Конец Квантунской армии

ЧЕРЕЗ ПУСТЫНЮ

Солнце опустилось за горизонт. Из даригангских падей и солончаков потянуло прохладой. Дышать стало легче.

Замолкла изнуренная зноем степь. За приграничными увалистыми высотами притаились войска Конно-механизированной группы, готовые по первому сигналу ринуться через государственную границу и начать вторжение на территорию Маньчжурии.

Наша оперативная группа выдвинулась на передовой командно-наблюдательный пункт. В полночь через границу ушли сильные разведывательные и передовые отряды. Они должны были уничтожить проводную связь на японских пограничных заставах, а затем внезапным налетом разгромить их. В разведывательные подразделения включены лучшие из лучших советских и монгольских воинов, отлично знающие местность. Задолго до этого дня они тренировались в нашем тылу на местности, специально оборудованной наподобие погранзастав противника.

Ждем от них сообщений. Время тянется нестерпимо медленно.

Рядом со мной — начальник разведки подполковник М. Д. Чернозубенко. Обычно хладнокровный и уравновешенный человек, он сейчас заметно волнуется, нетерпеливо переступает с ноги на ногу, напряженно всматривается в ночную даль, то и дело поглядывает на часы.

— Волнуетесь, Михаил Дмитриевич?

— Немного есть, товарищ командующий. — Подполковник снова поднес к глазам наручные часы. — По времени должен быть сигнал о выполнении первой задачи.

И в тот же миг далеко впереди на черном фоне неба возникает яркий букет света, мгновенно, как будто зажженные от него, вспыхнули сотни подобных световых сигналов вдоль государственной границы.

Тишину ночи тут же разорвал резкий гул моторов — двинулись танки, самоходные орудия, бронемашины, автомобили, затрещали мотоциклы, тьму прорезали тысячи лучей света.

Казалось, вспыхнула пламенем вся степь, и огненная река, вырвавшаяся из берегов, с грохотом и ревом устремилась в глубь Маньчжурии.

Первый эшелон главных сил Конно-механизированной группы перешел государственную границу в 3 часа, второй — в 4 часа ночи. Разведгруппы и усиленные передовые части 25-й механизированной и 43-й танковой отдельных бригад к этому времени были уже далеко впереди.

Вскоре появились первые партии пленных.

— Ничего не понимаю, — сокрушенно говорил на допросе молодой японский офицер, крайне подавленный случившимся, — все произошло так внезапно. Поздно вечером от границы донесся шум моторов. На заставе объявили боевую тревогу. Но было поздно. Спастись не удалось никому: кто тут же полег под пулеметно-автоматным огнем, кто попал в плен… Пытались связаться с передовыми постами и другими заставами, но связь оказалась испорченной.

Другой пленный офицер сообщил, что его взвод проводил ночные занятия в поле. Услышав шум на границе, солдаты бросились на заставу. Но там уже гремели выстрелы, взрывы гранат. Затем появились танки.

— Я так и не успел подать команду на отход, — рассказывал офицер. — Весь небосвод на западе вдруг осветился. Громоподобный рокот и огонь стали надвигаться на нас. Солдаты оцепенели. Многие бросились на колени, стали молиться. Все смирились со своей судьбой и решили, что богиня Аматерасу Оомиками отвернулась от нас.

Первый удар был осуществлен точно по плану. Уничтоженными оказались все пограничные заставы и японские разведывательные пункты;

С первыми лучами солнца через главную линию пограничных холмов в предбоевых порядках перевалили на рысях дивизии монгольской конницы, составлявшие резерв Конно-механизированной группы. Из низины вырывались бронемашины, батареи.

Невдалеке от нашего командно-наблюдательного пункта из густой завесы пыли, поднятой десятками тысяч коней, вынырнул мотоцикл. Мотоциклист — офицер связи — доложил:

— Шестая кавалерийская дивизия Монгольской Народной Республики в установленное приказом время перешла государственную границу!

На лице офицера выделялись лишь белки глаз да зубы. Своим внешним видом он напомнил мне танкиста, которого я видел под Москвой, когда тот выскочил из горящего танка.

— Тяжело?

— Душно очень, товарищ генерал-полковник, пылью дышим.

— Покажите вашу флягу.

Взяв ее в руки, я понял, что от нормы, рассчитанной на день, осталось всего несколько глотков.

— Невозможно дышать, — повторил офицер в оправдание. — Раскаленный песок лезет в нос и рот. Приходится полоскать горло.

Этот эпизод показал, что мы, видимо, недооценивали трудностей, с которыми предстояло столкнуться. Ведь когда по степи движется не одно подразделение, а многочисленные массы, клубы пыли почти не оседают. Мне была хорошо знакома невыносимая тяжесть, возникающая от палящего зноя, когда легкие с горячим воздухом всасывают раскаленную пыль.

Подошел Чернозубенко и доложил о возвращении разведгруппы лейтенанта Тулатова, которую бросили в район Сук-кул для захвата водоисточника.

— Почему возвратились? Они же должны были удерживать колодец!

— Тулатов доложил, товарищ командующий, что вода непригодна. Один из цириков выпил и отравился. Врач определил — стрихнином.

— Где Тулатов?

— Ждет разрешения доложить.

— Зовите его сюда!

К нам подошел смуглый, среднего роста, худощавый офицер. Он смотрит виновато, говорит короткими фразами с кавказским акцентом:

— По вашему приказанию…

— В чем дело, лейтенант? Почему не сработала урга? — спрашиваю его.

Тулатов удивленно смотрит вначале на меня, потом на Чернозубенко. Подполковник объясняет, что урга в нашем понимании означает бросок специального отряда вперед и захват сторожевого поста, а главное — колодца.

— Понятно, товарищ подполковник, — оживляется Тулатов. — Сразу ворваться на пост не удалось. Японцы встретили огнем. Бой продолжался недолго, но колодец успели отравить. Это, мне кажется, дело рук ламы. Мы его поймали, привели, а здесь почему-то отпустили, — Тулатов пожал плечами, выражая сомнение в правильности такого поступка.

— Объясните своим подчиненным, — сказал я офицеру, — что мы не можем держать под арестом служителей буддийских монастырей без серьезных оснований. Ведь ваше утверждение: «Это, кажется, дело рук ламы», — еще не доказательство преступления. В этом мы разберемся. Не забывайте, что мы вступили в страну, опутанную сетью монастырей и храмов, задурманенную многочисленными религиями: анимизмом, шаманизмом, конфуцианством, буддизмом, даосизмом. Мы должны с уважением относиться к религиозным взглядам жителей Маньчжурии.

После того как лейтенант ушел, Чернозубенко показал мне листок пергамента, испещренный рукописными строчками:

— Тулатов нашел возле колодца.

— Прочитать можете?

— Да. Написано по-монгольски.

Письмо, составленное в высокопарном стиле, содержало угрозу, рассчитанную на запугивание монгольских воинов: «Через Гоби вам не пройти. Боги превратят колодцы пустыни в огненную смерть. Это говорю вам я, хубилган, потомок Дудэ — стремянного Джучи, сына Тимучина. Я — Тимур-Дудэ».

— Чепуха какая-то… Насколько мне помнится из истории монгольских завоеваний XIII века, Тимучин, или иначе' Чингиз-хан, действительно имел старшего сына Джучи… Наивно рассчитано на то, чтобы раздуть чувство суеверия, и страха в наших монгольских частях.

— Видимо, это только начало, товарищ командующий. Японцы — коварный враг.

— А что означает «хубилган»? — поинтересовался я.

— Это характерный для ламаизма культ так называемых перевоплощенцев. Их почитают за богов.

— Ну что же, нас пугают мистическими угрозами, а мы должны предупредить противника о реальной угрозе. Отпустите несколько пленных и снабдите их нашими письмами. Подчеркните, что каждый, кого мы схватим вблизи источников воды, если у него найдут яд, будет признан диверсантом и наказан по законам военного времени. Что же касается Тимура-Дудэ, то попытайтесь установить, кто скрывается под его личиной. Хорошо бы захватить этого типа.

Успех наступления на Калганском направлении во многом зависел от того, насколько быстро смогут наши войска расправиться с погранотрядом противника и разведывательным пунктом японцев в глубине — в монастыре Цаган-Обо-Сумэ. Уничтожение погранотряда возлагалось на усиленный батальон майора Самохвалова из 27-й отдельной мотострелковой бригады. На разведпункт нацелилась и 7-я отдельная мотомехбригада МНРА полковника Нянтай-сурэна.

События здесь развивались благоприятно. В полночь границу перешли разведотряды, а через три часа в наступление двинулся батальон майора Самохвалова. Он быстро захватил дефиле, запиравшее выход на плато недалеко от деревни Эрдени-Сомон. Вражеские пограничники не успели занять оборону, как были атакованы и быстро разгромлены. Лишь немногим удалось бежать.

Одновременно выступила 7-я монгольская мотомехбригада. Полковник Нянтайсурэн находился в передовом отряде лейтенанта Бадарчи.

В пространстве между группировками Долоннорского и Калганского направлений Конно-механизированной группы действовал наш сильный разведывательный отряд. Некоторым вражеским пограничным подразделениям удалось бежать на Тогон-Туру, Дзалан-Сумэ. Но с рассветом их настигли и уничтожили истребители авиационного полка подполковника Островского.

В восемь часов поступили первые сообщения авиаразведки. Было установлено, что конница Дэ-вана производит крупные передвижения, мало сообразуясь с оперативной обстановкой.

Оперативная обстановка требовала от князя собрать армию в кулак для удара по одному из флангов нашей Конномеханизированной группы. Он же вместо этого распылял силы. Больше того, некоторые соединения совершали необъяснимые встречные маневры.

Подполковник Чернозубенко, докладывавший о данных разведки, не смог разобраться в обстановке и сделать определенных выводов о противнике.

— В этих действиях, — доложил он, — трудно усмотреть разумную систему передвижений с целью сосредоточения или занятия рубежа обороны.

Да, разумного в их действиях действительно мало, — думалось мне. — Во всяком случае, на первом этапе операции успешно решено несколько важнейших оперативно-тактических задач. А в лагере противника ясно видны признаки растерянности и промахи в управлении войсками.

Развязав летом и осенью 1939 года военные операции на монгольской границе, известные в истории как бои у Халхин-Гола, японское командование стремилось захватить МНР, а при неудаче хотя бы срезать Тамцаг-Булакский выступ. И не случайно. Этот выступ не только сковывал японские войска; он являлся выгодным естественным плацдармом, нацеленным против центральных районов Маньчжурии.

Потерпев неудачу, японская военщина решила обезопасить себя с этой стороны. Тогда и были созданы мощные укрепленные районы. Восточнее Тамцаг-Булакского выступа — Халун-Аршанский; севернее, в районе города Хайлар— Хайларский, северо-западнее — Чжалайнор — Маньчжурский.

Главным силам Забайкальского фронта и предстояло прорвать глубоко эшелонированную оборону 30-й и 4-й японских армий, а также войск императора Пу-И, опиравшихся на эти укрепрайоны.

9 августа главная ударная группировка фронта в составе трех армий обрушилась с Тамцаг-Булакского выступа на Чанчунь, где дислоцировался штаб Квантунской армии. Наступление оказалось стремительным и неожиданным для врага. Соединения 6-й гвардейской танковой армии генерал-полковника А. Г. Кравченко уже в первый день достигли предгорий Большого Хингана.

