Кольцо отравителя

Ответ очевиден. Я должна отложить свою вылазку с Айлой и ехать с МакКриди. Внушаю себе, что это нормально. Это следственная работа… даже если она не так увлекательна, как охота на Джека.

— Я извещу Хью, — говорит Грей, — и попрошу его встретить нас у дома Бёрнсов.

— Вы едете с нами? — уточняю я.

В его чертах что-то меняется — я начинаю узнавать это выражение, похожее на медленно опускающуюся решётку в замке.

— Полагаю, мне стоит поприсутствовать, раз уж вы даете уроки по полицейской работе будущего. Я должен делать ментальные пометки для Хью. У вас с этим проблемы?

Мне хочется сказать ему, чтобы он перестал быть таким чертовски колючим. И перестал искать оправдания: если хочешь помочь, потому что тебе нравится расследование — так и скажи.

— Не уверена, много ли там будет «обучения», — отвечаю я. — Я еду просто как лишняя пара глаз и рук, и если вы сделаете то же самое, детектив Маккриди наверняка будет признателен.

Мне кажется, я сформулировала мысль удачно, но его губы слегка сжимаются.

— Дункан? — произносит Айла, и по её тону я понимаю, что вспышка раздражения мне не почудилась.

Грей поднимается.

— Я пошлю Саймона передать весть Хью. Вам понадобятся ботинки для ходьбы, Мэллори. Выезжаем ровно через час.

Глава Шестнадцатая

Если оценивать районы Старого города по десятибалльной шкале от «подлежит сносу» до «относительно пригоден для жизни», то этот тянет примерно на шестерку. Это ниже, чем я ожидала, учитывая слова МакКриди о том, что Бёрнсы явно жили не по средствам. Впрочем, я быстро осознаю свою ошибку. Дело не в районе, дело в самой квартире.

Она находится на том уровне, который североамериканцы называют вторым этажом, но здесь это считается первым — мой «первый» здесь называют цокольным, и я честно пытаюсь привыкнуть к этой терминологии. Первый этаж, то есть второй уровень, это место, где живут люди с деньгами. Цокольный слишком открыт улице. На верхние этажи трудно забираться, и там выше риск погибнуть при пожаре. В квартире Бёрнсов к тому же несколько комнат, и она вдвое больше моего кондоминиума в Ванкувере. По здешним меркам это форменный дворец, особенно для двоих. Даже не хочу представлять, где живут его первая жена и дети.

У двери выставлен констебль. МакКриди еще не успел приехать, так что я настраиваюсь на ожидание.

Но ждать не приходится. Грей подходит к двери, кивает дежурному офицеру и просто заходит внутрь.

— А-а, — бормочу я, когда дверь за нами закрывается. — Он вас знает.

— Первый раз его вижу.

Я впадаю в ступор… пока не смотрю на Грея в его дорогом костюме и цилиндре. Офицер не остановил его, потому что Грей — джентльмен, а джентльменам, очевидно, вход разрешен всегда.

Когда я озвучиваю эту мысль, Грей качает головой.

— Да, это помогает, но он посмотрел в другую сторону лишь потому, что я сунул ему полсоверена. Это место преступления, пользующееся дурной славой в определенных кругах. Он решит, что я просто хочу поглазеть поближе.

— Оцепление места преступления. Повторяйте за мной. Оцепление. Места. Преступления.

— Мэллори, убеждать нужно не меня. И не Хью. Проблема в том, что этому молодому офицеру платят меньше, чем чернорабочему, а потому он открыт для коррупции. По правде говоря, многие идут в полицию именно в расчете на это. Вы в своем мире решили эту проблему? Ваша полиция неподкупна?

Я ворчу себе под нос. Тут он прав, конечно. Мне тоже предлагали взятки. По крайней мере, в мое время офицеру потребовался бы чертовски крупный куш, чтобы пустить постороннего на объект, но только потому, что возникло бы подозрение в подтасовке улик. Здесь же у офицеров таких опасений нет, и мы внутри, одни, вольны делать что хотим.

Я направляюсь прямиком на кухню и открываю ледник. Запах бьет в нос, я инстинктивно закрываю рот и нос ладонью. Точно, это ледник, а не холодильник: раз лед никто не менял, содержимое уже протухло.

Стоп. Миссис Бёрнс ударилась в бега только сегодня утром. Значит, не она обычно занималась льдом? Или смерть мужа стала таким шоком, что она перестала есть и даже не заметила, что продукты начали портиться?

Я поворачиваюсь к Грею, который встает за моей спиной.

— В леднике нет льда.

— Я вообще удивлен, что он у них есть, — замечает он.

— Полагаю, они еще не на каждой кухне стоят?

— Разумеется, нет.

Он подходит осмотреть агрегат, который больше похож на небольшой сундук — места там хватит разве что на дюжину пакетов молока.

Я никогда особо не задумывалась о том, как люди жили до появления холодильников. В особняке Грея ледник размером с нормальный холодильник. Но ведь нельзя просто засунуть воду в морозилку и получить лед. Для этого нужно… ну, электричество. Существует специальный человек, который развозит лед, и это наверняка недешево.

— Вижу проблему, — произносит Грей, закончив осмотр ледника. — Некачественная конструкция.

— Подержанный?

— Напротив, выглядит совсем новым.

Я присматриваюсь, отмечая отсутствие потертостей на дереве.

— Значит, просто дешевка?

— Да. Ледник должен быть хорошо изолирован. Иначе лед тает слишком быстро. Снаружи дерево, внутри олово, а прослойка — из опилок или соломы.

Внутри этого — дерево. И даже если там есть какая-то изоляция, лед в нем долго не протянет.

— Значит, у них были лишние деньги, и они решили разориться на ледник, — рассуждаю я. — Купили самый дешевый, какой нашли, не понимая, что в итоге потратят на лед гораздо больше. Летом это превратится в катастрофу.

— К тому же продукты разложены неправильно. Сырое мясо нужно класть вниз, готовую еду — следом, а фрукты и овощи — наверх.

— Потому что лед внизу, и там должны лежать самые скоропортящиеся продукты.

— Именно. Я знаю это, потому что как-то по рассеянности достал дома бутылку молока и поставил её обратно на верхнюю полку.

— И миссис Уоллес устроила вам выволочку, когда молоко скисло. — Я заглядываю в ледник. — Мало того что лед тает быстрее положенного, так еще и еда портилась, даже когда лед там был. В пудинге есть молоко или сливки, значит, он лежал в леднике. То, что это новый ледник, объясняет, почему миссис Бёрнс приготовила этот пудинг для мужа — решила опробовать обновку и порадовать его любимым блюдом. Так был ли он на самом деле отравлен? Или он умер от тяжелого пищевого отравления, вроде ботулизма или сальмонеллеза?

— Боту…? — переспрашивает Грей.

— Мир еще не открыл эти болезни? Прелестно. Будет мне о чем вспомнить в следующий раз, когда пойду обедать в кафе. — Я указываю на ледник. — В испорченной еде размножаются бактерии, которые и вызывают отравление. Как легкое, когда просто проводишь день в ватерклозете, так и смертельное.

— Бактерии вызывают…?

Он замолкает, взгляд становится отсутствующим — его мозг уже просчитывает последствия этой теории. Всё, я его потеряла.

Вот еще одна часть истории, которую мне трудно осознать. То, что кажется мне базовыми научными знаниями, для человека в 1869 году звучит как откровение. Это как если бы путешественник во времени пришел в двадцать первый век и буднично сообщил нам, что комнатные мухи вызывают рак.

Опасно ли раскрывать Грею открытия будущего? Нет, и это еще одна вещь, которую я начинаю понимать. Это было бы точь-в-точь как с тем путешественником и мухами. Я могла бы разослать письма всем ведущим ученым… и они бы выкинули мое «открытие» в спам. Это значило бы лишь то, что я лично избегала бы мух и следила бы, чтобы мои близкие делали то же самое. Именно так Грей и Айла поступят с этой информацией.

Грей продолжает размышлять, пока я проверяю ледник, задержав дыхание из-за вони. Пудинг там. По крайней мере, я предполагаю, что это пудинг. Британская версия — это не всегда то, что под этим словом понимают в Северной Америке, так что, обнаружив липкий купол, утыканный сухофруктами, я достаю его.

— Это пудинг? — спрашиваю я.

Мне приходится повторить вопрос дважды, прежде чем Грей выныривает из своих мыслей и кивает.

— Он самый.

— Каковы шансы, что у них их было два, и это не тот?

— Это сладкий пудинг, а Хью говорил, что именно от него мистеру Бёрнсу стало плохо.

— Верно. — Я снова открываю ледник и хмурюсь. — Что входит в состав такого пудинга?

Он приподнимает брови, будто я спрашиваю рецепт одного из алхимических варев Айлы.

Я уточняю:

— Разве для него не нужны сливки? Полагаю, она могла использовать их все.

— Или она могла солгать, что приготовила его сама. — Он достает бумагу из кармана пиджака. — Я запишу продукты, что лежат в леднике, и мы проконсультируемся с миссис Уоллес.

Я отрезаю кусок пудинга и тут понимаю, что не взяла ничего для сбора улик. В мире без пластика это целая проблема. Никаких зип-локов или контейнеров «Таппервэр». Грей протягивает мне кусок вощеной коричневой бумаги из кармана и бечевку. Я начинаю заворачивать пудинг, но он вздыхает, отодвигает меня и делает всё сам, сооружая водонепроницаемый и герметичный сверток.

— Вы должны меня этому научить, — замечаю я.

Он собирается ответить, когда у двери раздается голос. Я высовываюсь и вижу МакКриди. Он заходит, и я рассказываю ему про пудинг и ледник. После этого мы приступаем к осмотру остальной квартиры.

Мы не находим ничего особо примечательного. Но когда мы заканчиваем, я окидываю взглядом комнаты и спрашиваю:

— Напомните, кем работал Бёрнс?

— Он был коммивояжером, — отвечает МакКриди.

— Продавал что?

— Землю, в основном.

— Недвижимость? Странно, что он до сих пор жил в Старом городе.

— Я не говорил, что он был хорошим коммивояжером.

— А-а.

— Похоже, в своих делах он был не слишком чистоплотен, — продолжает МакКриди, изучая содержимое ящика комода. — На него несколько раз подавали в суд, правда, безуспешно. Последнее дело было три года назад. С тех пор явных жалоб не поступало, но я также не могу найти никаких записей о недавних сделках купли-продажи.

— Намекаете, что он приторговывал чем-то другим, нелегальным?

— Возможно.

— И это могло стать причиной убийства.

— Да. Как и его делишки с бывшей женой, или бывшими любовницами, или обманутыми клиентами. В случае с мистером Бёрнсом список возможностей бесконечен.

Я прохаживаюсь по маленькой спальне. Затем наклоняюсь возле коврика. Как и ледник, он новый. Я приподнимаю простыни на кровати. Матрас грубый и жесткий, скорее всего, набит соломой, но он в отличном состоянии.

— Много новой мебели, — замечаю я. — Как давно они здесь живут?

— Около шести месяцев. Их прежняя квартира была в три раза меньше и на пятом этаже.

— Вы правы, они явно жили не по средствам. Могли они внезапно разбогатеть?

— Его прежняя хозяйка говорит, что Бёрнс съехал в середине месяца, сказав, что она может оставить остаток арендной платы себе. Бёрнс заявил, что у него скончался богатый дядя и он вступил в наследство. Я не нашел никаких упоминаний о подобном дяде.

Я поворачиваюсь к Грею, который изучает кровать.

— Доктор Грей? Как вы думаете, сколько лет этому леднику?

Он не медлит ни секунды — доказательство того, что он слушал.

— Месяц или около того?

— Бёрнс разбогател и продолжал получать деньги, тратя их на предметы роскоши вроде ледника. Я так понимаю, мы не можем поднять его банковские выписки? — Я ловлю их взгляды. — А вообще существует такая вещь, как банковские записи?

— Да, — отвечает МакКриди. — Но я подозреваю, что через сто лет они будут выглядеть несколько иначе, если вообще смогут помочь в таком деле.

— Это был бы реестр депозитов и снятий, который мог бы показать подозрительную активность.

— Подобная вещь существует, само собой — банк ведь должен знать, сколько денег на счету клиента. Однако это предполагает, что у кого-то вроде Бёрнса есть счёт, и что мы сможем его найти. Я просмотрел те немногие бумаги, что он хранил дома, и не нашел упоминания ни об одном банке. Возможно, он ими не пользуется. Многие не пользуются.

— Ах, ну да. Мы же в эпохе до Великой депрессии и появления страхования вкладов? Ничто так не отпугивает людей от банков, как осознание того, что место, которое должно хранить твои деньги, может их просто потерять.

— Эта… Великая депрессия, — произносит МакКриди. — Это случится скоро?

— В тысяча девятьсот тридцатых. Крах фондового рынка. Банки лопнули. Люди потеряли всё. Не уверена, насколько плохо всё было в Шотландии, но когда доживете до пенсионного возраста — забирайте деньги из банка. И с фондовой биржи.

— Если у меня будут деньги, которые можно туда положить, я это запомню. Что касается Бёрнса…

Грей откашливается. Когда мы оборачиваемся, он протягивает руку. На ладони лежат соверен и маленькое серебряное кольцо.

— Кажется, я знаю, где Бёрнсы хранили деньги, — говорит он.

— И когда вы собирались нам об этом сказать? — ворчит МакКриди.

— Когда вы закончите беседовать. Прерывать разговор было бы невежливо.

Я смотрю то на Грея, то на кровать, которую он изучал.

— Пожалуйста, только не говорите, что они держали их под матрасом.

— Хорошо, не буду говорить.

Я вздыхаю.

— И много там?

— Только это, но следы на ткани наводят на мысль, что было больше. Полагаю, миссис Бёрнс выгребла всё, когда бежала, и в спешке пропустила эти монеты.

Я подхожу поближе, чтобы взглянуть на кольцо. Самое обычное, серебряное, ни гравировки, ни чего-то явно полезного.

— Ладно, — говорю я. — В пакет их.

— В пак…? — переспрашивает он.

— Заверните и заберите. Пожалуйста.

— Есть еще какие-нибудь улики, которыми вы не сочли нужным с нами поделиться? — спрашивает МакКриди Грея.

— В комнате кто-то побывал, — сообщает Грей.

