподобающе.

Его взгляд скользит по мне.

— Должен сказать, весьма пленительно.

— О, доктор! — По идее, мне следовало бы кокетливо хихикнуть, но я не уверена, что голосовые связки Катрионы когда-либо издавали подобные звуки. — Позвольте проводить вас в библиотеку. Не беспокойтесь о том, что доктор Грей нам помешает. У него была долгая ночь, и он всё еще крепко спит.

Аддингтон признает, что не прочь отведать восхитительных овсяных булочек миссис Уоллес, если я не возражаю против того, чтобы ему прислуживать. Пока я отношу его пальто и трость в гардероб, Алиса семенит рядом.

— Принесешь поднос? — шепчу я. — А потом скажи доктору Грею, что я заманила «дикого доктора» в ловушку в библиотеке.

Она ухмыляется и убегает.

Глава Одиннадцатая

В викторианском мире я открываю в себе столько скрытых граней. Например, то, что криминалистика увлекает меня даже сильнее, чем я думала. Или то, что я, оказывается, совсем не против целого дня физического труда, после которого падаешь в кровать без задних ног и просыпаешься с абсолютно ясной головой. А ещё, я, оказывается, умею флиртовать.

Мои друзья дома были бы в шоке. В полнейшем шоке, уверяю вас. Дома я показываю парню, что он мне симпатичен, устанавливая зрительный контакт и уделяя ему всё своё внимание — это либо срабатывает, либо заставляет его нервничать, ожидая ареста за те туфли, что он спер в десятом классе. Конечно, это касается только тех случаев, когда парень мне действительно интересен. Я бы ни за что не стала флиртовать ради выгоды, как я делаю сейчас с Аддингтоном. Первое привело бы меня в замешательство, а второе? Это не поведение современной женщины. Однако это вполне рабочая стратегия, когда мне нужно выудить информацию из надменного экземпляра викторианского мужчины.

Викторианский флирт не требует многого. Льсти ему. Смейся над его шутками. Позволяй ему пялиться на твоё декольте. Ладно, это, вероятно, работает и в моё время. Но на МакКриди или Грея это бы не подействовало, так что, признаю, дело тут скорее в человеке, чем в эпохе.

Я смеюсь, льщу и флиртую до тех пор, пока, к счастью, не являются Грей и МакКриди вместе с завтраком. Пока я прислуживаю Аддингтону и МакКриди, Грей застывает в дверном проеме, небрежно прихлебывая кофе. Аддингтон всё еще поглядывает на проход, словно прикидывая, удастся ли ему протиснуться мимо.

Именно ради этого я заманила Аддингтона в библиотеку и вызвала Грея. Потому что иначе Аддингтон смылся бы раньше, чем Грей или МакКриди успели бы задать хоть один вопрос о вскрытии.

Я подаю завтрак, а затем беру тарелку и сажусь за письменный стол. Аддингтон пялится на меня, и я начинаю гадать: не нарушаю ли я викторианский протокол, принимая пищу за столом? Справедливости ради, я думаю, что даже есть в библиотеке — против правил викторианского быта, но Аддингтон уставился именно на меня.

Грей откашливается.

— Вы, возможно, помните, доктор Аддингтон, что Мэллори — моя новая помощница.

— Мэллори?

Грей кивает в мою сторону.

— После несчастного случая в прошлом месяце Катриона пожелала, чтобы её называли вторым именем. Перерождение, можно сказать, вызванное близостью смерти. В связи с этим она сменяет Джеймса на посту моего ассистента и, таким образом, завтракает с нами в этом качестве, а не в роли горничной, которую она любезно продолжает исполнять, пока моя сестра не найдет замену.

Ах, точно. Вот в чем проблема. Презренная служанка трапезничает с господами. Я бормочу что-то подобающе скромное и прихлебываю кофе.

— Благодарю за столь оперативное вскрытие, — говорит Грей без тени сарказма. — Леди Лесли это оценит. Могу я спросить, что вы обнаружили?

Аддингтон расслабляется и улыбается.

— То, что лорд Лесли мертв. Определенно, вне всяких сомнений, мертв.

МакКриди издает обязательный смешок, а Грей пытается изобразить подобие улыбки.

— А характер смерти? — спрашивает Грей.

— Яд. — Аддингтон откусывает кусок хлеба.

— Есть идеи, какой именно тип? — уточняю я.

— Мышьяк, — бросает он.

— Вы… провели надлежащий тест? — спрашивает МакКриди.

Он знает ответ. Я даже не уверена, что Аддингтон знает, как делать пробу Марша, но времени у него точно не было. И всё же в тоне МакКриди звучит надежда. Ему нужно, просто необходимо, чтобы Аддингтон был хоть немного компетентен. Чтобы он хотя бы нашел веские признаки того, что это может быть мышьяк.

— Нет нужды, — заявляет Аддингтон. — У него были боли в ногах, а это явный признак мышьяка.

— Вы… встречали такое раньше? — осторожно уточняет МакКриди.

— Нет, но я читал об этом.

Тут Грей оживляется.

— В медицинском журнале? Или в отдельно изданном трактате? Я был бы очень рад одолжить экземпляр. Нам с сестрой нелегко находить результаты токсикологических исследований.

— Не будучи гробовщиком или вдовой, я вряд ли располагаю временем для медицинских журналов, Грей. Я имею в виду, что читал об этом в романе.

МакКриди закашливается.

— Еще кофе, сэр? — спрашиваю я Грея, поднимаясь. — Вы выглядите так, будто сейчас упадете.

— Выдалась такая долгая ночь, — продолжаю я, забирая его чашку. Я наполняю её и кладу двойную порцию сахара — подкрепление для этого разговора. Затем беру чашку Аддингтона. — Это чрезвычайно интересный вывод, доктор Аддингтон. Полагаю, вы поручите миссис Баллантайн провести соответствующие тесты?

Он смотрит на меня так, будто я заговорила по-французски. Так и подмывает перейти на него и посмотреть, изменится ли выражение его лица.

— Хотя я не сомневаюсь, что это мышьяк, — продолжаю я, — суду поможет, если её наука подкрепит вашу тео… ваши выводы.

За спиной Аддингтона МакКриди отчаянно жестикулирует, призывая меня замолчать.

Я продолжаю:

— Мне бы очень хотелось иметь возможность понаблюдать за тем, как миссис Баллантайн проводит свой эксперимент.

Аддингтон дергает себя за воротник.

— Я не уверен, что нахожу подобный интерес к ядам подобающим для двух дам. Вы могли бы… — он откашливается. — То есть это может привести…

— К настоящей науке, способной безошибочно выявлять яд и изобличать убийц?

— Безошибочно? — переспрашивает Аддингтон.

— Справедливое замечание, сэр. Ни одна наука не безошибочна.

МакКриди тихонько смеется.

— Полагаю, доброго доктора поразило само слово, а не его употребление. Наша Мэллори расширяет свой словарный запас благодаря обширному чтению.

— Понимаю. — Выражение лица Аддингтона говорит о том, что он подозревает: это, как и изучение ядов, может быть не самой мудрой затеей для молодых женщин. Или для любых женщин вообще.

— Суть в том, сэр, — говорю я, — что если наука сможет надежно обнаруживать яд в организме умершего и общественность будет об этом знать, то отравлений станет меньше, с чем, я верю, мы все согласимся — это благо. Когда миссис Баллантайн вернется, мы проанализируем ткани на наличие мышьяка, который, я уверена, мы обнаружим.

Аддингтон открывает рот, словно собираясь возразить, но я пру напролом.

— А теперь у меня есть вопрос, который, я совершенно уверена, покажется глупым, но, будучи глупой девушкой, я верю, что имею право его задать, хотя заранее прошу проявить снисходительность.

И МакКриди, и Грей напрягаются. Грей даже делает шаг от двери, словно готовясь скрутить меня, если я спрошу… ну, бог его знает, что я могу спросить, в этом-то и проблема, верно?

— Вы сказали, что лорд Лесли был отравлен, — говорю я.

Аддингтон улыбается и прихлебывает кофе.

— Да, дитя моё, я полагаю, мы это установили.

— Но уверены ли мы, что именно это его убило?

Тут бедный Грей колеблется, разрываясь между нежеланием расстраивать Аддингтона (что может поставить под удар их договоренность) и сильным желанием получить ответ на этот важнейший из вопросов. В конце концов, у него нет выбора. Ему нужен этот ответ, каким бы неловким он ни был, и если кто-то должен его озвучить, пусть лучше это будет простая горничная, а не коллега-профессионал, который тем самым поставит под сомнение компетентность Аддингтона.

— Я… не думаю, что понимаю вопрос, Кат… Мэллори, — произносит Аддингтон. Он начинает говорить медленнее. — Мышьяк — смертельный яд. Он убивает людей.

— Да, но учитывая обстоятельства, возможно ли, что лорд Лесли был убит иным способом, уже после того, как его отравили?

— Обстоятельства?

Кажется, он снова сомневается в моем словарном запасе, но Грей вставляет:

— Я оставил подробности в записке, которую, как полагаю, офицер, охранявший тело, вручил вам по прибытии.

