Конец Квантунской армии

ЗАВЕРШАЮЩИЕ УДАРЫ

В отрогах Большого Хингана затаились главные силы японо-маньчжур, действовавшие в полосе наступления Конномеханизированной группы. Где конкретно находится противник, какова его численность, какие он предпринимает маневры — ответы на эти вопросы должны были дать все виды нашей разведки, а главным образом — авиаразведка.

По моей просьбе генерал армии М. В. Захаров помог нам самолетами, обладающими достаточным радиусом действий. В интересах Конно-механизированной группы работал 6-й бомбардировочный авиакорпус генерал-майора И. П. Скока. В случае необходимости он должен был поддерживать нас и бомбо-штурмовыми действиями. Это была серьезная помощь. Авиакорпус прибыл с Западного фронта и имел солидный боевой опыт.

К сожалению, нам недолго пришлось взаимодействовать с генералом Скоком. После выхода войск группы к Калгану и Жэхэ корпус получил другую задачу.

На Долоннорском направлении авиаразведка не обнаружила новых перегруппировок противника. Высокие темпы наступления главных сил Конно-механизированной группы не дали врагу времени для подтягивания свежих войск. Он был явно сбит с толку. Прав был знаменитый корсиканец, утверждая, что «сила армии, подобно механике, измеряется массой, умноженной на скорость».

Из фронтовых разведсводок было известно, что японское командование предпринимает меры, чтобы удержать Ляодунский и Корейский полуострова. Поспешно перегруппировывая войска, оно нацеливало их, главным образом, против 17-й общевойсковой и 6-й танковой армий, рвавшихся к Ляодунскому заливу. В течение 12–14 августа японцы предприняли множество контратак в районах Линь-си, Солунь, Ванемяо, Бухеду. Однако войска Забайкальского фронта нанесли по контратакующему противнику сильные удары и продолжали стремительно двигаться на юго-восток, в глубь Маньчжурии.

До нас отовсюду доходили слухи, что части и соединения Квантунской армии получили приказ при неблагоприятной обстановке уходить в горы и вести активные диверсионные действия. Стало известно также, что 26-й пехотной бригаде приказано выйти в район города Вэйчана и разрушить железную дорогу Вэйчан-Долоннор. В полосе нашего наступления изменений в группировке противника не произошло.

Для Конно-механизированной группы дальнейшими объектами наступления, как уже известно, являлись города Калган и Жэхэ. После этого ударом по сходящимся направлениям нам предстояло овладеть Пекином, где располагался штаб Северного фронта японской армии в Китае, а затем выйти к морю на побережье Чжилийского залива, в районе города Тяньцзина. В ночь на 16 августа к Долоннору вышла 59-я кавалерийская дивизия генерала Коркуца. Мы встретили ее, когда передовые части перевалили через холмы и взорам солдат открылась панорама города.

Надо было видеть кавалеристов, чтобы понять, чего им стоило победить пустыню. Лица людей почернели от загара, пыли и пота, гимнастерки выгорели и обрели цвет песка. Последние дни части делали короткие паузы в наступлении лишь в случаях крайней необходимости.

К сожалению, мы не могли дать передышки войскам и в Долонноре. Центр тяжести борьбы на новом этапе за темпы наступления все больше перекладывался на кавалерию. Это диктовалось условиями горной местности.

Перед выступлением на Жэхэ мы запросили прогноз погоды. Местные метеорологи сообщили, что в ближайшие дни ожидаются сезонные дожди. Это не доставило радости: ливневые дожди — бедствие гор.

Разведчики привели ко мне знатока гор. Старик немного говорил по-русски: когда-то он жил недалеко от Благовещенска.

— Это было давно, — сказал он мне. — Шибыко давно. Двадцатые годы. Моя получил мал-мал рубиль, переехал Долоннор. Япошка рубиль карабчи, корова карабчи, все ка-рабчи. Япошка пушанго. Русский шибыко шанго!

Так выяснились политические симпатии моего собеседника. Я спросил, знает ли он дорогу на Чэндэ (так китайцы называли Жэхэ). Он утвердительно закивал головой, приговаривая:

— Шибыко шанго, шибыко шанго. Только сейчас человеку туда нельзя — вода лей много, беда много. Смерть.

— А сколько перевалов знаете вы на основной дороге?

Из дальнейшей беседы выяснилось, что дорогу на Чэндэ тридцать четыре раза пересекают реки Шандухэ и Луаньхэ. А ливень каждый раз сносит мосты и вызывает обвалы. Старик назвал семь населенных пунктов, за которыми расположены перевалы. Он упорно твердил, что ни местные жители, ни японцы, не рискуют подниматься в горы в период сезонных ливней. Узнали мы также, что в Жэхэ можно пройти и другими, обходными тропами.

Опросили еще несколько человек, знающих дорогу на Жэхэ. Все они говорили одно и то же. В основных чертах мнение старожилов совпадало с данными топографической карты и сведениями, которыми мы располагали.

Случай помог нам еще раз уточнить данные о местности и противнике.

Когда 6-я- кавалерийская дивизия на подходе к Долоннору достигла рубежа у речки Льен-Дун, в расположении передового командного пункта неожиданно появился в сопровождении двух солдат маньчжурский офицер с белым флажком. Он оказался представителем одного из полков 1-й отдельной кавалерийской бригады, дислоцировавшейся в городе Линьси.

— Мы арестовали всех японских военных советников и привезли с собой топографическую карту с нанесенной оперативной обстановкой, — сказал он. — Мы готовы сдаться в плен.

Карта ничего нового нам не дала, но подтвердила достоверность имевшихся у нас сведений.

Несколько раньше заместитель начальника политуправления МНРА генерал-майор С. Равдан, направляясь по песчаным барханам от монастыря Сэнси к горе Богдо-ула, встретился с группой всадников в гражданской одежде. Они были вооружены. Пожилой монгол поднял руку и, отделившись от своих спутников, подъехал к генералу Равдану.

— Арестуйте меня, я конченый человек, — с отчаянием произнес он.

— Кто вы? — спросил Равдан.

— В МНР я работал заместителем директора магазина в районе Нарана, — торопливо говорил он, беспокойно оглядываясь на стоящих поодаль всадников. — Украв десять тысяч тугриков, бежал в Маньчжурию. Здесь меня завербовали в шпионы и направили в разведывательную миссию, находящуюся в монастыре Бандида-гэгэн. Моя жена была права: «Когда человек предает Родину — это значит, он предал самого себя». Я понял это слишком поздно. Арестуйте меня.

Этот японский шпион в своих показаниях дал ценные для нас сведения.

Интересы фронтовой операции требовали решительного продолжения наступления. Мы не могли задерживаться в Долонноре и ждать улучшения погоды. Нельзя было терять ни часа с таким трудом завоеванного времени.

Как жителю Северного Кавказа, имеющему к тому же опыт ведения боевых действий в Больших и Малых Карпатах, мне вполне представлялась вся сложность предстоящего наступления в горах. Правда, Большой Хинган нельзя равнять с хребтами Кавказа, но ведь законы гор везде одинаковы. К тому же я исходил из того, что жители Маньчжурии в соответствии с канонами своей религии не только обожествляют могучие силы природы, но и всячески возвеличивают их власть над человеком. Ведь ламы настойчиво твердили им, что человек — раб природы и церкви.

Да, наступление в горах таит много неожиданностей, случайностей. Но на войне всего предусмотреть и невозможно. «Предприятие на войне, — утверждал тот же корсиканец, в те далекие времена, — уже достаточно хорошо рассчитано, если две трети шансов подчинены расчету, а одна треть отдана на долю случая».

По моим расчетам, наступление в горах в период ливневых дождей, кроме исключительно серьезных трудностей, давало большие выгоды в интересах всей наступательной операции.

Во-первых, наступление в условиях ненастья позволит нам сохранить элемент внезапности. Я был уверен, что японское командование подойдет к оценке наших действий со своих позиций, а значит, исключит возможность активных наступательных действий советско-монгольских войск в период ливневых дождей в горах.

В дальнейшем так и оказалось. Противник считал, что мы выйдем к Жэхэ не раньше чем через неделю после окончания ливневых дождей. По его расчетам, именно такой срок требовался для ремонта размытых и разрушенных обвалами дорог, а также для восстановления многочисленных мостов.

Во-вторых, мы получали возможность атаковать противника в период, когда у него будет нарушено взаимодействие. Потоки воды, хлынувшие с гор, неизбежно разрушат проводную связь. Использовать подвижные виды связи ему тоже вряд ли удастся. Не вызывая подозрений у противной стороны, природа как бы брала на себя часть наших забот.

На горном театре военных действий имеется обычно крайне ограниченное количество дорог, которые по своей пропускной способности и оперативно-тактической емкости обеспечивали бы боевые действия крупных оперативных объединений и соединений. На данном направлении мы могли использовать таких лишь две.

Наибольшей емкостью обладала правая, общим направлением на юго-восток, через города Вайгоумыньцза, Годзятунь, а затем по долине правого притока реки (названия этой неспокойной извилистой реки, текущей то в узких теснинах Пукэлина, то в нешироких поймах, я не помню). У города Инфаня дорога вслед за притоком поворачивала на восток и через несколько километров тянулась уже по долине реки Луаньхэ. К городу Жэхэ она подходила строго с запада. На участке между городами Годзятунем и Ужанбай-ванем часть сил этого направления можно было пустить по долине реки Луаньхэ. Однако дорога здесь была слабо освоена, часто переходила в горные тропы.

Левое дорожное направление пролегало вдоль горных троп на юго-восток к долине реки Иматухэ и по ней подходило к Жэхэ с севера Таким образом, при успешном развитии наступления в горах мы имели возможность нанести удар по Жэхэ с двух сходящихся направлений.

В общих чертах в моем сознании сложилась относительно полная картина дальнейшего развития операции в горах Большого Хингана. Она была конкретизирована в решении, а затем на служебном совещании обрела форму боевого приказа. Нет надобности раскрывать перед читателями замысел этой операции, так как его цели были достигнуты почти в полном соответствии с планом операции.

Наступление должно было возобновиться с утра 16 августа. В передовую подвижную бронетанковую группу назначались 25-я отдельная мотобригада, 43-я отдельная танковая и 35-я гвардейская истребительно-противотанковая бригады с саперами и другими частями усиления. Я поехал в артбригаду, чтобы проверить готовность к наступлению.

По пути мы явились свидетелями интересного, о многом говорившего случая. Моим спутником был командир артбригады полковник Диденко. Около огневых позиций одного из дивизионов мы заметили возбужденную группу солдат.

— За всю войну не видел такого беспорядка на артиллерийских позициях, — возмутился Диденко.

Не успели мы подъехать, раздалась команда:

— Становись!

Строй образовался быстро, с рапортом подошел командир полка офицер Петренко.

— О чем столь бурная беседа? — спросил я.

— Солдаты хотят наступать с вами, в составе одного из дивизионов.

— Объясните им, что у нас не хватает бензина. Машины и без того перегружены.

— Объяснял, товарищ генерал-полковник, не помогает. Солдаты говорят, что согласны на «марафонский вариант»…

— Это еще что за новость?

— Такой способ передвижения придумали. К каждому кузову прикрепят по две веревки. Те, кто попадут в машины, возьмут оружие товарищей, которые будут бежать, держась за веревки. Через каждый час солдаты будут меняться местами. Ведь машины пойдут в горах не быстрее десяти километров в час, а может, и медленнее.

В использовании «марафонского варианта» не было никакой необходимости. Но сама просьба солдат искренне растрогала меня: надо напомнить, что она исходила от людей, только что закончивших наступление через пустыню Гоби!

Поблагодарив бойцов за инициативу, я сказал, что их благородный боевой порыв заслуживает самой высокой похвалы. Однако на Жэхэ наступают несколько полнокровных дивизий и пятьдесят-семьдесят, хотя и храбрейших воинов, в этой ситуации ничего не изменят. И все же, мне показалось, глаза бойцов говорили: «Без нас Жэхэ не возьмут».

Двинувшись дальше, я заметил полковнику Диденко:

— А вы говорите, непорядок… Это высшая форма боевой целеустремленности!

Польщенный, комбриг довольно улыбнулся. Было видно: он рад за своих солдат.

Нам предстояло наступать в горах Большого Хингана, в то время когда центральная группировка Забайкальского фронта уже вырвалась на оперативные просторы Маньчжурской равнины и устремилась к жизненно важным центрам страны. Навстречу ей, взламывая долговременную оборону японцев, успешно наступали войска 1-го Дальневосточного фронта. С севера надвигалась 2-я Краснознаменная армия 2-го Дальневосточного фронта.

Огромный сверхмощный пресс уже раздавил основные укрепленные районы Квантунской армии. Понимая, что сдерживать советские войска на просторах Маньчжурии невозможно, и, стремясь сохранить силы, чтобы удержать Ляодунский и Корейский полуострова, японское командование решило любой ценой выиграть время для проведения стратегической перегруппировки.

Вражеские войска продолжали активно сопротивляться. На ряде участков они осуществляли сильные контрудары и проводили перегруппировку, стремясь занять выгодные оперативные рубежи на линии Цзинь-Чжоу — Чанчунь — Гирин — Тумынь.

Советское командование разгадало нехитрый прием кабинета Судзуки. 16 августа Генеральный штаб Красной Армии опубликовал разъяснение о капитуляции Японии. В нем говорилось: «Капитуляцию вооруженных сил Японии можно считать только с того момента, когда японским императором будет дан приказ своим вооруженным силам прекратить боевые действия и сложить оружие и когда этот приказ будет практически выполняться». Исходя из этого, Советское Верховное Главнокомандование потребовало от войск продолжать решительно наращивать темпы наступления.

Выполняя требования Верховного Главнокомандующего, командующий Забайкальским фронтом, в свою очередь, приказал Конно-механизированной группе решительно увеличить темпы наступления и в самый короткий срок овладеть важными в оперативно-стратегическом отношении городами и рубежами, которые японцы могли использовать как опорные пункты и узлы сопротивления для перегруппировки своих войск.

Такими важными стратегическими пунктами для нас были города Жэхэ и Калган. Через них проходили важнейшие коммуникационные пути, главная железнодорожная магистраль и шоссейные дороги, соединяющие Квантунскую армию с Северным фронтом японской армии в Центральном Китае, то есть с ближайшей крупной группировкой, способной оказать влияние на ход боевых действий правого крыла Забайкальского фронта.

Боевое распоряжение командующего Забайкальским фронтом предписывало Конно-механизированной группе к исходу дня 20 августа занять Калган и Сюаньхуа, а главным силам конницы овладеть районами Фынина. Чанпина, Ниюня, Аньцзятуня, Жэхэ. Иначе говоря, нам предстояло за несколько суток преодолеть с боями около 300 километров в труднопроходимых Хинганах.

Совещание командного состава Конно-механизированной группы было коротким. Мы поздравили личный состав войск с выдающейся и славной победой на знойных полях Внутренней Монголии, с захватом городов Долоннора и Чжанбэя, которые являлись для нас «воротами» в собственно Китай.

Юмжагийн Цеденбал динамично и образно описал политическую атмосферу на театре военных действий, особенно во Внутренней Монголии и сообщил важную новость: 14 августа в Москве подписан договор о дружбе и союзе между СССР и Китаем. «Наш народ, — сказал товарищ Цеденбал, — с удовлетворением узнал о признании самостоятельности Монгольского государства со стороны нашего соседа — Китайской республики». Он особо подчеркнул, что это достигнуто благодаря героической борьбе и труду монгольского народа, благодаря его историческим успехам в строительстве новой жизни под руководством МНРП, при братской помощи великой советской страны. Он говорил о крови и героизме своих соотечественников, об их самоотверженном стремлении помочь китайскому народу разгромить войска оккупантов и завоевать свободу и независимость.

Мне не доставило особого удовольствия сделать разбор недостатков, допущенных в ходе операции в пустыне Гоби. Но вскрыть их, установить причины и определить пути устранения — значило уменьшить количество крови, укоротить путь к окончательной победе.