— Это была полиция, — отрезает МакКриди. — Детектив Крайтон обыскал всё после подозрительной смерти Бёрнса, а сегодня утром еще раз, после исчезновения его жены.

— Я имею в виду — после этого. Когда мы вошли, здесь были влажные следы от сапог. Я подумал, что это следы дежурного офицера, но они показались мне довольно маленькими. Я поговорю со стражем и узнаю, не впускал ли он кого-то ещё, возможно, за взятку, но следы указывали на то, что вошли через открытое окно. Они ведут через всё жилище и сильнее всего сконцентрированы перед маленьким бюро.

— Значит, кто-то влез и обыскал стол, — констатирую я. — Есть шанс, что там есть тайник?

— Мне самому не удалось его найти, но вам обоим стоит взглянуть, на случай, если я пропустил.

— Сомневаюсь, что это возможно, — ворчит МакКриди. — Дункан, ты можешь сообщать такие вещи пораньше?

— Я давал вам обоим шанс обнаружить это самостоятельно.

— Спасибо, — бросаю я.

— Всегда пожалуйста.

Глава Семнадцатая

В квартире Бёрнсов мы больше не находим ничего примечательного. Оттуда мы направляемся к Янгам. Здесь всё сложнее, потому что Янги, по крайней мере, их дети и родители, всё еще живут в этой квартире. Кроме того, смерть мистера Янга и пребывание миссис Янг в тюрьме по обвинению в его убийстве вряд ли способствуют гостеприимности семьи по отношению к полиции.

Наше появление вызывает сцену, неловкую и неприятную, какими такие сцены всегда и бывают. Если вы жертва преступления, вы обычно не против того, чтобы полиция обыскивала ваш дом в поисках улик. Но всё меняется, когда вы — родственник обвиняемого.

Старшему ребенку Янгов на самом деле уже лет шестнадцать, так что она далеко не дитя. Она встречает нас у двери вместе с дедом; старик просто стоит за её спиной, пока она костерит МакКриди на чем свет стоит. Грей отходит в сторону. Я его не виню, но остаюсь на месте, понимая, что МакКриди нужна поддержка, пусть даже молчаливая.

МакКриди делает единственное, что может в этой ситуации. Он спокоен, но тверд. Полиция имеет право на повторный обыск помещения, и они всего лишь пытаются собрать улики. Их задача не в том, чтобы засадить мать девочки, а в том, чтобы выяснить, кто убил её отца.

— А эта тут зачем? — спрашивает девчонка, кивая в мою сторону. — Она не из полиции.

— Она помощница моего коллеги, который является… э-э… детективом-консультантом.

Я не раз дразнила Грея этим определением, которое звучит еще забавнее за двадцать лет до появления Шерлока Холмса. Видимо, теперь это официальная должность Грея. Посылаю мысленное извинение сэру Артуру Конан Дойлу.

— Детектив-консультант? — переспрашивает девчонка. — Это еще что значит?

— Он независимый профессионал, нанятый за его сыскные навыки, а это его помощница, мисс Митчелл.

Она оглядывает меня.

— Что-то не похожа она на помощницу детектива.

— Уверяю вас, — вставляю я, — я полностью обучена искусству сыска и полицейской работе. Как сказал детектив МакКриди, мы лишь хотим раскрыть это дело. Детектив МакКриди не был тем офицером, который арестовывал вашу мать, так что у него нет личной заинтересованности в её осуждении. Напротив, если бы он нашел доказательства вины другого лица, это пошло бы ему на пользу, позволив закрыть дело, которое уже считается решенным.

Она морщит нос.

— Говорите прямо как классная дама.

— Вините моего отца. Он профессор университета.

— На широкую ногу живете, — замечает она.

Я жму плечами.

— Бывает по-разному. А еще это значит, что меня заставляли читать классику, когда я куда охотнее взялась бы за готический роман.

Она фыркает, но это срабатывает, создавая ту самую крошечную ниточку доверия. Она отступает, всё еще неохотно, но её взгляд ясно дает понять: если мы сделаем хоть один неверный шаг, нас вышвырнут на мороз, законно это или нет.

Я вхожу в комнату. В единственную комнату, как и предупреждал МакКриди. Тут не больше двадцати квадратных метров, с самодельными перегородками вместо спален. В остальном — одно большое открытое пространство. Двое других детей — мальчики, они намного младше сестры, лет четырех и семи. Я улыбаюсь им. Старший отворачивается. Младший просто смотрит на меня во все глаза.

Такое количество людей на столь малой площади означает, что всё нехитрое имущество плотно упаковано в ящики и старые шкафы. Это единственное, что мы можем обыскать, и ситуация становится еще более неловкой, потому что мы буквально роемся в их пожитках прямо у них на глазах.

МакКриди распределяет ящики. Мне достается коробка мальчишек, я понимаю это, как только открываю крышку. В ней лежит по одному запасному комплекту одежды для каждого ребенка — сложенные рубашки и брюки настолько старые, что их не приняли бы даже в «Гудвилл». Но кто-то с любовью поддерживал в них жизнь: каждый разрыв и обтрепанный шов заделан безупречными стежками.

Когда я осторожно разворачиваю одну из рубашек, младший мальчик всхлипывает, будто я вырвала её из ящика с мясом. Старший хмурится, и когда я поворачиваюсь, чтобы что-то сказать, он топает прочь. Я проверяю одежду и складываю её обратно так аккуратно, как только могу. Затем перехожу к игрушкам — две потрепанные книжки, несколько стеклянных шариков, набивная игрушка, затертая до неузнаваемости, и самодельная миниатюрная тележка.

— Какая прелесть, — говорю я, вынимая игрушечную тележку. — Твоя?

Малыш не отвечает.

— Это папа сделал?

— Это я сделала, — огрызается девчонка из другого конца комнаты. — Если не верите, могу рассказать как.

— Прошу прощения, — говорю я. — С моей стороны было непростительно так предполагать. Сделано чудесно.

— Нет, я в колесах ошиблась. Потому им и отдала. Продать такое было нельзя.

Если там и есть ошибка, я её не вижу. Видимо, это был просто удобный предлог, чтобы отдать игрушку братьям.

Я изучаю тележку. Затем откладываю её и продолжаю обыск. Когда ящик пустеет, я заглядываю внутрь. Запускаю руку и протягиваю сжатый кулак.

— Кажется, ты это забыл, — говорю я.

Мальчик смотрит на мою руку. Я разжимаю пальцы, демонстрируя пустую ладонь. Он сникает и качает головой.

— Что такое? — спрашиваю я. — Разве не твоё?

— Там же ничего нет.

Я хмурюсь, глядя на свою руку.

— О, должно быть, она невидимая. Давай попробуем еще раз. — Я сжимаю кулак, встряхиваю им и нехитрым ловким движением раскрываю ладонь, на которой теперь лежит пенни.

— Как вы это сделали? — спрашивает он.

— Магия.

Он смотрит на меня с подозрением.

— А что вы за это хотите?

У меня немного щемит сердце. Мальчишка едва дорос до школы, но уже понял, что в его мире ничего не дается просто так.

— Сообразительный малый, — говорю я. — Кое-что я действительно хочу.

На другом конце комнаты напрягается его сестра.

— Если хочешь этот пенни, — продолжаю я, — тебе нужно его найти. А теперь следи за монетой.

Я подбрасываю монетку в воздух, ловлю её и быстро манипулирую руками. Закончив, я протягиваю вперед кулаки.

— Ну, хорошо, — говорю я. — Даю тебе две попытки.

Мальчик закатывает глаза.

— Это неправильная игра.

— Хочешь, дам только одну?

Он качает головой и указывает на одну из рук. Я раскрываю её — пусто. Сжимаю снова, и он тычет в другую.

— Ты уверен? — спрашиваю я. — Вспомни, где ты видел её в последний раз.

Он встречается со мной взглядом, оценивающе, как совсем взрослый. Затем медленно указывает на ту руку, которую выбрал в первый раз. Я раскрываю ладонь — там лежит монета.

— Верь себе, — говорю я. — Ты же знал, что не ошибся.

Я отдаю ему монетку. Он косится на сестру и забирает её. Я складываю вещи обратно в ящик, и пока я это делаю, мы болтаем. Закрыв крышку, я подхожу к МакКриди.

— Я видел, — бормочет он. — Хорошо сработано.

— В детстве я обожала фокусы.

Он понижает голос.

— Что мальчик тебе рассказал?

— Ничего.

Маккриди хмурит брови.

— Ты не усыпляла его бдительность, чтобы он разговорился?

— Нет. Я просто хотела, чтобы он понял: происходящее не так страшно, как кажется. И что мы не такие страшные, как кажемся.

Он смотрит на меня мгновение, затем одобрительно кивает.

— Мы что-нибудь нашли? — спрашиваю я.

Он качает головой и косится на Грея. Я подхожу к тому с тем же вопросом и получаю тот же ответ.

— Совсем ничего? — удивляюсь я.

Грей понижает голос.

— Из того, что я видел: семья действительно бедна, никаких признаков внезапного богатства, как у Бёрнсов. Под половицей припрятана бутылка джина, полагаю, мистера Янга. Значит, жена знала о его пристрастии и не позволяла держать спиртное в доме. Еще я нашел в его вещах закладную, похоже, на ювелирные изделия. Женские украшения. Спрятано было очень надежно, из чего я делаю вывод: жена не знала, что он заложил её вещи. Кроме того, я нашел пару золотых запонок, довольно старых, возможно, его отца или деда.

— То есть он втайне заложил сокровища жены, но свои попридержал. Красавчик.

Услышав за спиной покашливание, я резко оборачиваюсь, боясь, что сказала это громче, чем собиралась. Это дочь.

Она смотрит на Грея.

— Я хочу поговорить с ней.

— С мисс Митчелл? Разумеется. — Грей жестом подзывает её и отходит.

— Нет, я хочу поговорить с ней снаружи.

— Тогда вам нужно просить её, а не меня.

МакКриди, должно быть, слышит нас, потому что шагает в нашу сторону.

— Не с вами, — отрезает она, глядя на МакКриди. — Только с ней.

— Пойдем на улицу, — соглашаюсь я.

Глава Восемнадцатая

Мы с мисс Янг выходим на тесную, забитую людьми улицу. Она идет быстро, и на мгновение мне кажется, что она хочет меня бросить. Но затем она оглядывается, нетерпеливо дергая подбородком, и я ускоряю шаг, чтобы не отстать.

— Нетти не убивала моего отца, — говорит она.

— Нетти?

— Жена моего отца.

— О, простите. Я не знала, что она вам не мать.

— Ей двадцать два года, — отрезает она. — Это было бы затруднительно. Моя мать умерла, когда я была ребенком. До того как отец снова женился, меня растили дедушка с бабушкой. И прежде чем вы спросите: это не сказочка про злую мачеху. Нетти мне нравится куда больше, чем отец. И она его не убивала. Я бы её поняла, если бы она это сделала. Я бы и сама сделала, будь у меня смелость.

Она проходит еще несколько шагов и обхватывает себя руками, словно защищаясь от холода, хотя июньское солнце немилосердно палит.

— Нет, это ложь. Я бы не смогла его убить. Он не заслужил такой участи. Но она заслуживала лучшего. Мы все заслуживали лучшего.

— Расскажите мне о вашей семье чуть подробнее, чтобы я могла полностью войти в курс дела.

— А что тут рассказывать такого, чего вы не слышали бы тысячи раз за тысячами подобных дверей? — Она вызывающе встречается со мной взглядом. — Не думайте, что в вашей части города таких проблем нет.

— О, они есть. Просто их легче спрятать в большом доме, за толстыми стенами и прислугой, которой платят за преданность и молчание.

Она издает короткий смешок.

— Да. Куда проще скрывать свои беды, когда стены не из бумаги. Отец потерял себя в бутылке после смерти матери. Так, по крайней мере, говорят, хотя я не знаю, правда ли это или просто милосердная ложь, которую бабка вложила мне в уши, чтобы я воображала какую-то великую любовь между ними. В детстве я его почти не видела. Он заявлялся только тогда, когда ему нужно было где-то отоспаться. Впрочем, он был хорош собой и обычно находил женщину, готовую предоставить ему кров. А потом он обрюхатил Нетти, когда она была моложе, чем я сейчас. Он женился на ней, и она хотела, чтобы мы жили все вместе — она с отцом, старики и я. — Она берет паузу. — Мне это нравилось. Мы с Нетти ладим как сестры.

Я киваю и продолжаю идти, позволяя ей рассказывать в своем темпе.

— Он нас никогда не бил, — говорит она. — Ни меня, ни мальчишек, ни Нетти. Старики бы не позволили. Как и мы с Нетти. Он попросту бывал дома недостаточно часто, чтобы вредить нам таким образом. Пропадал целыми днями, пропивая всё в постели какой-нибудь шлюхи.

— У него были любовницы?

Она фыркает.

— Какое красивое слово. У него были бабы, которые наполняли его стакан и пускали в кровать. Имен я не знаю, но могу сказать, где спросить.

— Благодарю.

— Отец, может, и пальцем не тронул Нетти, но это не значит, что он хорошо с ней обращался. Она очень милая. Кроткая душа. — Мисс Янг кривится. — Странно звучит, когда так говоришь о мачехе, верно?

— Она наивна?

Резкий смех.

— О, нет. Совсем не наивна. Я сказала «милая и кроткая», а не «доверчивая дурочка». Она хорошая женщина, которая хочет только одного, чтобы её семья была пристроена, а семья эта включает и меня, и родителей моей матери. Отец нас не обеспечивал, поэтому это делала она, и вот откуда я знаю, что она его не травила.

Не дождавшись ответа, она косится на меня.

— Вы гадаете, как эти вещи связаны. Мол, разве я говорю, что раз она хорошая кормилица, то не могла прикончить бесполезного мужа? Нет. Это ведь тоже часть заботы о доме, верно? Особенно если он воровал её деньги и спускал их на выпивку? — Она качает головой. — Зря я это сказала, а то еще подам вам идеи.

— Не подадите.

— Нетти не могла его отравить, потому что её не было дома. Она зарабатывала на жизнь способом, о котором ей не захочется рассказывать полиции, поэтому я делаю это за неё: никакое бесчестье не стоит того, чтобы за него умирать.

— Она торговала ласками.

— Как вы всё изящно преподносите.

— О, я могу преподнести это куда менее изящно, но я обнаружила, что люди не в восторге, когда я в лоб спрашиваю, не из секс-индустрии ли человек. Они сразу краснеют и начинают заикаться.