— А, это. Да. Очень важно, сказал он. Прочтите это, прежде чем начнете, сказал он. Чрезвычайно раздражает, Грей. Я думал, там что-то критически важное, а вы лишь сообщали, что вы с доктором МакКеем считаете смерть скоропостижной. Никто не ожидает яда, старина.

Прежде чем Грей успевает прокомментировать, или вообще найти слова для комментария, Аддингтон продолжает:

— Я шучу, конечно. Я понимаю, что вы не ожидали, что лорд Лесли скончается так быстро, и это вызвало опасения, но МакКей — сельский лекарь, а вы — гробовщик. — Аддингтон вскидывает руки. — Я знаю, что вы дипломированный хирург, Грей, но вы не полицейский хирург. Вы должны оставить такие вещи профессионалам.

МакКриди откашливается.

— Это я поднял вопрос в той записке, доктор. Мне необходимо быть абсолютно уверенным в причине смерти, так как это может оказать колоссальное влияние на следствие.

— Каким образом? Насколько я понимаю, леди Лесли убила его. Поскольку она была в доме в то время, способ смерти не имеет значения. Это всё равно сделала она.

— Откуда вы это слышали? — спрашиваю я.

— Разумеется, я навел справки. Велел своему человеку сбегать за последними новостями. Тут по дороге есть пекарня, она открывается рано, и там всегда знают последние слухи из полицейского участка. Нахожу это весьма полезным. Как, по-вашему, я должен проводить вскрытие, если не знаю предполагаемый способ убийства?

Грей реагирует со скоростью кошки: он вырастает между мной и Аддингтоном и говорит что-то, чего я не слышу из-за шума крови в ушах.

Я выхожу из комнаты. Если останусь, сделаю только хуже. Я не вылетаю пулей, я знаю правила. Бормочу что-то о домашних делах, иду по коридору, сворачиваю за угол и чуть не сбиваю с ног высокую женщину в платье цвета голубиного крыла.

— Мэллори?

Я резко останавливаюсь и вздрагиваю, глядя на неё.

— Ай… миссис Баллантайн. — Я изображаю подобие реверанса. — Мы не ждали вас до завтра, мэм.

Она понижает голос:

— Алиса наверху, а миссис Уоллес на кухне. Можешь быть собой.

— В данный момент, мэм, боюсь, это было бы немудро. — Я бросаю взгляд в сторону библиотеки.

Она собирается что-то сказать, но затем вскидывает подбородок, уловив голоса. Её рот сжимается в жесткую линию.

— Доктор Аддингтон, я полагаю, — бормочет она. — Что он натворил на этот раз?

Когда я не отвечаю, она продолжает:

— Я знаю, что этот человек — некомпетентный олух, Мэллори. Сомневаюсь, что любой его поступок сможет меня шокировать, так что не стоит деликатничать. Он — позор профессии и проклятие нашего города, и в справедливом мире полицейским хирургом был бы мой брат.

Она делает глубокий вдох.

— Видишь, как этот субъект действует даже на меня? Я вряд ли могу винить тебя за то, что ты не в духе. Итак, что происходит?

Я колеблюсь.

— Это убийство? — Её глаза округляются. — Ну, конечно. Если доктор Аддингтон здесь в такой час, значит, произошло убийство. Оно изощренное? О, я очень на это надеюсь. Нам нужна какая-нибудь загадка. Подлый убийца, которого необходимо предать правосудию.

Сначала я медлила из-за темы с ядами. Очевидно, мы больше не можем скрывать это от Айлы, но ситуация требует чего-то большего, чем беглое объяснение. Но сейчас я понимаю истинную причину, по которой не могу выпалить всё сразу.

Потому что её зять мертв. А её сестра — главная подозреваемая.

— Мэллори? — Она берет меня за руку. — Пойдем присядем в гостиной. На тебе лица нет. Не могу представить убийство настолько ужасное, чтобы оно так на тебя подействовало, но если это так и ты беспокоишься за мой желудок, то расскажи мне лишь самые общие детали.

Я качаю головой.

— Тебе нужно дождаться доктора Грея.

— Мой брат не станет ворчать из-за того, что эту историю рассказала мне ты, Мэллори.

— Я знаю. Просто… — Я отмахиваюсь от своих мыслей. — Как ваша матушка? Она здорова?

Как только слова слетают с моих губ, я вспоминаю о том, что сейчас будет сказано. Что Эннис обвиняют в убийстве. Вряд ли их матери будет «здорово» после таких новостей.

— Мэллори? Ты действительно выглядишь больной. — Она продолжает вести меня в гостиную, понижая голос. — Случилось что-то, что напомнило тебе о твоем положении? Какая-то годовщина или день рождения?

Мне требуется мгновение, чтобы понять, о чем она. Она думает, что я хандрю, потому что что-то напомнило мне о моей настоящей жизни. Годовщина свадьбы родителей. День рождения друга. Нет. Когда на прошлой неделе был день рождения моего отца, я заперлась у себя, чтобы пережить это в одиночестве.

Айле тоже, должно быть, нелегко постоянно помнить о том, что её новая подруга предпочла бы оказаться где угодно, только не здесь. И всё же она невероятно тактична и всегда предлагает поговорить об этом, когда мне нужно. Грей…

Ну, Грей — другое дело. Если что-то напоминает о том факте, что я здесь только потому, что не могу попасть домой, он тут же меняет тему. Он даже может просто выйти из комнаты. Я его понимаю. Ему нужна моя полная самоотдача и внимание, и ему не нравятся напоминания о том, что его ассистентка может исчезнуть в любой момент, оставив его без помощника и вернув ему лживую воровку-горничную.

— Дело не в этом, — говорю я. — Но спасибо. Просто… Ночь была долгой. Мы легли всего несколько часов назад, и даже тогда я, честно говоря, только дремала, так что…

Тяжелые шаги в коридоре избавляют меня от необходимости болтать дальше, затягивая время до выхода Грея. Мужчины проходят мимо открытых дверей, когда МакКриди, кажется, чувствует присутствие Айлы и оборачивается с улыбкой, от которой светятся его глаза.

— Айла, ты вернулась раньше срока, — говорит он.

Аддингтон меняет курс и заходит в гостиную к нам.

— Миссис Баллантайн. Возможно, вы пожалеете, что вернулись домой так быстро. Боюсь, юная Мэллори только что предложила ваши услуги для расследования случая отравления.

— Отравления? — Айла поворачивается ко мне. — Так вот о чем речь? Я, безусловно, буду счастлива — нет, я буду в восторге — помочь, доктор Аддингтон.

— Прекрасно. Оставляю это на вас. — Он направляется к выходу, но замирает. — О, и мои соболезнования в связи с кончиной вашего зятя. Я встречал его раз или два на охоте. Отличный малый. Просто отличный. Мне жаль, и вашу сестру тоже. Паршивая ситуация. Весьма паршивая.

МакКриди бросается вперед, чтобы за локоть выпроводить Аддингтона в коридор.

— Вам пора, сэр. Мы очень ценим ваши усилия. Как и всегда, они оставляют нас просто безмолвными.

Айла поворачивается к Грею, часто моргая.

— Дункан?

— Входи и присядь, Айла.

— Я принесу чай, — говорю я и поспешно ухожу.

Глава Двенадцатая

Когда я приношу поднос с чаем, МакКриди подпирает угол, а Грей разговаривает с Айлой. Я проскальзываю внутрь и уже готова оставить поднос и уйти, но Айла жестом просит меня остаться, а МакКриди закрывает дверь. Я опускаюсь в кресло, пока Грей объясняет ситуацию; Айла сидит ошеломленная, пытаясь переварить услышанное.

Когда они заканчивают, Айла говорит:

— Мне нужно поехать к Эннис.

МакКриди делает шаг вперед.

— Разумеется. Мы возьмем карету. Я сопровожу вас. — Он достает карманные часы. — Половины часа хватит, чтобы подготовить всё необходимое?

— Мне нечего готовить. Я готова лететь к сестре прямо сейчас. Другое дело, когда я поеду, и боюсь, ответ таков: когда она меня позовет. А это может не случиться никогда.

МакКриди хмурится.

— Но если вы хотите быть рядом с ней…

— Я хочу поехать. Мне нужно поехать. Но она не захочет меня там видеть.

МакКриди вскидывается:

— Вы её сестра, вы спешите к ней на помощь в трудную минуту.

Она мягко улыбается ему.

— Я ценю вашу защиту, Хью, но если она меня там не ждет, то единственным человеком, которому я помогу, буду я сама. — Айла вдыхает и поднимается. — Я попрошу Саймона отвезти ей записку и сообщить, что я дома и буду рада её видеть. Подозреваю, если она вообще ответит, то лишь для того, чтобы сказать: если я так уж хочу быть полезной, то пусть занимаюсь своими «глупыми ретортами и зельями». Этим я и займусь. Смею ли я спросить о выводах доктора Аддингтона?

— Лучше не стоит, — бормочет МакКриди. — Если только вы не планируете начать крепко пить в восемь утра.

Айла вздыхает.

— Настолько всё плохо? Пожалуйста, скажите мне, что он не пытался выдать это за гастроэнтерит.