На совещании были поставлены боевые задачи соединениям войск Конно-механизированной группы на дальнейшее наступление.

На рассвете 16 августа передовые части двинулись вперед. По правому дорожному направлению между хребтами Иншань и Пукэлин выступила 59-я советская кавалерийская дивизия. За ней во втором эшелоне — 5-я и 7-я монгольские кавалерийские дивизии. По левому дорожному направлению — в первом эшелоне — 8-я монгольская кавдивизия, во втором — 6-я кавдивизия.

Перед выездом в передовые части я встретился с генералом Никифоровым, чтобы уточнить порядок управления войсками, их взаимодействие и боевое обеспечение. Начальник штаба доложил «о первых потерях от начавшегося дождя» и вновь предложил отложить начало наступления до окончания ливней.

— Мы должны подчиняться неблагоприятной обстановке в горах, — убеждал он. — Я имею сведения, что в районе Шуйцюаня произошли обвалы. Там уже действуют отряды обеспечения движения.

— Мы должны подчиняться не обстановке, а приказу командующего войсками фронта. Ведь природные условия в одинаковой мере воздействуют на обе борющиеся стороны, и операцию выиграет тот, кто лучше воспользуется конкретно сложившейся обстановкой, — отвечал я.

— В данном случае, в связи с бедствиями в горах, вольно или невольно, наступит оперативная пауза, — упорствовал он. — Лучше, если войска будут в это время находиться в благоприятных условиях и отдохнут.

— Ваше стремление сохранить силы войск и избежать потерь от бедствий в горах, в общем, верно, но делать это надо не за счет снижения темпов наступления, а за счет усиления боевого и инженерного обеспечения. На борьбу с завалами, обвалами, для восстановления мостов, кроме своих сил и средств, мы будем поднимать все население сел и городов. Словом, вперед!

Во время нашей беседы в палатку вошел генерал Цеденбал. Он сообщил, что маршал Чойбалсан вызывает его в столицу с докладом о положении дел в монгольских войсках и ходе наступления.

Мы тепло, по-братски, попрощались, и он выехал на аэродром.

Этот отъезд, как я узнал позже, был вызван тем, что маршал Чойбалсан решил оставить товарища Цеденбала «на хозяйстве», а самому выехать в войска. Важным обстоятельством было и то, что в ходе переговоров между Народным комиссаром иностранных дел СССР В. М. Молотовым и министром иностранных дел гоминдановского Китая Ван Шицзе о независимости Монгольской Народной республики, последний заявил, что китайское, правительство признает независимость МНР, если монгольский народ подтвердит это стремление всенародным голосованием. Нужно было готовить плебисцит.

Мы двигались долинами рек Шандухе, затем Луаньхэ, между хребтами Иншань и Пукэлин. Вода обрушивалась на нас и с неба и со склонов гор. Набухшие реки словно взбесились и могучим потоком сметали все на своем пути.

Большой опасности подвергались парковое, ремонтное и некоторые другие подразделения 14-го истребительного противотанкового полка, находившиеся в русле высохшей реки. Когда упали первые капли, никто не придал им значения. Но вскоре возникли бурные потоки, несшие с собой глыбы породы, тяжелые камни. Начались обвалы. Полк был поднят по тревоге. С трудом удалось вывести машины и пушки на более высокие и безопасные места. И все же течение подхватило и унесло легковую машину «амфибия» и другие, стоявшие в низине. Были потери и в других частях.

Трудности боевой жизни не отвлекали, однако, нас от главного — стремительного наступления на город Вайгоу-мыньцза — важный узел дорог и сильный опорный пункт, занимаемый 5-й маньчжурской пехотной бригадой. Взять его надо было до наступления темноты — от этого зависел своевременный выход передовых частей в долину реки Шандухэ.

Туго натянутый брезент виллиса еле сдерживает бешеный натиск хинганского ливня. Вода пробивает брезент, в кузове стоит свой «микроклимат» — мелкий моросящий дождь. Щетки, словно маятник, ритмично расчищают стекла кабины, и каждый раз на глянцевой глади возникают все новые и новые кадры местности. Мы идем по дороге, забытой людьми и богдыханом. Выбоины, промоины, булыжник — все это создаёт такую тряску, что немудрено, как говорится, богу душу отдать. Шофер с трудом удерживает руль. В те моменты, когда дорога идет над обрывом, его напряжение невольно передается всем сидящим в машине. Время от времени мы останавливаемся и ждем, когда передовой отряд уничтожит вражеские заслоны. Боевые донесения пока что радуют: «С ходу взято село Шуйцюань…», «Жители села Падися разоружили местный гарнизон и полицейский участок…». А вот, наконец, и донесение о бое в Вайгоумыньцзе.

Этот город лежит на берегу реки Луаньхэ. Со всех сторон к нему подступают горы. Чтобы успешно его удерживать, необходимо вывести рубеж обороны на перевал и господствующие над долиной высоты. Но этого-то противник и не успел сделать. Головной 252-й кавалерийский полк подполковника И. Ф. Осадчука, пройдя теснину, частью сил двинулся вправо, в обход города с востока. Этими силами командовал храбрый и опытный офицер — заместитель командира полка майор Г. М. Литвиненко. Основной же состав полка стремительно атаковал вдоль дороги. Внезапность была такова, что бригада маньчжур, хотя и успела с ходу развернуться для боя, была смята и разгромлена. Лишь немногим удалось бежать на Ланцзагоу и на Годзятунь.

Уже темнело, когда мы подъехали к Вайгоумыньцзе. Мост здесь оказался сорванным. На берегу скопились машины с противотанковыми орудиями и кавалерийские подразделения и части. Саперы мужественно боролись со стихией, стягивая сваи, закрепляя их скобами.

По стремительному гладководью я понял, что хотя вода и прибыла, речка неглубокая и дно ее ровное. Но твердое ли оно? Я уже думал пустить для пробы машины, когда на берегу появилась многотысячная толпа китайцев с длинными толстыми веревками. Пять человек, держась за руки, потащили концы веревок на противоположный берег. Началась буксировка автомашин.

Дружно действовали советские солдаты и китайские крестьяне. А когда вся техника была переброшена на противоположный берег, китайцы, которые переплыли с веревочными канатами через реку, сели рядом с нашими солдатами на танк и вернулись.

— Дружба русско-китайских народов на колеснице победы! — остроумно заметил кто-то.

Здесь у Вайгоумыньцзе было получено донесение о том, что где-то в песках в районе Долоннора разведчики встретили помощника князя Дэ-вана. «Не он ли действовал под личиной Тимура-Дудэ?»— подумалось мне.

Беседовал с чиновником начальник политического отдела 6-й кавалерийской дивизии полковник С. Шарав. Двое цириков подвели к нему толстяка в китайской национальной одежде. При каждом движении его оплывшие жиром щеки колыхались, словно студень. Короткая верхняя губа обнажила рот, наполненный золотыми коронками. На безымянном пальце левой руки поблескивало большое и очень дорогое кольцо. Толстяк был напуган до невменяемости и все время твердил: «Помилуй бог, помилуй бог…».

— Ваша фамилия? — спросил начальник политотдела.

— Хорчинжав моя фамилия, Хорчинжав, — пролепетал толстяк.

— Где работали и какой пост занимали?

— Я служил помощником у князя Дэ-вана.

Полковник поинтересовался, почему столь высокая особа оказалась не у дел в то время, когда его единомышленники переживают роковые дни.

Господин Хорчинжав смиренно указал на свое тучное тело и вкрадчивым голосом произнес:

— Вот уже несколько месяцев я серьезно болен. Когда началось наступление советских войск… О, этот невиданной силы самум захлестнул все, что мы считали незыблемым: даже нашу веру в священную силу императора… — При этих словах толстяк благоговейно сложил ладони и предпринял отчаянную попытку согнуть спину, но смог лишь несколько оттопырить непомерной толщины зад… — Когда все это началось, я лечился воздухом в ставке гостеприимного князя Абагачжасака, недалеко от озера Арчаган-Нур.

Однако, судя по сведениям, которые Хорчинжав дал о составе группировки японо-маньчжурских войск и предполагаемых ее действиях, стало очевидным, что не так уж долго был он в отрыве от служебных дел.

Сведения Хорчинжава представляли в большей мере политическую, чем оперативную ценность. Он был действительно болен, и мы не стали больше его задерживать.

Наступила ночь. Среди непроглядной темноты слышался тяжкий стон и дикий рев разбушевавшейся стихии. Время от времени вспышки молний пронзали грозовые тучи и над горами прокатывались страшной силы громовые раскаты. На землю будто обрушилась неведомая, чудовищная сила. И мне стало понятнее чувство страха религиозных жителей Большого Хингана перед необузданной стихией природы.

В эту ночь даже «кадровые» диверсионные подразделения и группы, действовавшие в полосе нашего наступления, трусливо укрылись в населенных пунктах, чтобы переждать ужасы, обрушившиеся на горы. Японские и маньчжурские полки и бригады не решались покидать свои гарнизоны.

Лишь передовые части и соединения Конно-механизированной группы в мужественной борьбе с разбушевавшейся непогодой рвались вперед. Сильный передовой отряд 59-й кавалерийской дивизии с невероятными трудностями захватил перевал за деревней Даинцзы, дважды форсировал разбушевавшуюся реку и к пяти часам с ходу овладел в узком дефиле небольшим селом. Здесь отряд, которым командовал заместитель 30-го кавполка майор Р. Г. Кудаков, разгромил сильный маньчжурский гарнизон.

Мы проехали по единственной улице, протянувшейся вдоль берега Шандухэ, и двинулись строго на юг. Виллис надрывно урчал, тяжело продвигаясь через промоины, ямы и бурные потоки воды. Вскоре мы догнали отряд майора Кудакова. Жестом я пригласил его в свою автомашину, так как шум ливня никак нельзя было перекричать. А в машине, хоть и барабанили о брезент потоки воды, все же можно было услышать сидящего рядом.

— Ну что там у вас произошло на переправе? — громко спросил я.

— Ничего особенного, товарищ командующий, — улыбнулся Кудаков. — Встретились с одной из террористических банд, которые рыскают в наших тылах.

Кудаков рассказал, как бойцы спасли от разрушения каменный мост. Отряд двигался впереди главных сил дивизии. Поднявшись на гребень, солдаты заметили десятка два суетившихся у моста людей, в необычном наряде из халатов и надетых на голову мешков. Один из них, отойдя на несколько шагов, воткнул в землю металлический штырь, на котором что-то белело, еще двое забивали под мостом колья в расщелины между плитами, а третий держал в руках небольшой прямоугольный тюк зеленого цвета. «Тол», — подумал командир отряда. Позади минеров он заметил человек двадцать диверсантов, сидевших на корточках. Было видно, что под халатами укрыто от дождя оружие.

Майор подозвал командира автоматчиков старшего сержанта Бурова:

— Незаметно обойди мост по лощине и спрячься с той стороны. По сигналу — серия зеленых ракет — делаем перекрестный огневой налет. Вторая ракета — атака. Понял?

К тому времени, когда автоматчики Бурова обошли диверсантов, Кудаков распределил цели между оставшимися с ним бойцами.

Взвилась ракета. Внезапный огневой налет словно ветром смел бандитов с моста и берега. Они укрылись за громадными валунами и открыли беспорядочный огонь. Двоих, упавших с моста, понесли воды Шандухэ. На берегу осталось несколько убитых и раненых.

По сигналу второй ракеты началась атака. Автоматчики Бурова дружно навалились на диверсантов сзади. Бандиты поспешно бросили оружие и подняли руки. Выстрелы слышались только из-под моста.

Автоматчики блокировали мост и хотели было «угостить» фанатика противотанковой гранатой. Но пленные, которых отвели в укрытие, сказали, что под мостом скрывается их главарь, решили взять его живьем. Впрочем, поняв бесцельность сопротивления, он и сам вылез с поднятыми руками.

— Вот и все, — закончил рассказ Кудаков. — Да, чуть не забыл. На штыре болтался лист бумаги с какими-то каракулями.

— Где он? — нетерпеливо спросил Чернозубенко.

— У меня. — Майор достал из полевой сумки вчетверо сложенный листок, протянул полковнику — Пожалуйста.

Чернозубенко склонился над запиской, с трудом разбирая размытые дождем строки.

— Что, Михаил Дмитриевич, не разберешь?

— Понять можно, товарищ командующий. Странно, но стиль тот же, что и в записке, которую нашли у колодца в Цзун-Хучит. И подпись та же. Вот послушайте:

«Вы не пройдете! Боги низвергнут вас в ущелья и пропасти Большого Хингана. Гневные потоки рек поглотят тех, кто попытается преодолеть их. Пусть погибнут русские, но монгольские воины должны вернуться назад, чтобы жить. Их славные предки видели светлоликого, всепобеждающего Тимучина. Пусть это великое имя хранит их от бед и несчастий. Это говорю вам я, потомок Дудэ, который был стремянным Джучи, сына Тимучина, я — Тимур-Дудэ».

— Значит, либо толстяк Хорчинжав не причастен к отравлению воды в колодцах пустыни, либо этой запиской кто-то стремится отвлечь от него наше внимание.

— Видимо, здесь действует кто-то другой, — предположил полковник.

— Товарищ командующий! — воскликнул вдруг Кудаков. — А ведь штырь с запиской ставил сам атаман хунхузов. Я это отлично видел. Может, он и есть злосчастный Тимур?

— Это мысль, — согласился Чернозубенко. — Если разрешите, товарищ командующий, я догоню пленных и допрошу атамана…

Подполковник Чернозубенко вернулся через несколько часов.

— Вот я и сдержал свое слово, — докладывал возбужденный Михаил Дмитриевич. — Человек, которого мы разыскивали, нашелся. Только оказался он вовсе не тем, за кого себя выдавал. Это, конечно, не потомок Джучи и даже не монгол, а русский белоэмигрант. Сын ротмистра Темирханова, служившего в личной охране царя. После разгрома Колчака укрылся в Маньчжурии. Здесь его и завербовала японская разведка.

Всю ночь передовые части с боями продвигались на юго-восток в междуречье Луаньхэ и Шандухэ. Дорога медленно и, казалось, с трудом протискивалась меж крутых, а местами обрывистых, гор. В кромешной темноте, среди дикого гула разбушевавшейся стихии, все казалось таинственным и опасным. Впрочем, если бы только казалось! Каждое мгновение мог произойти обвал, оползень, можно было ждать нападения банды фанатиков. Разве можно предсказать коварные сюрпризы гор!

Дорога поднимается все выше и выше. Проезжаем через погруженную в тьму деревню Циншилей. Возле одной из фанз стоит наш солдат с тремя конями.

— В чем дело, почему остановились?

— Да вот врач с медсестрой тут. Банда несколько семей вырезала. Кое-кто остался живой. Действовали, сволочи, в красноармейской форме. Несколько человек поймали.

— Где они?

— Передали местным жителям. Говорят, судить их будут. Нескольких опознали. Оказалось, хунхузы и местные белоэмигранты.

Дорога все круче, труднее. Бурные потоки воды неистово мчатся вниз, стремясь сбросить всадников и машины в пропасть. Каждый шаг дается огромным напряжением воли. У села Даинцзы неожиданно натыкаемся на трупы вражеских солдат. Свет фонариков выхватывает из тьмы один, другой, третий… Их много, справа от дороги.

Здесь был кровопролитный бой. У поворота дороги на перевале — раненый маньчжур. Он только что выполз из укрытия. Искаженное болью и кровью лицо.

— Он уже не жилец, — взволнованно доложил мне капитан Семенидо. — Говорит, что этот бой был самый справедливый в его жизни. Солдаты хотели арестовать японских инструкторов и сдаться в плен. Но те успели открыть огонь из пулеметов.

К дороге перенесли еще несколько раненых.

— Направьте в село посыльного, пусть жители организуют перевозку раненых в здание монастыря и направьте туда нашего врача. А здесь оставьте кого-либо для оказания первой помощи, — приказал я и тут только увидел, что мое указание запоздало. Истекающих кровью солдат уже перевязывали.