До нас доходили слухи об ожесточенных боях за Халун-Аршанский укрепленный район. Часть сил левофланговой 39-й армии генерал-полковника И. И. Людникова атаковала его с фронта, другая группировка совершила глубокий обходный маневр и вышла к отрогам Большого Хингана. Но полки 107-й японской пехотной дивизии оказывали отчаянное сопротивление, они дрались в духе камикадзе — презрения к смерти.

На правом фланге ударной группировки фронта наступала 17-я армия генерал-лейтенанта А. И. Данилова. Войска ее устремились двумя группировками на города Цзин-пэн и Линьси. На крайнем левом фланге фронта 36-я армия под командованием генерал-лейтенанта А. А. Лучинского прорвала Чжалайнор-Маньчжурский Ур, а затем с двух направлений — севера и запада — нанесла удар по Хайларскому укрепрайону и овладела им.

На всех операционных направлениях армии Забайкальского фронта развили высокие темпы наступления. Под их ударами рушилась тщательно подготовленная долговременная оборона японцев. 30-я, 44-я полевые и 4-я отдельная японские армии теряли связь, управление войсками и взаимодействие, в их войсках нарастала паника.

Успешно развертывалось и наступление 1-го и 2-го советских Дальневосточных фронтов. В штабе Квантунской армии главнокомандующий Квантунской армией генерал Отодзо Ямада отдал приказ войскам отступать в глубь Маньчжурии, рассчитывая отвести войска на линию железных дорог Тумынь — Чанчунь, Чанчунь — Дайрен и попытаться на этом рубеже не допустить прорыва советских армий на Ляодунский и Корейский полуострова. Для более надежного и непосредственного управления войска императора Маньчжоу-Го были подчинены японскому командованию. Генерал Ямада готовился дать генеральное сражение в глубине Маньчжурии.

Успехи советских войск вызвали замешательство не только у военного командования, но и у правительства Японии. Высший военный совет страны немедленно собрался, чтобы решить вопрос о капитуляции. Премьер-министр адмирал Кантаро Судзуки сказал: «Вступление сегодня утром в войну Советского Союза ставит нас окончательно в безвыходное положение и делает невозможным дальнейшее продолжение войны»[13].

Вечером того же 9 августа в работе Высшего военного совета принял участие император Хирохито. Ночь пролетела в ожесточенных спорах, и только к утру правительство наконец решило принять условия Потсдамской декларации. Правда, оно еще пыталось выторговать сохранение императору суверенных прав.

Вторжение Вооруженных Сил Советского Союза в Маньчжоу-Го, или, как ее называли китайцы, Дунбэй, предопределило, таким образом, быстрый и решительный разгром империалистической Японии, окончательную победу союзников в войне на Дальнем Востоке. Каким же варварством в этом свете выглядит атомная бомбардировка японских городов Хиросимы и Нагасаки — центров судостроительной, машиностроительной и текстильной промышленности. Удары эти явно нанесены не по военному, а по классовому, политическому противнику — пролетариату важного экономического района Японии.

Складывалось впечатление, что США решили ценой тысяч жертв произвести экспериментальные взрывы атомных бомб с целью определения их действий в условиях густонаселенных городов. И уж, конечно, убедительно подчеркнуть свою военную мощь, чтобы иметь повод заявить, что одержанная ими победа возложила на американский народ бремя ответственности за дальнейшее руководство миром, и сделать союзников сговорчивыми.

Но вернемся к событиям, последовавшим непосредственно после заседания Высшего военного совета. Принятие императором указа о капитуляции было объявлено по радио и в печати. В тот же день все японские вооруженные силы в Китае и Юго-восточной Азии получили приказ о прекращении боевых действий. Но, несмотря на эти официальные сообщения, войска Квантунской армии продолжали «императорский путь справедливости», выполняя «вечный долг перед монархом». Ныне известно, что командующий Квантунской армией генерал Отодзо Ямадо получил через принца Такеда директиву правительства продолжать боевые действия. Это было запоздалое признание точки зрения прежнего премьер-министра принца Фумймаро Коноэ, который считал, что лучше капитулировать перед США и Англией, чем продолжением бесперспективной войны способствовать созданию благоприятных условий для коммунистической революции. «Сдержать советские войска в Маньчжурии, капитулировать перед США» — таково было стремление японского империализма.

Снова едкий «гобийский» пот разъедает тело, снова грудь заливает «расплавленный» воздух, а в желудке и в горле пересохло настолько, что, кажется, плесни туда кружку воды — назад ударит паром, как из парной. Но никакие тягости и испытания не могут ослабить наступательный порыв.

При вторжении войск Конно-механизированной группы в Маньчжурию была достигнута полная оперативная внезапность.

Слева части 7-й монгольской кавалерийской дивизии полковника Генденгийна Доржа в предбоевых порядках, расчлененных по фронту и в глубину, поднимались по отлогому гребню, протянувшемуся на несколько километров между двумя приграничными озерами (вода в них горько-соленая). Правда, вдоль ряби мелких высот, пересекающих границу, оставили свои следы танковые и механизированные соединения. Они уже скрылись за дальним гребнем, и лишь лениво оседающая пыль говорит, что это произошло совсем недавно. Я смотрю в сторону горы Хиб-Обо, откуда начала свое движение 59-я советская кавалерийская дивизия. Там первозданная тишина, будто никого и не было. Генерал Коркуц бросок через государственную границу сделал в хорошем темпе. Правофланговую 5-ю кавалерийскую дивизию мне не видно, но ее комдив генерал Доржипалам доложил, что полки прошли перевал приграничного хребта у горы Ала-Обо. Наступление успешно развивается в направлении монастыря Алан-Сумэ.

Убедившись, что главные силы советско-монгольских войск начали наступление организованно и в отличном темпе, наша небольшая оперативная группа офицеров двинулась в предбоевых порядках первого боевого эшелона в последний путь второй мировой войны.

Со мной были офицеры оперативного отдела, начальник разведки полковник Чернозубенко, начсвязи полковник Зак, радисты и мои давние фронтовые спутники майоры Семенидо, Васильев, капитаны Чуланский, Тюлин и другие. Нас сопровождало подразделение охраны. Мы быстро обогнали полки кавалерийской дивизии генерала Коркуца и настигли передовые части.

Контрасты всюду и во всем. Десятки тысяч войск, советская боевая техника, бескрайние просторы пустыни Шамо — мертвой пустыни… Вот гроза пустыни — скорпион — самоотверженно бросается на гусеницу тацка, двигающегося ему навстречу. Хвост воинственно взметнулся над головой в готовности вонзить жало со смертоносным ядом в броню. Но проходит мгновение, и скорпион исчезает под гусеницами танка. А мне представилось: конная орда феодального князя Дэ-вана также будет раздавлена Конно-механизированной группой советско-монгольских войск.

Дорога, по которой двигался танк, на топографической карте значилась улучшенной полевой дорогой. Но даже богатое воображение не увидит ее в еле заметной тропе, пробитой копытами верблюдов. Этот караванный путь — немой свидетель многовековой истории русско-китайских торговых отношений. Он мог бы рассказать, как в далекие времена XVII века к границам Маньчжурии подошли русские землепроходцы и купцы. Они образовали торговые миссии и пустили первые караваны верблюдов с товарами. Шли из Верхнеудинска, через Кяхту, Маймачень (Алтан-Булак), через Ургу и дальше на Чэндэ. Затем направлялись к портам Ляодунского залива и в Центральный Китай. Веками протаптывали караваны верблюдов эти пути, но пустыня засыпала их следы. Люди были упрямы. Они ставили вехи, рыли колодцы, шли все чаще и чаще, караванные пути вновь воскрешались, и пустыня как бы привыкла к ним…

В первый же день мы не на шутку разуверились в точности карт. Они составлены в 1942 году по японским картам издания 1935 года, потому путаницы в них было с избытком. А когда в дальнейшем оказалось, что город Долоннор стоит именно там, где обозначен, в штабе шутили: «Значит, и Жэхэ может оказаться на своем месте».

В этих условиях резко повысились «акции» авиаразведки. Она ориентировала войска на местности и вела наблюдение за правильностью движения разведывательных отрядов и всех органов боевого обеспечения, веером развернувшихся по пустыне. Удаление их достигало пятидесяти и более километров.

Сведения, полученные от разведотряда, поисковых групп и авиаразведки, позволили сделать вывод, что паника в частях противника усиливается. По всему было видно, что они уже не имеют надежной связи и управления. Этим и объясняется, что отдельные подразделения и части, появлявшиеся в полосе наступления Конно-механизированной группы, не успевали организованно вступить в бой, оказывались разгромленными передовыми и боковыми отрядами и панически бежали в юго-восточном направлении.

Около полудня подъехали к скоплению автомашин. Представившийся нам молодой лейтенант Лобачев доложил, что его саперная команда расчищает колодец.

Я подошел к работающим. Обвязанный веревкой солдат, опустившись в колодец, наполнял ведра разжиженным грунтом. Ведра быстро поднимали на поверхность, а содержимое выливали на землю. Вокруг растекались потоки жидкой грязи.

— Зачем выбрасываете воду? — спрашиваю Лобачева.

— Какую воду? — удивился тот. — Эта грязь никуда не годится.

— Так вы пропустите ее через песочный фильтр и получите воду. Для заливки радиаторов она пригодна наверняка. А при хорошем фильтре подойдет даже для питья.

Лейтенант тут же приказал продырявить дно в двух ведрах. В эти своеобразные «сита» насыпали песок, а на него вывалили вынутую из колодца жижу. Жидкость, процеженную через первое ведро с песком, пропустили через второе «сито». Из него потекла относительно чистая вода. В крайнем случае ее можно было и пить.

Этот способ, усовершенствованный в дальнейшем, широко использовали в частях.

Однако уже в первый день наступления мы не смогли удовлетворить потребность в воде даже по крайне бедным нормам. Для оборудования новых колодцев не хватало строительных материалов. Правда, кое-что мы везли с собой, но этих запасов хватило лишь для ремонта имеющихся водоисточников. В результате войска оказались на голодной норме.

Многое теперь зависело от того, успеют ли высланные вперед отряды захватить родники и колодцы юго-западнее Нарто-Сумэ.

Движимые этой заботой, мы отправились дальше. По пути решили проверить, как развернулись зенитно-артиллерийские части, которые должны прикрыть с воздуха первый эшелон группы на очередном рубеже.

Мы знали о том, что в полосе нашего наступления и в прилегающих к ней районах противник располагает густой сетью аэродромов и взлетных площадок. Солнечные дни создавали условия для действий вражеской авиации.

Проверка еще раз убедила нас в том, что мы тоже имели прекрасно подготовленные советские зенитно-артиллерийские полки, истребительные авиационные части и авиационную дивизию МНР. Кроме того, в случае необходимости в интересах группы могла быть использована истребительная авиация 12-й воздушной армии маршала авиации С. А. Худякова (у нас находился его представитель с радиостанцией).

Машины тяжело идут по только что проложенной колее. Чтобы ослабить гнетущую тяжесть палящего зноя, увеличиваем скорость. Но упругий горячий воздух еще больше сушит губы, обжигает потное лицо и тело. Семенидо не выдерживает, тянется к фляге, но, взглянув на меня, только поправляет ее и облизывает потрескавшиеся губы. Все это невольно вызывает спазму в горле и тошноту. Невыносимо хочется пить.

— Вода-а! — раздается неожиданный, как выстрел, крик.