Наступает короткая пауза, словно все разрываются между желанием дать Айле время переварить новости… и пониманием, что это было бы худшим, что можно сказать. Да, она в шоке. Да, она, возможно, слишком быстро рвется в бой. Но нельзя говорить женщине «остынь» и настаивать, чтобы она сначала разобралась с эмоциями, а потом действовала.

Грей кивает мне — это сигнал объяснять.

Я подношу поднос и наливаю ей чай. Это дает Айле возможность немного прийти в себя.

Когда чай готов, я устраиваюсь рядом с ней и пересказываю слова Аддингтона. Когда я заканчиваю, она протягивает свою чашку МакКриди.

— Бренди, пожалуйста, сэр, — говорит она. — Боюсь, вы были совершенно правы. Требуется крепкая выпивка.

Он открывает шкаф и достает бутылку.

— Я пошутила, — говорит она.

Он приподнимает бутылку.

— Так вы не хотите?

Она колеблется, а затем снова протягивает чашку.

— Немного, вместе с чаем.

Она берет чашку и откидывается на спинку кресла, прихлебывая укрепленный напиток. Закончив, произносит:

— Я сосредоточусь на яде. Да, возможно, Гордона убило не это, но яд убил бы его довольно скоро. Это почти наверняка не мышьяк, или, по крайней мере, не один только мышьяк.

— Мэллори упоминала таллий, — говорит Грей. — Признаюсь, я с ним даже не знаком.

— Это новый тяжелый металл. Открыт в 1861 году. Кажется, сейчас предпринимаются попытки изучить его медицинские свойства.

— А-а, — вставляю я. — Значит, еще никто не понял, что это яд.

Её брови взлетают вверх.

— То, что какой-то элемент признан ядовитым, едва ли мешает использовать его в общедоступных товарах, Мэллори. Разве в твое время что-то изменилось?

— Э-э, нет. Не особо. Значит, вы знаете, что таллий смертелен.

— Знаю. И могу вспомнить как минимум один случай, когда его подозревали в качестве орудия убийства. Однако это не типичный яд, и типичному убийце не придет в голову его использовать, что к лучшему, иначе… — Она содрогается.

— Без запаха, без цвета и без вкуса, — добавляю я. — Гадкая штука. Ставлю на него, в основном из-за внезапного выпадения волос и жжения в стопах.

— Это веская гипотеза. Я не могу провести специфический тест именно на таллий, но я могу убедиться, что мы имеем дело с тяжелым металлом, и что это не мышьяк. — Она косится на Грея. — Смогу ли я получить образцы тканей до того, как семья востребует Гордона… — Она запинается. Затем её голос стихает: — Полагаю, разрешение на это должна дать Эннис. Как его ближайший родственник. И как главная подозреваемая.

— Я предоставлю все необходимые образцы, — говорит Грей. — Эннис не будет возражать, а доктор Аддингтон знает, что тесты проводятся, так что нет нужды в уловках, к которым я бы не хотел прибегать, когда это может повлиять на дело Эннис.

— Ты думаешь, она виновна? — спрашивает Айла.

— Я… — Грей откашливается. — Я надеюсь, что улики докажут обратное.

— Ради её же блага, — бормочет Айла. — Иначе она сама доведет себя до виселицы одной лишь силой общественного мнения. Хотя я не считаю, что женщины должны подавлять сильные стороны своего характера, боюсь, нашу сестру… не так-то легко полюбить.

— И очень легко невзлюбить, — добавляет МакКриди. — Что в данном случае гораздо хуже.

— Совершенно верно. — Айла ставит чашку на блюдце с резким звонком. — Мы должны действовать быстро, чтобы найти ответы. Есть еще что-то, что мне нужно знать?

Айла поднимается, явно ожидая, что мы скажем «нет».

Когда все молчат, она переводит взгляд с одного лица на другое.

— Да?

— Это… было не первое отравление за время вашего отсутствия, — говорит МакКриди. — На данный момент их уже два. И еще ходят разговоры о, э-э, то есть о…

Она поворачивается к нему.

— Нет.

— Да, — подтверждает Грей. — Газеты судачат о ядовитой сети.

— Ну, газеты, как обычно, ошибаются.

Грей переводит взгляд на меня.

— Дункан? — зовет она. Когда он снова косится в мою сторону, она говорит: — Ладно. Тогда Мэллори. О чем мой брат умалчивает?

— Он пасует мяч мне, потому что это мое наблюдение, а ему очень не хочется быть тем, кто предполагает существование так называемой ядовитой сети. Хотя я понимаю, почему это обвинение тебя бесит, в нем есть нечто завораживающее. Идея передавать яд из рук в руки, как общий рецепт избавления от мужей-тиранов…

— Этого не существует в реальности, — перебивает она. — Мне до смерти надоел этот бред. Люди ведут себя так, будто женщины разгуливают с полными карманами яда, а жертвы мрут ежедневно. — Она смотрит на меня. — Ты знала, что было предложение ограничить продажу мышьяка только мужчинам? На каком основании? Большинство смертей от отравлений — несчастные случаи или трагическое сведение счетов с собственной жизнью. Ядовитые сети — плод переутомленного воображения и мизогинных параной. Чистая выдумка.

— Пока она не перестает ею быть. В этом-то и проблема, верно? — Я устраиваюсь на диване. — На прошлой неделе мы с тобой обсуждали дело лорда Уильяма Рассела, и как в убийстве обвинили роман. Ну, роман, который породил уйму безумно популярных пьес, потому что у вас, ребята, дерьмовое представление об интеллектуальной собственности. Но в мое время ведутся те же споры. Может ли художественное изображение преступления — в книге, фильме или видеоигре — подтолкнуть кого-то к его совершению?

— Смею ли я спросить, что такое видеоигра? — подает голос МакКриди.

— Игра, в которую играют на телевизорах, мобильных телефонах и компьютерах. Я особенно люблю постапокалиптические зомби-шутеры от первого лица.

— Я… не понял ни слова.

— Именно поэтому она это и говорит, — замечает Грей. — Развлекается за наш счет. Полагаю, Мэллори, ты клонишь к тому, что необоснованный страх перед ядовитой сетью мог привести к её реальному появлению? Проще говоря — подал кому-то идею.

— Именно.

Айла смотрит на меня.

— Мне почти страшно спрашивать, потому что я знаю, что ответ будет «да», но я полагаю, у тебя есть доказательства?

— Не прямые улики. Просто теория, которой у меня не было еще минут десять назад. Это твоя вина.

— Ну, конечно. И что же я сказала?

— Что таллий — относительно недавнее открытие, и хотя известно, что он ядовит, отравители еще не используют его повсеместно. А значит, если несколько человек в Эдинбурге умерли от него за короткий промежуток времени, это наводит на мысль…

— Что яд был получен от одного и того же человека, — заканчивает МакКриди.

— И остальные умерли похожим образом?

— Да, — подтверждает Грей.

— Черт возьми, — выдыхает Айла и бессильно опускается на диван.

Я в лаборатории с Греем. Когда я впервые увидела эту комнату, я предположила, что она предназначена для бальзамирования. Но эта эпоха еще не наступила. У похоронных бюро вообще нет причин держать место для хранения мертвецов. Это не входит в их функции. У Грея она есть для его исследований, и прямо сейчас объект его изучения — тело собственного зятя.

Поскольку Аддингтон уже закончил вскрытие, на теле красуется знакомый Y-образный разрез. Я всегда считала, что такая форма продиктована хирургической необходимостью, но Грей объяснил: всё дело в специфике профессии гробовщика. Врачи, проводящие аутопсию, раньше просто вскрывали труп одним разрезом посередине, и некоторые до сих пор так делают. Проблема в том, что это оставляет уродливый след, который виден на женском теле, когда его облачают в платье. Так и родился Y-образный разрез, позволяющий семье — а позже и гробовщикам — скрыть повреждения под обычной одеждой.

Как бы мне ни претило отдавать Аддингтону хотя бы крупицу признания, хирург он неплохой. Его надрезы точны, как и действия при внутреннем осмотре. Обычно вскрытие начинают с внешнего осмотра. Не знаю, насколько тщательно это делает Аддингтон. Судя по его отчетам, которые я видела — почти никак. И вот еще что: основная функция полицейского хирурга — судебная. Он представляет свои выводы в суде и, предположительно, полиции, которая оплачивает его услуги. Это не значит, что Аддингтон всегда пишет отчеты для МакКриди или хотя бы пытается найти его, чтобы доложиться устно. Полиция сама должна зажимать его в угол, как это сделала сегодня я.

Грей последовательно проводит и внешний, и внутренний осмотр. Он вычищает грязь из-под ногтей лорда Лесли — особенно тех, что сломаны, — чтобы найти частички кожи, хотя, очевидно, не может извлечь из них ДНК. Он тщательно проверяет тело на наличие внешних признаков травм, но не видит ничего, что нельзя было бы объяснить действием яда.

Здесь Грей может проверить голову на наличие травм гораздо лучше, чем на месте происшествия. Он прощупывает кожу черепа, внезапно замирает и наклоняется над правой стороной головы Лесли. Затем он делает жест, который я должна выделить среди всех его прочих расплывчатых и рассеянных движений как просьбу подать увеличительное стекло. С первого раза я ошибаюсь, за что удостаиваюсь нетерпеливого щелчка пальцами — видимо, это проще, чем просто сказать «лупа».