Было еще темно, когда мы спустились с перевала, обогнули гору с отметкой «1750» и вошли в село Гуаньди, лежащее на берегу реки Шандухэ.

На вершинах окружающих гор еще ночью закрепились подразделения авангардного 252-го кавалерийского полка под командованием подполковника И. Ф. Осадчука. Теперь их сменили новые передовые части, выдвинутые от главных сил дивизий. Подполковник Осадчук получил задачу продолжать наступление, выйти к городу Фынину и на рассвете 18 августа внезапным ударом овладеть им. Полк должен был перекрыть выходы из города на юг, захватить радиоцентр, телефонный узел и радиостанцию.

С утра после кратковременной паузы войска в труднейшей обстановке возобновили наступление. Десятки километров, пройденные через горные перевалы, семь переправ через Шандухэ легли тяжелым грузом на плечи солдат. Размытая ливневыми дождями, разбитая танками и машинами дорога узкой лентой вилась по крутым скатам гор.

У деревни Годзятунь долина Шандухэ вдруг стала просторнее: взбудораженная река, вырвавшись из теснины, понесла свои воды в Луаньхэ. Здесь, недалеко от слияния рек, мы остановились, чтобы подтянуть и привести в порядок части. Походные кухни готовились уже к выдаче пищи. Однако конникам было не до еды. Спешившись, они валились прямо на камни и засыпали, закрепив повод на кисти рук, чтобы через час-два снова возобновить наступление.

Успешно осуществляла операцию дивизия полковника Мядагийна Одсурэна. К середине первого дня наступления в горах она овладела перевалом на горе Мойань-шань и вышла на реку Шандухэ. В передовом отряде дивизии действовал 23-й кавалерийский полк майора Чойна Дугаржава. Это был волевой, тактически грамотный офицер. Он выбро-сил вперед для захвата перевала Улахалин подразделение отборных воинов под командованием лейтенанта Хампана. Вместе с Хампаном направился офицер разведотдела штаба дивизии капитан Бадам, который в свое время учился в Советском Союзе. Благоприятное выполнение задачи обеспечивало успешное наступление соединений в течение всей ночи. На пути к перевалу надо было форсировать реку у села Дунцзыгоу.

К вечеру небо полностью обложило грозовыми тучами, подул порывистый ветер. Снова хлынул обвальный ливень. В селе Дунцзыгоу, куда передовой отряд подошел в глубокой темноте, их встретили крестьяне и передали около сотни пленных японцев. Оказывается, подразделение лейтенанта Хампана и капитана Бадама обошло село и обрушилось на японцев с гор. Гарнизон Дунцзыгоу после короткого боя сдался в плен. Жители села организовали отряд самообороны и взяли японцев под охрану.

Мост через Шандухэ не выдержал первого же напора разбушевавшейся реки и был разрушен. Но когда полк подошел к переправе, там работали буквально тысячи крестьян. Они самоотверженно укрепляли сваи, вязали веревками настил, растаскивали валуны. До поздней ночи жители села Дунцзыгоу помогали воинам полка на первой переправе через Шандухэ. К утру перевал Улахалин был взят, а к середине дня через него прошли главные силы дивизии — 22-й кавполк майора Янжава и 34-й кавполк майора Сурунхорло. Надо отметить, что штаб Конно-механизированной группы имел с дивизией Одсурэна вполне устойчивую связь. Заслуга в этом, как доложил мне комдив, принадлежала во многом майору Сугару и его подразделению связи.

На моем письменном столе лежит копия оперативной сводки, подписанной начальником оперативного управления Забайкальского фронта генерал-лейтенантом Павловским в 8.00 часов 18 августа 1945 года[24]. В кратких и лаконичных строках этого документа и теперь ощущается горячее дыхание небывалой по размаху и глубине, по внутреннему напряжению и боевым результатам фронтовой наступательной операции. В течение 17 августа войска Забайкальского фронта продолжали стремительное наступление на Маньчжурской равнине, сокрушая вражеские группировки, захватывая города, составляющие основу военно-промышленной базы японских оккупационных войск.

Более всего в тот день меня интересовало положение моих соседей слева—17-й армии и 6-й гвардейской танковой армии.

Оперативная стрела армии генерал-лейтенанта А. И. Данилова пронзила уже район городов Чифына и Уданьчэна. Сложнее, но не менее успешно развивалось наступление войск генерал-полковника танковых войск А. Г. Кравченко. Непролазная грязь, сильные разливы рек вынуждали соединения армии искать обходы и даже выходить на новые направления. Особенно много хлопот было из-за небывалого разлива реки Луаньхэ (воды ее поднялись на высоту свыше двух-трех метров). Но, несмотря на эти трудности, танкисты овладели городами Кайму, Чанлином, Кайтуном. Таким образом, основная железнодорожная магистраль, связывающая Маньчжурию с собственно Китаем, была перерезана.

Что предпримет японское командование?

С точки зрения положения Конно-механизированной группы надо было рассмотреть несколько основных вариантов. Если, думалось мне, войска 3-го японского фронта способны еще предпринять попытку прорваться в Китай через Жэхэ и его командующий генерал Усироку Дзюн решится на такой шаг, нам следует вести наступление в предвидении возможных фланговых ударов со стороны противника. Чтобы выполнить свою боевую задачу, надо в этих условиях заблаговременно создать сильные боковые отряды, и тем самым образовать надежный боевой заслон с севера и северо-востока.

Возможно, что японская группировка Северного фронта (6–8 пехотных дивизий), дислоцирующаяся в районе города Бэйпина (Пекин), попытается наступлением на север предотвратить полное окружение Квантунской армии. В этом случае нам не избежать встречных боев где-то в пространстве между Пекином и Жэхэ.

Может случиться, что эти два удара будут осуществлены согласованно по цели, времени и месту. Надо быть готовым ко всему.

Разумеется, этих ударов противника могло и не быть. Но кто мог сказать мне об этом со всей определенностью?.. Командующий переживает операцию часто и тогда, когда в войсках наступает оперативная пауза. И это требует не меньше внутренних сил, чем когда войска ведут боевые действия. «Черновая» работа над сюжетом будущей операции ложится, пожалуй, на плечи командующего не менее тяжелым грузом, чем ее последующее осуществление.

Как бы то ни было, сложившаяся обстановка требовала, прежде всего, овладеть важнейшим в оперативном отношении пунктом — столицей провинции городом Жэхэ — и окончательно перерезать таким образом коммуникации, соединяющие 3-й фронт Квантунской армии с Бэйпинской группировкой Северного фронта японской армии в Китае.

В тот день нам предстояли еще два трудных испытания: форсирование Луаньхэ в месте ее слияния с Шандухэ и продолжение перевала Дабэйлян, который, как считают местные жители, стоит на половине пути от Долоннора к Жэхэ.

Хотя Годзятунь удалось взять внезапно и сохранить мост, перебраться через Луаньхэ оказалось не так-то просто. Разлив рек затруднил подходы к мосту. И снова нам на помощь пришли китайские крестьяне. Их собралось несколько тысяч человек из окрестных деревень, и каждый предлагал свои услуги.

Я подошел к крестьянину, руководившему работой. Хорошо запомнилось его нестарое дубленое солнцем и ветром лицо, покрытое глубокими морщинками, сутулые, но могучие плечи, загорелые жилистые руки. Если бы не характерный разрез глаз, этого человека можно было принять за жителя Северного Кавказа.

— Большое вам спасибо за помощь, товарищ! — Я крепко пожал его руку.

Китаец, слегка кланяясь, произнес несколько быстрых фраз. Свою речь он сопровождал энергичными жестами, прикасаясь то к моей, то к своей груди.

— Он говорит, вы помогаете нам снять с императора Пу-И драконовый халат й одеть в него народ, — объяснил переводчик. — Кровь, которую вы проливаете за свободу нашего народа, священна.

У города Годзятуня дорога отделилась от своей шумливой спутницы — реки Луаньхэ — и потянулась строго на юг к городу Фынину, в районе которого дислоцировались 6-я и 8-я маньчжурские пехотные бригады.

Уже наступили ранние сумерки, когда передовые части начали подниматься на перевал Дабэйлян. Машины то и дело останавливались в ожидании ликвидации очередной «пробки», образовавшейся из-за труднопроходимой дороги. Промокшие до костей и уставшие до изнурения, солдаты и офицеры подразделений обеспечения движения трудились на пределе человеческих возможностей. Но существует ли предел духовных и волевых возможностей у советского воина?

Мы обогнули отвесную скалу и стали подниматься круто вверх. Неожиданно мотор впереди идущей машины заглох. Потоком воды ее юзом тянуло вниз — все быстрее и быстрее. Еще мгновение — и мы неизбежно окажемся между наковальней: скалой и молотом — скользящим вниз автомобилем.

Солдаты облепили машину и, упираясь в каждую неровность дороги, тщетно пытались остановить ее. Шофер что-то крикнул им, и они отскочили в сторону. Машина, едва не задев нас, скользнула влево с дороги и, сбивая с пути каменные валуны, понеслась под откос. В последний момент шофер успел выскочить через правую дверь.

Было еще не очень поздно, а дорога уже исчезала в непроглядной тьме. Сильный порывистый ветер обрушил на нас упругие потоки ливня. Ехать стало крайне опасно. Адъютант вышел из машины и, хлюпая по воде, стал лучом фонарика обшаривать дорогу. Мы двинулись за ним.

На перевале противника уже не было.

Офицер связи одного из полков доложил об обстановке и спросил:

— Продолжать наступление или до рассвета переждать на перевале? Очень уж опасен спуск.

Мне было понятно, что это не лично его вопрос.

— Вы знаете, что такое бой в горах?

— Нет. То есть теоретически знаю, но воевать в горах не приходилось.

— Так вот, если бы на этом перевале нас встретила хорошо подготовленная часть противника, сотни наших солдат погибли бы на его склонах. Командование гарнизона города Фынин, видимо, думает, что на этом перевале нас задержат, а поэтому после ливня будет иметь время для организации обороны на последующих рубежах. Значит, мы должны в течение ночи захватить эти рубежи, а на рассвете внезапно штурмом взять Фынин. Бой будет на рассвете.

Офицер бойко ответил: «Есть на рассвете бой!» — и уехал.

Пленные, захваченные в монастыре деревни Шаньшеньмяо, расположенной сразу за перевалом, сказали, что их подразделение должно было стойко оборонять перевал. Но, как только начался ливень, им приказали временно оставить на перевале наблюдателей и дежурные огневые средства и до прекращения ненастья находиться в Шаньшеньмяо.

Этот случай лишний раз подтверждал, что ливневая погода остается нашим верным союзником.

Рассвет застал нас уже далеко от перевала. С ходу взяты населенные пункты Дабэйгоумынь, Тоудаоинцзы, Эраоинцзы и многие другие. До города Фынина осталось десять километров. После Ляньцзяинцзы дорога пролегла по широкой долине реки (название которой мне не запомнилось), и мы могли резко увеличить темп наступления. Все развивалось так, как было предусмотрено.

Заблаговременно подготовленный отряд под командованием офицера В. Е. Иванова. уже начал обходной маневр, стремясь скрытно выйти на дорогу южнее города и, заняв оборону при входе в ущелье, не допустить отхода противника на Жэхэ. Дорогу на восток оседлало подразделение передового полка.

Фынин — небольшой город, лежащий в окружении высоких крутых гор.

Несколько речек соединяются здесь в общий поток, несущий свои воды в могучую Луаньхэ. На правом берегу — кварталы города, на левом — аэродром, точнее взлетная площадка.

…На рубеже села Доситанджи — последнего перед Фынином — передовой 252-й полк подполковника И. Ф. Осадчука развернулся в боевой порядок. В предчувствии боя личный состав приободрился, ускорил темп движения. Моя попытка наблюдать развитие атаки обречена: настолько плотный и беспросветный ливень. Впрочем, меня радовало то, что сама природа позаботилась о маскировке наших действий, помогла в достижении полной, ошеломляющей внезапности.

Первым в северную часть города ворвался второй эскадрон старшего лейтенанта А. Ф. Петрика. Почти одновременно восточную и западную окраины захватили другие подразделения полка. Японские советники и инструкторы предприняли отчаянные попытки группировать выскакивающих из домов солдат и организовать сопротивление. Но вспыхнувший было яростный уличный бой стал постепенно угасать.

Вихреобразная атака частей генерала Коркуца сбила пламя воинственного запала маньчжурской бригады. По улицам города в поисках спасения мечутся охваченные паникой сотни вражеских солдат. Некоторые сгоряча предпринимают попытку прорваться через ущелье на Аньцзя-тунь, но, видя свою обреченность, сдаются в плен. К восьми часам город был полностью освобожден. На перекрестке дорог выстроилась длинная колонна пленных. Их было свыше трехсот человек. Такими силами, если бы они создали прочную оборону на перевале или у входа в ущелье южнее города и проявили стойкость, можно держаться «сто лет».

Были взяты трофеи — несколько военных складов вооружения, боеприпасов, продовольствия, снаряжения и имущества.

Успех сопутствовал и другим дивизиям Конно-механизированной группы. Полковник Дорж вел свою 7-ю кавалерийскую дивизию во втором эшелоне. Однако после овладения городом Годзятунем мне представилось возможным выделить ей самостоятельное дорожное направление по долине реки Луаньхэ. К утру 18 августа дивизия освободила целый ряд населенных пунктов и овладела районом Дзяц-гоумыньцзы, Наньтайцзы, Гуаньчжацзы. Докладывая о выполнении поставленной дивизии задачи, полковник Дорж все время подчеркивал, что дорога в долине Луаньхэ совершенно разбита, размыта и движение по ней требует огромного напряжения.

— Дальнейшее наступление, — доложил он в это утро, — придется осуществлять почти по бездорожью. И хотя комдив не просил уменьшить темп наступления и изменить сроки выполнения очередных задач, я улавливал эту просьбу по интонации его голоса.

«Если полковник Дорж подчеркивает больше трудности, чем успехи, — подумалось мне;— то ему действительно трудно». Я хорошо знал состояние этой дивизии. Она отлично зарекомендовала себя в пустыне Гоби. Во главе ее полков стояли опытные и боевые офицеры Ульдзосхутаг, Чойжил-сурэн, Лувсанжамба и другие. Мне казалось, что, несмотря на существующие трудности, дивизия справится с наступлением на самостоятельном направлении, потому не стал вносить коррективы в поставленную ранее задачу.

В это утро в 7-ю кавдивизию прибыл мой заместитель по монгольским войскам генерал-лейтенант Жамьянгийн Лхагвасурэн. Он на месте изучил конкретно сложившуюся обстановку и доложил, что наступление дивизии в долине Луаньхэ в условиях ливней сопряжено с целым рядом трудноразрешимых проблем, связанных с работами по восстановлению дороги и мостов, расчистке завалов, прокладке колонных путей и так далее. А главное — в теснине восточнее деревни Цзютунь произошел большой обвал. Обходных путей нет. Для расчистки дороги, вернее горной тропы, потребуется несколько суток, так как фронт работы слишком узок. Товарищ Лхагвасурэн сделал вывод о необходимости вывести дивизию на новое дорожное направление.

— Каким образом вы мыслите это сделать, чтобы максимально сэкономить время?

— Думаю, что нам удастся провести дивизию напрямую по линии Гуаньчжацзы — Ланьцзяинцзы по скатам горы с отметкой «983».

Мне стала понятна безвыходность положения дивизии, если ее командование выбрало столь трудный и весьма рискованный маршрут. Это решение было утверждено.

На второстепенном, но отдельном, самостоятельном и не менее важном дорожном направлении 8-я кавалерийская дивизия в труднейших условиях продвинулась на семьдесят километров и на рассвете 18 августа овладела районом Дунь-алачао, Саньча. Полковнику Мядагийну Одсурэну была поставлена задача повернуть резко на восток, пройти через перевал в междуречье Иматухэ и ее правого притока и, продолжая стремительное наступление по долине реки Иматухэ, не позднее полуночи овладеть городом Луньхуа. Мне отчетливо представлялось, что непрерывное, почти трехсуточное наступление в невыносимо тяжелых условиях горного бездорожья, ненастья и ночной мглы легло свинцовым грузом на цириков и даргов героической дивизии, что дальнейшие боевые действия в ливневую ночь грозят вконец надорвать их физические силы. Знал об этом, но верил, что воины Монголии найдут в себе необходимый запас моральных и физических сил пробиться к Луньхуа и штурмом взять его.