Мы выехали на холм и к великой радости увидели перед собой обширное озеро. До этого я много слышал о миражах в пустыне и боялся поверить своим глазам. Но на этот раз воду видели все, видели и что есть духу кричали: «Вода-а! Вода-а!». И я поверил сотням людей, видевшим перед собой воду. А она голубела и плескалась прямо перед нами, от нее несло свежестью и прохладой. Нет, эта чудесная водная гладь не мираж! К озеру быстро направились несколько автомашин. Мы с нетерпением ждали их. Вот когда сможем наконец вдоволь напиться, восстановить возимые запасы, залить машины. Многие авансом опустошали свои фляги. Но что это? Автомобили достигли берега и… раздвоились. Верхняя часть поплыла по волнам, хотя колеса продолжали двигаться по песку. Потом вдруг нижняя часть машин вынырнула из воды, «прилипла» к кузовам, и они, как в сказке, помчались по «водной глади». Пустыня Гоби преподнесла нам один из своих сюрпризов.

С тяжелой душой двинулись мы дальше. И снова пески, бескрайние сыпучие пески. А ведь где-то здесь должны быть позиции артиллерийского зенитного полка. Жестом останавливаю машину и выхожу, чтобы сориентироваться.

Пока рассматриваю карту, неожиданно появляется подполковник Шматков.

— Товарищ командующий, — докладывает Денис Иванович, — полк занял очередной рубеж и готов выполнить возложенные на него задачи.

Только теперь, внимательно всмотревшись в песчаные холмы, расположенные невдалеке от нас, замечаю едва уловимые приметы огневых позиций зенитного полка. У первой батареи нас встречают заместитель командира майор Н. Н. Булавин и начальник штаба капитан А. В. Исаев. В сопровождении их бегло осматриваю огневые позиции. Маскировка безупречна. Полк в полной боевой готовности, но чувствуется, что развернулся он недавно. Почему так поздно? Ведь наступление началось в два часа ночи?

— Полк занял этот рубеж в двенадцать часов, — отвечает Денис Иванович. — Часто приходилось на руках проталкивать машины и боевую технику через труднопроходимые участки. Да и на более благополучных продвигались с огромным трудом. Приходилось двигаться на второй и третьей скорости, моторы «съели» по две-три заправки горючего, а воду просто не успевали доливать в радиаторы — она мгновенно выпаривалась.

Все это, конечно, не было для меня новостью. Но в данном случае стало яснее, так сказать, материальное выражение гобийских трудностей. Истратить столько горючего, воды и при таком напряжении людских сил продвинуться за день только на шестьдесят километров — это не тот темп, который мог удовлетворить нас и обеспечить оперативные козыри в борьбе за время и пространство. Пока не было верной гарантии, что мы упредим в захвате города Суйюаньскую группировку или 3-ю танковую дивизию противника, которая, по нашим сведениям, могла выдвинуться из Калгана. Да и оперативные резервы, дислоцирующиеся в районе города Жэхэ, могли быть двинуты на Долоннор…

К вечеру начали прибывать из соединений офицеры оперативной группы. Их лаконичные доклады дополнили картину развивающихся событий. Главные силы наступают организованно. Механизированная группа из советских соединений, действующая в первом эшелоне главных сил, продвинулась на семьдесят километров. За нею — кавдивизия генерала Коркуца. Наступающие уступом вправо от нее монгольские кавалерийские дивизии полковника Цэдэндаши и генерала Доржипалама овладели рубежом Цаган-Ула и Алан-Сумэ. Левофланговые соединения полковника Одсурэна и полковника Доржи, поддерживаемые 3-м танковым полком майора Давагдоржа, продвинулись километров на шестьдесят и заняли район восточнее Шеншинга-Обо и колодца Тайпу-Усу. Возле этого колодца временно развернулся штаб Конно-механизированной группы.

Части Калганского направления наступали вдоль границы по тяжелой пересеченной местности и поздно вечером достигли района озер. 7-я монгольская бронебригада с 19 часов втянулась в бой за опорный пункт в Цаган-Обо-Сумэ.

Мы стояли у груды камней и делились впечатлениями о первом дне операции.

— Вы знаете, Исса Александрович, мне кажется, что японцы уже не способны драться в истинном ямато дама-шин — японском духе, — оживленно говорил Цеденбал. — Я беседовал со многими пленными и убедился в том, что все они менее всего верят в то, что их самопожертвование повлечет за собой перевоплощение после смерти или погружение в блаженное небытие — нирвану. Быстро у них размагничивается боевой дух.

Не все, однако, радовало Цеденбала. Он побывал в нескольких подразделениях и убедился в том, что там еще медленно преодолеваются настроения, укоренившиеся в период мирного обучения войск. Вода поступала в части с большим опозданием и в ничтожно малом количестве. Появились затруднения с горюче-смазочными материалами, питанием. Ю. Цеденбал навел там порядок и серьезно предупредил ответственных за боевое обеспечение. Посоветовавшись, мы тут же вызвали нескольких офицеров штаба и политуправления группы, проинструктировали их и направили во все дивизии для проверки работы тылов и организации помощи на местах.

Офицеры разъехались, но Цеденбал был все еще озабочен. Я поинтересовался, что еще его беспокоит.

— Взаимоотношение с местными жителями, — ответил он. — Мы знаем, что значительная часть населения Маньчжурии, в том числе и многие состоятельные люди, не поддерживают агрессивную политику японской военщины и своего реакционного правительства. Однако не все жители правильно понимают цели и задачи наших войск. Некоторые попались на удочку вражеской пропаганды. Иные просто выжидают. Особенно важно сейчас, чтобы советские и монгольские воины вели себя как подлинные освободители, ни в коем случае не ущемляя интересов населения, не унижая его человеческого достоинства, не оскорбляя религиозных чувств.

Товарищ Цеденбал считал необходимым усилить воспитательную работу с бойцами и разъяснительную среди населения. Мы тут же сформировали основные пункты, регулирующие отношения военнослужащих с местными жителями.

Я заметил, что оперативность и конкретность решения любых вопросов и проблем — характерная черта в работе генерала Ю. Цеденбала.

Первый день наступления в полосе главных сил был характерен серией тактических боев в зоне погранзастав и некоторых опорных пунктов. Благодаря внезапности ударов передовых и разведывательных отрядов, подавляющему превосходству в быстроте маневра и в силе огневых ударов эти бои протекали скоротечно и не снижали общего темпа наступления наших войск.

Наступление на второстепенном направлении Конно-механизированной группы имело свои особенности. Участок Калганского тракта от колодца Гашун-худук (20 километров юго-западнее Эрдэни-Сомон) и до монастыря Сумэ, то есть на протяжении 85 километров, шел вплотную вдоль границы. Поэтому первое время движение 27-й отдельной мотострелковой бригады полковника И. С. Дорожинского и 7-й мотобронебригады полковника Нянтайсурэна велось по территории МНР^ а по ту сторону границы действовали разведывательные и усиленные боковые отряды. Они разгромили погранзаставы в Баин-Обо-Сумэ, Тэрэхоцу-дока, Цаган-Обо-Сумэ, к. Алан-худук.

Не все здесь шло так, как было спланировано. Усиленный боковой отряд под командованием майора Титаренко должен был наступать, по самостоятельному маршруту, правее Калганского тракта, и, обогнув озеро Сибхулин-Нур, перейти границу у восточной окраины урочища Бархан Тала. За солончаками, расположенными южнее Эрдэни-Сомона, лежала цепь непроходимых скалистых высот, преодолеть которые отряд не смог. Поэтому комбриг решил продвигать его до города Эрляня, а отсюда вывести на свое направление.

Не более как в десяти километрах от границы был расположен монастырь Цаган-Обо-Сумэ. Здесь под крылышком гостеприимных лам приютились пограничный отряд маньчжуров, японская миссия агентурной разведки и банда диверсантов. Многие годы «святые отцы» благословляли отпетых головорезов на преступления против Монгольской Народной Республики.

Полковник Нянтайсурэн был весьма рад, что воинам его бригады доверена почетная задача — уничтожить этот опорный пункт противника.

Подразделение 7-й мотобронебригады, которым командовал офицер Бадарча, подошло к монастырской впадине поздно вечером. Командир бригады Нянтайсурэн и его советник гвардии полковник Е. И. Болдырев остановились на холме, чтобы наблюдать, как Бадарча поведет разведку боем.

Бронемашины медленно приближались к монастырю, обстреливая с коротких остановок засеченные огневые точки. Святая обитель неожиданно заискрилась столь плотными вспышками выстрелов, что стало ясно — там укрепился сильный гарнизон. Выяснив путем разведки боем систему огня и инженерных заграждений противника, полковник Нянтайсурэн дал сигнал закрепиться, пока главные силы бригады подготовятся к атаке монастыря.

Подобная тактика передового отряда вызвала у меня серьезную озабоченность. Непростительная медлительность сидеть несколько часов у какой-то богадельни, когда впереди перед нами десятки тысяч войск противника!

— Если мы у каждого монастыря будем топтаться только по часу, противник сумеет подтянуть силы из глубины. Возникает опасность затяжных боев, неизбежны большие потери.

Бригаде было приказано с ходу, стремительно атаковать монастырь и, смело маневрируя на фланги и в тыл, разгромить засевшего там противника.

К исходу ночи Нянтайсурэн подтянул к монастырю два батальона и артиллерийскую батарею. Ночная атака монгольских подразделений была проведена дерзко, неотразимо. Цаган-Обо-Сумэ был взят.

Начальник политотдела бригады полковник Содномжамц с помощью своих работников собрал служителей монастыря и местных жителей. Он рассказал им об освободительной миссии советских и монгольских войск в Маньчжурии. Особенно заинтересовало слушателей сообщение о сущности народной власти и социалистических преобразованиях в Монгольской Народной Республике.

Беседа продолжалась не более тридцати минут, пока части получали новую боевую задачу и подкреплялись. Но и этот короткий правдивый разговор согрел души людей.

— Японцы никогда не говорили с нами о жизни, — заявил один из слушателей. — Захватчики лишь требовали дань наран-хуну[14].

Провожая войска, бедняки восклицали:

— Саин байну-у, улан цирики Сухэ[15]!

Второй день наступления.

По-прежнему идет борьба с вражескими частями и пустыней — «противником номер два».

Солнце свирепствует. Даже полевые мыши, тарбаганы, суслики и другие обитатели Гоби не выходят из своих глубоких нор. Впервые в жизни мы смотрели на солнце не глазами друга: оно обрушило на нас столь тяжкие испытания.

К середине дня меня начало серьезно беспокоить состояние личного состава. Обгоняя предбоевые порядки 59-й советской кавдивизии, я увидел, как один из солдат вяло наклонился к шее коня, обхватил ее, но не удержался и свалился наземь. Двое бросились на помощь, с трудом приподняли упавшего.

— Вы ранены? — спросил я.

— Нет, — чуть слышно произнес он припухшими, потрескавшимися губами. — Не могу понять, что со мной.

— В бою советский солдат падает только мертвым. Возьмите себя в руки, встаньте!

Усилием воли конник заставил себя подняться. Теперь нельзя было отказать ему в товарищеском участии.

— Вы нашли в себе силы побороть крайнюю усталость. Это ваша первая победа. Не роняйте же чести и достоинства советского воина.

— Слушаюсь, товарищ командующий…

Мы увеличили скорость и обогнали передовые танки и механизированные соединения. Двигаться по пути было мучительно трудно: галька, камень, неровности почвы и трещины грунта создавали невыносимую тряску.

Каждая встряска — словно удар по нервам. Выпить бы хоть глоток воды… Но вместо живительной влаги в горло течет густой, как плазма, поток раскаленного воздуха. Временами кажется, что задыхаешься.