Я искупаю вину тем, что заодно подаю ему гребень и подношу лампу. Он хмурится на свет, пока я не выбираю нужный ракурс, освещая то, что он пытается разглядеть.

Грей использует лупу и гребень, затем передает стекло мне, а сам забирает лампу, придерживая гребнем волосы. Я склоняюсь над головой Лесли и вглядываюсь: там ссадина, которую я раньше не заметила. Она бледная, просто покраснение кожи, размером примерно с монету в один доллар.

Я отстраняюсь и задумываюсь. Затем вызываю в памяти картинку. У меня это получается всё лучше. В эпоху мобильников этот навык забыт — ведь можно запечатлеть всё: от заката до номера парковочного места или той самой зубной пасты, вместо которой вечно хватаешь не ту, забывая точное название. Теперь же я в мире, где нельзя даже вызвать криминалиста-фотографа. Всё нужно запоминать.

Сверившись с памятью, я выхожу в гостиную, где стоят диван и несколько кресел — приемная для скорбящих, где они могут с комфортом обсудить планы похорон. Я подбираю юбки, ложусь на диван, а затем свешиваюсь с него так, чтобы голова оказалась на полу. Услышав шаги, я подавляю желание вскочить.

— Да, я выгляжу нелепо, — говорю я, не поднимая головы с пола.

— Есть такое, — подтверждает он. — Но я также впечатлен вашей преданностью науке. Я планировал проделать то же самое, когда вас не будет рядом.

— Значит, я более предана науке, чем вы.

— Нет, просто вы меньше боитесь выглядеть смешной.

— Я в правильной позе?

— Наклоните голову чуть левее.

Я подчиняюсь. Затем прикладываю пальцы к месту, где голова касается ковра, и поднимаюсь.

— Так и есть, — говорит он. — Наше предположение подтвердилось.

— Эта ссадина — всего лишь след от ковра, оставшийся, когда Лесли сполз с дивана в момент смерти.

Когда Грей медлит с ответом, я переспрашиваю:

— Нет?

— В целом — да. Я возражаю лишь против слова «всего лишь».

Я хмурюсь. Затем подхватываю юбки и бегу обратно в лабораторию. Когда Грей заходит, на его лице играет тень снисходительной улыбки. Я держу в руке зонд.

— Могу я исследовать этим ссадину? — спрашиваю я.

— Пожалуйста.

Здесь снова проявляется разница между моим миром и его. Современный судмедэксперт мог бы позволить мне осмотреть улику, но ни за что не дал бы сделать ничего, что может её повредить. Но что я могу повредить здесь? Не похоже, чтобы Грей собирался делать снимки для прокурора-фискала, чтобы предъявить их в суде. Он уже зафиксировал свои наблюдения, да и те — лишь неофициальные данные для полицейского расследования.

Я аккуратно прощупываю это место.

— Черт.

— У вас крайне колоритные ругательства, Мэллори.

— Вы хотели сказать — вульгарные.

— Я не собирался этого говорить.

— Что до причины ругани: под ссадиной мягкое место. Контузия. Вызвана смертельным ударом в висок? Или силой падения на пол?

— Да.

Я бросаю на него выразительный взгляд.

Грей качает плечом.

— Могло быть и то, и другое. В этом и проблема. Чтобы узнать больше, мне пришлось бы вскрыть рану, а я не могу.

Я колеблюсь, а затем снова ругаюсь.

— Потому что это висок — место на виду, и возникнут вопросы к разрезу, который вы не имеете права делать.

— Именно. Я проверил зрачки и другие признаки сильного удара по голове, но ничего не нашел. Также я отметил возможные признаки удушения мягким предметом, как мы и предполагали на месте, но даже сейчас я не могу утверждать, что его задушили, с той же уверенностью, с какой не могу утверждать, что его ударили по голове. В конечном счете, я не уверен, так ли важно, убил его яд или нет.

— Отравитель всё равно планировал его убить, а это — убийство первой степени.

Грей выгибает бровь.

— Существуют разные степени?

— В общих чертах: первая — спланированное, вторая — спонтанное, третья — или непредумышленное — случайное.

— И, надо полагать, разные уровни наказания в зависимости от степени вины. Логично.

— А здесь вы просто всех отправляете на виселицу, так?

Он назидательно машет пальцем.

— Не каждый убийца кончает жизнь в петле.

— Ну да, некоторых высылают в Австралию.

— Больше нет. Австралийцы начали возражать против подобной практики.

— Поразительно. В мое время австралийцы гордятся тем, что их страна когда-то была свалкой для ваших самых нежелательных элементов.

— Мне страшно представить, во что она в итоге превратилась.

— На самом деле там всё отлично. Милые люди. Шикарные пляжи. Потрясающий серфинг.

Он хмурится.

— Люди ездят в Австралию по своей воле?

— Только те, кто может себе это позволить. — Я смотрю вниз на Лесли. — Так что даже если мы докажем, что яд его не убил, это не будет иметь значения, потому что отравитель намеревался его прикончить. Единственная проблема в том, что кто-то может уйти от ответственности, если он просто «ускорил» процесс, подставив отравителя.

— Если только это не один и тот же человек.

— В таком случае подозрение падает прямиком на того, кому смерть выгодна больше всего, и в целом, и конкретно эта, поспешная, до изменения завещания.

— На Эннис.

Глава Тринадцатая

Грей ушел. Куда? Понятия не имею. Мы закончили осмотр, он взял образцы для Айлы, а потом просто испарился. Вот она — одна из многих проблем ношения личины горничной. Грей на словах признаёт во мне детектива полиции. А на деле — мы в самом разгаре расследования, и он свинчивает, оставляя меня слушать хлопок парадной двери, пока я бегу к нему, передав образцы в лабораторию Айлы.

Он поехал докладывать о результатах МакКриди? Идет по следу? В любом случае, разве меня не должны были пригласить? Или это личные дела, которые меня не касаются? Каков бы ни был ответ, это напоминание: мы могли провести последние двенадцать часов бок о бок в самом центре расследования, но это еще не делает нас настоящими напарниками.

Айлы не было в лаборатории, когда я принесла образцы, так что я пошла её искать, но обнаружила, что она тоже отлучилась, хотя хотя бы оставила записку, что вернется через час.

Так что снова за роль горничной. Я мою полы, чищу серебро и притворяюсь, будто полностью поглощена работой, а не нахожусь мысленно в деле, задаваясь кучей вопросов.

Я хочу знать больше о предыдущих отравлениях. Хочу знать, что будет с Эннис, арестуют ли её? Хочу знать, попадет ли убийство в новости — вместе с обвинением Лесли против жены — и как это отразится на Айле и Грее. В голове крутятся еще десятки вопросов, но эти три — самые крупные… пока я не понимаю, что могу ответить на них и без помощи Грея.

Я на скорую руку заканчиваю полировку и заявляю Алисе, что ухожу. Технически это не положено. Я могу возмущаться, но это ничем не отличается от работы в магазине, где нельзя просто сорвать бейдж и выскочить на улицу, когда вздумается.

Теперь, когда я стала «Мэллори», у меня есть особые привилегии: я могу уйти, перепоручить задачу Алисе или просто сказать миссис Уоллес, что занята. Это круто… если я готова работать в доме, где остальной персонал оправданно меня ненавидит.

Сегодня я решаю рискнуть. Миссис Уоллес и Алиса знают, что я всю ночь «работала» с доктором Греем, так что любая уборка с моей стороны — это уже бонус.

Алиса обещает прикрыть меня, и я выскальзываю через заднюю дверь. Проходя мимо ядовитого сада Айлы, я замираю. Я всё собиралась спросить её об этом маленьком садике, обнесенном забором с предупреждающими знаками. Но это потом. Сейчас я почти лечу по дорожке, высматривая Саймона в конюшнях и боясь, что он уехал, отвезя Грея в город.

Увидев Саймона, выгребающего кучу навоза для компоста, я захожу с наветренной стороны и машу ему.

— Мне нужны газеты, — говорю я.

— Рад тебя видеть, — отзывается он. — Чудесный выдался денек. Похоже, скоро выйдет солнце.

— Ладно. Да, чудесно. Тоже надеюсь на солнце. Было ужасно уныло. А теперь мне нужны газеты.

Он качает головой.

— В чем-то ты совсем не такая, какой я тебя помню. В чем-то в точности та же самая.

— Иными словами, я такая же грубиянка, как и была.

— Не грубиянка. Просто сосредоточенная. Очень, очень сосредоточенная на текущей задаче, которая сейчас заключается в… газетах? — Он медлит. — А-а, ты ищешь, нет ли упоминания о смерти лорда Лесли.

— Еще слишком рано?

— Для прессы никогда не бывает слишком рано. Если бы дневной выпуск уже напечатали, они бы добавили спецвыпуск. Или выпустили вечернюю газету пораньше. К тому же, я уверен, кто-то уже успел тиснуть пару листков. Полагаю, доктор Грей велел мне собрать всё, что смогу?