Резкий смех.

— Значит, вы общаетесь со слишком многими людьми из Нового города. Здесь всё иначе. Является ли работа Нетти «секс-индустрией», зависит от того, как вы это назовете. Она позирует художникам. Без одежды.

— Порнография?

Мисс Янг вскидывается.

— Вовсе нет! Или, если и так, ей об этом не говорили. Это ради искусства.

— А-а, она натурщица. — На мгновение я задаюсь вопросом, почему это считается таким скандалом, что она готова пойти на виселицу, лишь бы об этом не узнали. А потом вспоминаю: любая нагота здесь — повод для позора. — И это доказывает её невиновность, потому что…? — подстегиваю я.

— Потому что она была в Глазго, где ей предложили баснословную сумму. К тому времени как она вернулась, отец уже слег, был болен, а на следующий день помер.

— Есть идеи, как его отравили? В доме было что-то, что ел только он и больше никто?

— Ел — нет. Пил — да. У него была бутылка, припрятанная под половицей под их кроватью.

— Мы её нашли. Ему кто-нибудь дарил эту бутылку?

— Если и дарили, я об этом ничего не знаю. Могу дать имена его дружков, но если бы у них были деньги на бутылку, они бы выпили её сами.

— Та бутылка, что мы нашли — это его обычный выбор?

— Его обычный выбор — всё, что удастся раздобыть, включая потин. В тот раз я впервые увидела там бутылку настоящего алкоголя.

— Ему в последнее время не перепадало денег?

— Если и перепадало, мы их не видели. Потому Нетти и взялась за ту работу в Глазго.

— Могу я задать еще вопросы?

— Если вы собираетесь спросить, почему Нетти забрала деньги из похоронной кассы и не пошла за его телом — это была моя идея. Я… — Она снова обхватывает себя руками. — Я сказала ей, что его тело должно пойти докторам, чтобы они могли выяснить, почему выпивка так сильно захватывает человека. Сказала, что они, может, смогут найти лекарство.

— Понятно.

— Это не было ложью. Они ведь могут, правда? Но да, я больше думала о деньгах — что они должны пойти его семье, а не в карманы тем, кто будет его закапывать. Он мертв и ушел. Ему-то всё равно. Он не узнает.

И с этим я вынуждена согласиться.

Час спустя я сижу в кофейне, и нет, я не перенеслась магическим образом в свое время. Если бы я встретила слова «кофейня» в викторианском романе, я бы подумала, что автор не потрудился изучить матчасть. Что только доказывает, как мало я понимала в этом мире.

Грей хотел в чайную, очевидно, ради выпечки, а я в шутку спросила про кофейню… и меня привели в одну из них.

Впрочем, это совсем не то, что я себе представляла. Да, здесь есть кофе, и нет, я не ждала мокко или латте, но я рассчитывала на более… богемную атмосферу. Свою ошибку я осознала, когда обнаружила, что моя «кофейня» находится в величественном отеле Нового города. По крайней мере, это означало, что Айла может дойти до нас пешком.

В заведении подают кофе, и он вполне сносный. Еще тут есть выпечка, которая оказалась недостаточно изысканной для Грея, он ест свою порцию медленно и ни разу не косится на мою долю или долю МакКриди. Я заказала овсяные лепешки, которые очень люблю, и вот тут я готова поставить викторианским кофейням балл — они знают, как приготовить правильную овсяную лепешку.

Я также вижу здесь предвестников наших кофеен: удобная мебель и небольшие группы людей, наслаждающихся неспешной чашечкой кофе за беседой. Кое-где даже расставлены столы с шахматами.

Отличие в самой атмосфере — она будто пытается казаться непринужденной, но у неё не очень-то получается. Обстановка слегка скованная. Немного аскетичная. Почти так, словно это место изо всех сил старается быть модным пабом, но при этом остается чайной, что кажется странным, пока я не понимаю, что именно так и задумано. Это безалкогольная версия викторианских кабаков.

Когда к нам присоединяется Айла, она объясняет, что такие кофейни — ответ на два зарождающихся движения: суфражизм и борьбу за трезвость. В Новом городе дамы не могут посещать кабаки или бары при отелях, а им хочется той самой непринужденной обстановки, которая сильно отличается от чопорных чайных. Здесь они могут чувствовать себя комфортно как с мужчинами-сопровождающими, так и без них. Также это место, где мужчины могут встретиться для обсуждения дел без алкоголя. Движение за трезвость началось в Шотландии и в других местах около сорока лет назад, и «дача зарока» становится всё более популярным жестом среди церковных прихожан.

— Ура суфражизму, — вставляю я. — А вот трезвость я не особо жалую.

Брови Айлы взлетают вверх. Оба мужчины мудро и молча прихлебывают кофе.

— Ты не признаёшь пагубность пьянства? — спрашивает она.

— О, поверьте, сегодня я насмотрелась на неё во всей красе. Я знала, что у борьбы за права женщин и борьбы за трезвость есть общие корни. Женщины устали от того, что мужья пропивают деньги на еду и избивают их и детей. Если трезвость означает ограничение доступа к алкоголю, при понимании природы зависимости и борьбе с ней, то я только за. Но как бы это ни называлось сейчас, в итоге всё придет к полному запрету. Соединенные Штаты попробуют это провернуть лет через пятьдесят. Ничем хорошим это не кончится.

— И что же произойдет? — спрашивает Грей.

— Дайте угадаю, — подает голос МакКриди. — Люди не перестали пить. Превращение этого в преступление привело лишь к тому, что наживаться начали исключительно преступники.

— В точку. Алкоголь продолжали продавать, просто подпольно и по бешеным ценам. А когда что-то продается из-под полы, без всякого контроля…

Айла содрогается.

— Яд.

МакКриди хмурится.

— Они травили алкоголь?

— Нет, — поясняет Айла. — Но дистилляция спирта — точная наука, и его легко испортить либо случайно, либо намеренно, чтобы сэкономить.

— Вообще-то… американское правительство в каком-то смысле действительно отравило алкоголь, — добавляю я. — Они следили, чтобы технический спирт содержал токсины. Это должно было отвадить людей от его употребления, но, конечно, в итоге всё стало только хуже.

— Это… — Айла запинается. — У меня нет слов.

— Столько смертей, — продолжаю я. — По всем фронтам. Не говоря уже о слепоте и прочих осложнениях. Алкоголь может разрушать людей и семьи, но если перекрыть этот кран полностью — разрушений будет еще больше.

— И каков же ответ? — спрашивает Айла.

— Черт его знает.

— Такое чувство, что чем больше я обсуждаю с тобой будущее, тем больше у меня опускаются руки.

— Из плюсов: по крайней мере, теперь вы знаете, что не стоит ратовать за полный сухой закон.

— И что не стоит хранить деньги в банках, — добавляет МакКриди.

Айла вопросительно выгибает бровь, глядя на меня.

— Потом объясню, — бросаю я. — Сейчас нам нужно проверить алиби мисс Янг для её мачехи. И я бы хотела с ней поговорить.

— В тюрьме? — уточняет МакКриди.

— Я бы предпочла в этой кофейне, но сомневаюсь, что это возможно.

— Мы навестим её в тюрьме, — решает Грей. — Хью всё устроит. Айла, я бы хотел, чтобы ты проанализировала содержимое той бутылки джина. Если он отравлен, нам нужно выяснить, откуда он взялся.

— А я бы хотела понять, откуда взялось внезапное богатство Бёрнса, — вставляю я.

— Видим ли мы связь между лордом Лесли, Бёрнсом и Янгом? — спрашивает Грей. — Она должна быть, если все трое умерли от одного и того же редкого яда. Да, мы это еще не доказали, но симптомы на это указывают.

— Связь между могильщиком-алкоголиком, мутным коммивояжером и графом, — рассуждаю я. — Единственное, что у них, похоже, общего — они все изменяли женам. Мисс Янг говорит, что отец гулял, Эннис говорит то же самое о муже, а Бёрнс и вовсе бросил семью ради любовницы.

— Это возможная зацепка, — осторожно замечает МакКриди.

— Но под это описание подходит половина мужей Эдинбурга, — парирую я. — Вне зависимости от социального класса.

— Верно.

— А значит, связь нужно искать не в самих мужчинах, а в яде. Три отравителя, и все достают редкое вещество у одного и того же поставщика. А это уже делает сеть «ядовитой».

МакКриди украдкой косится на Айлу.

— Боюсь, что так.

Джин и пудинг действительно отравлены. Опять же, Айла не может провести специфический тест на таллий, но она подтверждает: в них содержится металл из ограниченного списка тяжелых металлов, и это не мышьяк. Таллий — самая вероятная версия, учитывая симптомы и тот факт, что ни один из мужчин не жаловался на посторонний вкус. Янг выпил четверть бутылки, а Бёрнс просто решил, что живот разболелся от того, что пудинг был слишком жирным.

Когда тесты закончены, и мы пообедали, мы с Айлой собираемся на встречу с Джеком. Грею и МакКриди этот план не по душе, в основном потому, что мы их не приглашаем. У них есть свои направления для работы, к тому же мы с Айлой хотим справиться сами. Это их беспокоит: мы идем в Старый город вечером, чтобы разыскать девицу, которая нас уже предала. Однако после недолгого спора они отступают. Они выразили свои опасения, и этого достаточно. Ну, или я так думаю, пока мы не выходим через заднюю дверь и не обнаруживаем там Саймона.

— Добрый вечер, леди, — говорит он. — Меня попросили присмотреть за вашей прогулкой. Поскольку я знаю, Мэллори, что в прошлый раз ты меня заметила, я решил, что лучше спрошу: не предпочтете ли вы, чтобы я сопровождал вас открыто?

Айла тихо ругается себе под нос.

Я смотрю на неё.

— Как бы это ни бесило, на этот раз доктор Грей прав. Мы идем в опасный район, а на меня там уже один раз напали.

— Дважды, — поправляет Саймон. — Если мы ведем счет.

— Ладно. Дважды. Да, это опасно, и да, если ты хочешь увязаться за нами, я согласна.

Айла медленно кивает.

— Я понимаю, Саймон, что брат поставил тебя в неловкое положение, но это я обсужу с ним лично. Я не стану делать тебя крайним, настаивая на том, чтобы мы шли одни.

— Благодарю, — отвечает Саймон.

Я понимаю, что делает Грей, посылая Саймона следить за нами. Он избегает прямой конфронтации со старшей сестрой. Не хочет заставлять её чувствовать, будто он не верит в её способность постоять за себя, хотя сам спокойно разгуливает по Старому городу в одиночку по ночам. Но это не одно и то же, и ему нужно довериться Айле, надеясь, что она сможет переступить через раздражение и осознать это.

Хотя, если честно, я не думаю, что Айла справится в Старом городе ночью. Это не шпилька в её адрес, дело чисто в воспитании. Она выросла в либеральной семье, которая поощряла её жить так же полно, как её братья. Это подразумевало образование, карьеру химика, свободу в выборе мужа и всё такое. Но это не подразумевало обучение навыкам выживания в трущобных кварталах по ночам, с какой стати ей вообще могло такое понадобиться?

Уверена, Грея тоже никто этому не учил. Он научился драться, защищаясь от фанатиков в школе, и это — плюс его пол и рост — позволяет ему уверенно пересекать Маунд. Даже при этом он может переоценивать свою безопасность, но я сама склонна к тому же, так что винить его не могу.

Айле нужно научиться защищаться. Ей также нужно понять, что мы — мишени в том смысле, в каком её брат никогда не будет, как бы это ни задевало гордость. Грей поступает правильно. Просто ему следовало делать это открыто и обсудить ситуацию, а не тайно подсылать телохранителя — это чертовски унизительно.

Пока мы идем, я рассказываю Саймону о вчерашнем: как за нами следили, и как Грей заплатил преследователю, чтобы тот «охранял» нас. Это заставляет его рассмеяться.

— Доктор Грей — очень умный человек, — замечает он.

Айла издает неопределенный звук.

Я продолжаю рассказ. Когда я дохожу до конца, он говорит:

— Значит, этот предполагаемый молодой человек на поверку оказался девушкой.

— Да.

— Я её не знаю, если тебе интересно.

— Я и не собиралась спрашивать, — отвечаю я. — Это не одно и то же, и даже если бы было так, я не предполагала бы, что вы знакомы. В случае с Джеком — она может использовать мужскую личину, чтобы легче перемещаться по городу. Это также позволяет ей проще заниматься своим ремеслом, которое, я подозреваю, как минимум по касательной связано с криминалом. Мужской облик защищает её. Или же ей просто удобнее в таком виде — это её выбор.

— Интересная точка зрения для человека, который предпочитал не обсуждать ту часть моего прошлого.

— Я изменилась, и мне жаль, если я когда-либо давала понять, что мне это неприятно.

Он пожимает плечами.

— Это было, как ты выразилась, амплуа, и оно мне вполне нравилось. Возможно, с этой Джек так же, или, как ты говоришь, ей так привычнее, и такое бывает. В любом случае, хотя я её не знаю, у меня есть контакты, которые могут помочь.

— Спасибо. Если повезет, найдем её сегодня. Нам велели спрашивать в Хэлтон-хаусе.

— В Хэлтон-хаусе? — Он резко оборачивается на меня, когда мы переходим в Старый город.

— Проблема? — уточняю я.

— Зависит от того, рассчитываете ли вы застать её именно там.

— Это ведь не меблированные комнаты, верно?

Он давится смешком.

— Нет, вовсе нет. Это… — Он косится на Айлу. — Возможно, вы захотите, чтобы я поймал кэб и отправил вас домой, миссис Баллантайн.

Она выгибает бровь.

— Потому что, чем бы ни был этот Хэлтон-хаус, это не место для леди?

— Именно так.

— Что ж, тогда наш вечер обещает быть бесконечно интереснее. Веди.

Глава Девятнадцатая

Саймон ведет нас по улицам Старого города, пока мы не оказываемся в районе того самого паба, который так любил Бёрнс. Я ожидала, что Саймон приведет нас в какой-нибудь злачный притон, но здание, к которому мы подходим, выглядит вполне прилично, несмотря на несколько этажей квартир, громоздящихся над ним.

На первом этаже располагается Хэлтон-хаус, и это меблированные комнаты. По крайней мере, так утверждает вывеска, рядом с которой висит табличка «СВОБОДНЫХ МЕСТ НЕТ»; слой пыли на ней намекает, что свободных мест здесь не бывает никогда.