Часам к двенадцати достигли Спаренных озер. На карте они обозначались как два небольших водоема, сообщавшихся протокой. Но это только на карте. В действительности нашему взору представились два высохших озера.

Команды водоснабжения, выделенные от гидророт, начали рыть колодцы. Я вышел из машины. Невыносимо захотелось пить. Взгляд невольно задержался на фляге адъютанта. Стоит сделать жест — и он протянет ее мне… Глотаю жесткий шершавый комок и отворачиваюсь. Невольно перед мысленным взором возникли привольные места родного Иристона: холодное дыхание его ледников и перевалов, бодрящая свежесть живописных ущелий; первозданная красота обильных субальпийских лугов, сотканных из изумрудной зелени трав — фиолетовых примул, розовых анемонов, голубых незабудок, маков, герани… А что может быть благодатнее воздуха древнего Иристона и кристально чистой воды его горных родников?.. От этих воспоминаний почудилось мне, будто владыка водного царства древних нартов Донбеттыр дал мне глоток живительной воды Геналдона, но она во рту мгновенно испарилась и превратилась в горячий песок… Я очнулся.

Саперы вырыли три колодца, но воды не нашли. А мы так надеялись на эти озера!

Впереди по маршруту на карте значился маленький населенный пункт Улан-Усу. Если судить по слову «усу» — там есть вода. Туда и двинулся разведотряд старшего лейтенанта Лобанова.

До поселка оставалось добрых десять километров. Кто знает, сколько из них разведчикам придется проталкивать свои машины по гобийским пескам, выдерживать мучительную тряску?

Религиозные люди связывали ярость пустыни с проклятием небес. Помню, встретившийся нам бадарчин-странник, идущий на богомолье, сказал:

— Никто еще не нарушил безнаказанно покой Гоби в такое время года. Всевышний превращает пустыню в раскаленную сковородку и заживо жарит грешников…

Путь разведчиков Лобанова к Улан-Усу действительно оказался очень трудным. Каково же было их огорчение, когда они увидели, что все глинобитные мазанки пусты, а в колодце лежит труп верблюда. Жители остались без воды и покинули свои лачуги.

Еще один источник находился километрах в двадцати южнее, около Парей-Хоб.

— День клонится к вечеру, и если японцы отошли в этом направлении, то на ночь остановятся у колодца, — рассудил Лобанов. — Надо захватить их врасплох.

Двинулись дальше, отсчитывая расстояние по спидометру. Машины по ступицу зарывались в песок, и люди, обливаясь потом, вытаскивали их на руках. Когда до места осталось четыре-пять километров, разведчики сошли с машин. Лобанов посмотрел на часы. Для памяти записал на карте: «18.30».

С теневой стороны вдоль бортов выстроились солдаты.

Старший лейтенант расстегнул ворот гимнастерки, надел пилотку и вышел к строю.

— Дальше пойдем пешком. Ехать опасно: шум моторов выдаст нас. Нужно не только дойти до колодца, но и сохранить силы для боя. Кто способен на это — два шага вперед!

Сзади никого не осталось. Так уж у нас повелось. На трудное дело вызываются добровольцы. Лобанову требовалось несколько человек, но отобрать их оказалось не так-то просто: добровольцами оказались все!

Вскоре небольшой отряд, захватив автоматы и гранаты, ушел к колодцу.

Томительно тянулось время. Не зря, видно, говорят: ждать да догонять хуже всего. Прошло минут тридцать.

Начало темнеть. Кто-то тихо сказал:

— Может, подтащим, машины поближе?..

Все будто ждали команды. Поднялись, подошли к автомобилям и начали толкать их вслед за ушедшими товарищами. Падали, поднимались, бросали под колеса плащ-палатки, шинели и вновь толкали, изнемогая от усталости.

Услышав выстрелы, разведчики уселись в машины и, включив фары, двинулись к колодцу. Они успели вовремя.

Оказалось, что противник, заметив на фоне заката наших солдат, открыл огонь. Бойцы развернулись в цепь, залегли, а затем стали приближаться короткими перебежками. Напряжение огневого боя быстро росло.

Лобанов нервничал от того, что момент внезапности был утрачен. И вдруг над степной равниной вспыхнул яркий свет. Лучи света, обшаривая складки местности, быстро приближались.

Японские солдаты и дэвановцы прекратили стрельбу и обреченно подняли вверх руки. Разведотряд захватил населенный пункт и поторопился сообщить: «Вода имеется». Только на следующий день мне доложили, что японскому офицеру удалось и этот колодец отравить стрихнином.

«Если сегодня все дивизии и бригады достигнут своих рубежей в плановые сроки, — думалось мне, — значит, войска обрели свою боевую форму, значит, можно рассчитывать, что на рубеже озер Арчаган-Нур и Далай-Нур мы появимся раньше, чем баргутские кавалерийские и японская танковая дивизии».

В полдень командиры отдельных танковой и механизированной бригад полковники Иванушкин и Попов доложили о выполнении задачи дня. Почти одновременно на левом фланге овладела своим рубежом и дивизия полковника Доржи. На правом фланге Конно-механизированной группы умелыми действиями блеснула дивизия генерала Доржипа-лама. К исходу дня главные силы группы углубились в территорию Маньчжурии на расстояние свыше ста километров.

Учитывая успешное развитие наступления, командующий войсками фронта приказал создать[16] подвижные механизированные группы и еще более увеличить темпы. К исходу 14 августа нам предлагалось овладеть городом Чжан-бэй, а 15 августа — сильным Калганским укрепленным районом. На главном направлении Конно-механизированной группы участь города Долоннора должна была решиться 15 августа. В последующем предстояло развивать наступление в горах Большого Хингана на город Жэхэ[16].

Во многом мы предвосхитили этот приказ. Впереди обеих наших группировок с самого начала наступали сильные высокоподвижные танковые и механизированные группы. Они действовали на 15–20 километров впереди главных сил, а временами уходили и дальше. По оперативным масштабам обычного театра военных действий — это незначительное расстояние, но в условиях пустыни, где цена каждого шага в десятки раз весомее, оно отвечало интересам боевой задачи.

Новые повышенные темпы вызывались необходимостью сложившейся обстановки. Все еще существовала угроза флангового удара дэвановских кавдивизий из района Бан-дидагэген-Сумэ. Могли подойти и главные силы япономаньчжурских войск, сосредоточенные в пространстве между Долоннором и Жэхэ. Сохранялась еще и вероятность столкновения с сильной группировкой противника, которая могла выдвинуться из района Шанду, Чансыр.

Достигнутые успехи открывали перед нами исключительно выгодные перспективы стремительного глубокого наступления через пустыню и внезапного выхода в долину реки Луаньхэ.

Приказы командования Забайкальского фронта нацеливали Конно-механизированную группу на наиболее полное использование этой перспективы.

Подготовка боевых распоряжений соединениям облегчалась тем, что их задачи остались прежними, изменились только сроки. Чтобы не томиться в ожидании боевых донесений из соединений первого эшелона и передовых частей, передовому командному пункту лучше было находиться в первом эшелоне, а с рубежа озера Арчаган-Нур — в одном из соединений мехгруппы.

Перед выступлением на Долоннор у нас появился новенький «додж» с радиостанцией. Сопровождавший его представитель отдела связи фронта доложил, что машина прислана генерал-полковником Леоновым для того, чтобы обеспечить мне связь со штабом фронта. Невольно вспомнился последний разговор с А. И. Леоновым перед операцией. Тогда он пожелал мне успеха, а на прощание сказал:

— О связи с фронтом не беспокойся, я тебя всюду найду.

В душе поблагодарил Алексея Ивановича за своевременную помощь. Нам предстояло совершить решительный бросок к отрогам Хингана, и эта радиостанция прибыла весьма кстати.

Перед рассветом, как всегда, прохладно. Выручает фронтовая спутница — бурка. Одна пола — постель, — другая — одеяло. Но спать уже некогда. Через час должно возобновиться наступление. Густая гобийская тьма постепенно растворяется, бледнеет. И вот уже слышатся команды, раздается шум моторов. Ритм боевой жизни усилился.

Оперативная группа двинулась в голове главных сил Долоннорского направления. Инженерная разведка доложила приятную весть: местность впереди более проходима. Нам предстояло наступать по голой степи, лишь кое-где пересеченной увалами да небольшими высотами и солончаковыми лощинами. Но эти, казалось бы, малозначительные дороги, ускользнувшие от внимания инженеров, и преподнесли нам неприятные сюрпризы. Твердый грунт, усыпанный галькой, оказался не таким уж удобным для движения. Первой почувствовала это не полностью подкованная монгольская конница. Еще хуже пришлось мотоциклетным подразделениям. Попадая под колеса, галька бросала машины из стороны в сторону, выбивая руль из рук. После часа такой езды руки немели от напряжения. Не легче было и тем, кто сидел в кузовах автомобилей: тряска изматывала до колик в животе.

А с востока уже медленно и грозно накатывалось гобийское солнце. Степь покрылась темными штрихами теней от приземистого кустарника — горчака и лебеды. Потом, как бы испугавшись беспощадных лучей знойного властелина пустыни, тени стали сжиматься и прятаться под растения. Из-под колес то и дело выскакивали полевые мыши, суслики и с писком исчезали в норах. Вдали мелькали пугливые тарбаганы. Здесь, на безлюдье, их было особенно много.

Перед мысленным взором вставала карта с оперативной обстановкой, уже в который раз думы возвращались к различным вариантам встречного боя на рубеже озер Арчаган-Нур и Далай-Нур. «Только бы упредить князя Дэ-вана в захвате этого рубежа!» Особенно беспокоило отсутствие новых сведений о танковой дивизии японцев, которая находилась в районе Калган. Быть может, она выдвигается по горной дороге от Калгана через Гуюань к Долоннору?..

Увлекшись своими мыслями, я перестал замечать и тряску, и жару.

Неожиданно послышался тревожный крик наблюдателя:

— Слева — конница противника!

Машины двигались близко друг от друга, уступом, чтобы не глотать пыль, поднятую впереди идущими. Поэтому сигнал услышали все. Остановились. Вдали, от горизонта, на нас надвигалась серая масса, окутанная облаком пыли. Ничего определенного о боевом порядке конницы сказать было невозможно.

— Батареи к бою! — скомандовал командир артиллерийской бригады полковник Диденко.

Показалось странным, почему так далеко развернулась кавалерия для атаки и сразу перешла в карьер? Ба! Да это… Свою догадку я не высказал вслух. Хотелось понаблюдать за поведением спутников.

Машины развернулись на одной линии, образовав цепь. Солдаты укрылись за ними, приготовившись к бою.

— Дикие козы! — закричал мой шофер, первым разглядевший надвигавшуюся на нас лавину.

Многотысячное стадо, не дойдя до нас, описало широкую дугу и понеслось на запад.

Необычайный эпизод вызвал веселое оживление среди солдат и офицеров.

Вскоре мы достигли монастыря Богдо-Сумэ, захваченного передовыми частями рано утром. Нам рассказали, что и здесь противник был так ошеломлен внезапностью удара, что не оказал серьезного сопротивления. Передовые отряды танковой и механизированной бригад, не задерживаясь, двинулись к озеру Арчаган-Нур.

У ворот монастыря нас встретила ламаистская знать. Мне некогда было заниматься торжественными церемониями, и я только спросил у возглавлявшего встречу:

— Сколько монастырь может поставить нам коней в кредит?

Лама назвал внушительную цифру. Один из табунов он даже предложил в дар советско-монгольским войскам.