— Он еще не просил, но они ему понадобятся, так что я действую проактивно.

— Проак…? — Он качает головой и не переспрашивает.

Я продолжаю:

— Проблема в том, что я не помню, как это делается.

— Ты не помнишь, как добыть газету?

Я стучу по виску туда, куда пришелся удар, полученный Катрионой.

— А-а, — говорит он. — Доктор Грей предупреждал, что в твоей памяти будут такие дыры, и ты можешь забыть самые обычные вещи.

— Я видела лотки, — поясняю я. — Но я не знаю, какой ближе, сколько брать денег и какие газеты самые надежные.

Он кивает.

— Значит, ты хочешь, чтобы я сходил за газетами.

Мой тон смягчается.

— Я бы не стала просить тебя о том, что могу сделать сама, Саймон.

— Тогда ты точно не та Катриона, которую я помню.

— Возможно, но в данном случае мне стоит во всём разобраться, чтобы в следующий раз справиться самой.

— Ну хорошо. — Он прислоняет тачку к стене конюшни. — Дай мне сменить сапоги, и пойдем вместе.

— Не обязательно. Ты можешь просто дать мне инструкции.

— Знаю, что могу, но у доктора Грея открыт счет, и раз газеты для него, тебе не нужно за них платить.

Когда я колеблюсь, он пристально смотрит на меня.

— Ты определенно не та Катриона, которую я помню.

— Да, но ты прав. Если я могу не тратить свои сбережения, я так и сделаю. Я подожду, пока ты переобуешься. И ещё… тебе стоит вымыть руки.

Он смотрит на свои ладони.

— Я не собираюсь есть.

— И всё же, раз ты кидал навоз, это мудро с точки зрения гигиены. Поверь мне на слово.

Он качает полголовой.

— Ну и странная же ты.

— Знаю, я не та Катриона, которую ты помнишь.

— О, та тоже была странной. Ты просто странная на свой лад.

— Приму это за комплимент. Умывайся, переобувайся и идем.

Мы заходим к двум торговцам на Принсес-стрит. Один — угловой киоск, не слишком отличающийся от тех, что я видела в Нью-Йорке. Другой — мальчишка, выкрикивающий свой товар. У первого есть газеты: и сегодняшние, и те, что вышли пару дней назад (они дешевле).

Газета стоит в среднем три пенса. Дешево, да? Кажется, что так, пока я не подсчитываю, что зарабатываю около пяти пенсов в день, а Грей и Айла платят значительно выше нормы. Ежедневная газета стоила бы больше половины моего дневного заработка. Хотя уровень грамотности в Шотландии выше, чем в Англии, это не значит, что обычный человек может позволить себе то, что современный мир считает копеечным товаром. Это объясняет, почему существует рынок вчерашних газет. И, судя по всему, рынок газет, бывших в употреблении.

Большинство покупателей — домашняя прислуга, вроде Саймона, берущая прессу для хозяев. А вот мальчишка чуть впереди нас прибежал из лавки за пару кварталов отсюда: его наняли читать газету рабочим. Они скидываются на газету и платят пацану мелкое жалованье, чтобы он сидел за столом и читал вслух, пока они работают. Викторианская версия радионовостей… с привлечением детского труда.

Саймон выбирает газеты в угловом лотке, и, когда мы отходим, он выдает мне идеологическую раскладку по каждой. Опять же, почти не отличается от моего мира. Есть те, что тяготеют к левым или правым политическим взглядам, те, что считают себя серьезными поставщиками фактов, и те, что ударяются в сенсации.

Наша следующая остановка — пацан, торгующий вразнос в основном листками. Листки — это именно то, на что похоже название: один большой печатный лист новостей. По словам Айлы, они были гораздо популярнее несколько десятилетий назад, но традиция живет, к лучшему это или к худшему. К лучшему — если рассматривать их как источник развлечения. К худшему — если ждать от них уровня газетного репортажа.

Все листки, что я видела, посвящены преступлениям, хотя бывают и другие. Криминальные, безусловно, самые популярные. Что касается содержания, то они похожи на фильмы, которые «основаны на реальных событиях». Но не все читатели понимают, что это не достоверный репортаж, что делает их интернет-помойками викторианской эпохи. К тому же они дешевые — по пенни за штуку, так что для тех, кто ищет только самые сальные подробности, они служат главным источником печатных новостей.

Когда мы подходим, мальчишка протягивает листок.

— Записать на ваш счет, мистер Саймон?

Саймон вскидывает брови.

— И откуда ты знаешь, какой мне нужен?

— Потому как это лучшее, что у меня есть, сэр, а такой проницательный господин, как вы, желает только лучшего.

— А что подразумевается под «лучшим», позвольте спросить? — вставляю я.

— О, это история, меньше всего подходящая для ваших прекрасных глаз, мисс. — Его глаза блестят. — Я обязан просить вас не читать это, но если вы решите пренебречь моим советом, то надеюсь, вы вспомните обо мне, когда вам понадобятся другие непотребные покупки.

Тут я не могу не рассмеяться. Ловко сработано.

— Да, боюсь, я проигнорирую твой совет. На самом деле, я заберу все непотребные листки, что у тебя найдутся, о смерти некоего лорда Лесли. Если у тебя их пока нет, прошу — откладывай для меня любые, что получишь, а я заплачу за них по полтора пенса.

— О-о, думаю, вы об этом пожалеете, мисс. Давайте я предложу вам честную сделку как новому клиенту. Четыре штуки за три пенса, и любые другие — по тому же тарифу.

Он протягивает тот листок, что предлагал Саймону, и еще три других.

— Мне нужны только те, что по делу Лесли, — уточняю я.

Он проводит испачканной чернилами рукой по пачке у своих ног.

— Они сегодня все про убийство Лесли, мисс. Уже четыре вида, а к закату, чую, будет вдвое больше.

Я поворачиваюсь к Саймону:

— Так быстро?

— Настолько быстро, насколько их успевают печатать, — отвечает Саймон.

— И сочинять.

— О, это совсем недолго, если смешать крупицу фактов с изрядной долей воображения.

Мальчишка хмыкает:

— Крупицу фактов? Да в каждом из них чистейшая правда!

Саймон держит два листка рядом.

— Значит, правда в том, что лорда Лесли убили и в его собственной постели, и в постели его любовницы одновременно?

— Возможно, он считал постель любовницы своей собственной, — парирует малец.

— Справедливо, — вставляю я. — Истина — штука переменная и зависит от интерпретации.

— Именно так, мисс! — подхватывает пацан. — Я это использую. Звучит больно заумно.

Саймон ворчит, что я «поощряю сорванца», пока мы забираем все четыре листка. Когда я собираюсь расплатиться, Саймон меня останавливает.

— Запиши на счет доктора Грея, — велит он мальчишке. — Так ты больше заработаешь.

— И то верно. Благодарю, сэр. Мне сохранять остальные, как просила барышня?

— Да, и разреши ей забирать их для доктора, нашего общего нанимателя.

Отойдя, я забираю у Саймона один из листков. Затем останавливаюсь и поворачиваюсь к мальчишке.

— Могу я узнать твое имя?

— Томми, мисс.

— А я Мэллори. Завтра зайду за остальными. О, и еще: лорд Лесли умер не в своей постели и не у любовницы. Он был дома, в охотничьей комнате.

Лицо Томми вытягивается.

— Как-то разочаровывающе.

— Нет, потому что сейчас будет самое интересное. — Я наклоняюсь и шепчу: — Он был в комнате один, когда умер. В комнате, где нет других выходов, нет открывающихся окон, и… дверь была заперта.

Глаза Томми округляются. Затем сужаются.

— А вы-то откуда это знаете?

— Потому что я там была, разумеется, — бросаю я и ухожу.

Ошеломленное молчание. Затем нам в спину доносится смех мальчишки, а Саймон только качает качает головой.

Вернувшись домой, я уже собираюсь устроиться поудобнее с газетами, как из своей поездки возвращается Айла. Услышав, что она вошла, я выхожу к двери и застаю её стягивающей перчатки.

— Мэллори, — говорит она. — Как раз тебя я и хотела видеть. Полагаю, у Дункана готовы образцы? У тебя есть время протестировать их вместе со мной?

— Конечно.

— Прекрасно. Сначала позволь мне спуститься и выпить стакан воды. На улице довольно душно, а я шла пешком.

— Я сама принесу. Подождите в библиотеке, переведите дух, прежде чем начнем работу.

Её губы дергаются в улыбке.

— Слушаюсь, мамочка.

Когда я возвращаюсь, Айла сидит в кресле в библиотеке, пытаясь хоть немного расслабиться в своем корсете; её голова поникла, выдавая крайнюю степень усталости.

— Тяжелый выдался денек, — замечаю я, входя. — А ведь еще и полудня нет. Вы, должно быть, изнурены дорогой.

— Я выживу. Однако я не стану возражать, если твоя опека дойдет до того, что ты настоишь на ослаблении моей шнуровки, раз уж я какое-то время буду дома.

Я подаю ей стакан воды и жестом прошу подняться. Не имея личной горничной, Айла обычно полагается на Алису, когда нужно затянуть корсет. И хотя я уже начинаю набивать в этом руку, расслаблять его у меня получается гораздо лучше.