Внутри мы находим нечто похожее на гостиницу: со стойкой регистрации и пожилой женщиной, что-то записывающей в гроссбух. Когда мы входим, она едва поднимает взгляд.

— Мест нет, парень. Тебе придется искать приют для своих друзей в другом месте.

В слове «друзья» не слышно и тени сарказма. Она думает, что Саймон ищет постель на троих, и ничуть его не осуждает.

В вестибюле пахнет лавандой, но сквозь неё всё равно просачивается запах дешевых сигарилл. Снизу доносится глухой гул — я не замечала его, пока все не смолкли. Я притворяюсь, что ничего не слышу, даже когда следом раздается тяжелый глухой удар.

— Нам велели позвать Джека, — говорю я.

При этих словах служащая поднимает голову, вглядывается в меня, затем надевает очки и вглядывается еще пристальнее. Когда она переводит взгляд на Айлу, её лоб хмурится еще сильнее. Я велела Айле для этой вылазки «одеться попроще», но для неё это значило надеть платье, в котором она работает в лаборатории. Как и вся её одежда полутраура, оно серого цвета, очень простого кроя, украшенное лишь изящной черно-серебристой каймой на манжетах и подоле. Работа всё равно тончайшая, и в эту эпоху любая женщина это поймет.

— Вам здесь не место, барышни. — Она поворачивается к Саймону. — Веди их обратно в Новый город. Это тебе не остановка в экскурсии Блэка.

— Как я уже сказала, мне велели позвать Джека, — повторяю я тверже.

— Понятия не имею, о ком вы.

— Если она на месте, то, пожалуйста, передайте ей, что пришла Мэллори, помощница доктора Грея. Если нет, я бы хотела оставить записку, думаю, она захочет её получить.

Стоило мне сказать «она», как выражение её лица изменилось. Теперь это был оценивающий взгляд.

Шорох заставляет меня обернуться: Айла открывает сумочку. Я едва заметно качаю качаю головой. И здесь ей тоже не хватает опыта брата. Грей знает, когда и как предложить взятку, а она знает лишь то, что это срабатывает, когда это делает он.

— Доктор Грей, говорите? — переспрашивает женщина.

— Да, с Роберт-стрит. Меня зовут Мэллори.

— Боб! — рявкает женщина так громко, что мы все вздрагиваем. Ей приходится крикнуть еще раз, прежде чем дверь в конце коридора открывается. Кто-то в подвале издает вопль, следом раздается одобрительный гул.

Женщина свирепо смотрит на мальчишку, спешащего к ней.

— Разве я не велела тебе закрывать за собой дверь? — Она поворачивается к нам. — Прошу простить за шум, леди. Там внизу играют в карты.

— В карты? — уточняю я. — А я слышала, что это бойцовский клуб. Ах да, я и забыла первое правило бойцовского клуба: никому не рассказывать о бойцовском клубе.

Саймон косится на меня.

— А есть второе правило?

— Ага. Никогда не упоминать о бойцовском клубе.

— Это на случай, если кто-то прослушал первое?

— Именно. — Я поворачиваюсь к женщине за стойкой. — Есть шанс взглянуть на «карточную игру», раз уж мы уже выучили и первое, и второе правила?

Она меряет меня взглядом. Затем поворачивается к мальчишке.

— Позови Джека. Эти леди и молодой человек хотят с ним поговорить.

— Скажи ему, что это та самая Мэллори, со вчерашнего вечера, — добавляю я.

Мальчишка смотрит на женщину, та кивает.

Пока он убегает, я спрашиваю:

— Значит, бойцовский клуб мне не видать?

— Для леди здесь не место.

— Вот и славно, потому что я не леди.

— Я уже начинаю склоняться к этому мнению, — отвечает она тоном, в котором не чувствуется оскорбления. — Однако ваша подруга — совершенно точно леди.

— Верно, но она к тому же химик. Если вам понадобятся обезболивающие или джентльменам внизу, обращайтесь к ней. — Я кошусь на Айлу. — Я знаю, ты делаешь их для брата.

— Слишком часто, — бормочет она. — И если ты расскажешь Дункану, что в этом здании бойцовский притон…

— Не могу. Это нарушило бы и первое, и второе правило бойцовского клуба.

— Неужто я слышу мисс Мэллори? — раздается голос: дверь в подвал снова открывается, и выходит Джек.

— Твоя знакомая? — спрашивает женщина за стойкой.

Джек склоняет голову набок, изучая меня.

— Пока не уверена. Она кажется довольно странной птицей.

— Вот почему я и решила, что она твоя подруга.

Джек отмахивается от женщины.

— Не обращай внимания на Элспет. Она, конечно, совершенно права. Будучи одной из моих старейших и ближайших подруг, она знает мой вкус на людей. Итак, мисс Мэллори, если вы пришли по поводу вчерашних дел — мне нечего вам сказать. Я поговорила с тем человеком, и она обдумывает предложение.

— Хорошо, но вообще-то мы пришли не за этим.

Взгляд Джека скользит по Айле и Саймону. Остановившись на Саймоне, она хмурится.

— Мы знакомы?

Он выпрямляется, хотя и пытается это скрыть; когда он заговаривает, в его голосе слышится холод, маскирующийся под формальность.

— Не думаю, что мы встречались, мисс.

— Не встречались, но мне кажется, что я… — Она осекается, её глаза расширяются. — О. Да. Теперь вижу.

Он напрягается еще сильнее. Быть в центре викторианского скандала — это не то же самое, что видеть своё фото на каждой полосе новостей. Несмотря на всю скандальность его истории, у него не самое запоминающееся лицо, да и «Саймон», полагаю, имя не настоящее. Но это не значит, что его никто не узнает — либо кто-то из прошлой жизни, либо те, кто видел его художественные портреты.

Джек продолжает:

— Что ж, рада видеть, что вы крепко стоите на ногах, сэр. Паршивая вышла история. Денежные мешки думают, что могут откупиться от чего угодно и растоптать каждого, кто встанет у них на пути.

Саймон немного расслабляется и бормочит:

— В точку.

Джек снова поворачивается ко мне.

— Так зачем же вы пришли, мисс Мэллори?

— Я бы предпочла поговорить с глазу на глаз.

Она оглядывается.

— Здесь никого, кроме Элспет, а имея дело с кем-то, кого я плохо знаю, я уяснила, что присутствие друга — это преимущество.

— Ладно, пусть так. — Я достаю сложенный листок и протягиваю ей.

Она разворачивает его и лишь бегло просматривает.

— А-а.

— Вы продали информацию о нашей вчерашней встрече этому репортеру. Я не виню вас за желание заработать на жизнь, хотя и надеялась, что вы более порядочны.

— Вот как?

— Я оптимистка. Иногда до наивности. Я ошиблась, но я пришла не для того, чтобы качать права из-за продажи истории. Это ваше дело. Этот автор знает о смерти лорда Лесли то, чего не знают другие. Я хочу поговорить с ним — лично или через переписку. Я могу предложить информацию по делу в обмен на встречную.

— Информацию по делу? От доктора Грея, я полагаю, и его друга, детектива МакКриди?

— Именно.

— Кажется, вы многого от меня хотите, мисс Мэллори, — произносит она, прислонившись к стойке. — Сначала контакт с тем человеком, теперь с этим.

— Я предлагаю обоим нечто взамен. Первому — защиту. Второму — информацию.

— М-м, да, но у меня такое чувство, что то, о чем вы просите, для вас ценнее. — Она опирается бедром о стойку. — Или, по крайней мере, для вашего нанимателя, доктора Грея, чья сестра… — Её взгляд переходит на Айлу. — А-а. Теперь я понимаю, зачем вы привели подругу. Леди Лесли, я полагаю?

— Вы ошибаетесь, — сухо бросает Айла.

— Она химик, — подает голос Элспет. — По крайней мере, сама так утверждает.

— Ну что ж, в таком случае вы — та самая вторая сестра, верно? Вдова. — Джек делает паузу. — Хотя, полагаю, это больше не выделяет вас на фоне леди Лесли.

Айла молчит.

— Леди Лесли, — размышляет Джек, — которую обвиняют в отравлении мужа. Леди Лесли, у которой сестра — химик. Удивительно, что никто еще не провел эту параллель.

Я оказываюсь перед Айлой раньше, чем она успевает моргнуть; моё плечо сталкивается с плечом Саймона — он среагировал так же быстро.

— Нет, — говорю я. — Если эта параллель всплывет в листке вашего дружка-репортера, я сочту, что информация исходила от вас, а это было бы весьма неблагоразумно.

Её брови взлетают вверх.

— Это угроза?

— Я бы предпочла обойтись без них. Угрозы — это грубо, они переводят дискуссию в русло вражды. Точно так же, как ваши намеки в адрес моего нанимателя.

— Согласен со всеми пунктами, — вставляет Саймон. — Если связь и будет установлена, то лучше бы не этому конкретному автору её проводить.

— И ни слова о нашем груме, — добавляет Айла. — И о его злоключениях.

Джек вскидывает руки.

— Ладно-ладно, не кипятитесь так. Но связь всё равно заметят. Возможно, вам лучше самим сыграть на опережение? Дайте моему другу-писаке эксклюзивное интервью.

Когда Айла напрягается, я вклиниваюсь:

— Вы вообще понимаете, что говорите с сестрой женщины, которую обвинили в убийстве? Зять миссис Баллантайн умер только вчера ночью. Она не свидетельница, случайно увидевшая преступление. Она — член семьи и покойного, и обвиняемой.

— Хорошо. Тогда мой друг может проинтервьюировать доктора Грея.

— И в чем разница? — Я встречаюсь с ней взглядом. — В том, что он мужчина и потому лучше справится с подобным разговором?

Она снова машет рукой.

— Ладно, ладно. Но смею заметить, что миссис Баллантайн может передумать, когда новости всё-таки выплывут наружу. Обещаю, мой друг проведет честное и непредвзятое интервью.

— Таких не бывает, — отрезаю я. — Не тогда, когда акулы почуяли вкус крови.

— Акулы? Вы недолюбливаете прекрасную профессию газетного репортера, мисс Мэллори?

— Я питаю умеренное уважение к тем репортерам, которые доказали, что им можно доверять. Но, по моему опыту, слова «честное и непредвзятое» — это лишь наживка, на которую ловят тех, кто отчаянно хочет оправдаться. Это как полицейские, обещающие подозреваемым быть «честными и непредвзятыми», если те выложат свою версию событий. Я не оспариваю их право заниматься своим делом. Но это не значит, что я хочу прикармливать для них хищников.

— Вы говорите то, что думаете, не так ли, мисс Мэллори? Могу я предположить, что вы предпочли бы исключить из этого дела своих нанимателей и коллегу-слугу и договариваться со мной напрямую? Заключить сделку лично с вами?

— Да.

— Что ж, по рукам. Я дам вам то, что вы хотите, в обмен на бой. — Джек указывает на дверь в подвал. — Судя по тому, что я слышала, вы знаете, что там происходит.

— Знает? — хмыкает Элспет. — Она жаждет это увидеть.

— Что ж, это ваша счастливая ночь, мисс Мэллори. Вы сможете не только посмотреть, но и поучаствовать. У нас там внизу паренек, новичок в кулачном деле. Выйдите против него на ринг, и — победите вы или проиграете — я передам ваше предложение моему пишущему другу.

— Вы хотите… — задыхается Айла. — Вы хотите, чтобы Мэллори дралась?

— Вы её видели, мэм? Она в этом деле посильнее меня будет, потому-то я и не предлагаю себя в качестве противника.

— Нет, — говорю я. — Я не собираюсь боксировать с каким-то мальчишкой на потеху публике ради предложения, которое еще могут отклонить.

— О, сомневаюсь, что мой пишущий друг откажется.

— Идите к нему и пусть он платит вам как посреднику. Мы тоже вам заплатим.

— Нет, — отрезает Элспет. — Раз вы говорите, что девка умеет драться, я хочу это видеть. Четыре шиллинга за каждый раунд, что продержишься на ногах.

— А сколько всего раундов? — спрашивает Айла.

— Пять. Целая гинея в кармане, если победишь, милочка.

— Тогда я дам тебе гинею, если ты откажешься, — заявляет Айла.

Глаза Элспет сужаются.

— Шесть шиллингов за раунд.

— Я дам столько же.

Я поворачиваюсь к Элспет:

— А не могли бы вы предложить гинею за раунд? Не то чтобы я соглашусь, но раз миссис Баллантайн готова платить столько же, это был бы неплохой бонус к моему квартальному заработку. — Я вскидываю руки, когда обе начинают говорить одновременно. — Нет, я не буду драться.

— Боишься проиграть, девка? — подначивает Элспет.

— Если это попытка взять меня «на слабо», вы выбрали не ту тактику. Я умею драться и буду это делать, если придется защищаться, но я не дерусь ради забавы. И не дерусь ради денег. И уж точно, черт возьми, не на публику.

— «Черт возьми»? — переспрашивает Джек.

— Это американское словечко. Суть в том, что я не дерусь.

— Тогда, боюсь, я не передам ваше послание моему пишущему другу.

Я пожимаю плечами.

— Воля ваша. Они были первыми в моем списке, но завтра утром у меня встреча с Джозефом МакБрайдом, я сделаю то же предложение ему.

МакБрайд — еще один автор листков; я понятия не имею, как с ним связаться и его ли это вообще имя, но по выражению лица Джека понимаю, что блеф удался.

— Я бы предпочла иметь дело с вами, — продолжаю я. — И с вашим другом-автором, который, кажется, скорее оценит мою информацию и даст что-то взамен. Потому я и пришла к вам первой, но, очевидно, ваш друг в помощи не нуждается. Надеюсь только, они не слишком расстроятся, узнав, что вы отвергли моё предложение. А они узнают.

— Вы об этом позаботитесь? — уточняет Джек.

Я снова пожимаю плечами.

— Ваш друг кажется лучшим репортером, так что я, возможно, захочу иметь с ним дело по другому случаю. Найду способ связаться иначе.

— И лишить меня платы.

— Нельзя требовать плату за доставку, если вы ничего не доставили.

Джек только вздыхает.

— А я-то думала, вы веселая.

— «Веселая» и «доверчивая дурочка» — это два очень разных понятия. — Я поворачиваюсь к Айле. — Нам нужно что-нибудь еще?