Любезность «святых отцов» была вызвана, надо думать, не симпатиями к «красным безбожникам», а скорее всего страхом. Но мясо подаренного ими скота от этого не стало хуже, а лошади были хорошим пополнением для кавалерийских дивизий.

Монгольский журналист Ч. Ойдов поведал читателям газеты «Улан-Од» о патриотическом поступке арата по имени Нибвон, подарившем полковнику Доржи сорок пять верблюдов. Арат сказал, что хочет внести свою лепту в разгром ненавистных самураев.

По этому поводу конники шутили:

— Аратские богачи непременно хотят, чтобы их лошади и верблюды приняли участие в разгроме японского империализма:

С искренним радушием встретили нас бедные араты. Они верили, что, освободившись от японской оккупации, обретут лучшую долю. Многие из них уходили в горы и вливались в отряды красных партизан.

От рубежа, на котором был получен приказ командующего войсками фронта, до Долоннора — около трехсот километров. Наши войска должны были преодолеть это расстояние за трое суток и, как уже известно, 15 августа овладеть городом.

В боевом распоряжении штаба фронта коротко давалась общая оперативная обстановка в полосе наступления главных сил. Успехи забайкальцев радовали и воодушевляли. Уже далеко в тылу 39-й армии остался блокированный Ха-лун-Аршанский укрепрайон, и ее передовые части дерутся на подступах к городу Солунь. Уже преодолела Большой Хинган и вышла на просторы Центральной Маньчжурской равнины 6-я танковая армия. Успех сопутствовал и нашему непосредственному соседу — 17-й армии. Но все это левее, северо-восточнее полосы наступления Конно-механизированной группы. А вот правее обстановка оставалась угрожающей.

Суйюаньская армейская группа все еще сохраняла возможность нанести удар по нашему правому крылу. Не исчезла перспектива и встречных боев на рубеже озер Арча-ган-Нур и Далай-Нур, если, конечно, противник успеет выдвинуть к нему силы, расположенные на линии Долоннор— Жэхэ. Эти свежие боеспособные войска не были скованы и могли свободно реагировать на наши действия.

Вскоре после того, как мы покинули Богдо-Сумэ и отправились к озеру Арчаган-Нур, намереваясь догнать передовые части, в небе появился краснозвездный самолет-разведчик. Он летал низко и что-то высматривал.

— Не иначе нас ищет, товарищ командующий, — догадался Семенидо.

Тем временем самолет пронесся чуть правее, качнул крыльями, что должно было означать «вижу», и, сделав еще круг, удачно приземлился недалеко от нас. Мы подъехали. Летчик доложил:

— Со стороны Бандидагэгэн-Сумэ на рысях движется конница противника.

Предположительно, это могли быть передовые части 1-й кавалерийской дивизии армии князя Дэ-вана.

Мне не было свойственно недооценивать противника и его стремление к активным боевым действиям. Но, право же, безрассудно было бросать кавалерийскую дивизию без танковой и артиллерийской поддержки и воздушного прикрытия наперерез нашей Конно-механизированной группе. Роковая ошибка князя и его японского советника полковника Саваи Тецуба!

Не вызывало сомнения, что боковой отряд, состоявший из кавалерийского дивизиона, усиленного танковыми и артиллерийскими подразделениями, своими силами разобьет дэвановские части. Его нужно было только предупредить, чтобы на ход боя не повлиял фактор внезапности. Взглянув на карту, я убедился, что встреча отряда с княжеской конницей возможна не раньше, чем через два-три часа. Времени оставалось более чем достаточно.

Вызвал офицера связи:

— Передайте командиру бокового отряда, что впереди слева появилась вражеская конница. Продолжать движение в готовности к встречному бою.

Что же все-таки задумало вражеское командование? Быть может, оно решило вывести главные силы дэвановских войск из-под удара и двинуть их к Большому Хинга-ну? Там они вместе с Суйюаньской группой и юго-западной группировки Северного фронта в Китае могли бы встретить наши войска на более выгодной для обороны горной местности.

Отсюда вытекала задача — упредить противника в захвате важнейших пунктов Большого Хингана в полосе наступления Конно-механизированной группы. Многое теперь зависело от того, насколько полно и правильно будут использованы передовые танковые и мотомеханизированные соединения.

Утро 12 августа было обычным. Из-за Хингана неторопливо выкатывалось солнце, похожее на огненный шар. С его появлением обитатели пустыни стараются держаться ближе к своим норам и пристанищам, сухостойные кустарники и травы сжимаются и прячут под себя тени. Все вокруг затихает. Наша маленькая автоколонна, обогнав дивизию генерала Коркуца, приближалась к ставке князя Абагачжасага, расположенной на покатой сопке. Донесения, полученные из передовой мехгруппы, радовали меня: рубеж озера Арчаган-Нур взят! Подразделения противника, не оказав серьезного сопротивления, отошли к озеру Далай-Нур.

Неожиданно подул резкий, каленый ветер.

— Песчаная буря! — крикнул кто-то.

Действительно, по лицу и рукам начали хлестать колючие, как крапива, песчинки. Еще мгновение — и все вокруг заволокло вздыбленной песчаной завесой. Ни вздохнуть полной грудью, ни глотнуть воды.

Песчаная буря — тяжелое бедствие пустыни. Мы еще раз ощутили на себе дикую силу первозданной природы.

Шофер натянул на капот машины чехол, мы все укрылись под плащ-накидками. В ушах неистово гудело, на тело давила упругая тяжесть ветра и песка.

Буря, продолжавшаяся несколько часов, стихла столь же неожиданно, как и началась.

С трудом скинув бурку, я расправил омертвевшие мышцы, потянулся и… замер от изумления. Пустыня преобразилась. Редкая и приземистая растительность исчезла. Вокруг лежало бескрайнее море барханов — и ни одной живой души. Это было так неожиданно, что какое-то мгновение я не мог понять, куда девались люди, почему я оказался один среди песчаной пустыни. Но вот рядом что-то зашевелилось, и из-под осыпавшегося песка показалась плащ-палатка. Скинув ее, передо мной предстал сержант Король. Вид у него был не очень бодрый. В следующий момент пески заколыхались, и, словно по мановению какой-то таинственной силы, барханы на глазах мгновенно преобразились в воинов. И будто ничего не было. Снова гнетущая неподвижность раскаленного воздуха.

Все тропы, колонные пути через трудные участки, колодцы, которые мы начали рыть, — все оказалось засыпано песком. Но войска возобновили наступление и с еще большим упорством пробивались вперед.

А каково сейчас положение бокового отряда Корзуна? Своевременно ли он оправился от нападения нашего «противника номер 2», нанесшего удар песчаной бурей? Успел ли приготовиться к встречному бою с дэвановцами?

Связываюсь по радио с командиром истребительного авиаполка Островским:

— Немедленно поднимайте на воздух две эскадрильи. Атакуйте кавалерийские части противника, двигающиеся от Бандидагэгэн-Сумэ. Свяжитесь с нашим боковым отрядом. Установите взаимодействие с ним.

Прошло немногим более тридцати минут, и над нашими головами появились самолеты. Они приветливо покачивали крыльями и, развернувшись влево, вскоре растаяли в знойной дымке.

Как мне потом рассказывал К. Д. Корзун, в его отряде своевременно обнаружили приближение песчаной бури и приняли меры для укрытия оружия и боевой техники. И как только буря миновала, подразделения изготовились к бою.

С высоты сопки, за которой развернулся отряд, был виден широкий «шлейф» пыли и колыхавшиеся под ним плотные ряды всадников.

Корзун спокойно наблюдал за приближавшейся дэвановской конницей. Он получил приказ атаковать противника и успел продумать план боя. Начнет артиллерия. Она нанесет огневой налет по середине колонны. Тем временем танки с конницей совершат обход и атакуют врага с фланга и тыла. Уверенный в успехе боя, командир отряда представлял себе, как «тридцатьчетверки» ворвутся во вражеские колонны и начнут в упор расстреливать и давить гусеницами растерявшегося противника, а кавалерия будет добивать тех, кто не сообразит сразу сдаться в плен и окажет сопротивление.

Наши истребители налетели внезапно и яростно обрушились на части 1-й кавалерийской дивизии армии князя Дэ-вана. Рев моторов наводил ужас на людей и лошадей. Плотная конная масса металась из стороны в сторону, еще больше сбиваясь и уплотняя строй. Обезумевшие кони шарахались друг на друга, сбрасывая седоков и мчались по степи, унося тех, кто чудом удержался в седле. Поле оказалось усеянным трупами дэвановцев.

Самолеты разметали основную массу дэвановцев. Лишь небольшой части конницы удалось отделиться. Она пыталась спастись бегством в сторону Долоннора.

Корзун приказал батареям нанести по беглецам удар. Одновременно наперерез им устремились наши танки и кавалерия. Одно из подразделений дэвановцев неожиданно спешилось и залегло. Но тут же один из солдат вскочил и начал энергично махать над головой куском белой материи…

Пленные — в большинстве жители племени чахар — смотрели на наших воинов и офицеров со сложным чувством внутреннего напряжения, любопытства и страха. Допрос в одной из групп вел, насколько мне помнится, начальник политотдела 8-й кавалерийской дивизии подполковник Гомбодорж. Опытный, вдумчивый политработник, он быстро развеял у пленных чувство страха и напряжения. В их раскосых глазах затеплилась надежда, и, как обычно бывает, возникло желание выразить свои беды, чаяния, стремления.

— Японцы превратили нашу страну в шархад[17], а народ стал похож на раба с дэнгой[18] на шее, — горестно говорил пленный дарга. — Мы долго молились барханам и хубилганам, но это не помогло. Мы знали, что наши братья по ту сторону границы свергли богдо-гэгэна, разогнали асман-банди[19] и сами зажили как бейлы и бейсы[20], с достатком и достоинством.

Какой далекой и беспросветной стариной повеяло от этих уже полузабытых слов! Товарищу Гомбодоржу пришлось долго и терпеливо рассказывать пленным о светлой жизни современной Монгольской Народной Республики, об успехах ее экономики, сельского хозяйства, культуры… Многие солдаты попросили разрешения вернуться в дивизию, чтобы рассказать об этом своим землякам и убедить их сдаться в плен.

— Но вас ведь могут арестовать и расстрелять. Это опасно, — предупредил Гомбодорж. — Подумайте.

Цирики заулыбались:

— Люди нашего племени друг друга не выдают. Японские инструкторы не знают, что делается в подразделениях. Они пьют хурдзу и развратничают.

О предложении пленных начальник политотдела доложил товарищу Ю. Цеденбалу, и это дело сразу было поставлено на широкую и хорошо организованную основу.

Наше дальнейшее продвижение к Арчаган-Нуру было предельно изнурительным. Можно понять, с какой радостью мы увидели глянцевую гладь озера. С востока в озеро впадает речка Хибгин-Гол. Увидев ее, многие, словно по команде, схватили свои фляги и, захлебываясь, мгновенно опорожнили их. У речки нас встретил офицер.

— Вода отравлена, товарищ командующий, — доложил он. — За озером лежит бескрайнее пространство сыпучих песков. Танковая и артиллерийская бригады стоят отсюда километрах в тридцати.

Слово «стоят» насторожило меня.

— Покажите на карте, где они?

— Бригады полковника Диденко и полковника Попова сразу за монастырем Бор-Хошуну-Хурал, а бригада полковника Иванушкина на несколько километров дальше, вот на этом рубеже.

Я посмотрел на карту. От монастыря на юг значилась полевая дорога через Фынто-Сумэ и другие населенные пункты к Долоннору.

— Значит, этой дороги не существует?

— Дороги нет.