— Как вы держитесь? — спрашиваю я, развязывая тесемки корсета. — Мне жаль, что вам пришлось узнать о зяте таким образом.

— Хм-м.

— Я бы выразила соболезнования, но не уверена, насколько вы были близки.

— Я презирала Гордона. Единственное хорошее, что он сделал, — на его фоне Эннис казалась само очарование. Он был худшим сортом знати: из тех, кто принимает удачу при рождении за личное достижение. Будто он сам выбрал родиться с деньгами и титулом, и не питал ничего, кроме презрения к тем из нас, кому не хватило прозорливости сделать то же самое. — Она осекается. — Кстати о презрении: это я что-то переборщила для разговора о покойном.

Я продолжаю возиться с её шнуровкой.

— Раз здесь только я, можете презирать его сколько влезет. Я видела этого человека всего мельком, но уже не виню никого, кто решил его отравить. Даже на смертном одре он умудрялся хамить всем вокруг.

— Особенно Дункану, полагаю.

Я случайно затягиваю шнур, отчего она вскрикивает, а затем тихо смеется.

— Это отвечает на мой вопрос. Да, он всегда был ужасен с Дунканом.

— А с вами? — спрашиваю я.

Она напрягается.

— Простите, — спохватываюсь я. — Я не пыталась лезть в душу.

— Нет, ты пытаешься быть другом. Гордон был… очень дружен с Лоуренсом.

— Потрясающе, — бормочу я. — Просто потрясающе.

Лоуренс был мужем Айлы; он женился на ней ради денег и обращался с ней как с дерьмом, пока она не согласилась спонсировать его заграничные экспедиции — лишь бы он исчез из её жизни. Он умер два года назад, а она до сих пор выплачивает его долги.

— Закроем тему покойных мужей-козлов, — предлагаю я, заканчивая с корсетом.

Она улыбается мне через плечо.

— Женщины из рода Грей печально известны тем, что находят именно таких. Я могла бы обвинить матушку в том, что она подала нам пример, но это было бы несправедливостью, которую она не заслужила. Да и в случае с Эннис это не совсем правда. Нас с мамой слишком легко было обольстить мужчинам, которые принимали наши странности. Эннис же в точности знала, на что идет, — вот почему я не могу представить, чтобы она убила Гордона. Их отношения устраивали обоих. И потом, яд? — Она качает качает головой, пока я застегиваю её платье. — Это слишком хитро для Эннис. Она бы скорее ударила его ножом в сердце. Или пониже, учитывая, что Гордон превзошел и Лоуренса, и моего отца по части распутства.

— Но обвинение — именно в отравлении, — напоминаю я. — И это меня беспокоит… ради вас.

— Потому что я сестра Эннис. И химик.

— Именно.

— У меня нет ни таллия, ни мышьяка, и я охотно позволю обыскать мою лабораторию, если это поможет. Но сначала нам стоит подняться наверх и посмотреть, что скажут ткани.

Глава Четырнадцатая

Я отношу стакан Айлы вниз, пока миссис Уоллес его не нашла и не устроила мне головомойку. Затем иду в её лабораторию, которая находится на чердаке, рядом с моей спальней и комнатой Алисы. Обычно запертая дверь приоткрыта; я вхожу и вижу Айлу за лабораторным столом. На ней защитные очки, которые смотрелись бы вполне уместно на первых авиаторах. Она жестом подзывает меня к столу, где собирается провести пробу Марша.

Вот тут я кое-что знаю из истории криминалистики, потому что проба Марша стала вехой в развитии науки. Она позволяет ученому обнаружить даже малейшие следы мышьяка в пище, тканях или содержимом желудка. Химик по имени Джеймс Марш был нанят обвинением по делу парня, который, как считалось, отравил кофе своего деда. Марш провел тест по старому методу и нашел доказательства наличия мышьяка, но улики испарились прежде, чем жюри присяжных успело их увидеть. После оправдательного приговора подсудимый признался в убийстве деда, и Марш был так взбешен, что разработал новый тест с более стойкими результатами.

Айла начинает с того, что помещает небольшой образец содержимого желудка Лесли в стеклянную колбу с безмышьяковым цинком и серной кислотой. Цинк и кислота вступят в реакцию с выделением водорода, но если в образце есть мышьяк, то образуется еще и газ арсин. Газ поднимается в горизонтальную стеклянную трубку, где его нагревают на открытом пламени. Тепло превратит результат обратно в водяной пар и мышьяк, если он присутствует. Тогда мышьяк должен проявиться в виде серебристо-черного налета.

Айла проводит эксперимент… и мы не видим на конце трубки даже серого пятнышка. У нас достаточно материала, так что она разрешает попробовать мне. Тот же результат. Мышьяка нет.

Затем мы используем пробу Райнша, и вот тут получаем положительный результат. Что это значит? Только то, что содержимое желудка Лесли содержит металл из группы шести тяжелых металлов. Мы знаем, что это не мышьяк. И хотя это может быть ртуть, висмут, сурьма или селен, в списке есть еще один металл. Единственный, который соответствует симптомам лорда Лесли.

Таллий.

Я в библиотеке с Айлой. Газеты и листки разложены на столе. В руках у меня одна из газет, и я с трудом пытаюсь продраться сквозь статью. Проблема не в языке. Даже с незнакомыми словами я справляюсь так же быстро, как с романом Диккенса. Проблема в Айле. Она хочет говорить о химии, конкретно о ядах, и в любое другое время я бы ловила каждое её слово. Но сейчас я пытаюсь получше разобраться в предыдущих убийствах, и раз Грея нет рядом, чтобы резюмировать их для меня, приходится полагаться на эти проклятые газеты. И да, я всё еще злюсь на Грея за то, что он смылся.

— Ума не приложу, как доктор Аддингтон, видя признаки отравления тяжелыми металлами, мог сделать вывод о мышьяке без всяких тестов, — говорит она.

— Хм-м.

— Допускаю, если дать ему шанс оправдаться, что мышьяк — самый распространенный метод. А если это таллий, он мог и не слышать о его использовании в подобных целях. Он может даже не знать о его существовании, будучи медиком, а не химиком. И всё же, неужели ему трудно оставить место для сомнения? Сказать, что он подозревает мышьяк, но для уверенности требуется анализ?

— Хм-м.

Она вздыхает.

— Ты и так на него зла, а я только ухудшаю ситуацию, напоминая о его некомпетентности.

Я издаю очередной неопределенный звук и перечитываю строчку в третий раз.

Она продолжает:

— Ты права, мне понадобятся образцы тканей других жертв. Полагаю, Аддингтон был лечащим хирургом. Он тоже настаивал на мышьяке?

— Не знаю.

Наступает долгая пауза. Затем она произносит как можно мягче:

— Я знаю, ты пытаешься читать эти отчеты, Мэллори, но это важнее. Что ты можешь рассказать мне о других отравлениях?

— Не густо.

Её голос становится прохладным.

— Надеюсь, это не потому, что мой брат запретил тебе говорить. Я могу сколько угодно презирать разговоры о ядовитых сетях, но если у нас она действительно появилась, я обязана участвовать в расследовании.

— Согласна.

— Поскольку меня не было в стране, я ничего не знаю об этих смертях. Будь добра, расскажи мне то, что известно тебе.

— Как я и сказала, не густо. Поэтому я и читаю всё это.

Она медлит, а затем произносит:

— Кажется, я не совсем понимаю. Мой брат ведь ввел тебя в курс дела, не так ли?

— Ему нужно было, чтобы я вчера поработала под прикрытием, вместе с Хью в пабе. Времени хватило только на беглый обзор дел. Я знаю, что вторая жертва могла умереть от отравленного пудинга, но прежде чем я успела расспросить детектива МакКриди или доктора Грея подробнее, закрутилось всё остальное — погоня за зацепкой, а потом мы вернулись и нашли здесь Эннис. Я планировала расспросить доктора Грея после вскрытия, но у него, видимо, нашлись неотложные дела. Я решила, что лучше возьму газеты и выясню всё сама, чем буду его тревожить.

— Потревожить его? Расспросами о чем-то большем, чем краткие детали дела, над которым вы работаете вместе?

— Не то чтобы мы работаем вместе. То есть, наверное, теперь работаем, но это вышло как-то случайно.

— Потому что ему нужно было, чтобы ты сыграла роль? — Её голос повышается на тон. — Роль побрякушки на руке Хью? Ты была театральным реквизитом? О чем, черт возьми, думает Дункан?

Дверь открывается как раз на ругательстве Айлы, и Алиса замирает на пороге.

Айла вздыхает.

— Прости, Алиса, что тебе пришлось это услышать.

— Я и раньше это слышала, мэм, — отвечает та с легкой улыбкой. — Всё в порядке?

Взгляд Алисы косится в мою сторону. Катриона издевалась над девчонкой, и пройдет немало времени, прежде чем она поверит, что я в своей новой ипостаси не замышляю ничего дурного.

— Всё в порядке, Алиса, — говорит Айла. — Мэллори рассказывала о прискорбном обстоятельстве, и я выражала возмущение от её имени. — Она сверяется с каминными часами. — Тебе уже пора быть на занятиях, верно?