Принудительная мобилизация на постройку и ремонт дорог— одна из самых тяжелых повинностей маньчжурских крестьян. Особенно тяжким бременем легла она на плечи крестьян при господстве «Наран улса», и они саботировали эти принудительные работы. Но надо было видеть, сколь массово, быстро и организованно велись работы по ремонту дорог на путях нашего наступления. Мы на этот счет никаких приказов и распоряжений не отдавали. И сначала мне казалось, что происходит это стихийно. Но было это не так. В деревнях Маньчжурии издавна существовали крестьянские отряды самообороны против произвола помещиков и хунхузов. Со времени японской оккупации они превращались в партизанские отряды, действовавшие тут же в округе. В этом случае их называли отрядами «красных пик». В большинстве своем они рассеивались по населенным пунктам, а в нужный момент сосредоточивались в горах и действовали. Вот эти отряды и стали основными организаторами работ по ремонту дорог в горах. Так произошло и в районе Дуйцзяинцзы.

Эта довольно большая деревня плотно прижалась к крутобокой горе, как бы сторонясь, чтобы пропустить мимо себя бурные воды реки. Проезжая по ее единственной улице, я увидел сквозь густую пелену дождя справа от дороги возвышающееся над крышами здание монастыря. Оно стояло почти рядом с деревней. Встретивший нас на окраине, командир передового отряда доложил, что переправа задерживается из-за большого разлива реки.

— Сколько времени еще потребуется?

— Около двух-трех часов. — Он взглянул на часы и подтвердил — Не больше. На переправу пришлось бросить и пленных, которые были взяты в монастыре.

К нам подошел крестьянин. Его голову покрывала конусообразная соломенная шляпа, на голых плечах едва держался гаоляновый коврик.

— Здравствуйте, — мягко произнес он и, поклонившись, пригласил жестом в фанзу. — Баоцзы кусай, пампуска кусай.

Мне не хотелось обидеть старого человека отказом, и я направился за ним. Войдя в калитку глухого забора, наткнулся еще на одну стену. Длина ее была чуть шире ворот. Пришлось обогнуть ее, чтобы пройти ко входу в дом. Я уже знал эту хитрость религиозных маньчжур. Они-то хорошо знали, что злой дух «летает» только прямо — туда и обратно. Поэтому, влетев в дверь, он непременно наткнется на преграду и вернется назад. Они верили, что этот простой способ «надежно» ограждает дом от многих бед.

Поскольку, в отличие от злого духа, мы выполняли миссию доброй воли, то легко обошли забор и вошли в фанзу. Не успели переступить порог, нас обдало паром. Хозяин указал на висящую над котлом сетку (она была сделана не то из пластин бамбука, не то из лучин дерева) и сказал: «Басцзы, пампуска». Я с трудом разглядел сквозь густой пар на сетке крупные шарики теста.

Мы вошли в жилое помещение. Китаец усадил нас на тянувшуюся вдоль стены нару. Она служила, видимо, и лежанкой, и столом, и печью. Пол в фанзе был земляной, а в потолке зияло «небесное окно»— отверстие в потолке для вентиляции комнаты.

Баоцзы — это приготовленные на пару пирожки с начинкой — были вполне съедобными. Что касается совершенно пресных и пышных пампушек, к ним надо было привыкать.

Старик оказался интересным собеседником. Он рассказал, что в их деревнях есть помещик и несколько богатых крестьян. Все остальные жители арендуют клочки земли в долине или рыболовные угодья, многие работают батраками. Арендная плата за пользование землей очень высокая, значительно больше половины урожая и других поставок натурой. Особенно свирепствуют японские сельскохозяйственные кампании.

Поблагодарив за беседу и угощение, мы стали прощаться. Хозяин с готовностью схватил протянутую ему руку и. осторожно пожимая ее, совершенно правильно произносил: «Ленин, Ленин». Потом обвел руками квадрат. Мы поняли: он просит портрет Ленина. К счастью, у одного из офицеров оказалась сторублевая ассигнация с изображением Владимира Ильича. Старик прослезился. Он рассказал, что его брат в 1919–1920 годах воевал в России за революцию Ленина и погиб где-то на Северном Кавказе.

Начался самый изнурительный, самый опасный и героический этап наступления. От Фынина до перевала Наньболоколян немногим более тридцати километров. Но на этом этапе тринадцать (роковое число!) переправ. Дорога и река извиваются, словно два змееобразных чудовища в смертельной схватке. Потоки воды на дороге столь быстры и упруги, что сбивают человека с ног. Там погибли несколько цириков. По небу мечутся молнии, взрывы грома столь мощны и хлестки, что кажется вот-вот разорвут тебя в клочья. Каждый метр движения вперед требовал огромного внутреннего напряжения и полной отдачи физических сил.

Неожиданно мы остановились. Выяснилось, что впереди сорвался с обрыва солдат. Чудом он зацепился за куст и повис над пропастью. Ветер трепал куст с такой силой, что мог вырвать с корнем. Одного из солдат обвязали веревкой и начали спускать вниз. Но его ударило о выступ скалы, и он потерял сознание. Когда вытащили, тело его было в синяках и ссадинах, лицо залито кровью. Веревку взял другой солдат и закрепил ее так, чтобы руки и ноги были свободны. Он тоже был ранен, но своего товарища спас.

Возле каждой переправы, как правило, находился населенный пункт: Дуйцзяинцзы, Шаохуинцзы и другие. Прежде чем начать переправу, надо было разгромить гарнизон и захватить село. Бой — переправа. Снова бой — переправа. Каждый раз казалось, что силы уже на исходе, победа достигнута на последнем вздохе. Но приказ поднимал бойцов и офицеров, и они продолжали наступление.

«Если перевал Наньболоколян удастся взять с ходу, — думал я, — то у нас появятся реальные возможности овладеть городом Жэхэ, используя фактор внезапности». Надо было во что бы то ни стало увеличить темп наступления. Чтобы конкретнее влиять на передовые отряды, стал, где это возможно, обгонять подразделения, пробиваясь вперед.

За селом Ляндися начался крутой подъем на перевал Наньболоколян. Горы здесь покрыты лесом. Это смягчало порывы ветра, ослабляло потоки ливня. Не успели мы втянуться в лес, как впереди идущая машина заглохла и заскользила назад. Она увлекла за собой солдат, помогавших ей бурлацким способом преодолеть трудный участок. Свернуть нам было некуда. В этих условиях совершенно непонятной показалась команда командира подразделения, обеспечивавшего движение на этом участке.

— Бросай веревку! — крикнул он.

Тяжелогруженый автомобиль заскользил еще быстрее. Сержант схватил освободившийся конец и бросился вперед за машиной. Он бежал крупными прыжками, падал, кувыркался и снова бежал, рискуя сломать себе шею: Догнав автомобиль, он схватился за дерево, обмотал вокруг его ствола веревку и уперся ногами.

«Если дерево не выдержит, тут ему и конец». Все замерли. Какое-то мгновение показалось вечностью. Удар! Веревка лопнула, машину развернуло боком. Она перевернулась и, зацепившись за другой ствол, остановилась.

Мы подошли к смельчаку. Оказалось, что это сержант Поливанов. Кто-то из офицеров дружески хлопнул его по плечу.

— Молодец! Сработал в силу ордена «Славы» всех трех степеней сразу.

Лицо Поливанова исказилось от боли.

— Расстегните гимнастерку. Впрочем, не надо.

Я увидел, что спина бойца была темной от крови и грязи.

— Сейчас же отправляйтесь в госпиталь.

— Товарищ командующий, — взмолился сержант, — я ведь здоров. Прошу не отправлять меня в госпиталь.

— Раны чистые, свежие и при своевременном лечении вы быстро вернетесь в строй, — сказал я. — Если запустите — они загноятся.

— Разрешите лечь в госпиталь после боя за Жэхэ?

В своей непосредственности и горячности он был прекрасен, этот храбрый воин.

Товарищи с трудом уговорили Поливанова сесть в санитарную летучку…

На перевале Наньболоколян крупных сил противника не оказалось. Видимо, сказывалась потеря управления, отсутствие ясного представления об обстановке и начавшаяся паника. Что же, теперь все зависело от нас самих. Возникли благоприятные условия для атаки города с разных направлений. Но удары должны быть предельно дерзкими, сильными и согласованными. Иначе более чем десятитысячный гарнизон Жэхэ успеет занять выгодные рубежи по хребту Гуанженьмин, в трех километрах от города, привести в боевую готовность крепость севернее его. И тогда бои могут принять затяжной, тяжелый характер. Этого допустить нельзя.

Еще раз уточняю задачи и согласовываю по времени и пространству дальнейшие действия конных, танковых, мотомеханизированных частей, поддерживающей артиллерии и авиации.

Атаку назначил на рассвете 19 августа одновременно первыми эшелонами обоих направлений. Чтобы сохранить внезапность, мы отказались от артиллерийской подготовки. Артиллерии предстояло наступать в боевых порядках и уничтожать обнаруженные очаги сопротивления противника. Часть сил должна была заранее обойти город с юга, юго-востока и отрезать пути отхода на Пекин и к Ляодунскому заливу.

Мы уже знали, что под ударами войск Забайкальского фронта 44-я японская армия генерал-лейтенанта Хонго и 30-я армия генерал-лейтенанта Яда распались на изолированные группировки, потеряли управление и связь В их соединениях царили хаос и паника. На всем протяжении фронта к 18 августа советские войска вышли к железнодорожной магистрали Бэйпин-Чанчунь, а ударная сила главной группировки фронта — 6-я гвардейская танковая армия— вырвалась на подступы к Мукдену и Чанчуню. Левое крыло фронта находилось на подступах к городу Цицикару. В этот день капитулировал, наконец, гарнизон Хайларского укрепрайона. Колонну в 2200 пленных возглавили 80 офицеров[25].

Позже мне стало известно, что в тот же день командующий 1-м Дальневосточным фронтом Маршал Советского Союза К. А. Мерецков высадил в районе Харбина воздушный десант. Это была дерзкая операция. Здесь был захвачен в плен начальник штаба Квантунской армии генерал-лейтенант Хата с группой генералов и офицеров. Десантники заняли в городе здания японской миссии, жандармерии, полицейского управления, а затем захватили все важнейшие объекты. Одновременно в город ворвался сильный подвижный отряд 1-й Краснознаменной армии.

Успешно развивалось и наступление 2-го Дальневосточного фронта. 2-я Краснознаменная армия генерал-лейтенанта танковых войск М. Ф. Терехина овладела районом Кэлочжаня, Луечжэня, а 15-я армия генерал-лейтенанта танковых войск С. К. Мамонова во взаимодействии с краснознаменной Амурской флотилией контр-адмирала Н. В. Антонова захватила на реке Сунгари важные в оперативном отношении города Цзямусы и Саньсин.

Все это говорило о том, что к 18 августа вооруженные силы японских интервентов в Маньчжурии были в значительной мере физически и морально уже разгромлены.

Командование Квантунской армии основательно запуталось в стремительно развивающейся обстановке. Оно выпустило из поля зрения многие элементы оперативного построения своих фронтов. До многих, даже крупных гарнизонов приказы доходили с большим опозданием или не доходили вовсе. Можно было надеяться, что и гарнизон Жэхэ не в курсе конкретной боевой обстановки.

Меня беспокоило главное: смогут ли 59-я советская и 8-я монгольская дивизии за ночь пройти несколько десятков километров труднейшего горного пути и на рассвете внезапно появиться перед Жэхэ?

Генерал Коркуц выслал вперед сильный передовой отряд с задачей захватить перевал Яншулин перед городом Луань-чином. После этого генералу Коркуцу предстояло частью сил обойти город с юга, овладеть железнодорожным мостом и выйти по левому берегу Луаньхэ к переправе у городской пристани. С падением Луаньчина можно было считать, что путь на Жэхэ открыт.

На ближних подступах к Жэхэ Коркуц имел в виду совершить маневр. На рубеже деревни Саньчахоу, лежащей примерно в восьми километрах западнее города, 252-й полк подполковника Осадчука должен был свернуть вправо и подойти к объекту атаки с юга, отрезав этим путь отхода противнику на Пекин, 30-му полку подполковника А. А. Ларина надо было провести такой же обход для удара с северо-запада. 129-му полку подполковника Денисова и другим частям следовало двигаться по основной магистрали и с ходу ворваться в город с запада.

Сначала все развивалось как было предусмотрено боевым распоряжением. Передовой отряд захватил пункты переправ и мост. Оставшееся у моста подразделение задержало для проверки поезд, шедший из Жэхэ в Пекин. В нем оказались губернатор города и некоторые чиновники, пытавшиеся бежать в Центральный Китай. Это еще раз подтвердило наши предположения о том, что противник, хотя и знает о наступлении советско-монгольских войск на Жэхэ, но далеко не все и лишь в общих чертах. О том же свидетельствовали и показания пленных, взятых у моста. Из допроса мы узнали, что вокруг города, и особенно на высотах севернее Жэхэ, ведутся оборонительные работы. Готовятся к эвакуации военные склады и семьи офицеров.

Из полученных данных можно было сделать вывод, что основной причиной всех мероприятий, проводимых противником, является отход 44-й японской армии под ударами главных сил Забайкальского фронта. В сложившейся обстановке упорная оборона группировки могла оказать известное влияние на ход боевых действий правого крыла Забайкальского фронта. Наша задача — не дать ей времени на развертывание, стремительным ударом уничтожить ее.

За деревней Яншуди перед нами возникла заштрихованная ливнем огромная гора. Луаньхэ повернула влево, в обход ее с северной стороны. Дорога сначала последовала за своей шумливой спутницей, но, наткнувшись на отвесные скалы, метнулась вправо и заюлила вверх к перевалу Яншулин.

С этим перевалом и городом Луаньпином, лежащим за ним, был связан успех боя за Жэхэ. Если даже генерал Никамура занял оборону на перевале Гуанженьлин, думалось мне, то войска Конно-механизированной группы могут совершить обходные маневры для удара с севера, через Баймяоцзы, и с юга, через Ню-чоуцзыгоу. Для этого, конечно, необходимо подтянуть дивизии и бригады первого эшелона, организовать внезапный и мощный штурм города, введя в бой все танковые и механизированные части и соединения, все артиллерийские и минометные стволы, а если потребуется, привлечь и авиацию 12-й воздушной армии маршала авиации С. А. Худякова (благо, в интересах Конномеханизированной группы она могла выполнить любую задачу). Все это, конечно, требовало времени, того драгоценного времени, которое с таким трудом отвоевано у врага и стихии. Кто-то из великих гроссмейстеров сказал: «Шахматная борьба — это трагедия одного темпа».

В вооруженной борьбе с японскими войсками в горах Большого Хингана мы уже имели выигрыш в темпах. Трагедия генерала Никамуры была в том, что он с каждым тактическим ходом операции терял темп. Пожалуй, он видел опасности, но ничего не мог сделать — столь стремительно и внезапно развивались боевые действия советско-монгольских войск.

Было бы преступно терять столь решающие преимущества во времени и пространстве.

Теперь можно было с твердой уверенностью сказать, что славная победа на главном Жэхэ-Пекинском направлении в оперативном смысле предопределена. Но перед нами все еще стояли серьезные и очень сложные тактические задачи. Емкость труднопроходимых горных дорог не позволяла быстро и масбированно развернуть дивизии Конно-механизированной группы. А японо-маньчжурские войска сосредоточены в районе Луаньпина, Жэхэ и несколько севернее. В самом Жэхэ стоит крупный японский гарнизон. К тому же густая сеть рек — притоков Луаньхэ, охватывающая значительное пространство вокруг города, узкие ущелья и другие горные дефиле, на дне которых лежат дороги, подходящие к Жэхэ, целая система перевалов — все это создавало противнику прекрасные условия для обеспечения широко разветвленной, гибкой и устойчивой обороны.