Через некоторое время, когда мы прибыли в район, где находились части передовой мотомехгруппы, все стало ясно: на юг нам не пробиться. «Противник номер два» — пустыня Гоби — вновь, в который уже раз, поставила перед нами сложнейшую проблему.

Возле монастыря к нам подошел командир 14-го артиллерийского полка подполковник П. Н. Ратинский из истребительно-противотанковой бригады. Он настолько загорел и обветрился, что сам уже походил на жителя гобийской пустыни.

Доложив обстановку, подполковник сделал вывод: «В этом направлении к Долоннору не пройти».

Подъехал полковник В. Ф. Попов. Вот уж на ком, казалось, не отражались адовые условия пустыни. Он не только сохранил бодрость духа, но даже не изменился внешне. Не расплавился «металл» в голосе. Судя по его докладу, 25-я отдельная механизированная бригада находилась в хорошей боевой форме, и вынужденная остановка угнетала личный состав.

— Почему, в таком случае, зря время теряете?

— Представитель штаба бронетанковых и механизированных войск фронта приказал двигаться за танковой бригадай, но она, кажется, застряла в песках у высоты «1236». Вот уже несколько часов ждем…

— С моря погоды? Передайте приказ командиру танковой бригады немедленно вытягивать полки на караванную тропу, идущую к озеру Далай-Нур. Командирам бригад выдвинуться вперед на рубеж передовых частей и прибыть ко мне в Бор-Хошуну-Хурал.

Тут же майору Васильеву была поставлена задача выехать с группой разведчиков в направлении озера Далай-Нур и разведать возможные обходные пути на Долоннор. Одновременно такую задачу получил командир авиазвена. самолетов «У-2».

В ожидании командиров мы решили ознакомиться с монастырем. Нас встретил местный хутухта — высший духовный сан этого храма. Я ожидал увидеть женоподобного ламу с выщипанной бородкой и щелками оплывших жиром глаз. Но настоятель монастыря оказался довольно сухощавым юрким старичком. Со впалых щек и острого подбородка свисал десяток тончайших волосинок, которые колыхались при малейшем движении воздуха. На нем был традиционный желтый дэли с красным орхимжо — широкой полосой материи, переброшенной через левое плечо.

Главные ворота, через которые мы вошли, обращены к югу — таково требование буддийской религии. Во дворе стоят кумирни с остроконечными крышами. Внутри их мы увидели расположенные в два ряда деревянные полированные колонны, напротив входа — алтарь и на возвышении — позолоченная статуя Будды. В помещении много картин с изображением разных буддийских святых.

— А богомазы ничего, с пониманием, — оценил капитан Семенидо.

— Что ж тут удивительного, у каждого народа есть свои живописцы, как у нас были Андрей Рублев и Дионисий Глушицкий.

Запомнилась картина «Сансарыйн хурдэ». Один из восьми гневных божеств держит картину, на которой изображены три круга. Не помню, что было изображено во внешнем и средних кругах, а во внутреннем нарисованы свинья, змея и курица. Они символизируют собой три основных порока: невежество, гнев и сладострастие. Все они, видимо, были присущи настоятелю монастыря. Действительно, стоило кому-либо из нас обратиться к ламе, он мгновенно соединял кисти рук и начинал издавать звук, удивительно похожий на хрюканье свиньи. Это упоительное хрюканье выражало, по-видимому, чувство подобострастного внимания и удовлетворения. Но вот, кто-то, кажется, заместитель комбрига подполковник А. И. Буров, указывая на молитвенное колесо — хурдэ, спросил:

— А почему бы в хурдэ не вставить молитву, прославляющую победу Советской Армии над войсками японского милитаризма?

Услышав от переводчика вопрос, лама мгновенно перестал хрюкать и многозначительно произнес: «За-а-а, за-а-а», выражая тем самым крайнее неудовольствие.

Таковы были настроения верхушки ламаистской церкви. Бедные ламы были настроены иначе. Заместитель начальника политического управления Монгольской народно-революционной армии генерал Равдан рассказал мне очень характерный случай. Одна из монгольских частей освободила от японских оккупантов монастырь Янду-Сумэ и двинулась дальше. Вскоре ее догнали ламы этого монастыря и передали в подарок командиру полка табун лошадей. Лама в звании марамба сказал:

— Японцы забирали у нас все, не спрашивая разрешения, и издевались. Вы не обидели нас ни словом, ни делом. Мы считаем для себя высокой честью добровольно помогать благородным и душевным людям — советским и монгольским воинам.

Пока мы знакомились с достопримечательностями монастыря, подъехали командиры отдельных бригад, действовавших в этом районе. Их доклады подтвердили самые мрачные опасения. Мало было надежды и на то, что высланная в восточном направлении разведгруппа майора Васильева найдет в межозерье путь на Долоннор. Что же делать? И хотя в народе говорят: «Не бойся двигаться медленно, бойся остановиться», нас не устраивало ни то, ни другое. Поэтому возникло решение повернуть на восток, развивать стремительное наступление в сторону города Цзинпэна и по ходу этого наступления вести широкую разведку в южном направлении, чтобы при первой же возможности вновь повернуть на Долоннор.

Отдав боевые распоряжения соединениям Конно-механизированной группы, мы выехали в восточном направлении в сторону озера Далай-Нур.

Во всем этом, разумеется, была солидная доля риска. Но меня это мало беспокоило. В худшем случае, если нам не удастся найти обходного пути на Долоннор, — думалось мне, — Конно-механизированнаая группа выйдет к городу Цзинпэну и, захватив его, создаст серьезную угрозу группировке противника, действующей против нашей 17-й армии. Словом, это был полезный, оперативный маневр.

Главные силы армии, судя по информации ее штаба, только начали преодолевать пустынно-степное Чахарское плато. До предгорий Большого Хингана, где на стыке двух дорог расположился Цзинпэн, оставалось около ста километров. Мы полагали, что генерал-лейтенант А. И. Данилов будет доволен, если Конно-механизированная группа и его 17-я армия в тесном взаимодействии разгромят противника в районе этого города. Кроме того, повернув от Цзинпэна резко на юг, можно было по плато Вэйчан выйти к Долоннору. И наконец маневр на восток давал возможность перерезать дорогу Долоннор — Линьси, одну из магистралей, по которой противник мог бросить свои войска для удара по правому крылу главных сил Забайкальского фронта. Во всяком случае, действия группы в восточном направлении продолжали бы оказывать полезное влияние на ход фронтовой операции, а это для нас было главным.

Недалеко от маленького селения Кымунчол мы увидели приближающийся виллис.

— Это майор Васильев, — раньше всех сориентировался Семенидо.

Офицер связи Д. В. Васильев действительно уже возвращался.

— Что хорошего привез?

Непроизвольным движением Дмитрий Васильевич поправил свои туго закрученные усы. Маленькие, всегда подвижные глаза, несмотря на крайнюю усталость, излучали энергию и волю.

— Ничего хорошего, товарищ командующий. Южнее озера Далай-Нур местность непроходима. Сплошь, куда ни глянь, крупные сыпучие барханы. — Васильев развернул планшет с картой. — Есть, правда, глухая караванная тропа, идущая на юг. Мы поехали по ней до монастыря Монгур-Сумэ. Но пастухи предупредили: «Солнце трижды пройдет свой путь, прежде чем русские достигнут долины Луаньхэ».

Разглядываем карту. Река Луаньхэ берет начало вблизи города Долоннора и несет свои воды в Ляодунский залив. Летчики видели там небольшой населенный пункт, но дороги к нему не обнаружили. Зато от предгорий, на подходе к Долоннору, есть улучшенная дорога.

— Значит, пастухи утверждают, что понадобится трое суток?

— Это в лучшем случае, товарищ командующий.

— Они судят на основе своих возможностей. Этим путем мы двинем передовой подвижный отряд и уже через сутки внезапно появимся в устье Луаньхэ.

По радио командирам частей мехгруппы было передано: в целях выигрыша времени и пространства наступление развивать вдоль тропы на Далай-Нур до рубежа регулирования в Тас-Обо. Быть готовым к решительным ночным действиям на Долоннор.

Путь на Далай-Нур не обошелся без приключений. Наши юркие легковые машины далеко опередили штабной автобус и два «доджа» с автоматчиками. С моей стороны это было неосторожно: направление новое, недостаточно разведанное. Могли быть неожиданности. Так и случилось. Выехав на один из каменистых холмов, мы чуть не врезались в толпу хунхузов. Один из бандитов вскинул автомат, но Семенидо, воспользовавшись его нерешительностью, успел спрыгнуть с машины и вырвать у него оружие. Другие хунхузы схватились за маузеры. Положение оказалось серьезным: нас было пятеро против двадцати.

Хунхузы в длинных халатах были похожими на идолов, высеченных из темного камня. Черные и страшные лица. Только бегающие, испуганные глаза да вздрагивающие в руках увесистые пистолеты подтверждали, что перед нами живые люди.

Прошло несколько напряженных секунд. Бандиты, привыкшие подстерегать жертву из-за угла, были явно растеряны. Встав с сиденья, я через своих переводчиков по-китайски и по-монгольски приказал им сдать оружие.

Семенидо решительно подошел к главарю хунхузов в богатом халате, с деревянной кобурой, украшенной перламутром, и вырвал у него маузер. Бандиты зашумели, но стрелять не решились. К счастью, позади нас ободряюще заурчали моторы отставших «доджей». Вовремя подоспевшие автоматчики разоружили хунхузов.

Мы двинулись дальше к Тас-Обо. Где-то слева, со стороны летней ставки князя Абагавани, доносилась яростная разноголосица огневого боя. А там, где мы только что были, произошел скоротечный бой наших танков с японским отрядом. Начальник политического отдела Конно-механизированной группы полковник Сергеев сообщил мне по радио, что одного японца удалось схватить. Он травил хинином воду речки Хибин-Гол и не успел скрыться. Отравленными оказались и другие источники, а ведь наши войска уже второй день наступали без запаса воды.

Зато другое известие обрадовало. С Калганского направления прибыл самолет с офицером связи. В донесении сообщалось, что на этом направлении успешно наступают главные силы вслед за передовой подвижной мотомехгруп-пой. После скоротечного боя с ходу взят Панцзян. С боями пройдено в хорошем темпе около двухсот километров. Правда, на пути к горному плато главным силам еще предстояло преодолеть Июнсидакскую пустыню с труднопроходимым песчаным барьером, но главное достигнуто — путь туда открыт.

Прошло три дня операции. Срок, казалось, достаточный, чтобы князь Дэ-ван на что-то решился и привел в действие свою многочисленную конницу. Как-никак такой подвижный род войск имел свои преимущества в пустынной местности.

Однако этого не случилось. Наше наступление осуществлялось так стремительно, а удары были столь внезапны и сокрушительны, что неопровержимо убеждали врага в его обреченности и вели к быстрому разложению его войск.

Тас-Обо. Этот маленький, типично гобийский поселочек в несколько глиняных мазанок запомнился очень хорошо.

Вечером 13 августа мы встретили здесь части передовой мотомеханизированной группы. В этот день они в хорошем боевом стиле продвинулись вперед на расстояние в сто километров. Многочисленные мелкие тактические бои в труднейших условиях Шамо — «мертвой пустыни» — до крайности изнурили солдат. Командиры бригад и частей доложили о высоком боевом порыве личного состава и готовности к любым испытаниям.

— Отлично, — удовлетворенно заметил я, — если люди и боевая техника готовы к продолжению боевых действий, предпримем ночной бросок к городу Долоннору. Необходимо развить такой темп, чтобы на рассвете ударом с ходу овладеть этим важнейшим пунктом в предгорьях Хингана. Захват его создаст условия для стремительного наступления кавалерийских соединений.