— Нет, — ледяным тоном отвечает она, не сводя глаз с Джека. — Я убеждена, что мы впустую потратили время. Именно поэтому я и предлагала встретиться с мистером МакБрайдом напрямую, а не пытаться выйти на этого безымянного борзописца через посредников.

— Вы были правы. Я — нет. Не в первый раз и не в последний.

Мы направляемся к выходу, Саймон пристраивается следом.

— Подождите, — бросает Джек, и само это слово звучит как тяжелый вздох. — Я передам сообщение. За одну крону.

— Сделаем… — начинаю я, но Айла меня обрывает.

— Одна крона, если ответ на наше предложение будет благоприятным, — чеканит она. — Ничего, если нет.

— Идет, — соглашается Джек. — Ответ будет к десяти завтрашнего дня. Я принесу его на Роберт-стрит.

— Последнее предложение, — говорит Элспет, когда я открываю дверь. — Полсоверена за раунд, если предупредите за неделю, чтобы я могла устроить закрытый поединок.

— Я не дерусь ради денег, — повторяю я. — И не дерусь на публику. Доброго вечера вам обеим.

Когда дверь закрывается, я поворачиваюсь к Айле:

— Вы же в курсе, что я уже мысленно потратила те деньги, что вы мне предлагали?

— Смею ли я спросить, на что?

— На платья с карманами размером с нож. И еще на пистолет. Карманный пистолет и карманы, в которых я, черт подери, его не потеряю. — Я кошусь на пару студентов, передающих друг другу фляжку. — И на одну из таких штук тоже. Или на две.

— Юношей? — с улыбкой уточняет Саймон.

— М-м, это мне, пожалуй, не по карману. Я хочу платья с потайными карманами под нож и пистолет, сам карманный пистолет и фляжку для виски.

— Ты хоть представляешь, сколько всё это стоит? — спрашивает Айла. — После того удара по голове, я имею в виду.

— Я соглашусь на карманы поменьше в моих нынешних платьях и пистолет. Крошечный такой, очаровательный пистолет.

Она качает головой, и мы продолжаем наш путь по улице.

Глава Двадцатая

Мы вернулись в дом; Саймон в конюшне, дверь за нами закрыта. Айла вглядывается в конец коридора и кивает на полоску света под дверью, ведущей в похоронное бюро.

— Дункан работает допоздна, — замечает она.

— Он всегда работает допоздна, — отзываюсь я.

— Тебе стоит пойти поговорить с ним.

— О том, что он засиживается? Ну уж нет, это не моё дело. К тому же у меня сложилось впечатление, что он не перетруждается. Если занимаешься тем, что тебе нравится, это не кажется работой. — Пока я говорю, я меняю уличные ботинки на домашние — процесс этот совсем не быстрый. — Проблема возникает тогда, когда работа — это всё, что у тебя есть. Плавали, знаем. Не думаю, что у доктора Грея есть такая проблема, верно?

— Нет, и я не предлагала тебе говорить с ним об этом. Я имела в виду — поговори с ним о том, что произошло сегодня, с Саймоном.

— М-м, это тоже не моё дело.

— Разве он не послал Саймона следить за нами обеими?

— Он послал Саймона следить за вами. Я просто оказалась рядом.

— Полагаю, это неверное истолкование ситуации. Однако я считаю, что обсудить это с ним — именно твоя задача, раз уж он включил тебя в свою уловку. К тому же я…

Она достает мятную пастилку из жестянки — её личный признак стресса.

— К тому же я прошу тебя поговорить с ним, Мэллори, потому что если это сделаю я, то всё испорчу. Я обижусь, даже если он этого не хотел. Я заставлю его чувствовать себя виноватым, хотя он просто пытался поступить правильно. Я буду искренне намерена подойти к вопросу логически, но у меня не выйдет, и в итоге ничего не решится, я просто вылечу из комнаты в гневе, а он в следующий раз станет еще хитрее, подсылая за мной Саймона.

Когда я не отвечаю, она застегивает последнюю пуговицу на домашних ботинках.

— Я ставлю тебя в неловкое положение. Прости. Ты права. Я должна разобраться с этим сама.

— Нет, в твоих словах есть смысл. Я просто не уверена, что смогу это донести. Ты не единственная, кого доктор Грей видит не совсем ясно, несмотря на все свои добрые намерения. Он знает, что я не «просто горничная», но это не значит, что я могу говорить с ним на равных.

— Разве вы не на равных?

— О, я-то думаю, что на равных.

— Правда? Разве он не просил тебя называть его по имени? И всё же, даже когда рядом только я, ты называешь его «доктор Грей».

— Это сложно.

— Тогда, возможно, это шаг к тому, чтобы стало проще.

— И заодно к решению проблемы, которую ты хочешь на меня спихнуть?

Её губы дергаются в улыбке.

— Одно действие может иметь несколько целей и последствий. Так уж вышло, что это пойдет на пользу нам обеим.

— Ладно, — ворчу я. — Поговорю я с твоим братом.

— С Дунканом.

— С твоим братом, — повторяю я и направляюсь по коридору к той самой освещенной двери.

Я проскальзываю в похоронное бюро. Грей в своем кабинете, дверь приоткрыта. У меня возникает искушение прокрасться и посмотреть, насколько глубоко он погружен в работу, а затем тихо ретироваться, если он занят. Однако если меня поймают, это даст повод обвинить меня в том, что я «шпионю».

К тому же это жульничество. Я хочу, чтобы он был по уши в делах, тогда я смогу избежать этого разговора. О, поговорить-то нужно, и я, пожалуй, действительно лучший кандидат для этого. Просто я не хочу его злить. В этом вся суть. Я не хочу делать ничего, что заставит его снова возвести свои стены.

Но речь сейчас не обо мне. Речь о его сестре, и именно эти отношения имеют значение. Я лишь гостья в их мире, в их жизнях. Я могу отплатить Айле за её доброту, сделав это для неё, даже если это повредит моим шатким отношениям с Греем.

Я заглядываю в дверь. Грей уже поднял взгляд, услышав мои шаги. Он что-то писал; на лбу виднеется чернильное пятно, видимо, он проводил рукой по волосам.

— Мэллори, — произносит он, откладывая перо. — Надеюсь, вечер прошел удачно.

— Джек согласилась передать сообщение автору листков.

Он жестом приглашает меня войти.

— Не нужно топтаться в дверях. Я всего лишь делал заметки по расследованию. Я знаю, вы так делаете, и это кажется отличным способом упорядочить мысли. В своей основной работе я всегда так поступаю, но поскольку сыск — не моё призвание, мне это казалось излишеством, и…

Он замолкает, заметив выражение моего лица.

— Что-то не так, а я тут разглагольствую, пока вы вежливо ждете, когда я закончу.

— Скорее с удовольствием слушаю, чтобы оттянуть разговор, который мне совсем не хочется начинать.

Я говорю это с улыбкой, но его бдительность мгновенно взлетает до небес.

— Понимаю, — произносит он. — Полагаю, вы нашли способ вернуться.

— Вернуться…?

— В ваше время.

— Нет, дело совсем не в этом.

Его плечи на долю дюйма расслабляются.

— Входите тогда. Хотите выпить?

— Я бы очень хотела выпить, но это станет лишь очередным предлогом отложить разговор. — Я делаю глубокий вдох. — Мы с Айлой знаем, что Саймон следил за нами сегодня. Точнее, это было ваше распоряжение, но мы его раскусили и предложили ему сопровождать нас открыто.

— А-а. — Он снова берет перо и постукивает им, словно сбивая излишки чернил. — Я понимаю, вы находите мои маневры предосудительными. Однако…

— На самом деле — нет. В смысле, я не нахожу их предосудительными. Но я считаю покровительственный тон неуместным: вы соглашаетесь отпустить нас, а затем подсылаете Саймона. Это как признать, что ребенок достаточно взрослый, чтобы самому сходить в лавку, а потом плестись за ним следом. Это понятно в отношении ребенка, которому нужно почувствовать ответственность без лишнего риска. Но мы с Айлой не дети.

Стена снова каменеет.

— Я это понимаю.

— Отношение к женщинам как к детям всегда только портит дело, потому что исторически нас именно так и классифицировали. Но я не собираюсь читать вам лекции об этом. И не собираюсь читать лекции о том, что нам — как женщинам — нужен сопровождающий в Старом городе по ночам, потому что, честно говоря, я с этим согласна.

— Вы… согласны?

— Согласна. — Я вхожу в кабинет и сажусь перед его столом. — Дело не в том, можем ли мы за себя постоять, а в том, что мы — мишени из-за нашего пола и мнимой слабости. Возможно, мне следовало осознать это сразу, но — как и Айла — я болезненно это воспринимаю. Даже в двадцать первом веке я знаю, что мне не стоит идти по пустой улице одной посреди ночи. Черт, я ведь именно так здесь и оказалась, верно?

— Верно…

— Быть в опасности только потому, что я женщина — это паршиво. Реально паршиво. Но то, что ситуация должна быть иной, не означает, что я могу вести себя так, будто она уже изменилась. Это было бы всё равно что увидеть, как мой дом горит, и всё равно решить войти внутрь, потому что он не должен гореть. Пока пожар не потушен, я не могу так рисковать, как бы это ни было неудобно и как бы мне ни хотелось сказать, что со мной всё будет в порядке, что я буду осторожна и не обожгусь.

Я откидываюсь на спинку стула.

— Я разболталась, да? Пытаюсь объяснить концепцию, которую мне самой до сих пор трудно принять, что я не могу делать всё то же самое, что делают мужчины.

— Из-за мужчин, — уточняет он. — Полагаю, в ваше время опасность исходит от них же.

— Да, но если сказать так вслух, тут же раздастся боевой клич «не все мужчины». Не все мужчины опасны. Не все мужчины — козлы. Не все мужчины собираются ограбить меня или напасть.

— Хотелось бы надеяться, что это очевидно. Утверждение, что врачи могут принести больше вреда, чем пользы, определенно не означает, что так поступают все.

— Верно. Мудро остерегаться врачей, ведущих сомнительные дела… так же как мудро для женщины проявлять осторожность в злачных кварталах Викторианской эпохи ночью без сопровождения мужчины. Мне нужно было, чтобы вы указали на это, доктор Грей. Вы сами вызвались пойти с нами, и я подумала, что вам просто не хочется пропускать приключение. Если бы вы прямо сказали, что считаете это небезопасным, мы бы ощетинились, но согласились. Но если вы укажете на это прямо, вы окажетесь в паршивом положении человека, который нас оскорбляет.

— Да.

— Альтернативой было подослать к нам Саймона, что ставит его в паршивое положение.

Он кладет перо.

— Я об этом не подумал.

— Это еще и рискованнее: мы могли обидеться сильнее, чем если бы вы прямо сказали об опасности. Выход — в компромиссе. Я признаю сейчас, что соваться туда ночью в одиночку небезопасно. Я смогу донести это до Айлы.

— В ответ я признаю, что не только поставил Саймона в трудное положение, но и проявил покровительственный тон по отношению к вам и моей сестре.

— И в будущем вы не станете подсылать Саймона — или кого-то еще — присматривать за нами, если мы откажемся от сопровождения?

Он колеблется.

Я подаюсь вперед.

— Мы обсудим Айлу через минуту, это другой вопрос, но я способна анализировать ситуацию и оценивать угрозы. Если я ошибусь, то сама разберусь с последствиями. А если вы отменяете моё решение…

— …то это и есть самое точное определение покровительственного тона, — говорит он со вздохом.

— Ага. Поскольку я в этом времени человек новый, мне нужна помощь, чтобы понимать его опасности, но мне также нужно, чтобы последнее слово оставалось за мной. Айла… это другое дело. — Я кошусь на дверь и понижаю голос. — Могу я говорить откровенно на этот счет, доктор Грей?

— Разумеется.

Я объясняю, как я трактую ситуацию: Айла не может адекватно оценить опасность, потому что её от неё оберегали.

— Решение не в том, чтобы и дальше держать её в тепличных условиях, — говорю я. — Или делать за неё выбор.

— Оно в том, чтобы дать ей необходимые данные и опыт для оценки опасности — так же, как я буду делать это для вас.

— Плюс инструменты для защиты. Уроки самообороны. Оружие — и обучение тому, как им пользоваться.

Когда он медлит, я добавляю:

— Вы боитесь, что её жажда приключений доведет её до беды.

Он выдыхает с облегчением, будто рад, что ему не пришлось произносить это вслух.

— Да.

— Что, опять же, является покровительством. — Я выдерживаю паузу. — Точно так же, как её отношение к вам порой бывает покровительственным. У меня нет братьев или сестер, но я вижу в этом как прекрасную сторону, так и раздражающую. Она иногда относится к вам как к младшему братишке, которого нужно оберегать от таких угроз, как «рассеянность».

У него дергается щека, но я продолжаю.

— Она — старшая сестра, которая сама влипла в неприятности в погоне за приключениями, ослепленная всем на свете… как это было, когда она выходила замуж.

— Вы и об этом знаете.

— Я знаю, что она вышла за козла, и вы говорили ей, что он козел, а она не оценила вашего предупреждения. Это вызвало трения, пока она не поняла, что вы были правы… и неловкость после. По крайней мере, для неё.

— Для нас обоих. — Он потирает рот. — Я не хочу обременять вас нашими семейными неурядицами, но — да, я не хотел оказаться правым насчет Лоуренса. По очевидным причинам. Она настрадалась с ним. Больше, чем когда-либо признает.

Я смягчаю голос.

— Знаю. Но Айла уже не та девчонка, что вышла за Лоуренса, а вы не тот мальчик, которого нужно оберегать от рассеянности. Я поговорю с Айлой. Мы добьемся того, что она поймет: нельзя втихаря смываться в Старый город по ночам… и того, что вы поймете: нельзя подсылать Саймона следить за ней.

Он молчит какое-то время. Затем спрашивает:

— Хотите выпить сейчас?

Я притворяюсь, будто в изнеможении валюсь на его стол.

— Пожалуйста. Я знаю, что оторвала вас от дел, так что возьму с собой.

— Дела, от которых вы меня оторвали, касаются нашего расследования. Я бы очень хотел услышать ваше мнение о моих теориях и выводах… если только предложение оставить меня в покое не было вашим вежливым способом сказать, что вы сами хотите побыть в одиночестве.

— Если бы я этого хотела, я бы так и сказала.