В этих условиях было бы лучше с ходу ворваться в Жэхэ силами передовых отрядов от дивизий первого эшелона — 252-м советским и 23-м монгольским усиленными полками.

Затем нанести удар и главными силами группы.

На перевале Яншулин мы остановились. Кое-где сквозь огромные клочья черных туч уже просматривалось серое небо. Кто-то патетически произнес:

— Да здравствует свет, да скроется тьма!

— Чем лучше погода, тем хуже для нас, — ответил ему какой-то реалист.

Действительно, наступление хорошей погоды не предвещало нам ничего хорошего. Части Жэхэйского и других гарнизонов могли своевременно развернуться, занять оборонительные позиции, и тогда кровопролитного боя не избежать.

Минут через пять позади раздался натужный рев моторов. Вскоре подъехали радиостанции, телеграфный кросс, артиллерийские орудия и замыкающие виллисы с офицерами связи.

Дождь стихал. На рассвете главные силы 59-й дивизии находились на ближних подступах к перевалу и городу Жэхэ.

На подходе к городу была и 8-я монгольская дивизия. Одсурэн докладывал: за последние сутки непрерывного и очень напряженного наступления по долине реки Иматухэ передовые части разгромили гарнизоны в Цэньцзятуни, Налаинцзы и в полночь атаковали город Луньхуа.

В донесении о взятии этого города говорилось, что противник, застигнутый врасплох внезапными действиями наг ших передовых частей, сильного сопротивления не оказал, бросил боевую технику и продолжал поспешно отходить в южном направлении. Захвачены склады боеприпасов, горюче-смазочных веществ и автомобильный парк.

Полковник Одсурэн отмечал смелое и решительное руководство боем командира 23-го полка офицера Ч. Дугаржаво, дерзкие и предприимчивые действия взвода разведчиков под командованием офицера Бадама и самоотверженную работу взвода связистов товарища Сугара.

Мое внимание привлекло также любопытное донесение политотдела 8-й кавалерийской дивизии, присланное мне товарищем Цеденбалом. В период наступательных боев в горах Большого Хингана, говорится в этом политдонесении, в частях дивизии работал 241 агитатор. Отлично проявили себя члены партии бойцы Шаравданзан, Энхэ, Тувансурэн, Амга и другие. Например, агитатор 2-го эскадрона боец Шаравданзан по своей инициативе проводил беседы в соответствии с конкретно сложившейся обстановкой на темы: «Обязанность воина при подъемах на перевалах и спусках с них», «Как преодолевать водные преграды в горах в ливневую дождливую погоду», «Как беречь своего боевого коня», «Как сберегать и применять оружие в горах» и так далее. Такие конкретные беседы вызывали большой интерес и приносили значительную пользу[26].

Конечно же, товарищ Цеденбал был прав, уделяя при организации партийно-политической работы главное внимание ее массовости, конкретности и непрерывности ведения в боевой обстановке.

В городе Луньхуа части 8-й кавалерийской дивизии привели себя в порядок и в три часа ночи возобновили наступление. К моменту, когда мне докладывали обстановку, сложившуюся на вспомогательном направлении, дивизия, преодолев тяжелый переход Синлунцинь, овладела крупным селом Шибалитай. До Жэхэ оставалось около пятидесяти километров труднейшего горного пути.

Стало ясно, что передовые отряды 8-й и 59-й кавалерийских дивизий подойдут к Жэхэ несколько разновременно. К этому времени наиболее успешно действовал 252-й усиленный полк. У нас, конечно, и в данной обстановке имелись важнейшие тактические преимущества. Равномерность ударов по Жэхэ с разных направлений с быстрым направлением усилий из глубины — все это давало свои выгоды. Тем более, что подходящие дивизии и бригады мы могли вводить в бой, сообразуясь с конкретно сложившейся боевой обстановкой.

Дивизии второго эшелона Конно-механизированной группы в это необычайно напряженное грозовое утро делали невероятные усилия, чтобы сократить время выхода на подступы к Жэхэ. Но в данный момент стремительный бросок даже одного-двух передовых усиленных полков мог дать хорошие тактические результаты.

Это во многом зависело от того, сколь успешно будет взят город Луаньпин. В боевом распоряжении внимание генерала Коркуца обращалось на то, чтобы ни один офицер и солдат 2-й маньчжурской бригады не ушел из Луаньпина на Жэхэ. Чтобы перехватить пути отхода противника, Евгений Леонидович направил в обход города с юга передовой полк и поставил ему задачу частью сил захватить узкоколейный железнодорожный мост у деревни Инцзяинцзы и мост на восточной окраине города. Главными силами полк должен был ворваться в город с тыла.

Увлекаемый предстоящими событиями, я то и дело поторапливал шофера сержанта Короля. Дорога значительно улучшилась, и наша маленькая колонна передового командного пункта быстро приближалась к Луаньпину. Справа и слева тянулись крутые безлесные скаты гор, с которых все еще мчались бурные потоки воды.

У небольшой деревни с монастырем, прижавшимся к обрыву, горы раздвинулись, и впереди показался Луаньпин. Встретившая нас офицерская разведка сообщила, что в городе идет разоружение маньчжурского гарнизона. Некоторые его подразделения отошли по горной тропе на юг.

Из краткого доклада о ходе боя мне стало понятно, что внезапность должна и на этот раз обеспечить нам решающие тактические и психологические преимущества, при которых можно захватить Жэхэ даже частью своих сил. Отказываться от такой возможности грешно, хотя в этом, конечно, была солидная толика риска. Ведь в городе, напомню, располагается гарнизон, насчитывающий свыше десяти тысяч свежих японских войск.

Луаньпин, через который мы проехали, не задерживаясь, производил впечатление большой деревни. Река Луаньхэ уходит здесь к югу в обход горного массива, а дорога продолжает свой путь через перевал Гуанженьлин — последний перед Жэхэ. Где-то на его восточном склоне и развернем передовой командно-наблюдательный пункт, подумалось мне, и я снова поторопил шофера. Неожиданно сквозь разрыв туч на склон горы упал и скользнул на дорогу пологий сноп солнечных лучей. Я приоткрыл дверцу автомобиля и выглянул. По небу метались серые клочковатые тучи. Далеко впереди над перевалом светился горизонт. Дождь заканчивался.

— Нажимай, Сергей, надо догнать передовой отряд. — Шофер выжимал из виллиса скорость, при этом не забывал следить, чтобы машины с автоматчиками, радиостанцией и офицерами связи не отставали от нас.

Миновали деревню Санчакоу, затем дорогу, идущую на юг, и начали подниматься на перевал Гуанженьлин. Где же передовой отряд? Жестом останавливаю машину.

— Передай Васильеву и Шведову — пусть проедут вперед, догонят передовой отряд и уточнят обстановку.

Капитан Семенидо побежал выполнять приказание.

Через некоторое время после отъезда офицеров мы тронулись на перевал. Он был куда более полог и освоен, чем те, которые мы преодолели раньше. Здесь даже проходила узкоколейка.

Поднявшись на вершину, мы увидели подразделение хорошо вооруженных солдат в форме войск Маньчжоу-Го. В их окружении стояли в кузове виллиса Васильев и Шведов. Маньчжурские солдаты возбуждены и энергично жестикулируют. Но это не тот случай, когда какая-то из сторон находится в плену. Наши машины со скрипом тормозов останавливаются возле «собеседников». Майор Васильев докладывает:

— Эти солдаты ушли из Жэхэ, чтобы влиться в подходящие с юга части Ди ба лу цзюнь[27] или какой-нибудь отряд «красных пик». Они только что поднялись на перевал, на нашего передового отряда не видели.

— Из них жто-нибудь понимает по-русски?

— Да, вот этот, — Васильев указал на пожилого солдата. Солдат понял и объяснил, что он в начале двадцатых годов работал на пароходе «Амгунь», принадлежавшем предпринимателям общества Амурского пароходства. Кстати, в Маньчжурии многие сами когда-то жили в России или имели там родственников. Сопровождая свои пояснения энергичной жестикуляцией, китайцы объяснили нам, что «русский солдат на дологе нету, японски солдат на дологе нету. Не велишь? Ходи сама смогли». По их словам, в городе ходят слухи о подходе советских войск, но никто не подозревает, что они находятся столь близко к Жэхэ.

Все эти сведения требовали тщательной проверки. Но у нас не было для этого времени. Если передовой отряд ворвался в город, следовало принимать меры для быстрого наращивания усилий; если же… И вот тут меня осенила догадка: возможно, передовой отряд двинулся в обход города с юга, получив новое боевое распоряжение командира дивизии? Чтобы уточнить обстановку, надо немедленно выдвинуться непосредственно к городу. Можно было, конечно, послать для этой цели кого-либо из офицеров. Но ждать его возвращения и терять время — излишняя роскошь, которую нельзя себе позволить.

Машины ехали быстро, но мне казалось, что время тянется невыразимо медленно. Слева остался монастырь, справа за нами виднелась узкоколейка. Склоны горы постепенно раздвигались, открывая перед нами панораму Жэхэ. Я внимательно всматривался в очертания освещенного утренними лучами незнакомого китайского города. На переднем плане — снова стоящий у дороги монастырь (просто удивительно, сколько их здесь!), от него тянется загнутая вправо улица, к ней примыкает железнодорожная станция. Левее дороги от жилого массива километра на два возвышается крепостная стена. Потом она поворачивает на восток. Внешне все спокойно. Значит, передовые отряды в город не вошли. Видимо, они действительно совершают обходные маневры с юга и с других направлений, чтобы перехватить шоссейную и железную дороги и отрезать этим пути отхода Жэхэйской группировки на Пекин и на восток к морю.

Обстановка в связи с этим могла в любой момент резка обостриться. Поднятый по боевой тревоге гарнизон Жэхэ, и бригады, дислоцирующиеся в близлежащих населенных пунктах, могли в случае неудачно сложившегося для них боя предпринять попытку уйти на соединение с Северным фронтом японских войск в Китае, то есть на Пекин, либо двинуться на Ляодунский полуостров.

Надо было что-то немедленно предпринять. Но что? Главные силы 59-й кавалерийской дивизии могли подойти к Жэхэ лишь через час-два. Вот, если бы можно было упредить полковника Никамуру и не дать ему поднять по тревоге дивизию. Но как это сделать? Послать в город парламентеров? Нет! Ведь продолжает же фанатично драться гарнизон Хайларского укрепрайона в полосе наступления 36-й армии. А Калганский укрепрайон?.. Я невольно взглянул на часы: вот уже два часа длится штурм укреплений перед Великой китайской стеной. Кто может дать гарантию, что приведенный в боевую готовность гарнизон Жэхэ не проявит такого же безрассудства и не вступит в яростную борьбу с нами?

А что если самому заявиться в штаб японского гарнизона и продиктовать условия капитуляции? Ведь именно во время наших переговоров Никамуре доложат о том, что дороги на Пекин и к морю перерезаны, что с запада к городу подошли крупные силы советских войск. Об этом мы могли позаботиться и сами. Ведь у нас под руками в плену целое подразделение вражеских солдат. Мне казалось, что это, пожалуй, наиболее верный путь принудить Никамуру к капитуляции.

Офицерам связи были отданы необходимые распоряжения, и мы двинулись в город. Теперь многое зависело от того, насколько быстро, без задержек проскочим к штабу.

Несколько наших автомашин плотной колонной, на большой скорости пронеслись мимо монастыря. Слева замелькали редкие улицы с огородами, на которых уже виднелись согнутые черные спины землеробов. Под колеса остервенело бросались собаки. Прохожие удивленно таращили глаза. Кто-то, испугавшись, спешил скрыться во дворе, кто-то, разобравшись, в чем дело, приветливо махал руками. При въезде на одну из центральных улиц я увидел впереди японский патруль.

— Возле них остановись.

— Может, не надо? — буркнул мне в ответ сержант Король, — но, не получив ответа, повторил приказ — Есть остановиться,

Почти не сбавляя скорости, шофер выключил сцепление и нажал на тормозную педаль. Машина с диким визгом остановилась. Другие автомобили остановились так, что перекрыли улицу. Сообразив, в чем дело, японцы опешили. Капитан Семенидо с переводчиком подбежал к ним и потащил в машину, объясняя на ходу, что от них требуется указать наикратчайшую дорогу в штаб дивизии.

Не успели мы тронуться, из двора выскочили два наших солдата.

— Стойте! — крикнул один из них и, подбежав, доложил — Товарищ командующий, в городе японские части. Они в крепости на северной окраине. Наши дивизионные разведчики проникли в центральную часть города. Штаб японцев расположен на площади у крепостной стены и частью в крепости.

— Передайте командиру разведгруппы: немедленно прибыть к этому штабу. Я буду там. Действовать в зависимости от конкретно сложившейся обстановки.

Разведчики крикнули «есть» и стремглав бросились назад.

И снова перед глазами мелькают, словно быстро сменяющиеся кадры фильма, отдельные моменты жизни чужого города. Мое зрение невольно фиксирует вереницу женщин с плетеными корзинами на голове, наполненными бельем. Какой-то толстяк в длинном черном халате поднимает ребристую цинковую штору, прикрывающую дверь магазина. На одной из улиц нам повстречался молоденький стройный офицер. Он шел нетвердой походкой прогулявшего ночь кутилы и бойким голосом пел бравурную песню. Завидев наши машины, он довольно четко приветствовал нас и тут же, придерживаясь за перила, стал спускаться в подвальное кабаре.

— Пошел добавить, — констатировал майор Шведов.

Штаб гарнизона находился в здании китайской архитектуры, увенчанном черепичной крышей с загнутыми вверх углами. У входа стояли часовые.

Мы остановились. Автоматчики намеревались выскочить из машины. Но я жестом остановил их, тихо приказал:

— Всем оставаться на местах!

Конечно, можно было ворваться в штаб, пленить офицеров и продиктовать условия капитуляции гарнизона. Но при этом непременно возникнет стрельба, которая может встревожить войска, находившиеся в городе и, главным образом, в крепости. Мне казалось, что лучше провести психологическую атаку против командования японского гарнизона.

— Майор Шведов и капитан Семенидо, вызовите старшего японского начальника.

Шведов и Семенидо направились было к зданию. Но оттуда показалась группа офицеров во главе с коротконогим крепышом, холеное лицо которого украшало пенсне.

Выйдя из машины, я принял позу человека, ожидавшего доклада, и строго посмотрел на коротконогого. Тот блеснул стеклышками пенсне вправо, влево и, встретив мой взгляд, направился ко мне. По глазам было видно, что японец растерян и плохо владеет собой.

«Нужно заставить его заговорить первым. Пока будет докладывать, лучше почувствует, кто хозяин положения». Но японец остановился передо мной, не проронив ни слова.

«Молчишь? — зло подумал я. — Если ты, самурайская твоя душа, немедленно не заговоришь, то твое молчание будет уже молчанием мертвеца!»

К моему великому удовлетворению, японец правильно понял мое состояние и мысли. Он быстро, сбивчиво залопотал.

— Я полковник, командир дивизии. Что вам угодно? — дословно передал наш переводчик.

— Перед вами представитель советского командования. Предлагаю принять условия безоговорочной капитуляции. Сопротивление бесполезно. Город окружен войсками Забайкальского фронта.

— Но… — полковник не успел договорить фразу, как подошел еще один офицер. Он оказался представителем генерального штаба. По мере того, как переводчик объяснял ему смысл моих требований, глаза генштабиста округлялись. Он попросил две недели для доклада командующему 44-й армии генералу Хонго и последующего согласования вопроса с главнокомандующим и императором.

— А известно ли вам, что пятнадцатого августа пал кабинет Судзуки? — спросил я. — Военный министр Анами, член высшего военного совета генерал Иосио Синодзука и другие покончили жизнь самоубийством. Вам не с кем согласовывать вопрос о капитуляции.

— Но император… — глухо пробормотал генштабист.