В глазах командиров, однако, трудно было уловить готовность к немедленному возобновлению наступления.

— Доложите, что вас беспокоит?

С места поднялся командир танковой бригады полковник Иванушкин.

— Товарищ командующий, — чеканя слова, произнес он, — в танковых частях бензин на исходе.

Доклады полковников Попова, Диденко и других командиров подтвердили, что в войсках наступил бензиновый кризис.

Соединения и части взяли с собой шесть заправок горюче-смазочных материалов. В обычных условиях их могло бы хватить на добрых полторы тысячи километров. Но пустыня была коварна и беспощадна. Моторы, перегреваясь на солнцепеке и надрываясь в песках, теряли мощность и «съедали» по три-четыре нормы. Немало бензина, несмотря на герметическую упаковку, испарилось из раскаленной тары.

Подвоз горючего по сыпучим пескам и бездорожью пустыни тоже являлся сложной проблемой. Приданный Конно-механизированной группе автомобильный парк едва успевал доставлять бензин с фронтовых баз на склады. Подвоз же этих запасов от складов в войска осуществлялся автотранспортом частей и соединений. Но он был комплектован по обычным штатам, не рассчитанным на действия в пустынной местности.

Собственно, по первоначальному оперативному плану фронта в иных штатах и не было необходимости. Ведь в предгорья Большого Хингана по оптимальным расчетам наши войска должны были выйти через десять-пятнадцать суток. Но мы продвигались значительно быстрее и сожгли бензин раньше, чем было предусмотрено. Фронтовые склады отстали, коммуникации быстро растягивались, поэтому машины автопарка и весь транспорт, какой мы смогли взять из частей и направить за бензином, находились еще в пути, на подходе. Вслед за ними должен был прибыть 710-й наливной автобат. Часть его бензовозов шла в соединения калганского направления.

Все это будет. Но когда? А бензин нужен сейчас, немедленно. Через три-четыре часа механизированная группа Долоннорского направления должна возобновить наступление.

В этих условиях очень важно было знать положение передовых соединений и главных сил нашего непосредственного соседа слева — 17-й армии. К счастью, связь со штабом Конно-механизированной группы работала вполне устойчиво.

— Получено боевое распоряжение, в котором указывается, что 17-я армия правым крылом достигла к. Модон — Хундун, а частями левого фланга подходит к Сиучжурму-цину. — Голос начальника штаба был слышен нормально.

— Значит, генерал Данилов преодолел Чахарское плато и вышел к предгорьям Большого Хингана?

— Да, но ведь на его направлении это расстояние равно не более двумстам пятидесяти километрам, а у нас…

— Во всяком случае одна из основных задач первого этапа наступления — прикрыть с юга действия главных сил фронта на Центральной Маньчжурской равнине — нами выполнена.

— Но ведь Долоннор еще не взят?

— К утру будет взят. Передайте в штаб фронта следующее донесение: «Передовые части Конно-механизированной группы продолжают стремительное наступление на Долоннор. Прошу к середине дня 14 августа подать по воздуху на аэродром, расположенный на северной окраине Долоннора, горюче-смазочные материалы. Плиев».

Командир механизированной бригады полковник Попов недоуменно пожал плечами:

— До Долоннора, товарищ командующий, на оставшемся горючем не дотянем.

— Дотянем и штурмом возьмем город. Передайте мой приказ: слить горюче-смазочные материалы со всех машин и полностью заправить столько, на сколько хватит горючего и масел. Готовность к возобновлению наступления — в двадцать четыре часа.

Пока в частях сливали горючее и заправляли боевые машины, полковник Чернозубенко доложил мне сведения о противнике.

— Подтвердились следующие данные, — он раскрыл сложенную гармошкой карту и ткнул карандашом в устье реки Луаньхэ, — в Долонноре обороняются пехотная бригада японцев и охранные части маньчжур. В районе Жэхэ, Фынина, Губэйкоу располагаются 108-я пехотная дивизия и четыре пехотные бригады армии Маньчжоу-Го. На Калганском направлении установлено место новой дислокации штаба князя Дэ-вана — город Шанду. Его 1-я и 7-я кавалерийские дивизии отходят к Калганскому укрепрайону. Наличие там танковой дивизии уточняется. Вероятнее всего, она переброшена против частей 8-й народно-освободительной армии Китая.

Подошел командир танковой бригады. Я жестом остановил доклад Чернозубенко и повернулся к полковнику Иванушкину. Комбриг удовлетворенно доложил:

— Товарищ командующий, полностью заправлено тридцать три танка и двенадцать автомашин. Сводный отряд готов к возобновлению наступления.

— Маловато танков для боя за крупный город, — усомнился офицер-оператор.

— Во взаимодействии с такими союзниками, как ночь, внезапность и паника, дерзкая атака обеспечит нам стопроцентный успех. Главное — сразу же захватить аэродром.

— Аэродром, товарищ командующий, расположен в двух-трех километрах северо-западнее Долоннора и охраняется подразделением аэродромной службы, — доложил начальник разведки.

Кавалерийским дивизиям были уточнены задачи для своевременного выхода в район Долоннора. Коннице за три дня предстояло покрыть расстояние около трехсот километров. Вполне понятно, что продвижение в пустынной местности с такой скоростью требовало огромного напряжения физических и духовных сил.

В наиболее благоприятных условиях находилась 59-я кавдивизия генерала Коркуца, двигавшаяся впереди других соединений. В первые двое суток ей необходимо было преодолевать по 80 километров, чтобы 15 августа, уже на более удобной местности, увеличить темп до 100 километров и выйти в указанный район к исходу дня.

Монгольской коннице, наступавшей за 59-й кавдивизией уступом вправо и влево назад, предстояло пройти примерно такое же расстояние. Особенно трудным был первый участок пути. Но с выходом на рубеж Баин-Нур местность для наступления становилась более доступной. Это позволяло увеличить темп продвижения и выйти к Долоннору почти одновременно с дивизией Коркуца. Наши действия отвечали интересам развития операции войск фронта в целом.

В связи с возросшими трудностями условий местности, недостатком горюче-смазочных материалов и необходимостью увеличить темпы наступления решено было кавалерии на Долоннор наступать налегке, без громоздких тылов. Основным грузом должен быть возимый комплект боеприпасов и продовольствия. Горюче-смазочные материалы дивизий в течение ночи подавались в подвижную мотомеханизированную группу в район Тас-Обо.

Сделав необходимые распоряжения, решили посмотреть, как идет заправка танков. Возможность продолжать стремительное наступление воодушевляла танкистов. Они знали: завтра утром надо во что бы то ни стало взять Долоннор. Сто раз правильно то, что солдат всегда должен иметь пусть предельно трудную, но понятную боевую задачу.

С древних времен Долоннор известен как крупный и оживленный торговый город. Через него проходили, в частности, торговые пути, связывающие Китай с. Россией. В 1861 году монгольские феодалы продали Долоннор маньчжурам, хозяйничанье которых привело к упадку торговли. Еще более разрушительным оказалось японское господство. Город, бывший некогда важным культурным и экономическим центром, застыл в своем развитии.

С военной точки зрения Долоннор — крупный узел дорог — и сейчас имел важное значение. Он являлся как бы воротами Большого Хингана.

Прошел еще один день боевой операции. Давно уже солнце зашло за горизонт. Стало прохладно. Командиры доложили о готовности продолжать наступление. В полночь полковник Иванушкин подал команду:

— По машинам!

Колонна танков с десантом автоматчиков и средствами усиления двинулась вперед, на Долоннор. Моторы работали четко и, казалось, так громко, что их слышно в предгорьях Большого Хингана.

Первые тридцать километров до озера Сахай-Нур наступление развивалось успешно. Местность была относительно проходимой, словно пустыня временно выпустила нас из своих. цепких когтей. Но так только казалось. За озером снова начались сыпучие пески. Танки стали сбавлять скорость, а колесные машины то и дело буксовали. Двигатели надрывно ревели, перегревались.

На одном из трудных участков ко мне подошел Иванушкин:

— Товарищ командующий, поступило донесение из раз-ведотряда. Взят монастырь Раттай-Сумэ. Пожалуйста, прочтите.

Он протянул мне листок, вырванный из блокнота. На нем карандашом торопливым почерком было написано: «Раттай-Сумэ овладели с ходу. Колодец отравлен. Обнаружена коробочка из-под яда и прикрепленная на колышке записка. Пленных под охраной и найденные предметы оставили в монастыре до вашего подхода. Продолжаю движение в заданном направлении. Тропа проезжая. Лейтенант Тулатов».

Радовало главное — несмотря на трудности, в этом направлении можно было пройти.

Приехав в монастырь, мы прочитали послание, найденное Тулатовым у колодца. Оно слово в слово повторяло записку, обнаруженную нашими разведчиками у колодца в древней княжеской ставке Цзун-Хучит. И подпись в конце стояла та же: «Тимур-Дудэ, потомок стремянного Джучи, сына Чингиз-хана».

Через некоторое время нам сообщили, что разведчики подобрали в различных пунктах еще около десятка записок Тимура-Дудэ.

Да, широк размах у вездесущего главаря диверсионных групп. Содержание листовок нас беспокоило мало — так примитивны были они в политическом отношении. А вот диверсии, связанные с отравлением источников воды, вызывали тяжелые последствия.

Из различных сведений нам было известно, что где-то в районе боевых действий Конно-механизированной группы находится помощник князя Дэ-вана — офицер японской армии. Некоторые пленные утверждали, что он затаился в одном из монастырей, другие говорили, что он во главе небольшого отряда мечется по пустыне и травит водные источники.

— Возможно, этот тип и действует под личиной Тимура-Дудэ, — предположил комбриг.

— Как бы то ни было, его надо схватить. Передайте полковнику Чернозубенко, чтобы выделил для этой цели по одному разведывательному подразделению от каждого соединения.

С рассветом над колонной пролетела группа советских штурмовиков. Находившийся у нас представитель авиации передал им по радио мое распоряжение уточнить маршрут до Долоннора. Через некоторое время нам сообщили: впереди, от Тас-Обо до Долоннора, через барханы тянется караванный путь. На многих участках его перехватывают тяжелые сыпучие пески. Перед городом по ним проложена сборная железобетонная колея для колесного транспорта.

Подгоняемый надвигающимся рассветом, наш отряд увеличивает скорость. Не останавливаясь, проносимся мимо нескольких ветхих юрт. Слышится надрывный лай собак. Выскакивают растерянные люди, дети испуганно жмутся к родителям. Солдаты приветливо машут им и громко кричат:

— Тунчжи! Тунчжи![21]

Адъютант указывает на небольшую речушку:

— Это Шанду-Гол. До города осталось около десяти километров.

Сразу за Шанду-Голом, справа и слева, потянулись горные хребты. Впереди они, казалось, смыкались, упираясь в высоту, лежащую на нашем пути. На склоне ее виднелся командирский танк полковника Чернозубенко. Он находился там со своими разведчиками.

Последние километры пустыни Гоби. Перед высотой у города предбоевые порядки танков начали перестраиваться для атаки. Автоматчики соскакивают с автомашин и устраиваются на броне. Поднявшись по отлогому скату, танки устремляются на город.

И вот впереди, справа от дороги, сквозь серую дымку, затянувшую долину Луаньхэ, уже показались дома, вышка с поднятым на переднем плане аэростатом — это аэродром. На взлетной площадке несколько самолетов. За аэродромом два храма в окружении кирпичных зданий — казарм. Дальше едва просматриваются контуры города. Он обнесен глинобитно-каменной стеной. По углам возвышаются наблюдательные вышки.