— Да, мэм. Я как раз заканчивала дела.

Я поднимаюсь из-за стола.

— Мои обязанности не мешают твоим занятиям?

— Нет, мне только нужно вернуть швабру и вылить воду из ведра.

Я уже собираюсь сказать, что сделаю это за неё, но Айла жестом велит мне сесть обратно.

— Сделай это, Алиса, а потом наверх, за уроки. — Когда та уходит, Айла поворачивается ко мне. — Итак, вернемся к моему праведному негодованию по поводу поведения брата и Хью.

— Не думаю, что виноват детектив МакКриди. — Я медлю. — То есть, я и вашего брата не виню. Ну, не слишком сильно.

Она фыркает.

— Это значит, что ты изо всех сил пытаешься не признавать, как тебе хочется дать Дункану по шее. Искренне не понимаю, о чем он думал. Нет, не так. Я знаю причину — он попросту не думал.

— Надеюсь, это вы не обо мне, — произносит Грей, когда дверь снова открывается.

— А о ком же еще, дорогой брат?

Его благодушие испаряется, взгляд перемещается с одной на другую.

— Смею ли я спросить, что я совершил?

— А ты рискни не спросить — и совершишь это снова.

— Всё в порядке, — быстро говорю я. — Айла расспрашивала о деталях других отравлений, и я сказала, что поэтому и читаю газеты, потому что у нас не было времени их обсудить.

Он хмурится.

— Но мы ведь обсуждали, разве нет? По дороге в паб… Нет, позже, когда вы перевязывали… Нет, и тогда тоже. Но наверняка в какой-то момент… — голос его затихает.

— Вы дали мне основу. Я собиралась расспросить подробнее сегодня, но вы ушли. Это нормально. Однако я была бы признательна, если бы во время работы над делом вы сообщали мне, что я должна делать — если должна — в ваше отсутствие.

— Это было личное дело.

— Я не спрашивала, куда вы идете. И что вы делаете.

— Не делай хуже, Дункан, — предупреждает Айла. — Мэллори выражает свой упрек очень мягко.

— Это не упрек, — поправляю я. — Это выстраивание новых профессиональных отношений. Если я ваш ассистент, а не просто горничная, которая помогает вам время от времени, мне нужно больше информации.

Айла явно хочет сказать что-то еще, но мой взгляд её останавливает.

— Прошу прощения, — говорит Грей. — У меня были дела, с которыми нужно было разобраться, чтобы сосредоточиться на следствии, и мне следовало предупредить тебя об уходе. А также обсудить с тобой остальные дела.

Он замолкает с видом, который я уже успела хорошо изучить. Это его «ожидающий» взгляд — так он смотрит, когда делает признание, которое считает трудным, и ждет за это печеньку. Если я в хорошем настроении, этот взгляд кажется мне даже милым, пусть и раздражающим. Но сейчас я не в духе, поэтому отвечаю лишь коротким кивком, отчего он понуро ссутулится.

— Едем дальше, — говорю я. — У Айлы новости.

— Не уверена, что он их заслужил, — бормочет она.

Поймав мой взгляд, она продолжает:

— Ладно. Я подтвердила, что это не мышьяк. Определенно какой-то другой тяжелый металл из весьма ограниченного списка, в который входит и таллий.

— Сравнительно новый элемент, — вставляет Грей. — А значит, если виновник — таллий, это меняет дело.

Я вклиниваюсь в разговор:

— Я не утверждаю на сто процентов, что это таллий. Выпадение волос — классический симптом, хотя, как я и предполагала вчера, он может проявиться лишь через пару недель. Но всё же — да, картина очень похожа на отравление таллием.

— Суть в том, — говорит Айла, — что Гордона убил тяжелый металл, и это совершенно точно не мышьяк. Теперь я хочу знать, что доктор Аддингтон нашел в телах других жертв, и могу ли я получить доступ к образцам тканей. Собственно, так мы и пришли к обсуждению того, что у Мэллори нет никакой информации по этим делам. И я должна прояснить: она на тебя не жаловалась. Она вообще этого не делает, даже когда следовало бы.

— Я посмотрю, что можно сделать с образцами тканей, — отвечает Грей. — Хотя вторую жертву — того клиента из паба — похоронили сегодня.

— Эксгумация? — оживляюсь я. — Скажите мне, что мы устроим настоящую викторианскую эксгумацию: на кладбище в полночь, с воронами, замершими на соседних надгробиях, пока гроб медленно поднимают из могилы.

— Это, я погляжу, подняло вам настроение, — замечает Грей. — В следующий раз, когда вы будете на меня дуться, я не стану утруждать себя извинениями. Я просто отвезу вас на эксгумацию.

— Пожалуйста. И кстати, я почти уверена, что на самом деле вы не извинялись.

— Это подразумевалось. Я выясню, что можно сделать, хотя для эксгумации нам понадобится разрешение доктора Аддингтона. А я сомневаюсь, что мы его получим, раз уж запрашиваем его на том основании, что ставим под сомнение его выводы.

— Оставьте это мне, — заявляю я. — Я найду способ его убедить.

— Снова выставляя грудь у него под носом?

— Сейчас это моя грудь, так что я могу выставлять её как мне угодно. Но тут потребуется нечто большее. Может, стриптиз.

Айла качает качает головой. Грей медленно поворачивается ко мне:

— Пожалуйста, скажите мне, что я неправильно понял значение этого слова.

— Скорее всего, правильно. И вообще, я пошутила. Я не настолько жажду увидеть эксгумацию, чтобы раздеваться перед доктором Аддингтоном. И да, я знаю, это свидетельствует о прискорбном недостатке преданности науке.

Грей не отвечает. Кажется, он просто не знает, что сказать.

— А что с первым телом? — спрашиваю я. — Хотя стоп. Вы говорили, что теперь это анатомический препарат. Значит, мы можем его купить, верно? Почем нынче покойники?

— Мы не станем покупать труп этого несчастного. — Грей медлит. — Если только в этом не возникнет крайней необходимости. Но да, для получения этого образца нам не потребуется разрешение Аддингтона.

— Отлично. А теперь не могли бы вы рассказать нам предысторию этих двух отравлений?

Глава Пятнадцатая

Жертвой номер один был Джеймс Янг. Профессия: могильщик. Тот самый, чья жена не стала забирать его останки, а значит, его труп передадут в медицинские колледжи для изучения, что избавит её от расходов на погребение. Судя по всему, она получила вдвое больше обычного из кассы похоронного общества, потому что он платил туда двойные взносы. Как могильщик, он наверняка нагляделся на то, как тела бесцеремонно сбрасывают в яму, и хотел гарантировать своим бренным останкам лучший прием.

Да, жена забрала деньги и бросила его тело, но всякий ужас от этого факта исчезает, стоит мне вспомнить слова Грея: эта пара жила в одной из худших частей Старого города. Теперь он добавляет, что они ютились в одной комнате с тремя детьми и двумя пожилыми родственниками. Профессия могильщика находится на самой нижней ступени шкалы оплаты труда, что в это время говорит о многом. Янг слыл алкоголиком, часто прогуливал смены, а значит, сидел без гроша. Могу ли я по-настоящему винить его жену за то, что она оставила похоронные деньги себе?

И всё же то, что она их забрала, немедленно внесло её в список подозреваемых. Фактически она уже арестована и сидит в тюрьме, пока полиция продолжает расследование.

Второй жертвой был Эндрю Бёрнс. Тот самый завсегдатай паба, которому жена приготовила его любимый пудинг, и он продолжал его есть, даже когда у него прихватило живот. Тот, чья жена публично игнорировала его симптомы. Полиция не знала об этом, пока МакКриди не подслушал сплетни вчера вечером. Это может показаться плохой работой следствия, но тут скорее случай, когда свидетели просто не хотят говорить с полицией. Когда МакКриди передал эти сведения детективу Крайтону, офицеру, ведущему дело, Крайтон отправился арестовывать миссис Бёрнс, но обнаружил, что та сбежала.

Бёрнсы стояли на социальную ступеньку выше Янгов. Нижний средний класс, жили в квартире получше, чем можно было ожидать при его зарплате, по словам МакКриди. Миссис Бёрнс к тому же вторая обладательница этого титула. Эндрю Бёрнс бросил первую жену и двоих детей год назад и женился на своей любовнице. Содержания детям и алиментов он не платил — в этом мире «порядочный» человек делает это сам собой, а все остальные просто забивают.

Что касается двоеженства, выяснилось, что никакого первого брака на самом деле не было. О, первая жена определенно считала иначе, но он просто заплатил другу, чтобы тот сыграл роль священника и обвенчал их. Да уж, Эндрю Бёрнс, судя по всему, был тем еще подарком, и я подозреваю, что его жены — обе — далеко не единственные, кто мог желать ему смерти.

Будь мы чуть проворнее, мы могли бы получить образцы тканей Бёрнса до того, как его похоронили. Однако устный отчет Аддингтона о болях в ногах наводит на мысли об отравлении таллием.

— Есть шанс, что пудинг всё еще в леднике? — спрашиваю я.