На лицах японских офицеров отражалась напряженная внутренняя борьба. Кто знает, на что могут решиться с отчаяния эти двое? В их взглядах нет еще той обреченности, которая неминуемо предшествует сдаче врага на милость победителя. Они скорее просто ошеломлены нашими внезапными, дерзкими и стремительными действиями.

— Если вы не согласитесь на немедленную капитуляцию, — предупредил я, — через два часа вступит в силу мой приказ, и советско-монгольские войска начнут штурм города. Тогда уже никто не сможет поручиться за вашу жизнь, жизнь ваших подчиненных, за судьбу их семей, живущих в Жэхэ.

По лицу гештабиста скользнула ироническая улыбка. Он решительно шагнул вперед, как бы отстраняя этим командира дивизии от решения судьбы гарнизона, и хотел что-то сказать. Слова его, будь они сказаны, не предвещали бы, конечно, для нас ничего приятного. Но открыв рот, генштабист поперхнулся и в следующее мгновение столь же энергично попятился назад. За моей спиной послышался шум автомобилей. Поняв, в чем дело, я произнес тоном, выносящим приговор:

— У нас в народе говорят, господин полковник: «Если враг не сдается, его уничтожают!» Вы должны принять решение о капитуляции немедленно или это сделает за вас уже другой, более разумный офицер.

В этот момент к нам подъехала артиллерийская батарея капитана Рагулина и невесть откуда появившаяся машина гвардейских минометов «катюша». Сообразительный комбат бойко доложил, что все пути отхода из Жэхэ перерезаны отборными передовыми отрядами, главные силы сосредоточились для штурма города в исходных районах на обратных скатах высот. Он жестом указал на прилегающие к городу горы.

Как потом выяснилось, дороги на Пекин к этому моменту действительно были перерезаны нашими передовыми частями. Во всяком случае, при этом сообщении полковник Никамура растерянно взглянул на генштабиста и, убедившись, что тот уже утратил качества представителя вышестоящего штаба, заявил:

— Хоросо, обстоятельства вынуздают меня покориться… Но я могу срозить орузие при непременном соблюдению двух моментов. Во-первых, усровия капитуряции долзны быть почетными, а офицерам сохранены мечи и привирегии. Во-вторых, переговоры с васей стороны мозет вести только военачарник, равный мне по званию и по дорзности или высе меня. Вы понимаете, что, есри я сдам город офицеру, стояссему по порозению низе меня, то вечный позор рязет на меня, моих родственников и потомков.

— Что касается первого требования, то соблюдения его гарантировать не могу. Единственное, что обещаю, — сохранить всем жизнь. Относительно второго условия можете не беспокоиться — перед вами генерал-полковник Советской Армии Плиев.

Надо было видеть, как генштабист вдруг весь подтянулся, вроде бы внутренне «спружинил».

— Мы васа знаем, васа превосходительство, — прошелестел он и, сложив ладони у груди, зашипел. По этике японской аристократии такое шипение означало, как мне пояснили, подобострастие и готовность к услугам.

— Тем лучше, — я с трудом сдержался, чтобы не улыбнуться. — Через два часа вы подготовите войска гарнизона к сдаче в плен, а ваши парламентеры прибудут к монастырю.

— Хоросо, васа превосходительство, — и полковник снова зашипел.

Мы сели в машину и выехали из Жэхэ на свой командный пункт тем же путем, каким прибыли.

Беспокоясь за передовые отряды, я направил офицера связи с автоматчиками на южную окраину Жэхэ и в другие пункты. Выяснилось, что передовой отряд 59-й кавалерийской дивизии перед выходом к городу свернул вправо. Он готов ворваться в Жэхэ с юга и ждет только сигнала.

О своем маневре командир передового отряда доложил в боевом донесении командиру дивизии. Но оперативная группа к тому времени уже проскочила со мной вперед. В этом, пожалуй, был виноват я сам. Что поделаешь, на войне всякое бывает.

Теперь мы уже не должны были маскировать свои действия. Наоборот, следовало широко демонстрировать наступление крупных сил советско-монгольских войск на непосредственных подступах к Жэхэ с Запада, Севера и Юга. К этому времени главные силы 59-й советской кавалерийской дивизии подошли и развернули боевые порядки на восточных склонах высот, прилегающих непосредственно к городу. Передовой отряд 8-й монгольской кавалерийской дивизии также развернулся на подступах к Жэхэ с севера.

Южнее Жэхэ полк подполковника Осадчука, захватив мост через реку Луаньхэ, задержал колонну автомашин, в которых ехали китайские власти провинции Жэхэ во главе с губернатором, а также семьи японских офицеров. После того как мы сообщили об этом командованию гарнизона и предоставили возможность убедиться в достоверности сведений, Никамура поспешил прислать парламентеров. Переговоры закончились довольно скоро. Части гарнизона приступили к выполнению условий капитуляции.

В город вступили части 59-й советской кавалерийской дивизии. И каково было мое удивление и радость, когда я узнал, что с севера в город вошел усиленный передовой отряд 8-й монгольской кавалерийской дивизии во главе с командиром 23-го полка майором Ч. Дугаржавом! Дугаржав и несколько десятков его воинов совершили поистине чудо, преодолев за одну ночь расстояние от Луньхуа до Жэхэ, и смело ворвались в город, хотя разведчики, возглавляемые секретарем ревсомольской ячейки Э. Лувсанбалданом и старшиной Намжима, доложили ему, что у подножия горы перед городом подразделения японских солдат ведут оборонительные работы. Я еще раз убедился в том, что наши монгольские братья — надежные боевые соратники!

Разговор с японским полковником показал, что хотя командование 44-й японской армии и знало о нашем наступлении через пустыню Гоби, но не было своевременно осведомлено о конкретной обстановке. Во всяком случае, штаб армии плохо управлял своими войсками и информировал их. Не поступало необходимых сведений ни из штаба 3-го фронта, ни из штаба Квантунской армии. Видно, кое-кто из больших японских чинов всерьез продолжал считать это направление почти непроходимым в период сезонных ливневых дождей.

Узнав о падении Долоннора, в Жэхэ посчитали, что советско-монгольские войска осуществили наступление с севера со стороны Цзинпэна. Выход наших войск непосредстственно к Жэхэ ожидался не так скоро.

К вечеру мы заняли радиоцентр, телеграф, телефонную станцию, вокзал, банки, тюрьму и другие важные объекты. Нам достались многочисленные склады и, что особенно важно, запасы горюче-смазочных материалов.

Крепость, в которой располагались японские части, опоясывала четырехметровая стена с бойницами. Там были оборудованы взлетные площадки, казармы, склады вооружения, боеприпасов и продовольствия и другие. Словом, она была хорошо подготовлена к обороне.

Когда штаб группы разместился в японском военном городке, поблизости от крепости, мне показали найденную в штабе японскую географическую карту. Территория нашей Родины вплоть до Уральского хребта была окрашена в тот же голубой цвет, что и японские острова. Надпись гласила: «Великая западная колония Японской империи»!..

Ночь в городе прошла неспокойно. С наступлением темноты несколько еще не разоруженных подразделений обстреляли и наши позиции с восточной части города и в некоторых других местах. То там, то здесь происходили запоздалые «вспышки воинской доблести» небольших групп и подразделений, просочившихся из крепости; дело доходило даже до применения артиллерии прямой наводки. К утру все сопротивлявшиеся подразделения были пленены или уничтожены. Кое-кто из неудачливых вояк попытался вернуться в крепость, но никто из них не решился уйти в горы. Горький опыт войны в Китае подсказывал, что это опасно. Партизаны не только уничтожали мелкие подразделения, но и нападали на крупные части.

Наконец, генерал Коркуц доложил, что весь гарнизон разоружен. В плен сдалось 8136 солдат и офицеров. В качестве трофеев нашим войскам досталось 9126 винтовок, 81 легкий пулемет, 42 тяжелых пулемета, 15 минометов, подразделение танков, 300 автомашин, несколько миллионов патронов, 42 склада и много другого военного имущества[28].

По этим цифрам можно судить, какие крупные запасы создавали японцы в крепости и в городе. Они рассчитывали выдержать длительную осаду в отрыве от внешнего мира. А на худой конец за мощными стенами можно было укрыться и от гнева порабощенного ими китайского народа. Но крепость волей военной судьбы пала без боя.

Овладение городом Жэхэ имело большое оперативностратегическое значение. Оно открывало путь к Пекину и на побережье. А с выходом советско-монгольских войск к Ляодунскому заливу оказывались отрезанными все японские соединения, действовавшие в Северном Китае.

Этот день был насыщен важными событиями, оказавшими решающее влияние на дальнейший ход боевых действий в Маньчжурии. К тому времени в центре Забайкальского фронта 6-я гвардейская танковая армия овладела городами Чжанту, Синьминем, Ляошанем и вышла на подступы к Чанчуню. Возникшая угроза вынудила часть штаба Квантунской армии передислоцироваться из Чанчуня в Мукден.

Ровно в 13. 00 над Мукденом появились десантные самолеты в сопровождении истребителей. В них находилось 225 автоматчиков. В одном из самолетов находился особоуполномоченный генерал-майор А. Д. Притула — начальник политотдела штаба Забайкальского фронта.

Накануне по аэродрому нашей авиацией был нанесен мощный бомбо-штурмовой удар, а над городом сброшены сотни тысяч листовок.

Истребители пронеслись на бреющем полете над аэродромом и взмыли вверх. Тем временем транспортные самолеты пошли на посадку. В 13 часов 15 минут приземлился первый. Вслед за ним садятся остальные самолеты. Автоматчики решительно атакуют аэродромные объекты и занимают их. В этот момент из ангар вырываются пять японских истребителей и взмывают в воздух. Они делают над аэродромом круг и почти вертикально устремляются к земле. Почти в центре аэродромного поля один за другим врезаются в землю. Так своеобразно и бесславно японские летчики покончили жизнь самоубийством.

Для полноты событий, которые произошли в Мукдене, мне хочется рассказать и о том, что теперь уже известно, но недостаточно широко. В одном из помещений аэродрома был обнаружен император Маньчжурии Пу-И. Он сразу же попросил, чтобы его не передавали в руки японского командования. Как оказалось, с началом войны командующий Квантунской армией получил высочайшее повеление отправить императора в Японию. После неудачной попытки провезти его через порты Северной Кореи он был доставлен в Мукден и здесь ожидал самолета на Токио. В плен попала вся свита императора и начальник гарнизона города Мукдена генерал-лейтенант Конго.

С аэродрома генерал Притула в сопровождении офицеров и автоматчиков поехал через ликующий город в штаб 3-го японского фронта. Здесь командующий генерал Усироку Дзюн принял условия капитуляции. В Мукдене войсками Забайкальского фронта были освобождены военнопленные американцы и англичане, находившиеся в японском лагере. Среди них оказалось много офицеров и генералов, занимавших крупные военные посты в ходе второй мировой войны.

Сорока пятью минутами позже на Чанчунском аэродроме приземлился десантный отряд численностью 200 человек. Вслед за тем над городом появился самолет, эскортируемый четырьмя истребителями. В нем находился представитель военного совета Забайкальского фронта полковник Артеменко. Вскоре после его приземления на аэродром прибыл заместитель начальника штаба Квантунской армии генерал-майор Мацумура.

Полковник Артеменко передал представителям вражеского командования требования о выводе войск из городов и подготовке к сдаче их в плен.

Узловым событием 19 августа была встреча Главкома советских войск на Дальнем Востоке Маршала Советского Союза А. М. Василевского с начальником штаба Квантунской армии генерал-лейтенантом Хата, японским консулом в Харбине Миякава и начальником 1-го отдела штаба Квантунской армии подполковником Сидзима. С нашей стороны присутствовали Маршал Советского Союза К. А. Мерецков, главный маршал авиации А. А. Новиков, член Военного совета генерал-полковник Т. Ф. Штыков и другие.

Переговоры, продолжавшиеся несколько часов, состоялись в лесном домике неподалеку от советско-маньчжурской границы. Японцы приняли безоговорочную капитуляцию. Были уточнены места разоружения и сдачи в плен каждой армии и каждой дивизии, установлен порядок передачи складов с вооружением и стратегическим сырьем.

Однако переговоры еще не означали конца войны. Боевые действия на полях Маньчжурии продолжались. Если главным силам Забайкальского фронта предстояло выйти на побережье Ляодунского залива, освободить одноименный полуостров и города. Порт-Артур, Дальний (Дайрэн), то перед Конно-механизированной группой стояла не менее сложная задача — развивать наступление в общем направлении на Пекин. Это наступление открывало перед нами перспективу установить взаимодействие с частями 8-й народно-освободительной армии Китая и разгромить Бэйпинскую группировку Северного фронта японской армии. Меня, однако, смущало-следующее обстоятельство. Между Советским Союзом и Китаем еще 14 августа был заключен договор, устанавливающий традиционные дружественные отношения «путем союза и добрососедского послевоенного сотрудничества». Но чанкайшистские правители, извращая некоторые статьи договора, утверждали, будто СССР взял на себя обязательства помогать правительству Чан Кай-Ши в его борьбе против народно-освободительного движения в Китае. Это, разумеется, несусветная чушь. Более того, сам Чан Кай-Ши, как стало позже известно, вел двойную игру. Через своего представителя он передал японскому генералу Иману дополнительные условия капитуляции, в соответствии с которыми японские войска должны были до передачи оружия гоминдановским частям вести боевые действия против Народно-революционной армии.

Продолжая наступление на Пекин, мы попадали в атмосферу сложной военно-политической борьбы. Ведь за занятие любых пунктов не гоминдановцами, как говорилось во втором пункте условий капитуляции, предъявленных Чан Кай-Ши японцам, ответственность несли японские войска, которые обязаны освободить эти пункты и передать их нашим войскам[29] (то есть чанкайшистам. — И. П.). Это значило, что действия Конно-механизированной группы правительство Чан-Кай-Ши могло оценить, как вторжение в страну, с которой заключен договор в духе дружественных отношений.

Что делать? Собственно, такого вопроса передо мной тогда не стояло. Решение продолжать наступление было продиктовано, главным образом, следующими мотивами: к югу от Жэхэ продолжали существовать и вести боевые действия японские дивизии. Они оказывали серьезное сопротивление армии Чжу Дэ. Используя это обстоятельство, Чан Кай-Ши даже предпринял попытку организовать контрнаступление против 8-й китайской Красной армии. Однако в результате ряда сильных ударов гоминдановцы вновь потерпели поражение. Помнится, к нам прибыл командующий 12-й гоминдановской армией генерал Фудзо-И и обратился с просьбой, чтобы мы воздействовали на Чжу Дэ, который, как он выразился, «потеснил мои корпуса на 20–30 километров и наносит удары по тылам».

— Мне поручено заявить, — ответил Фудзо-И наш представитель, — что советские войска ведут боевые действия только против оккупационных армий империалистической Японии. Во внутренние дела Китая мы не вмешиваемся.

Можно было бы спросить у генерала Фудзо-Й, почему он не выдвигает предложений по совместному разоружению японских гарнизонов. Но нам было совершенно ясно, что между гоминданом и японцами существует прямой военнополитический сговор. Словом, военная и политическая атмосфера в районе боевых действий Конно-механизированной группы была весьма сложной и крайне напряженной. В этих условиях главным для нас было продолжать наступательную операцию с целью полного разгрома японских оккупантов. Мы не могли прекращать боевые действия до тех пор, пока они на деле не сложат оружия.

Для дальнейшего наступления на Пекин мы могли использовать дорожное направление: Жэхэ, Аньцзятунь, Губэйкоу, Миюнь, Пекин. Поэтому 5-я монгольская кавалерийская дивизия с утра 20 августа из-под Луанчина начала выдвигаться к Аньцзятуню. Недалеко от этого города в стороне от дороги действовала 6-я кавалерийская дивизия. Обе эти дивизии во взаимодействии с советскими танковыми, артиллерийскими, инженерно-саперными и другими частями начали выдвижение в исходные районы для дальнейшего наступления. Они должны были составить первый эшелон Конно-механизированной группы. Наступление на Пекин назначалось на утро 21 августа.