— Хорошо. — Он поднимается из-за стола. — Виски или бренди?

— Если у вас нет пива, ответ всегда будет — виски.

Глава Двадцать Первая

Изучая заметки Грея, я понимаю, насколько его мозг отличается от моего. Меня называли методичной, что всегда подразумевает некую «тягомотность». Я же предпочитаю слово «организованность». Я очень структурный и дотошно организованный человек. Это распространяется и на мою жизнь. Я целеустремленна в своих планах, иногда в ущерб всему остальному, например, я совсем забросила социальную жизнь в погоне за местом в отделе тяжких преступлений.

Как только я осознала, что в ближайшее время домой не вернусь, моим первым шагом стала перестановка в спальне Катрионы. Люди подшучивали надо мной, говоря, что у меня ОКР, и это меня бесит, но только потому, что они превращают серьезный диагноз в шутку. Мне просто нравится порядок. Так мой мозг функционирует лучше всего. Видя беспорядок, я искренне недоумеваю, как в такой комнате можно расслабиться.

Как уже упоминал Грей, я веду дневник дела. Не то чтобы я была на этом помешана, но мне нравится упорядочивать мысли. Я записываю всё, и когда обдумываю теорию, завожу новую страницу и переписываю улики в зависимости от того, подтверждают они эту теорию или опровергают.

Мозг Грея работает иначе. Мне следовало это понять. Я видела, как он неистово что-то строчит. Со стороны это выглядит как безумные каракули, но когда я видела его почерк — он завидно идеален. Это, как я поняла, не столько личная черта, сколько продукт викторианского образования. В мире без компьютеров почерк обязан быть разборчивым. Мой — средний по меркам двадцать первого века, но для него это сущие каракули.

Несмотря на идеальную каллиграфию, его заметки… Что ж, требуется время, чтобы их расшифровать, а когда это удается, я чувствую одновременно недоумение и легкую зависть. Это напоминает мне мой единственный университетский курс математики. Профессор исписывал старомодную доску цифрами и уравнениями, которые мой мозг с трудом переваривал, потому что это больше походило на современное искусство, чем на математику.

Страницы Грея испещрены записями: горизонтальными, вертикальными, диагональными, и все они соединены стрелками, на которых тоже что-то написано, а некоторые линии безжалостно зачеркнуты. Начав читать, я понимаю, что он делает. Он берет данные, связывает фрагменты между собой, строит догадки о других связях и отметает те, что кажутся неправдоподобными. Это хаотично, но блестяще. И зависть исходит от той моей части, которую задевает ярлык «методичности», от той части, которой кажется, что мой интеллект — самого заурядного толка, где «отлично» означает, что я вкалывала как проклятая, в то время как людям вроде Грея нужно приложить усилия, чтобы не получить высший балл.

Мы обсуждаем его выводы, и это заставляет меня чувствовать себя немного лучше, потому что он явно ценит мое мнение, да и в итоге он не нашел ничего такого, чего бы не было в моих гораздо более приземленных записях.

Очевидной связи между жертвами нет, если не считать того, что все они, похоже, были паршивыми мужьями. Это, к сожалению, приводит нас к тому, чего нам так не хотелось признавать: жены отравили своих мужей, получив яд у одного и того же третьего лица.

В само понятие «ядовитой сети» заложена идея о том, что женщины узнают об отравителе от общего знакомого. Это как сетовать, что твой парикмахер уходит на пенсию, и подруга советует тебе своего.

Это подразумевало бы, что леди Эннис Лесли знала либо миссис Янг, либо миссис Бёрнс. Графиня, знакомая с женой могильщика или женой мутного коммивояжера. В современном мире это не было бы чем-то неправдоподобным, хотя, скорее всего, это были бы деловые отношения — одна из молодых женщин могла быть маникюршей Эннис или её уборщицей. Здесь эта концепция тоже применима, но между ними был бы буфер. Не маникюрша и не уборщица, а прачка или швея… к которой Эннис обращалась бы только через слуг. Кроме того, насколько удалось выяснить МакКриди, и миссис Янг, и миссис Бёрнс работали на дому. Да, мы знаем, что у миссис Янг было и другое занятие, но «натурщица» вряд ли могла свести её с Эннис.

Мы проводим два часа и выпиваем по два стакана виски, изучая записи Грея и строя теории. Вскоре под воздействием алкоголя и недосыпа мы уже не сидим на стульях. Не совсем понимаю, как это вышло, но к тому времени, как мы начинаем набрасывать версии, мы оба сидим на полу.

Сидим в высшей мере пристойно, стоит заметить. Пристойно по меркам двадцать первого века. Грей сидит, прислонившись спиной к книжному шкафу, одну длинную ногу вытянул, другую согнул, придерживая стакан виски на колене. Я устроилась по-турецки в другом углу.

Я слушаю, как Грей говорит, и смотрю на него; он жестикулирует так, как никогда не делает, если не увлечен темой целиком и полностью. Дело не только в руках. Он снял пиджак и ослабил галстук, волосы рассыпались по лбу, а вместе с тенью отросшей щетины он совсем не похож на викторианца. Он выглядит… Ну, он выглядит просто как парень. Как парень, который вместе со мной сбежал с официального мероприятия, скажем, с семейной свадьбы, и мы забились в угол, чтобы выпить и поболтать.

Грей меньше чем на год старше меня, о чем бывает трудно помнить, и не только потому, что я нахожусь в гораздо более молодом теле. Он кажется намного старше. Возможно, в нем говорит викторианец. Но также и груз ответственности — ведь на него возложили роль патриарха еще до того, как ему исполнилось тридцать.

Его брат самоустранился, и хотя миссис Грей — безусловная матриарх в семье, чей авторитет выше авторитета Грея, для внешнего мира именно Грей — главный. Он несет ответственность за мать, за Айлу, возможно, теперь даже за Эннис, когда её муж мертв. Это значит, что он не может позволить себе быть молодым, но здесь, в этот момент, он активно жестикулирует и объясняет какую-то научную концепцию, от которой мой нетрезвый мозг идет кругом.

Когда он спрашивает: «Каково это?», мне приходится прокрутить в голове последние несколько фраз, уверенная, что я что-то упустила.

— Каково… что именно?

— Быть… — Он указывает на меня.

— Женщиной?

— Нет, нет. Быть в чужом теле. Я постоянно об этом думаю. Это ведь не ваше тело, и это должно быть крайне дезориентирующим опытом.

— Дезориентирующим. — Я задумываюсь. — Это идеальное слово.

— Ведь это не просто другое лицо в зеркале, это движение в теле, которое вам не принадлежит, которое не должно ощущаться вашим собственным. — Он подтягивает ноги, садясь по-турецки, и подается вперед. — Я полагаю, оно совсем не похоже на ваше прежнее?

— Совсем не похоже.

— В чем отличия?

— Хм. Ну, во-первых, я на несколько дюймов выше.

— И…?

Я прихлебываю виски.

— Вес у меня примерно такой же, но во мне больше мышц, чем изгибов. Я спортивного телосложения.

— Катриона — нет.

— Нет, но у неё есть та сила, порожденная трудом и повседневным бытом, к которой я не привыкла.

— Значит, вы выше и суше. А остальное? Каково это — не видеть в зеркале собственного лица?

— Дезориентирующее? — Я улыбаюсь. — Это как носить костюм. Здесь люди когда-нибудь их надевают? Ну, за пределами театра?

— Бывают балы-маскарады, но они не совсем в моде.

— А у вас есть Хэллоуин? Я знаю, что традиция «кошелёк или жизнь» в основном североамериканская, но не уверена насчет самого праздника. Вы празднуете что-нибудь тридцать первого октября?

— Есть Самайн, хотя на него смотрят неодобрительно.

— Ладно, так вот, в Северной Америке Самайн превратился в Хэллоуин. Дети наряжаются в костюмы. Иногда это принцессы или супергерои, но традиционно — всякая жуть. Поверьте, я обожала жуть. Ведьмы. Скелеты. Мрачный Жнец.

— Memento mori.

Я киваю.

— Признание того, что все мы когда-нибудь умрем. Корни праздника — в язычестве и почитании мертвых. Вам это, наверное, кажется очень странным: маленькие дети ходят от двери к двери и получают сладости за то, что нарядились ведьмами и призраками.

— Сладости?

— Стучишь в дверь и говоришь: «Кошелёк или жизнь». Ты угрожаешь им каверзой, если они не дадут тебе угощение, но никаких каверз нет. Только конфеты — сладости.

— Кондитерские изделия?

Я ухмыляюсь.

— Я так и знала, что эта часть вам понравится.

— Я не слишком большой любитель конфет как таковых, предпочитаю выпечку и печенье, но, полагаю, я мог бы сделать исключение ради целой тарелки угощений.

— Тарелки? Берите выше — целого мешка.

— Звучит совершенно восхитительно.

— Так и есть. — Я отпиваю виски. — Вот на что это похоже. Будто я надела маску викторианской горничной. Только я не могу её снять. И это…

— Дезориентирующее.

— Ага.

— А если бы вы могли снять маску? Что под ней?

— Я.

— А именно?

Я жму плечами.

— Волосы темнее. Короче — до плеч. Зеленые глаза. Лицо поуже. Зубы ровнее — Катриона, без обид.

Он наклоняет голову и щурится, будто пытается это представить.

— Белая кожа? — спрашивает он.

Я кривлюсь.

— Простите, забыла упомянуть. Да, я белая. В мое время, в моей части света мы склонны принимать это за вариант по умолчанию, пока не сказано иное, мы предполагаем белого человека, и это паршиво.

— В остальном жизнь для того, кто не является белым в преимущественно белой стране, стала лучше?

— Мне, как белому человеку, трудно на это ответить. Вы врач, что для вас здесь необычно. В Канаде мы бы и глазом не моргнули. Но у вас всё равно находились бы новые пациенты, которые спрашивали бы, откуда вы приехали, и ожидали бы от вас акцента.

— Ничего нового, значит.

— Легкость передвижения стерла границы, они стали более текучими, и это продолжается достаточно долго, чтобы никто не смел предполагать, будто цветной человек родился не в Канаде, но это всё еще…

Раздается громкий стук, заставляющий нас обоих вздрогнуть. Я порываюсь вскочить со стаканом в руке, но в этой одежде и из положения сидя на полу это не так-то просто. Я ставлю стакан, и Грей протягивает руку, помогая мне подняться. Снова стук, теперь ясно — бьют в парадную дверь.

Я тянусь проверить часы. В последнее время я наловчилась это делать, но сонный мозг забывает об изменениях, пока я не вижу чужое запястье, и мой взгляд перемещается на часы на полке.

— Уже третий час, — говорю я. — Кого это принесло в такое время?

— Кого-то в костюме, кто ищет угощения и угрожает каверзой?

— Пожалуй, это лучший из вариантов для такого часа, не так ли?

— Нет, — говорит он, проходя мимо меня в коридор. — В такие часы к нам иногда заглядывают потенциальные клиенты, если кто-то из членов семьи скончался ночью.

— Мне открыть? — спрашиваю я, поправляя платье на ходу. — Как-никак я горничная.

Он отмахивается и распахивает дверь: на пороге стоит подросток в кепке, с острым взглядом и кожей чуть темнее, чем у Грея.

— У меня послание для вашего хозяина, — говорит мальчик с английским акцентом.

— Для доктора Грея? — спокойно уточняет Грей, без тени раздражения.

— Да.

— Это я.

Мальчишка колеблется. Его взгляд ползает вверх-вниз по Грею, который просто ждет, давая парню время проанализировать ситуацию.

— Вы — доктор Дункан Грей? — спрашивает он наконец.

В его голосе нет недоверия. Это вопрос, возможно, немного настороженный, будто он боится подвоха.

— Да, — отвечает Грей. — Чем могу помочь?

— Вам нужно пойти со мной. Вам и вашей помощнице.

— То есть мисс Митчелл.

Мальчик впервые замечает меня, и его реакция столь же осторожна. Я похожа на его представление о помощнице врача не больше, чем Грей на его представление о враче.

— Полагаю, — произносит Грей, — раз вы зовете нас обоих, дело касается расследования, а не похоронных услуг, и в этом качестве мисс Митчелл — моя ученица и ассистентка.

— Как скажете, хозяин.

Я знаю, о чем думает парень — о чем думает большинство людей, когда Грей заявляет, что симпатичная девчонка-подросток — его «ассистентка».

— Она моя помощница, — чеканит Грей. — Подразумевать иное — значит предполагать, что ей не хватает каких-то качеств, которые делают её достойной этой должности. Это всё равно что предполагать, будто мне не хватает каких-то качеств, которые делают меня достойным моей.

Мальчик лишь задумчиво поджимает губы, а затем говорит:

— Справедливо. Ладно тогда. Берите её с собой.

— Благодарю, — сухо роняет Грей. — Но никто из нас никуда не пойдет посреди ночи без подробностей.

— Это еще почему? Джек говорит, вы за себя постоять умеете.

— К кому мы идем? — спрашиваю я.

— Вам дарована аудиенция у королевы, — заявляет он. — И я не про ту, что в Баки-Паласе.

— Королева Маб, — констатирую я.

— Единственная, кто имеет вес в этих краях.

Грей кивает.

— Подожди здесь, пока мы соберемся.

Глава Двадцать Вторая

Мы не переходим Маунд в сторону Старого города. Это меня немного удивляет. Когда я представляю себе женщину, приторговывающую контрацептивами, а возможно, и ядами, я рисую в воображении какую-нибудь захудалую лавчонку в самом темном из темных переулков. Но мы остаемся в Новом городе и идем, пока не достигаем ряда небольших таунхаусов неподалеку от Принсес-стрит — удобная точка перехода из Старого города и, что не менее важно, доступная для жительниц Нового города.

Пока мы приближаемся, я оцениваю ситуацию. Живет ли Королева Маб в этом особняке? Или снимает этаж для дел? Может, подвал? Последнее кажется наиболее вероятным, когда мальчишка — так и уклонившийся от ответа на вопрос о своем имени — сворачивает в мьюз, чтобы подойти к дому с тыла. И мои догадки подтверждаются, когда мы спускаемся по лестнице и входим через дверь цокольного этажа.

Внутри темно, что гораздо больше соответствует моему представлению о подобном месте. Из-за закрытой двери в конце коридора доносится низкий гул. Мы направляемся к ней, мальчик открывает её и кричит: «Они здесь, мэм». Затем он отступает, позволяя двери закрыться за нами. Проходя мимо, он бросает на Грея последний оценивающий взгляд и уносится прочь тем же путем, каким мы пришли.