Говорят, такие меры безопасности имеют очень древнюю историю, берущую свое начало чуть ли не в III веке до нашей эры, и связаны еще со строительством Великой китайской стены…

Стремительно развертывается танковая атака. Мы с полковником Иванушкиным броском выдвигаемся несколько вперед и занимаем удобный командно-наблюдательный пункт.

Танки перевалили через гребень высоты и атаковали аэродром. На полном ходу, ведя огонь, пронеслись по его полю и не останавливаясь, устремились к казармам. С задних машин спрыгнули автоматчики, захватили диспетчерский пункт и другие аэродромные объекты.

Из района казарм и еще откуда-то издалека противник открыл сильный ружейно-пулеметный огонь. От разрывов снарядов кое-где над полем стали взмывать черные фонтаны земли.

— Атакуйте стремительнее. Выигрывайте фланги.

— Есть, товарищ командующий, — ответил мне комбриг и отдал распоряжение по радио.

Половина танков круто развернулась и устремилась к зеленым лугам, раскинувшимся северо-восточнее города, другая повернула в обход справа. В шлемофоне слышатся голоса танкистов.

— Вот черт, аж оглох. — И на голову самураев обрушилась брань «главного калибра».

— Что случилось?

— В башню танка угодил снаряд. Искры брызнули, вроде бы кувалдой вдарили.

— Танк поврежден?

— Нет, как горохом об стену. То ж уральская броня.

— Внимательнее следить за целеуказаниями автоматчиков.

В воздух одна за другой взвилось несколько ракет. Описав дуги в направлении вражеских огневых точек, они показали танкистам цели. Одна ракета упала недалеко от японского орудия. Башня ближнего танка немедленно повернулась в том направлении, из пушки вырвался сноп огня. Орудие, стоявшее у ветвистого дерева, подпрыгнуло и, перевернувшись в воздухе, упало вверх колесами. Другой танк продырявил снарядом стену у окна, из которого непрерывна бил пулемет.

Накал боя все возрастал. Японская батарея, стоявшая на высоте за казармами, буквально захлебывалась огнем, пулеметы работали, как говорят, на расплав стволов. Но наши танки, обойдя казармы, уже ворвались на высоту. Передний танк налетел на орудие, смял его и ринулся на другое. Артиллеристы кинулись врассыпную.

— Молодец, Марушкин! — закричал комбриг в шлемофон.

Танки неожиданно остановились перед казармами и стали уничтожать выставленные из окон пулеметы. Огонь в этом районе постепенно стихал. В казармы ворвались наши автоматчики.

Где-то за холмом еще слышались яростная скороговорка ближнего боя и гул ворвавшегося в город подразделения танков, а из казарм уже выходили с поднятыми руками японские и маньчжурские солдаты. В их глазах сквозили растерянность и страх.

Сбором пленных занялись автоматчики, а танки устремились на помощь подразделениям, ворвавшимся в город. Им была поставлена задача захватить радиоцентр, телефонную станцию, банк и другие важные объекты, а частью сил отрезать японцам путь отхода на Жэхэ. В сторону Калгана и Жэхэ выслать разведку.

Вслед за танками и автоматчиками мы двинулись к городским воротам.

У ворот появились жители с белым флагом. Долоннор был взят. В радиоцентр прибыли наши офицеры и переводчики. Они обратились к населению с призывом соблюдать спокойствие и порядок.

По пути в город мы подъехали к небольшому монастырю. Здание, увенчанное голубым куполом, отличалось изяществом форм и расцветок. Нам объяснили, что этот монастырь был построен маньчжурским ханом в знак увековечения «усилий» и «заслуг» монгольских феодалов. Возле него наши офицеры допрашивали пленных.

— Есть ли в городе войска? — спросил переводчик.

— С утра гарнизон вывели по боевой тревоге в район казарм, чтобы занять оборону.

— Только сегодня?

— Да, нам сообщили, что красные подходят с севера, а ваша танковая дивизия и конница, наступающая со стороны Арчаган-Нура, не смогла пробиться через пески.

— Ожидается ли подход войск из Жэхэ?

— Таких сведений мы не получали, — офицер поправил большие очки в круглой оправе и неожиданно высказал поразительную мысль: — Мы с самого начала и, на мой взгляд, сознательно вели войну на собственное поражение…

— Кто это «вы»?

— …Армия, народ, правительство — все понимали, что ни промышленная мощь, ни людские ресурсы, ни транспортные возможности, никакие другие показатели не в силах обеспечить выполнение задач начатой нами войны. Понимали это все, но почему-то до сотрясения мозгов били поклоны в сторону дворца его императорского величества, горланили о победе, о мнимых сферах совместного процветания Восточной Азии и бросали орлиные взгляды на территории за Кокурюкаем[22]. Война планировалась не на обоснованных расчетах, а вопреки им.

Все это японец произнес с тяжкой горестью, не адресуясь ни к кому, как человек, который впервые получил возможность выразить наболевшее вслух.

Пленных сосредоточили перед казармами. Подпоручик-японец перевел команду нашего офицера, и слева от него мгновенно возник зеленовато-серый строй солдатских мундиров. На сей раз не звучали параграфы «императорского военного указа», читаемые в строю солдатами японской армии, — строились пленные.

За массивными, обитыми железными полосами воротами Долоннора лежала ровная, но очень захламленная улица. Плотно прижавшиеся друг к другу дома создавали видимость сплошной стены. У дверей окраинных лачуг толпились их истощенные и оборванные обитатели. Они улыбались, приветливо, но вяло махали руками.

— Догадываются, что пришли хорошие люди, — сказал один из автоматчиков.

— Не догадываются, а знают, — возразил ему другой и шутливо добавил: — Чему только тебя на политзанятиях учили?..

Возле одной из фанз сидел на корточках человек, едва прикрытый ниже пояса ветхой накидкой. Угловатый, ребристый, плечи торчат над впалой грудью, руки, как сухие хворостинки. Он умирал медленной голодной смертью, а возле него возился наш солдат, стараясь напоить бедняка из своей фляги. Умирающий упорно отворачивал лицо.

— Не спиртное ли он ему предлагает? — встревожился кто-то из моих спутников.

Опасения оказались напрасными. Смекалистый парень успел раздобыть молоко. Вокруг собрались любопытные. Общими усилиями удалось выяснить: бедняга отказывается от молока, потому что нечем заплатить за него.

Большого труда стоило убедить умирающего, что советский воин предложил пищу бесплатно. Я до сих пор помню этого советского парня в солдатской форме, Владимира Вахрушева, проявившего такую трогательную заботу.

Этот случай навел на мысль: а что, если создать здесь, в Долонноре, общедоступную больницу для жителей, использовав для этого не только местные медицинские силы, но и помощь военных госпиталей?

Позже, когда в Долонноре были развернуты два наших полевых госпиталя, они провели громадную работу среди населения.

Генерал-лейтенант Ю. Цеденбал дал указания начальнику медицинской службы монгольской армии полковнику Л. Шаравдоржу разработать дополнительные меры по усилению врачебной помощи местным жителям. Сделать это оказалось не так уж просто. Люди привыкли лечиться у знахарей. Врач для них был недоступен. Но, когда были подвезены палатки, медикаменты, оборудование и началось широкое обследование населения и лечение, и главное — за это не брали денег, народ пошел в медпункты широким потоком. За короткое время было обслужено несколько тысяч местных жителей.

Вместе с монгольскими медицинскими работниками — военфельдшерами Зундуем, Жанлавом, Чимэддоржем — напряженно трудились советские специалисты: подполковник Антоненко, майоры Мажаев, Сахаренко, капитаны Мальцев, Бондарчук, Лобовкин и др.

Не забыли мы и о продовольственном снабжении. В связи с этим напомнили местным богатеям древнюю китайскую поговорку: «Кто помогает бедным, тот сам становится богаче».

Семенидо рассказывал мне, что особенно долго пришлось уговаривать щупленького, но колючего, как еж, тайджи[23], который никак не хотел понять, почему должен помогать людям, умирающим от голода.

— Богатство — это честь. Зачем отдавать свою честь другому? — рассуждал тайджи. — Небо дарует каждому свою жизнь, земля готовит каждому свою смерть…

— Так вы бы разъяснили ему, что жизнь и смерть зависят «иногда» не от бога. Надо, чтобы эти люди правильно поняли проводимые нами мероприятия.

— Он все понял правильно, товарищ командующий…

Посоветовавшись с товарищем Цеденбалом, мы решили, кроме того, раздать голодающим жителям города продовольствие захваченных трофейных складов. Проведено это было в высшей мере организованно и вылилось в общенародный праздник. Трогательно было наблюдать, как бедняки, взяв мешок хлеба, со слезами на глазах пытались целовать руки нашим солдатам. Полковник Л. Шаравдоржа рассказал мне такой случай. Ветеран монгольской революции капитан интендантской службы Жамьян узнав, что старый и больной китаец Ли Ши-жа не может сам прийти за продовольствием, послал ему с цириком все, что было положено. На следующий день Ли Ши-жа встал со своей лежанки и пришел к Жамьяну.

— Я ни разу в своей жизни не ел досыта, — сказал он. — Вчера и сегодня я сыт. Спасибо вам за доброту и благодушие. Буду молить бога, чтобы он даровал вам скорейшей победы над наран-хунами.

Эти слова по-разному, но столь жё искренне и душевно можно было слышать всюду. Китайский народ славил наши успехи, желал нам скорейшей победы, потому что понимал — это означало свободу и счастье.

В эти дни работа среди местного населения, которая велась под руководством товарища Цеденбала, достигла, казалось, наивысшего напряжения. Проводились беседы, были организованы концерты, демонстрация документальных и художественных фильмов. На ярких и убедительных примерах жителям Внутренней Монголии показывали, что только народная власть и социалистические преобразования могут обеспечить свободный труд и счастье простым людям.

В обеденное время к дому, где расположилась наша оперативная группа, явилась делегация жителей с официальным визитом благодарности за освобождение города от японцев. Возглавлявший ее мужчина назвался уполномоченным народной бедноты. Он, как и остальные члены делегации, был богато одет и выглядел цветущим здоровяком.

Глава делегации, помнится, витиевато говорил об улыбке города, о надеждах на счастье, о верности своему народу и, наконец, дойдя, по его мнению, до главного, вдохновенно закончил:

— В знак признательности за освобождение от японских оккупантов примите наш скромный подарок, — табун лошадей.

«Что же, — подумалось мне, — это совсем неплохо, можно будет освежить конский состав передовых частей».

Пока мы осматривали город и занимались «дипломатией», 25-я мотострелковая и 43-я танковая отдельные бригады успели дозаправиться (благо в Долонноре нашлись скромные запасы горюче-смазочных материалов).

До прихода главных сил конницы и мотопехоты часть танков пришлось оставить для патрулирования у лагеря пленных и в богатых кварталах города, а также в качестве подвижных огневых точек у почты, телеграфа, банка, городского управления и на перекрестке дорог, ведущих на Калган и Жэхэ.

В четырнадцать часов в город вошли главные силы мо-томехгруппы. Мы вывели их на высоты юго-восточнее Долоннора, обращенные в сторону Жэхэ. Полки артиллерийской бригады полковника Диденко развернулись в районе казарм, севернее города.

Командующему Забайкальским фронтом было направлено донесение, что его приказ об овладении Долоннором выполнен раньше указанного им срока.