Еще в ходе наступления на Жэхэ мы деятельно готовились к дальнейшему этапу операции на Жэхэ-Пекинском и Калган-Пекинском направлениях. Вечером, накануне возобновления наступления, когда все было уже готово, я с группой офицеров выехал в деревню Инфан, стоящую на повороте дороги к югу. Километрах в двенадцати от нее находился город Аньцзятунь. Здесь мы намеревались разместить штаб Конно-механизированной группы на первом этапе операции до выхода к Великой китайской стене и овладения городом Губэйкоу.

Наши вездесущие разведчики установили, что в Аньцзя-туне располагается не очень большой, но по-боевому настроенный гарнизон численностью в несколько сот активных бойцов, а в Губэйкоу — пехотная бригада японцев. Полковник Никамура этих сведений не подтвердил и предположил, что там осели подразделения и части, отходившие под ударами Конно-механизированной группы с Долоннор-Жэ-хэйского направления.

Никамура дал довольно подробную информацию о дислокации японских войск по линии Датун — Пекин — Тяньцзинь. В Датуне располагались японские соединения: 118-я пехотная дивизия, две пехотные бригады и 4-й охранный отряд; в Пекине остались 3-я танковая и одна пехотная дивизии, 44-й отдельный танковый полк, юго-западнее Пекина — още одна пехотная дивизия; в Тяньцзине — 105-я учебная артиллерийская бригада; еще западнее — на станции Тангу — 8-я отдельная стрелковая бригада и другие специальные части.

Причиной того, что войск в этих районах дислокаций значительно поубавилось, было наступление 8-й народно-освободительной армии под командованием Чжу Дэ. Это наступление началось еще 11 августа и к моменту взятия нами Жэхэ и разгрома Калганского укрепрайона передовые части подходили к рубежу Датун — Пекин.

Говоря об этом, Никамура не без сожаления произнес:

— Наше поражение — это захоронение принципов «хак-ко итпу»[30]. У народов Азии должен быть покровитель, удел которого нести бремя их защиты от покорения белой расой. Теперь Азия будет растерзана тремя гигантами: Россией, Америкой и Англией.

Что-то вспомнив, он оживился и обвел рукой карту Китая:

— О, если бы моя родина успела, а вернее, сумела, завершить операцию «Чан-Кви»[31] и подвести все «углы» Азии под одну крышу…

— Вы были слишком далеки от выполнения этой непосильной задачи, чтобы говорить об этом с таким сожалением.

Полковник горячо возразил:

— 8-я армия Китая находилась на грани разгрома. Ее крупные силы под командованием генерала Чжао Вынь-цзиня были в окружении и отсчитывали последние удары своего пульса. Только наступление советской России спасло 8-ю армию от поражения.

— Следовательно, свою «крышу» японскому милитаризму приходилось возводить силой оружия, под прикрытием религиозно-мистических принципов. Ваша колониальная политика уже стоила Азии огромных людских жертв и материальных потерь.

— А зачем пришли в Китай войска вашей страны?

— Чтобы выполнить освободительную миссию и, предоставив народам право самим решать свою судьбу, уйти из Китая, — ответил я японцу.

Никамура пожал плечами:

— Такого в истории войн ещё не бывало.

— Вам этого не понять, но у вас будет время убедиться.

Сведения Никамуры не отражали, конечно, изменений, которые произошли в последние дни.

На пути в деревню Инфан мы обогнали главные силы 5-й кавалерийской дивизии и настигли передовой отряд. От Инфана начинается дорога на Пекин. Здесь мы остановились, чтобы уточнить обстановку.

Наступление развивалось успешно. Прибывший ко мне генерал Доржипалам доложил, что передовой отряд его дивизии— 28-й усиленный кавалерийский полк под командованием подполковника Эрэнцэна — уже достиг крепости города.

— Стремительно выдвигайте к городу главные силы дивизии. Если японцы не примут ультиматум, тогда артиллерийско-минометным огнем дивизии и приданных средств сокрушить противника и решительной атакой взять город.

— Город будет взят сегодня ночью, — заверил меня комдив.

— Торопитесь, у нас есть серьезный соперник. Передовой отряд 6-й кавдивизии — 15-й кавалерийский полк майора Дарамжава на ближнем подходе к городу. Полковник Цэдэндаши обещал первым ворваться в Аньцзятунь.

— Разрешите действовать? — коротко произнес Доржипалам. В глазах этого опытного и храброго генерала светилась твердая решимость.

Вместе с нашим офицером связи генерал Доржипалам выехал вперед, чтобы лично организовать штурм города.

Внезапный удар передовых отрядов уже предрешил судьбу гарнизона крепости. Около сотни пленных было захвачено на подступах к городу. А когда наступил рассвет и из крепости увидели, что вся долина заполнена наступающими войсками, поняли, очевидно, обреченность гарнизона, и над крепостной стеной был поднят белый флаг.

Генерал Доржипалам и полковник Цэдэндаши в сопровождении автоматчиков направились в крепость. Им представился молодой японский офицер штаба бригады. Оказалось, что основные силы и средства бригады занимают оборону вдоль Великой китайской стены перед городом Губэйкоу.

Захватив город Аньцзятунь, дивизии первого эшелона, сбивая и уничтожая на своем пути вражеские заслоны, продолжали стремительное наступление к границе Внутренней Монголии с Китаем, проходящей по Великой китайской стене.

Там, где река Чаохэ разрывает стену, китайцы в давние времена построили укрепленный город Губейкоу. Позднее по долине реки пролегли шоссейная и железная дороги на Пекин.

На рассвете 21 августа наш передовой командный пункт прибыл и развернулся в Аньцзятунь. Здесь ко мне явился представитель от гоминдановского генерала Шуаяо-си и вручил записку. Генерал сообщал ничего не значащие сведения о нескольких десятках китайских солдат, находящихся бог знает где, о четырехстах ящиках снарядов и двух орудиях, принадлежащих японцам. Затем с неподражаемой наивностью спрашивает: «Интересуюсь, куда вы поедете?» Иначе говоря — куда мы будем развивать наступление.

Обеспокоенность командования гоминдановских войск росла по мере нашего приближения к Великой китайской стене.

Чтобы не дать возможности противнику сосредоточить на главном Жэхэ-Пекинском направлении необходимые для обороны силы, войскам, завершившим к этому времени разгром Калганского укрепрайона, было приказано развивать стремительное наступление на город Калган и овладеть им. В случае прибытия представителей из частей 8-й народно-освободительной армии установить с ними взаимодействие.

Усиленный передовой отряд 7-й мотомеханизированной бригады возобновил наступление. Командир отряда офицер Зайсан-бумба, неотступно преследуя отходящего противника, на рассвете 22 августа вместе с советскими частями с ходу ворвался в Калган. Гарнизон охватила паника. Японские части отходили по дорогам на Хуайань и Сюаньхуа. Зайсан-бумба прежде всего освободил из тюрьмы политических заключенных и открыл двери японского военного концентрационного лагеря.

Вслед за передовым отрядом в город прибыл представитель командования Монгольской народно-революционной армии генерал-майор Эрэндо. В гостиницу, где он остановился, явились монголы и пригласили «господина монгольского генерала в резиденцию Дэ-вана».

Резиденция представляла собой хорошее кирпичное здание, построенное в стиле монастыря и обнесенное забором из обожженного кирпича.

В большом зале было собрано человек пятьсот-шестьсот монголов. При входе генерала все по местному обычаю стали на колени, устлали перед собой полы халатов и поклонились. Генерал Эрэндо жестом разрешил им встать. Из высокопоставленных лиц здесь находились министр финансов, управляющий делами и начальник отдела внешних сношений правительства Дэ-вана, а также его личный порученец.

Министр финансов поведал некоторые подробности бегства князя.

По его словам, к Дэ-вану явился японский консул и объявил, что в связи с наступлением армий объединенных наций положение Японии тяжелое, и она не сможет больше ничем помочь Внутренней Монголии.

— Хотите, — сказал он, — отступайте с нами.

Советник правительства Дэ-вана японский генерал-лейтенант предложил князю собрать членов правительства. Выступление советника было кратким.

— В сложившейся ситуации, — сказал он, — у вас возможны два решения: ехать со мной в глубь страны или оставаться на месте…

21 августа князь Дэ-ван со своими сторонниками и с семьей — женой, пятью сыновьями и дочерью — выехал поездом из Калгана в Пекин.

После сообщения министра финансов о бегстве Дэ-вана собравшиеся в зале приняли резолюцию, в которой излагалась просьба о присоединении Внутренней Монголии к Монгольской Народной республике. Эта резолюция была вручена генералу Эрэндо для передачи правительству МНР.

Несколько дней спустя в освобожденный советско-монгольскими войсками Калган вступили части 8-й народно-освободительной армии. Войска Чжу Дэ не могли в это время принять участие в операциях против японских войск, так как чанкайшисты неожиданно резко активизировали свои действия. Они атаковали войска народной армии всюду, где только возможно.

Складывалось впечатление, что японцы и гоминдановцы действовали согласованно: первые стремились остановить войска Конно-механизированной группы, а вторые — передовые части Чжу Дэ.

Перед самой Великой стеной, на перекрестке дорог, стоит деревня Бакэши. Сюда где-то в середине дня переместился наш командный пункт.

Полки обеих дивизий первого эшелона уже захватили все позиции под стенами Ваньличанчэна. Мне то и дело докладывали письма, запросы, донесения и требования гоминдановских генералов, в которых в разной форме выражалась одна мысль: «…У нас интересы общие. Поэтому мы хотим облегчить вашу задачу. Вы стойте там, где сейчас находитесь, а мы доложим, когда все сделаем». Мне хотелось спросить: что сделаете и кому доложите? Hо ответ на этот вопрос был и без того ясен.

Нам было известно, что по приказу Чан Кай-ши генерал-лейтенант Хан Ди-гун предпринял попытку выдвинуться в провинцию Жэхэ и даже захватил деревню Дагачжан. В дальнейшем он понял безнадежность своей затеи и отошел.

Генерал Доржипалам доложил мне, что его передовой отряд прорвался через линию вражеских заслонов и в данный момент ведет бой на ближайших подступах к городу и крепости Губэйкоу.

Почти одновременно к городу прорвался и передовой отряд 6-й кавалерийской дивизии. Майор Б. Дарамжав и подполковник Эрэнцэн быстро установили между собой тактическое взаимодействие и перехватили все подступы к крепости.

К середине дня части полевого заполнения были разгромлены и пленены.

В 13. 00 часов над крепостной стеной появился белый флаг.

Генерал Доржипалам с моим офицером связи направились на виллисе к крепости, а мы поднялись на Ваньличан-чэн. Губэйкоу лежал на краю широкой долины реки Чаохэ, у подножия крутобокой горы. В бинокль были хорошо видны расположенные справа перед крепостью железнодорожный вокзал и монастырь, а левее — аэродромные строения. У самой крепости автомобиль Доржипалама догнал другой виллис. Это спешил разделить с ним опасность и славу полковник Цэдэндаши.

Ворота крепости с внешней стороны были завалены землей. Автоматчйки стали разбрасывать землю, а командиры дивизий стояли и ждали. Это была весьма напряженная и далеко не безопасная сцена.,

— Полосанет из пулемета какой-нибудь смертник… Хотя бы танки подтянули, — забеспокоился полковник Чернозубенко.

Я знал, что танки стоят где-то под стенами крепости и наверняка держат на прицеле каждую бойницу перед воротами. Но теперь, пожалуй, нужна была не маскировка, а демонстрация силы. И войска начали обтекать крепость с запада по дороге.

Наконец, ворота крепости были открыты, и машины въехали в город. В штабе гарнизона наших представителей встретил уполномоченный японского соединения. Он озна-комился с содержанием ультиматума и растерянно пожал плечами.

— Я имею приказ своего командования сложить оружие и сдаться в плен только правительственным войскам Китая или США. Поскольку это ваши союзники, разрешите мне выполнить этот приказ.

Сказав это, японец, видимо, понял неуместность аргумента и для оправдания своих действий с грустным юмором произнес:

— Впрочем, если гарнизон «разбился вдребезги, подобно яшме», то не значит ли это, что бессмертный в тысячелетиях, божественный император утратил хоть мгновение своего величия и хоть иоту могущества? — он одернул свой светло-зеленый мундир и отстегнул самурайский меч — Гарнизон крепости складывает оружие.

Сдача в плен гарнизона Губэйкоу затянулась до позднего вечера. Пленных оказалось около трех тысяч человек. В наши руки попали многочисленные военные трофеи.

Прибывший в Губэйкоу генерал-лейтенант Жамьягийн Лхагвасурэн назначил временно комендантом города командира 13-го кавалерийского полка героя Монгольской Народной Республики подполковника Л. Дандара.

Наступление на Пекин продолжалось. Нарастал поток писем с просьбами, требованиями, заклинаниями остановить Конно-механизированную группу. Генерал Фудзо-И слал своих представителей и в Калган и в Губэйкоу. Побывал у нас и его порученец Чой Ви-фин. Он долго пытался узнать то, что ему не положено было знать.

— Как идут переговоры в Чуньине?[32]—не моргнув глазом, спросил он. Мы и сами не знали об этих переговорах.

Появились даже два американских летчика. Они сказали, что прибыли из Шамба через Хуху Хото и поинтересовались, каково направление и какие силы у наступающих советско-монгольских войск.

— Полномочий для переговоров с вами не имеем, — сказал он, — но нам по радио разрешено вступить с вами в переговоры с тем, чтобы быстрее и безопаснее проехать в Бэйпин.

— Там находятся японские войска, — предупредил я.

— Мы летчики. Специально спускались на территорию противника. В Укани мы были 19 августа, 24 августа прибыли в Баотоу. Мы ехали на лошадях, поездом… наконец, достигли Пиндицюаня, затем добрались до Датуна. Там мы достали машины… и вот мы здесь.

— Как вы узнали расположение советских войск?

— В Пиндицюане генерал Фудзо-И любезно сообщил нам, где можно вас встретить.

Было понятно, что это не те представители союзного командования, через которых обычно, осуществляется согласование вопросов оперативного или тактического взаимодействия с целью наилучшего выполнения боевых задач.

Не обращая внимания на переполох в стане врага и тревогу в лагере наших союзников, мы стремительно приближались к Пекину. На рассвете 22 августа передовые отряды вышли к рубежу Яньлочжуан, Шисячжань.

На этом рубеже японцы имели сильные оборонительные сооружения. Чувствовалось, что они получили от своего командования приказ задержать здесь Конно-механизированную группу. Пленные в своих показаниях отмечали, что американская авиация перебрасывает в район Пекина крупные силы Чан Кай-ши.

Действия Чан Кай-ши по мере нашего приближения к Пекину становились все более враждебными и коварными. Он подсылал к нам своих представителей, которые в ультимативной форме требовали остановить дивизии и вернуть их за Великую китайскую стену, грозили, что продолжение наступления на Пекин вызовет осложнения в советско-китайских отношениях. Гоминдановские представители игнорировали при этом тот факт, что мы помогаем китайскому народу избавиться от японской оккупации и наши действия в полной мере соответствуют советско-китайскому договору, на основании которого обе стороны обязались «вести войну против Японии до окончательной победы».

Не добившись от нас выполнения более чем странного требования — прекратить боевые действия против войск империалистической Японии, с которой моя Родина вела войну, — Чан Кай-ши пошел на прямое нарушение советско-китайского договора.

В наших руках оказался офицер, только что прибывший из Пекина. На допросе он утверждал, что японские части, расположенные южнее Великой китайской стены, получили приказ вести упорную оборону против наступающих на Пекин советско-монгольских войск и что японское командование будет нести ответственность… перед правительством Чан Кай-ши за оставление занимаемых рубежей и населенных пунктов.

Эти предательские шаги гоминдановцев мало меня беспокоили. Они лишь подсказали мне решение сосредоточить все силы Конно-механизированной группы для последнего броска на Пекин.