Я перевожу взгляд с Грея на закрытую дверь. Он раздумывает. Затем толкает её и входит. Я следую за ним.

Мы оказываемся в комнате, которая выглядит в точности как библиотека в особняке Грея. Тома в кожаных переплетах заполняют книжные шкафы из сияющего дерева от пола до потолка. В камине потрескивает огонь. Мерцающий газовый свет освещает кресло у огня. На нем лежит книга. Грей направляется прямо к ней, но даже отсюда я вижу, что она не на английском.

Он замирает там на мгновение, пока я осматриваюсь и понимаю, что в этой комнате чего-то не хватает. Королевы Маб. Я бегу обратно в коридор и дергаю заднюю дверь. Она легко открывается.

Я колеблюсь, а затем возвращаюсь в библиотеку, где Грей стоит, склонив голову набок. Он пристально смотрит на один из шкафов, и вскоре я понимаю почему. Тот самый низкий гул доносится именно оттуда. Грей отступает и принимается изучать книги. Когда он прикасается к одной из них, я наклоняюсь и читаю название.

— «Ромео и Джульетта», — говорю я. — Первоисточник отсылки к Королеве Маб.

Он тянет за корешок, и книжный шкаф отъезжает, открывая настоящую потайную дверь. Десятилетняя Мэллори визжит от восторга. Ладно, даже тридцатилетняя Мэллори может издать тихий писк радости.

Шкаф ведет в другую комнату, освещенную гораздо ярче. Я заглядываю внутрь: помещение напоминает лабораторию Айлы, только с более старым оборудованием. На каменном столе стоят несколько ступок с пестиками и дистилляционный аппарат. Если у Айлы полки заставлены флаконами, то здесь ингредиентами занята целая стена: что-то в бутылках, что-то в мисках, а какие-то сушеные корни просто лежат на тарелках. С потолка свисают пучки трав на просушку.

За столом женщина усердно работает пестиком. Шум, который мы слышали — это какое-то автоматическое устройство для смешивания, бесконечно переворачивающее закупоренную пробирку. Когда вращение замедляется, женщина, не прерывая работы, протягивает руку и подкручивает механизм.

— Королева Маб, полагаю, — произносит Грей.

Женщина крошечная — не больше пяти футов ростом — с гладким темнокожим лицом и темными кудрями, убранными назад заколками. Потрясающими заколками, стоит добавить: настоящие произведения искусства из золотой филиграни. Её платье не менее великолепно — водопад нефритового шелка, сшитый по последнему писку моды: то, что я уже научилась называть эллиптическим кринолином — он немного выдается вперед, а сзади пышно спадает на турнюрную подушечку.

— Неужели вы не приняли меня за служанку Её Милости? — спрашивает женщина, вскинув бровь. Как и у мальчика, у неё английский акцент, но в нем слышны и другие нотки — намеки на то, что Эдинбург лишь очередная остановка в её бесконечных странствиях.

— Я бы не стал делать подобных предположений, — отвечает Грей.

В его голосе нет и тени сарказма. Никакого акцента на «Я». Тем не менее, Королева Маб щурится, изучая его. Затем вздыхает.

— Мальчишка принял вас за лакея, не так ли, — говорит она. — Стоит мне забыть его предупредить, и он совершает самую непростительную из ошибок.

— Он исправился с завидным апломбом, — замечает Грей. — И сомневаюсь, что он совершит её снова.

Она бросает сушеную траву в ступку.

— Тот самый печально известный доктор Грей, полагаю.

На этот раз он реагирует, хотя бы легким сжатием губ.

— Вам не нравится ваша дурная слава? — спрашивает она. — А мне моя нравится.

Прежде чем он успевает ответить, она продолжает:

— Можно подумать, вы выбрали бы свою стезю, не ожидая, что она принесет вам скандальную известность.

— Какую именно стезю?

— Науку о мертвых, разумеется. — Она заглядывает в ступку и добавляет несколько крошечных сухих листьев. — Человек без вашего цвета кожи и скандальной истории рождения и то удостоился бы своей доли косых взглядов и шепотков. Но вы? — Она качает головой.

— Возможно, я слишком предан своим исследованиям, чтобы позволить себе беспокоиться о подобном.

— О, вы беспокоитесь, — говорит она, не отрываясь от работы. — Вам нужно излечиться от этой специфической болезни, доктор Грей.

— И что же это за болезнь?

— Привычка беспокоиться до чертиков о том, что о вас думают другие.

Грей элегантно поводит плечом и ничего не отвечает.

— Вы молоды, — рассуждает она, продолжая работать пестиком. — Мир достаточно скоро выбьет из вас эту заботливость. — Она поворачивается ко мне. — А из тебя она уже выбита, дитя? Красивая девушка, нанявшаяся на работу к такому, как он? Девушка, что метит на более высокую ступень весьма необычной лестницы?

— Джек строит слишком смелые предположения на основе мимолетного знакомства, — говорю я.

— И разве наша подруга не права?

— Права. — Я направляю разговор в нужное русло: — Так вы и есть та самая легендарная Королева Маб.

— Не оправдала ожиданий?

— Честно? Нет. Вас назвали в честь феи. Я ожидала чего-то более… — я делаю жест рукой. — Театрального.

— Чего-то более театрального, чем потайной ход?

— Это был хороший штрих.

— Что до имени — да, я не так ослепительна, как фея. Но они хотели называть меня царицей Савской — это единственная «королева» их круга, которая похожа на меня. Я предпочла сама выбрать себе прозвище.

— Прозвище феи, способной принимать любое обличье.

— Именно.

— К тому же, если вернуться к Шекспиру — повитуха фей. Вот почему вы его выбрали. Возможно, для помощи при родах, но чаще — для того, чтобы их предотвратить.

Она смеется низким, мелодичным звуком.

— Джек права. Вы умнее, чем кажетесь. Подобные маски нам только на руку.

— Вы знаете, зачем мы здесь?

— Разумеется. Полиция считает, что я поставила яд для убийства троих мужчин, а вы защитите меня от них… вы, те, кто на них работает.

— Вы знаете, что всё сложнее, иначе не пригласили бы нас в свой дом.

— В мой дом? Это здание принадлежит пожилой паре, которая никогда не спускается в подвал и понятия не имеет, что за потайным ходом работает очень скверная женщина. Ход, который — как только вы уйдете — больше не откроется, так что вы будете выглядеть крайне глупо, если вернетесь сюда с полицией. Считайте мое приглашение актом доверия репутации доктора Грея как человека честного и непредвзятого. Или доверия к его сестре, чьи работы интересуют меня куда больше.

Маб ведет здесь замысловатую игру, которая выше моего оклада; я имела дело с черным рынком только со стороны правоохранительных органов. То, что она привела нас сюда, вроде бы дает нам власть над ней, но это иллюзия. Она тонко угрожает нам… выставляя это как акт доверия… и при этом дает понять: даже если мы воспользуемся этой информацией, это нам ничего не даст. Сама по себе — демонстрация силы.

Она права в том, что мы не выдадим полиции её логово. Мы не скажем даже МакКриди, во многом потому что, если я правильно его оцениваю, он и сам не захочет это знать. Если он не в курсе, где найти Королеву Маб, с него и взятки гладки перед начальством.

— Я не поставляла этот яд, — говорит она. — Именно этого вы и ждали от меня. — Она поджимает губы. — Неужели кто-то вообще признается в подобном преступлении?

— Иногда, — отвечаю я. — Если человек психически нездоров. Или если он этим гордится.

Или если он просто хочет получить место для ночлега и регулярную еду. Учитывая мой опыт знакомства с викторианскими тюрьмами, мне трудно такое представить, хотя, полагаю, всё возможно, если человек доведен до крайней нужды.

— Что ж, я пойду по ожидаемому пути, как бы скучно это ни звучало, потому что это правда. Я признаюсь во многих вещах, которых не следовало бы делать, но никогда — в том, чего не совершала, включая поставку яда.

— Преднамеренную, — вставляет Грей.

Она грозит ему пальцем.

— Верно. Как брат химика, вы прекрасно знаете, что большинство лекарств могут стать ядом при неправильном приеме. Однако я слышала, что здесь фигурирует мышьяк, а я его не держу. Как не держу ни стрихнина, ни цианида. Я слишком хорошо знаю, как люди полагают, будто любая женщина, имеющая дело с травами или химикатами, заодно приторговывает и смертью.

Она обводит рукой полки.

— Можете проверить сами, хотя не уверена, что это поможет. Вряд ли тот, кто продает мышьяк, станет вешать на него соответствующий ярлык.

Грей всё же подходит к полкам и начинает изучать банки. Поймав мой взгляд, он кивает, давая знак продолжать допрос.

— Вы продаете противозачаточные, — констатирую я.

Её брови хмурятся.

— Методы предотвращения беременности.

— Продаю. — Она замирает и встречается со мной взглядом. — Вас это смущает?

— Зависит от того, что именно вы поставляете, насколько это эффективно и что об этой эффективности думают ваши клиентки. Впрочем, это моё частное мнение, не имеющее отношения к текущему расследованию.

— За исключением того, что частное мнение может влиять на профессиональное. Вы опасаетесь, что я торгую бесполезным набором трав, вводя женщин в заблуждение, будто они защищены. Уверяю вас, мои методы куда эффективнее, чем…

Она осекается и смотрит на Грея.

— Не желаете ли выйти на время этого разговора? Я знаю, мужчинам такие темы в тягость.

— Я врач, и для меня это медицинский вопрос. А также социальный, поскольку я убежден, что ни одна женщина не должна рожать ребенка, которого она не готова растить.

— Что ж, надеюсь, вы и сами практикуете методы защиты.

Он моргает, а затем щурится, понимая, что она его провоцирует — проверяет на прочность его заявление о том, что ему комфортно обсуждать эту тему.

Она продолжает:

— Только не говорите мне, что вы не женаты и потому не нуждаетесь в подобных вещах, иначе я оскорблюсь, что вы сочли меня настолько глупой женщиной.

Грей лишь молча смотрит на неё.

— Надеюсь, не прерванный акт? — уточняет она. — Я знаю, анальное проникновение сейчас в моде и, пожалуй, это самый эффективный…

— Мужские щитки, — быстро перебивает он.

— Хорошие?

Он щурится еще сильнее.

— Лучшие.

— О, смею вас заверить, то, чем вы пользуетесь — не лучшее. У меня есть лучшие образцы, которыми я с радостью поделюсь с вами для пробы…

— Нет, благодарю, — отрезает он.

Она поворачивается ко мне.

— Что бы я ни продавала, это лучше прерванного акта, но хуже мужских щитков, которые, как я уже сказала, я тоже продаю — для тех женщин, которым повезло иметь столь же внимательных любовников, как доктор Грей. В этом вся проблема, мисс Мэллори, и если вы еще не в том возрасте, чтобы открыть для себя прелести опочивальни, я предупреждаю вас заранее. Мужчина скажет, что обо всём позаботился. Он может даже показать вам щиток. Но они бывают истинными магами, заставляя подобные вещи исчезать в самый последний момент.

— Раз уж последствия разгребать мне, то и ответственность лежит на мне.

— В этом и в большинстве других дел — да, не так ли? Не полагайтесь на мужчину особенно в пылу страсти в том, что он сделает правильный выбор. Он может решить, что без щитка ему будет приятнее…

Грей откашливается.

— Хорошо, доктор Грей. Перестану вас подначивать. Вы на удивление стойко выдержали эту беседу, и в награду я вручу вам упаковку моих щитков, когда будете уходить.

— Мне не нужно…

— Очень жаль. Теперь они ваши.

Я возвращаю её внимание к себе.

— Причина, по которой я спрашиваю о методах предотвращения беременности, в том, что у нас есть три женщины, обвиненные в отравлении мужей. Три женщины из совершенно разных слоев общества, и я ломаю голову, пытаясь понять, что их связывает. Какой услугой могли пользоваться все три? Такой, за которой леди Лесли предпочла бы явиться сама, а не посылать служанку.

— Аплодирую вашему ходу мыслей, мисс Мэллори. Не стану отрицать, мои клиентки приходят со всех концов города. Однако ваша теория подразумевает, что я снабжала их ядом, а не средствами защиты, что возвращает нас к моему первоначальному отрицанию.

— Я не говорю, что яд дали им вы. Я говорю, что именно так они могли быть связаны. Возможно, одна из них обратилась к вам за подобным, и вы ей отказали. Возможно, кто-то другой подслушал и направил её по иному пути.

— Кто-то из моих людей.

Я жму плечами.

— Возможно, скорее контактное лицо. Кто-то, кто знает других поставщиков травяных и химических средств.

Я ожидала, что она станет отпираться, но Маб говорит:

— Опишите остальных двух женщин.

Я кошусь на Грея, и он описывает миссис Янг и миссис Бёрнс — детали, которые мне и в голову не пришло разузнать.

— Что-нибудь необычное в них было? — допытывается она. — Что-то запоминающееся?

— Насколько мне известно, нет, — отвечает он.

— Тогда они очень похожи на многих моих клиенток, и я не могу сказать, обслуживала я их или нет.

— Ладно, — говорю я. — Последний вопрос.

— Вы хотите знать, является ли леди Лесли моей клиенткой.

— Нет, она ею является. Вы попросили нас описать только двух других женщин, а значит, вы знаете леди Если, скорее всего, как покупательницу. Мой вопрос о таллии.

Она хмурится.

— О чем?

— Таллий. Это тяжелый металл.

— Яд?

— Его можно использовать как яд. Что вы о нем знаете?

— Никогда не слышала. У него есть другое название, которое мне может быть знакомо?

— Это недавно открытый химический элемент.

Она качает головой.

— Для меня это новость. Когда я говорю, что не держу мышьяка или стрихнина, я не лукавлю. Я не химик в том смысле, в каком им является миссис Баллантайн. Я травница с некоторыми познаниями в химии. Такие средства, как ртуть, имеют свои области применения, но я с ними дела не имею.

На этом мне больше не о чем спрашивать, разве что попросить её дать знать, если она вспомнит что-то полезное для дела… особенно учитывая, что это поможет снять подозрения и с неё самой. Когда она пытается всучить Грею сверток, он отказывается, так что его забираю я.

Оказавшись на улице, я протягиваю ему упаковку.