— Разве жена не должна была его выбросить? — сомневается Айла.

— Не в том случае, если это не орудие убийства, — возражаю я. — К тому же тот факт, что она даже не притворилась обеспокоенной его болезнью, говорит о том, что убийца из неё не самый хитрый. В любом случае, стоит проверить. Я бы хотела попасть в дом. Если во всех трех случаях отравления использовался таллий, это определенно указывает на один источник.

— Согласен, — говорит Грей. — Я отправлю записку Хью и попрошу организовать доступ.

— Хорошо. — Я смотрю на стопку газет и листков. — Кто-нибудь хочет немного почитать, пока мы ждем?

Газетчик Томми был прав. Смерть лорда Лесли во всех новостях. Не все газеты успели выпустить тираж вовремя, но те, что успели, вынесли новость на первую полосу, а одно издание, не успевшее к печати, уже добавило «накладной лист» — единственную страницу, которую вкладывают поверх оригинальной обложки.

В статьях нет ни упоминания о Грее, ни об Айле. Это еще впереди. Я видела, как некоторые, возможно, большинство полицейских относятся к Грею: как к упырю, который ловит кайф, кромсая трупы. Я внушаю себе, что они просто сбиты с толку. Полиция не понимает, чем он занимается, и они наверняка встречали людей с нездоровым интересом к мертвецам. Добавьте сюда тот факт, что он еще и гробовщик, и неудивительно, что они склонны неверно истолковывать его интерес. Это логическое объяснение. Эмоциональное же состоит в том, что я в ярости за него.

Из этого, впрочем, я могу экстраполировать, что проблемы с Греем возникнут не только у полиции. Знает ли кто-то еще о его исследованиях? Подозреваю, академические медики в курсе, но помимо них? Не представляю, чтобы он читал публичные лекции или рассказывал клиентам о своей «подработке».

Насколько я понимаю, Грей передает свои выводы полиции через МакКриди и других непредвзятых офицеров. Он не подает официальных отчетов. Он не дает показаний в суде. И он уж точно не общается с репортерами. Изменится ли это? Он брат подозреваемой в убийстве, и он сам по себе — притягательный объект: цветной мужчина со скандальной историей рождения, выучившийся на хирурга и врача, а ныне гробовщик и криминалист.

Пресса его найдет. Они найдут офицеров, которые с радостью расскажут, чем он занимается на досуге.

Готов ли Грей к этому? Знает ли он, что это грядет? Должна ли я предупредить его, как предупредила Айлу? Как мне это сделать?

Об этом нужно подумать серьезнее. Пока же газеты сосредоточены на лорде Лесли и его жене. Лесли был хорошо известен как охотник, что объясняет комнату с трофеями. Он был женат один раз до этого, на женщине, которая умерла при родах, забрав с собой его единственное потомство. Несколько лет спустя он женился на Эннис Грей. Хотя у мисс Грей не было ни титула, ни претензий на благородство, она принесла с собой солидное приданное, любезно предоставленное её отцом, богатым инвестором, сколотившим состояние на частных кладбищах и похоронных клубах.

Никаких упоминаний о том, что мистер Грей-старший был гробовщиком. Не могу представить, чтобы газеты упустили такую деталь. Профессия гробовщика — не самая уважаемая; это эпоха, когда за ними закрепилась репутация стервятников, кормящихся на горе скорбящих. Грей скорее распорядитель похорон, чем торговец смертью, но профессия в полной мере воспользовалась траурной манией, окружившей смерть принца Альберта. Полагаю, Эннис — а вероятно, и лорд Лесли — переиначили эту сторону её прошлого, выставив отца представителем высшего класса, человеком досуга, инвестирующим семейные капиталы.

Интересно, как пресса могла допустить такую элементарную ошибку в расследовании… пока я не вспоминаю, что нахожусь в девятнадцатом веке. Они не могут зайти в интернет и проверить родословную Греев. Сам факт того, что газеты вообще смогли сообщить о смерти Лесли, говорит о том, что они знали о его болезни и либо подкупили персонал, либо дежурили поблизости, ожидая неизбежного.

Человек с положением и титулом убит ядом… в то время как город и так колотит от лихорадки из-за слухов о ядовитой сети. Удивительно, что у ворот лорда Лесли еще не толпятся журналисты.

Репортеры, должно быть, выудили те скудные детали, что смогла предоставить прислуга, проявляя больший интерес к самому убийству, чем к биографии главных действующих лиц. Биография всплывет позже. И она затянет Грея в свои сети.

Я прочитываю все статьи, а затем перехожу к листкам, включая несколько штук, которые уже принес Саймон. Я продвигаюсь быстрее Грея и Айлы, так как начала раньше. Газеты в основном придерживались фактов, но у листков нет никакой тяги к порядочности. Как человек, любящий леденящие кровь истории, я не могу не восхищаться здешним креативом. Хотя некоторые листки — полнейший мусор, едва ли членораздельный, есть один автор, явно обладающий недюжинным талантом, по крайней мере, в жанре фикшн.

Нет, это не совсем честно. Этот конкретный автор листков приводит достаточно верных фактов, что наводит на мысль: он действительно проводит расследование. Просто он не считает нужным ограничивать себя этими фактами.

Я уже читала работы этого автора. Подпись провозглашает его «Главным репортером Эдинбурга по криминальным делам». Никакого имени не указано, будто других опознавательных знаков и не требуется, и я в некотором роде впечатлена такой наглостью.

Этот автор уже выпустил сегодня два листка, что невероятно быстро для мира, где еще нет даже копировального аппарата. Первый посвящен исключительно убийству Лесли. Новый — также резюмирует первые два убийства.

Чтобы соответствовать запросам аудитории, листок должен функционировать как независимая история. Когда автор хочет опубликовать новую информацию, он обновляет оригинальный сюжет, сжимая ранние части, чтобы уместить свежие куски.

Это обновление резюмирует предыдущие отравления и добавляет случай Лесли. Автор отмечает «сходство между делами», указывая на то, что у всех жертв были похожие симптомы. Это сенсация по сравнению с газетами, и я уже собираюсь сказать об этом Грею и Айле, когда дохожу до финального абзаца.

«Не только ужасающие признаки яда связывают эти три трагических случая. Нашему репортеру стало известно, что родной брат леди Лесли, доктор Дункан Грей, был замечен в Старом городе в ночь смерти лорда Лесли. Известный своим содействием полиции, доктор Грей, по-видимому, шел по следу той самой ядовитой сети, к которой теперь обвиняют в принадлежности его сестру, леди Лесли».

Я перечитываю абзац дважды, чтобы убедиться, что всё поняла правильно. Затем откладываю листок.

— Доктор Грей? — зову я.

— Хм?

— Кто знает, что вчера вечером вы были в Старом городе и расследовали смерти от отравлений?

Он хмурится и выдает очередное:

— Хм?

Я повторяю вопрос. Выражение его лица не меняется, поэтому я зачитываю абзац вслух.

— Это… это невозможно, — произносит он. — Саймон возил нас в Старый город, но он не знал цели поездки и никогда бы не стал говорить об этом с репортером. Хью знал, разумеется, но даже когда он передает свои выводы, он не упоминает меня.

— Вы оставались в тени, пока мы с детективом МакКриди были в пабе, — рассуждаю я. — Единственные, кто мог заподозрить, что вы охотитесь на отравителя — те люди, что напали на нас. Но они не знали, кто вы такой.

— Девчонка знала, — говорит он. — Та, что зовет себя Джеком.

Я встряхиваю листком.

— Она продала эту историю репортеру. Но как бы меня это ни бесило, для нас это еще и возможность. Похоже, этот репортер знает больше остальных. Я хочу с ним поговорить, а Джек, раз уж она отплатила за вашу доброту предательством, теперь ваша должница.

— А разве это не…? — Айла забирает листок из моих рук. Пробежав глазами подпись, она добавляет: — Никто не знает, кто это такой. Это одна из величайших тайн города, по крайней мере, для тех из нас, кто следит за криминальной хроникой.

— Что ж, Джек знает. И она нам скажет.

Айла хочет немедленно отправиться в Старый город, чтобы прижать Джека к стенке. Только мы вдвоем, навстречу приключениям. Звучит заманчиво, правда. Но это не приключение, это расследование, и мне нужно расставить приоритеты.

Джек никуда не денется, мы знаем, что её нужно спрашивать в Хэлтон-хаусе. Сейчас куда важнее осмотреть дома двух жертв и подозреваемых. Полиция там уже побывала, и последние улики ускользают с каждой минутой. В квартире миссис Янг всё еще живут пожилые родственники, присматривающие за детьми, и я буквально вижу, как доказательства отправляются в мусорную корзину, пока они прибираются в своем переполненном жилище. Я упоминаю об этом Грею, но он замечает, что викторианцы не так обращаются с ненужными вещами. Мы не в мире дешевого производства и бескрайних свалок. Всё, что им не нужно, будет отдано или продано кому-то другому. Тем не менее, опасение остается — они избавятся от всего, чему не найдут применения. К тому же квартира Бёрнсов сейчас может пустовать, и МакКриди беспокоится, что домовладелец не станет ждать конца месяца, прежде чем заселить новых жильцов.