— Мне не нужно… — начинает он.

— Мне они нужны еще меньше, — отрезаю я. — У меня нет ни малейшего желания добавлять это в мой «викторианский опыт».

Я запихиваю сверток ему в карман, игнорируя протесты.

— Что вы заметили? — спрашиваю я. — Полагаю, именно поэтому вы позволили мне вести допрос. Чтобы иметь возможность наблюдать.

— Нет, я позволил вам вести его, потому что в таких делах профессионал — вы. Но да, я также предпочитаю наблюдать. Я заметил, что её утверждение о наличии только растительных лекарств, похоже, соответствует действительности, хотя химические средства могут быть припрятаны в другом месте. Кроме того, не следует путать «растительное» с «безопасным» — это распространенное заблуждение.

— С которым мы всё еще боремся в мое время, когда люди думают, что травки всегда безопаснее таблеток.

— Да, большинство лекарств могут быть опасны при неправильном приеме, а иногда и при правильном. Поэтому я и не ожидал, что её полки будут девственно чисты от опасных веществ, и она этого не утверждала. Могу лишь сказать, что я не увидел ничего, что могло бы оказаться таллием, в том виде, в каком его описывала Айла.

Я киваю, и мы сворачиваем за угол, возвращаясь в сторону Нового города.

Он продолжает:

— Кроме того, её рассказ о том, что она использует подвал не ведающей ни о чем пожилой четы, — ложь, в чем вы, несомненно, и сами убедились.

— Я уверена, что наверху действительно живут старики, но они просто не могут не знать о присутствии Королевы Маб. Они — её ширма. А вот живет ли она там сама — это другой вопрос.

— Полагаю, что живет. Или, по крайней мере, имеет там жилье. На ней были шелковые туфли, и я не заметил ни ботинок, ни уличного жакета ни в её лаборатории, ни в библиотеке, ни у входа, где даже не было гардероба.

— Что-нибудь еще?

— Она очень хорошо образована, о чем свидетельствует её манера речи. Акцент наводит на мысль о времени, проведенном в Вест-Индии и Франции, а также в Англии. Кроме того, мальчик — её родственник. У них одинаковые подбородки и очень похожие глаза. Вероятно, он вырос рядом с ней, так как копирует многие её жесты.

— Красиво подмечено.

— А вы? — спрашивает он. — Что она поведала вам, сама того не желая?

Я кошусь на него.

Он продолжает:

— Я весьма искусен в наблюдении и интерпретации обстановки. Вы делаете то же самое с людьми. Она невольно выдала, что знает Эннис. Что еще?

— Вы правы насчет мальчишки. Я не присмотрелась к подбородку, но заметила глаза и жесты. Когда она говорила о нем, в её голосе слышалась раздраженная нежность. Что касается Королевы Маб — она напугана. Именно поэтому она нас пригласила. Она обеспокоена настолько, что готова рискнуть в надежде, что ваша репутация оправдана и вам можно доверять. Она определенно знает Эннис. Думаю, она знает одну из двух других женщин и боится, что знает и третью, возможно, под вымышленным именем. Это ставит Королеву Маб в паршивое положение. Она цветная женщина, которая очень неплохо зарабатывает сомнительным промыслом. Могла ли она быть связующим звеном? Да, но это не обязательно означает, что яд поставила именно она.

— Если только она не солгала о том, что знает, что такое таллий, опасаясь, что его поставил кто-то из её помощников или слуг вместо неё.

— Возможно. Но её замешательство выглядело искренним. Более вероятная связь — если одна или несколько из этих женщин просили у неё яд, она им отказала, а кто-то другой, возможно, конкурент, прознал об этом и предложил свои услуги. Короче говоря, я не думаю, что Королева Маб дала им яд, но я думаю, у неё есть все основания опасаться, что вину свалят на неё.

Глава Двадцать Третья

Я знаю, что нам следует идти прямиком к особняку. Уже поздно, а прошлой ночью мы едва поспали пару часов. Но я не хочу возвращаться. Совсем не хочу. Улицы Нового города безлюдны, и ночь стоит великолепная — ясная и теплая. Грей расслаблен и открыт, и мне не хочется разрушать эти чары. Хочется мерить шагами каждую пустую улицу и говорить, просто говорить.

Когда тишину нарушает звук далекой ссоры, я замираю, но это всего лишь двое пьянчуг спорят из-за скачек.

Грей касается моего плеча.

— Давайте выберем другой маршрут и избежим этого неприятного зрелища.

Мы оглядываемся. Мой взгляд цепляется за Монумент Скотта, возвышающийся над зданиями слева от нас.

Грей прослеживает за моим взглядом.

— Он всё еще стоит в ваше время?

Я улыбаюсь.

— Стоит, и я поднималась на него пару раз. Больше всего мне хотелось пробраться туда ночью, но в моё время там всё слишком надежно заперто.

— Хотите пробраться сейчас?

Когда я колеблюсь, его взгляд пустеет — та самая опускная решётка начинает падать.

— С удовольствием! — выпаливаю я. — Просто я знаю, как уже поздно, и как мало вы спали прошлой ночью, и не хочу навязываться.

— Вряд ли это можно назвать навязыванием, если я сам предложил, Мэллори, — произносит он прохладно, будто подозревая, что это лишь отговорка.

Мне хочется проклясть его за то, что он такой чертовски колючий. Вместо этого я ловлю себя на словах:

— Я правда очень хочу, если вы не против. Я как раз думала, какая чудесная ночь и как мне хочется подольше побыть на улице.

Он расслабляется.

— Что ж, решено. Давайте взойдем на монумент.

Мы на верхней площадке монумента, откуда открывается панорамный вид на город. Я высовываюсь наружу и смотрю на Эдинбург, сощурив глаза от ветра — здесь он чуть резче. Через мгновение Грей пристраивается рядом. Он подходит так близко, как только возможно, не касаясь меня, и мы несколько минут стоим в тишине, любуясь видом.

— Красиво, — говорю я.

— Сильно отличается от вашего времени?

— Местами. Я по-прежнему видела бы замок и Колтон-Хилл. Старый город всё так же отделен от Нового Маундом, но уже нет того экономического разграничения — и там, и там есть и элитные, и не слишком благополучные районы. Большинство зданий поблизости выглядят так же. Это историческое наследие, их нельзя сносить, хотя вон то здание на Принсес-стрит… — я указываю пальцем, — в моё время — лишь пустая оболочка. Один американский ИТ-миллиардер обошел правила: выпотрошил его и выстроил внутри современное здание. А вон там строится отель в форме желтой спирали. Люди уже прозвали его «золотой какашкой».

При этих словах он тихо смеется.

— Большинство современных зданий виднеются вдали. Днем самая большая разница, которую вы бы заметили, — это улицы, забитые машинами. А ночью — освещение. Даже в такой час вы бы смотрели на целое море огней.

— Должно быть, это очень красиво.

— Да… если смотреть вниз. Но огни означают световое загрязнение, из-за которого теряется ночное небо. А здесь оно еще есть. — Я смотрю вверх, улыбаясь созвездиям. — Какими бы красивыми ни были огни, я предпочитаю звезды. Ваш вид определенно лучше.

Он ничего не отвечает, но в этой тишине я чувствую груз невысказанных вопросов. Когда я оглядываюсь на него, он смотрит вдаль, на верхушки деревьев внизу.

— Каково это? — спрашивает он. — Находиться в другом месте? Вечером мы говорили о том, каково это — быть в другом теле, но я полагаю, здесь то же самое. Неуютно и чуждо.

— Чуждо — да. А неуютно…? Есть такое выражение, не знаю, есть ли оно у вас, но в моё время мы бы сказали, что я — как рыба, выброшенная на берег. Вне своей естественной среды. Хотя это не совсем так. Рыба не может дышать на суше. А я здесь дышу вполне нормально. И вполне нормально выживаю.

— Выживаете, — повторяет он. — Жизнь на самом базовом уровне. Словно в очень трудных обстоятельствах.

Я качаю головой.

— Всё не так. Ситуация может быть трудной, потому что я потеряна, во многих смыслах, и мой мозг перегружен попытками во всём разобраться. Это как оказаться в другой стране, где не знаешь обычаев и владеешь языком лишь настолько, чтобы объясниться.

— И трудно еще и потому, что это не ваш дом. Вы не можете сесть на океанский лайнер и вернуться к семье и друзьям.

Вот он — «слон в комнате». Та часть моего пребывания здесь, которая заставляет других чувствовать себя неловко — знание того, что я предпочла бы быть где-то еще.

Он хочет, чтобы я сказала, что всё не так уж плохо? Хочет, чтобы я солгала?

Пора покончить с этим разговором.

Я поворачиваюсь к нему лицом. Он всё еще смотрит вдаль.

— Доктор Грей?

Ему требуется мгновение, чтобы оторваться от созерцания и встретиться со мной взглядом, и даже тогда его глаза прищурены и непроницаемы.

— Я знаю, это трудно, — говорю я.

Он открывает рот, будто собираясь возразить.

Я торопливо продолжаю:

— Я прошу вас обучать меня как ассистентку. Прошу считать меня частью ваших расследований с детективом МакКриди. Но если бы я увидела путь домой, я бы ушла не раздумывая, бросив вас в беде. Как наемный работник, который делает вид, что пришел всерьез и надолго, лишь бы получить навыки, которые пригодятся ему в другом месте. Именно поэтому я должна быть честной и признать: если у меня появится шанс уйти, я им воспользуюсь.

Он начинает отворачиваться, но я преграждаю ему путь, отчего он натыкается на меня и резко отшатывает назад.

— Я не уйду, не попрощавшись, — обещаю я. — Не уйду, не закончив то, что должна закончить. Я знаю, что это всё равно паршиво, и вы беспокоитесь не только о том, что останетесь без помощника, но и о том, что другим будет больно. Я провожу много времени с Айлой, а потом просто исчезну из её жизни, и это тоже кажется мне паршивым, и я начинаю думать, что мне, возможно, стоит держаться от всех подальше.

— Нет, — отрезает он. — Айла бы этого не хотела. Она понимает ситуацию.

Я снова отворачиваюсь, глядя на Колтон-Хилл, возвышающийся справа.

— Я знаю, что для вас это неудобно. Было бы проще, если бы я была рада оставить ту жизнь позади. Если бы у меня не было семьи, друзей, карьеры или дома, в которые я хочу вернуться.

— Я бы вряд ли назвал наличие хорошей жизни там «неудобством», Мэллори.

В его голосе слышится теплота, и когда я оглядываюсь, на его губах играет едва заметная улыбка.

— Вы понимаете, о чем я, — говорю я.

— Я бы никогда не пожелал вам иметь там жизнь хуже, — произносит он мягко.

К щекам приливает жар. Не знаю почему, но я отвожу взгляд и принимаюсь рассматривать ночной город.

Спустя мгновение я говорю:

— Моя жизнь не была идеальной. Я слишком много работала. Позволяла всему остальному идти прахом. Хобби. Друзья. Даже семья. Я откладывала всё это в сторону, временно, пока не достигну цели. Но целевая планка постоянно смещалась. Закончить учебу. Найти работу. Стать детективом. Получить место в отделе тяжких преступлений. И каждая новая цель давалась всё труднее, требуя больше времени и концентрации, а всё прочее оставалось за бортом. Я говорила себе: в следующем году начну снова ходить на свидания. В следующем году поеду в поход с друзьями. В следующем году не буду пропускать каждое второе воскресенье с родителями. В следующем году подольше погощу у бабули.

На последнем слове мой голос срывается, и я наклоняюсь над перилами еще сильнее, будто это может скрыть мою слабость.

Грей молчит, и мои щеки пылают еще сильнее — я понимаю, что сболтнула лишнего.

Я выпрямляюсь и откашливаюсь.

— Простите. Я устала и не собиралась выпускать пар.

— Хотя я не совсем уверен, что значит «выпускать пар», полагаю, я могу расшифровать это из контекста. Я молчу, потому что слушаю, Мэллори. Слушаю, потому что хочу понять, и, возможно, потому что мне неуютно узнавать самого себя в ваших словах.

— Думаю, вам лучше удается соблюдать баланс.

Он поводит плечом.

— Возможно, чуть лучше, но есть так много дел, так много того, что нужно выучить и совершить, и часы будто вечно тикают, напоминая мне, что время уходит. Только оно уходит и на всё остальное тоже.

Я отворачиваюсь и моргаю, сдерживая слезы, а затем киваю.

— Я не хочу через тридцать лет выйти в отставку из полиции, осознав, что добилась там всего, чего хотела… и при этом обнаружить, что мне не к чему возвращаться. — Я выпрямляюсь. — Но я с этим разберусь. Суть в том, что я знаю: всем было бы проще, если бы я так не спешила домой. Это кажется невежливым.

На это он усмехается.

— Правда, — подтверждаю я, поворачиваясь к нему. — Словно гость, который не дождется момента, чтобы смыться. Это заставляет всех чувствовать себя неловко. Мне здесь не плохо. Если бы кто-то сказал, что мой визит продлится еще месяц, я бы с головой ушла в этот месяц и наслаждалась бы каждой минутой.

— Проблема в неизвестности.

— Да. В том, что я не знаю, когда — и смогу ли вообще — вернуться. Но у меня есть жизнь, в которую мне нужно вернуться. Если бы не было, я бы осталась. Мне так повезло. Трудно представить место лучше этого.

Он косится на меня. Наши глаза встречаются, его рот приоткрывается. Он начинает что-то говорить, но слова тонут в внезапном крике, доносящемся снизу.

— Убийство!

Глава Двадцать Четвёртая

Крик прорезает тихий ночной воздух так отчетливо, будто женщина, издавшая его, стоит прямо рядом со мной, но я всё равно смотрю на Грея.

— Она сказала…? — начинаю я.

— Убийство! — крик доносится снова. — Помогите! Моего хозяина убили! Отравили!

Мы переглядываемся. Затем оба бросаемся к лестнице так быстро, что сталкиваемся. Грей отступает, приподнимая шляпу — мол, дамы вперед. Это потрясающе галантно, но когда я отказываюсь, он срывается с места с явным вздохом облегчения.

Бывают моменты, когда рыцарство чертовски неудобно, и это именно тот случай: когда кому-то крайне нужна помощь, а обычай велит тебе спешить на выручку, застряв позади женщины в длинных юбках. К тому же чем медленнее идет Грей, тем дольше он не узнает, что случилось.