К большому сожалению, в это время мне была вручена краткая и лаконичная телеграмма, предписывающая остановить войска и закрепиться на достигнутых рубежах.

Затем поступил приказ командующего войсками Забайкальского фронта, запрещающий дальнейшее наступление на Пекин. Мы должны были отвести наши соединения обратно к Северу, к Великой китайской стене. Приказ был выполнен.

Признаться, приказ этот не очень-то обрадовал нас, с большим нежеланием отводили мы назад войска. До Пекина остался один «прыжок», а Конно-механизированная группа к этому времени обрела ту боевую энергию и динамичность, которые позволяли решать самые смелые задачи.

Вечером того же дня ко мне прибыл представитель командующего Шаньси-Чахар-Хэбэйским военным округом 18-й армейской группы 8-й народно-освободительной армии генерал-полковника Не Жун-чженя и вручил письмо. Командующий писал: «В разгроме Японии и в деле освобождения китайского народа Вы уже оказывали нам большую помощь, в этом мы всегда признательны Вам. Но предстоит тяжелая борьба. Реакционная группировка гоминдана, под непосредственным руководством американских империалистов, наступает на нас. Гражданская война в Китае неизбежна. Поэтому мы надеемся на вас и просим Вашу дальнейшую помощь.

В ближайшее время просим Вас передать нам все трофеи, захваченные Вашими войсками у японцев, — винтовки, пулеметы, минометы, артиллерию, боеприпасы, машины, рации и прочее военное имущество.

По приказанию главнокомандующего 8-й армией генерала Чжу Дэ я должен укреплять районы Жэхэ и Чахара. Будем дружественно сплачиваться с народами Внутренней Монголии…»[33].

Я внимательно прочел это письмо, будто перешагнул через годы в историю моей родины: гражданская война, голод, тиф, нехватка оружия.

Заметив, что я медлю с ответом, представитель обеспокоенно сказал:

— Вы — Красная Армия и мы — Красная Армия. У нас один враг. Дайте нам оружие и боеприпасы.

Мне, конечно, было понятно, что раз Чан Кай-ши и его войска ведут бои против 8-й народно-освободительной армии, то выдать оружие ее частям — значит, помочь китайскому народу.

— Мы можем выдать оружие, — сказал я представителю, акцентируя на слове «выдать». — Но вы не хуже нас знаете, где находятся склады с вооружением и боеприпасами. Мы разрешаем вам взять это оружие.

— Там стоит ваша охрана.

— Вы хотите, чтобы она помогла вам грузить?

— Мне все понятно. Благодарю вас, — обрадованно произнес представитель.

Город Жэхэ, куда мы вернулись на следующий день, выглядел по-праздничному ярко и шумливо. Всюду флаги, транспаранты, много цветов и улыбок. Люди в красных повязках на левом рукаве носят пампушки, баоцзы, подогретой вино, угощают советских и монгольских воинов. Неожиданно, где-то раздается страшный гул и треск. Уж не банда ли отчаялась наступать? Опасение оказалось напрасным. Это на радостях грохнул бравурную музыку китайский оркестр.

В штабе мне сообщили приятные новости. Войска Забайкальского фронта взяли город Порт-Артур. Воздушный десант забайкальцев возглавил заместитель командующего фронтом генерал-лейтенант В. Д. Иванов. Он был назначен представителем Военного совета для переговоров о капитуляции и разоружении порт-артурского гарнизона. Десантный отряд численностью в двести автоматчиков под командованием майора И. К. Белодеда на десяти транспортных самолетах в три часа дня поднялся с мукденского аэродрома в воздух и взял курс на юг. К ним подстроились истребители, образовав мощное прикрытие.

Часа через два десантники увидели узкую полоску земли, уходящую в море. Слева, приютившись у самой береговой кромки, лежал перетянутый ровными линиями улиц город Дальний. Самолеты прошли дальше, и через несколько минут показался Порт-Артур.

Генерал В. Д. Иванов рассказывал мне, как были взволнованы наши воины при виде легендарного города, расположенного на приморских сопках. Ведь они знали, что на этой земле вдали от Родины вершили свои подвиги чудо-богатыри порт-артурского гарнизона, на этом рейде героически сражались экипажи «Ретвизана», «Паллады», «Варяга»… Эти земли и воды окроплены кровью российского солдата и матроса.

Истребители огнем на бреющем полете разогнали японских солдат, пытавшихся организовать оборону аэродрома. И сразу вслед за ними пошли на посадку транспортные самолеты. Десантники быстро овладели аэродромными объектами и прилегающими к нему высотами.

Японцы были застигнуты врасплох.

Начальник порт-артурского гарнизона вице-адмирал Кабояси был доставлен к генералу В. Д. Иванову и сдал свой самурайский меч. Этому примеру последовали сопровождающие его офицеры командования и штаба. Представитель Военного совета благосклонно оставил адмиралу Кабояси и его окружению символы воинской чести.

23 августа под трехкратный салют из стрелкового оружия над легендарными редутами и фортами, над Электрическим утесом и горой Тигровой, над кладбищами и могилами прославленных предков, над легендарным Порт-Артуром взвился флаг Советского Союза.

Мы узнали, что в расположенном рядом, на восточном берегу полуострова, городе Дальнем (Дайрэн) арестована группа белоэмигрантов, совершивших во время гражданской войны тяжелые преступления против советского народа: атаман Семенов, начальник белоэмигрантского бюро генерал Нечаев, бывший комендант Читы генерал Токмаков, генерал Щулькевич, бывший командующий 5-й армией Колчака генерал Ханшин и другие.

Но некоторые гарнизоны отказались выполнять приказ о капитуляции и продолжали бессмысленное сопротивление. Для их разоружения были выделены подвижные кавалерийские и моторизованные подразделения и части, усиленные артиллерией и саперами.

Второму эскадрону 252-го кавполка пришлось вести бои с фанатиками, засевшими в населенном пункте Людеца-не. Эскадрон подступил к Людецану, и командир эскадрона старший лейтенант Петрик предложил японцам капитули-роваты Те отказались. Тогда приданная эскадрону батарея «обработала» крепостную стену и позиции противника, а кавалеристы, умело прйменяя автоматно-пулеметный огонь, атаковали его. В результате боя японцы потеряли убитыми 42 человека. — Было пленено 200 солдат и сержантов и 26 офицеров. По количеству захваченного оружия и складов с продовольствием и обмундированием можно было судить, что в Людецане дислоцировались более крупные силы. В действительности это так и было, но в результате возникших принципиальных разногласий большинство солдат ушло из крепости, чтобы сложить оружие в районах, определенных условиями капитуляции. Остались только те, кто верил, будто смерть в бою за императора непременно ведет в райский благоухающий сад богини Аматерасу.

С подобными случаями поведения отдельных гарнизонов пришлось встретиться на территории всей провинции Жэхэ. Советско-монгольские войска успешно блокировали их, уничтожили связь, дезорганизовали управление, парализовали способность противника к сопротивлению. Пламя войны постепенно угасало.

30 августа мы получили письмо от командира одного из соединений ди ба лу цзинь — «восьмого направления», то есть 8-й народной армии генерала Цай. Он сообщал, что западнее города Сюяна стоит дэвановская армия. Представитель этой армии помощник командующего Гэта-интов просит срочно связать его с командованием советско-монгольских войск. Указывалось, что село, где стоит штаб армии, называется Же-лан-хуа. Почему-то указывалось, что «…армия, — как мне объяснили, — дэвановская, но командный состав из Внешней Монголии, то есть свои[34]».

Этой армии, конечно, была предоставлена возможность сложить оружие, а солдатам организованно разъехаться по домам.

В памяти встают картины теплых встреч наших воинов с жителями освобожденных деревень и городов. Вражеской пропаганде, несмотря на все ухищрения, не удалось обмануть большинство китайского народа.

Политработники использовали наступившее на фронте затишье для того, чтобы усилить работу среди населения. Местных жителей знакомили с политикой Советского и Монгольского государств, с целями и задачами их армий. На импровизированных сценах, устроенных из двух-трех поставленных рядом автомашин, прямо на улице проводились концерты самодеятельности, демонстрировались кинофильмы. Солдаты и местные жители составляли общую аудиторию, единый зрительный зал. Так было всюду, где появились советские и монгольские войска.

В Долонноре митинги дружбы переросли в организационно-новые формы связи. Были образованы общества советско-китайской дружбы. Именно здесь, пожалуй, Ю. Цеденбал вместе со своими товарищами заложил первые основы монголо-китайских культурных связей.

23 августа Верховный Главнокомандующий отдал приказ, извещавший Советскую Армию и народ о победном завершении наступательных операций на Дальнем Востоке. В тот день Москва салютовала войскам Дальневосточных фронтов, в невиданно короткие сроки разгромивших хваленую Квантунскую армию.

Позднее приказом Верховного Главнокомандующего всем советским соединениям и частям Конно-механизированной группы было присвоено наименование Хинганских. Президиум Малого хурала Монгольской Народной Республики в свою очередь наградил соединения монгольских войск. Мне довелось быть свидетелем торжественного и радостного события — вручения кавалерийской дивизии полковника Доржа переходящего Красного знамени. От имени правительства эту награду вручал заместитель главнокомандующего вооруженными силами МНР генерал-лейтенант Лхагвасурэн.

Маньчжурская стратегическая наступательная операция наших фронтов, в которой принимала участие и Конно-механизированная группа советско-монгольских войск, закончилась полным разгромом Квантунской армии — ударной силы японского империализма, означавшим окончательный исход второй мировой войны.

В памяти невольно всплыло сравнение с военными событиями, развернувшимися на полях Маньчжурии в 1904–1905 годах.

Чамульпо. Героическая гибель крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец». Сражение у Вафайгоу… Так растерять свои войска, как это сделал генерал Штакельберг, может только кабинетный военачальник.

Ляоянская операция — поражение Маньчжурской армии. В этом заслуга не японского маршала маркиза Ойяма, а скорей вина генерал-адъютанта Куропаткина.

Операция на реке Шахэ. Куропаткин, имея превосходство в силах и средствах, довольствовался «почетной» ничьей;

Порт-Артур… Мукденская операция… Наконец Цусима!..

Героизм русских солдат был обесславлен бездарностью царских генералов. Вот выдержки из отчета генерала Куропаткина. В них горькие признания: «К причинам нерешительного исхода боев надо отнести: 1. Недостаточно искусное распоряжение… 2. Отсутствие твердого руководства… 3. Неудачные действия и малую энергию командира…»[35] и так далее.

Два года продолжались «резиновые» боевые действия, закончившиеся Портсмутским миром. Два года тогда, и всего десятки дней сейчас.

…Если бы японский летчик-смертник, атаковавший 11 апреля линкор «Миссури», знал, что, несмотря на его самопожертвование, на борту этого корабля 2 сентября 1945 года будет подписан акт о безоговорочной капитуляции, он предпочел бы жить. Ему нашлась бы работа у новых хозяев. Ведь в стане бывших врагов — японского и американского империализма — в сущности, ничего не изменилось: подрались, помирились. Это было понятно и в тот день, когда Макартур на борту линкора «Миссури» произнес речь перед подписанием пакта. Он сказал: «Проблемы, связанные с различными идеалами и идеологиями, были разрешены на полях сражений всего мира, а потому не подлежат дискуссиям или дебатам»[36]. Но разве у империалистов США и Японии разные идеалы и идеологии? Разве в войне друг с другом они решали социальные проблемы? К тому же вопросы идеологии не могут решаться путем физического уничтожения их носителей.

Дело было проще. Драка между ними шла все из-за тех же источников сырья, рынков сбыта, сфер влияния… «Дымовая завеса» Макартура была довольно прозрачной. Не противоположность, а общность их идеалов и идеологий решила будущность японского империализма. Сигемицу, надо полагать, не обманывался на тот счет, что пока янки охраняют Ниппон от «проникновения коммунистической опасности», пакт не является надгробной плитой. Сигемицу, очевидно, понимал, что наступило лишь временное затмение «солнца» японского империализма. Сигемицу помнил, кто помог встать на ноги немецкому фашизму, он слышал в словах Макартура их истинный смысл…

Рано утром 3 сентября во всех частях и соединениях Конно-механизированной группы состоялись митинги. А в полдень на улицы большого, многолюдного города Жэхэ вышло все население. Стихийная демонстрация превратилась в народное торжество. Всюду музыка, песни, пляски, знамена, плакаты, цветы и радостные улыбки.

Вечером Москва снова салютовала доблестным войскам Советской Армии и кораблям Военно-Морского Флота, освободившим от захватчиков весь Северо-Восточный Китай, провинции Чахар, Жэхэ, Квантунскую область, Северную Корею, Южный Сахалин и Курильские острова. День 3 сентября был объявлен Днем Победы над империалистической Японией.

В середине сентября войска Конно-механизированной группы посетил маршал Чойбалсан. Его сопровождали посол СССР в МНР И. А. Иванов и советский военный советник генерал-лейтенант И. Г. Рубин. Чойбалсан знакомился с достопримечательностями города Жэхэ и провинции. Мы поднялись на великую китайскую стену. Оттуда открылось незабываемое зрелище. Грандиозное каменное сооружение, словно сказочный дракон, обвивало отроги гор, то поднимаясь на хребты, то падая в долины.

Когда мы вернулись с осмотра, позвонил маршал Малиновский:

— Исса Александрович, немедленно вылетайте ко мне.

Я доложил, что в Жэхэ находится высокий монгольский гость.

— Очень хорошо. Мы ждем его у нас в Чанчуне. Прилетайте вместе.

Так мне представилась возможность посетить Чанчунь вместе с маршалом Чойбалсаном. На аэродроме нас встретили маршал Малиновский и руководящий состав штаба фронта. Отсюда мы поехали в резиденцию командующего Забайкальским фронтом, которая разместилась в особняке бывшего главнокомандующего Квантунской армией генерала Отодзо Ямада.

Во время беседы Родион Яковлевич заявил, что Военный совет фронта высоко оценил действия Конно-мехинизированной группы. Героизм советских и монгольских воинов по достоинству отмечен правительственными наградами. За умелое руководство войсками Президиум Верховного Совета СССР наградил генерал-лейтенанта Ю. Цеденбала орденом Кутузова I-й степени, генерал-лейтенанта Лхагвасурэна орденом Суворова 2-й степени. Многие монгольские генералы, офицеры и солдаты также были удостоены боевых наград Советского Союза.

Хорлогийн Чойбалсан сообщил, что Президиум Малого хурала МНР наградил большую группу маршалов, генералов и офицеров Советской Армии монгольским орденом Боевого Красного Знамени.

Все эти дни Маршал Монгольской Народной Республики вместе с сопровождавшими его товарищами побывал во всех соединениях Конно-механизированной группы. И всюду перед торжественным строем полков, бригад и дивизий он говорил о верности воинов великим идеям коммунизма, об их героизме, доблести, о завоеванной в боях бессмертной славе. Маршал Чойбалсан вручал монгольским соединениям и частям боевые награды и боевые знамена, он поздравил советские дивизии и бригады с присвоением им почетного наименования Хинганских.

В войсках калганского направления в первых числах сентября находился генерал-лейтенант Юмжагийн Цеденбал.

В полках мотомеханизированной бригады полковника Нянтайсурэна царило праздничное настроение. Под боевыми знаменами в четком строю замерли герои штурма Калганского укрепрайона. Генеральный секретарь ЦК МНРП, начальник политуправления Монгольской народно-революционной армии генерал-лейтенант Цеденбал принял рапорт комбрига и поздравил воинов с великой победой над вооруженными силами империалистической Японии.

— Служим монгольскому народу! — дружно, в один голос, ответили монгольские воины.

— Служим Советскому Союзу! — ответили Цеденбалу советские воины 27-й отдельной Хинганской механизированной бригады.

В тот же день товарищ Цеденбал на совещании руководящих офицеров бригад и полков дал указание соорудить памятники советским и монгольским воинам, погибшим за честь и свободу китайского народа.

Несколько дней спустя состоялись митинги по случаю захоронения останков героев и открытия памятников советским и монгольским воинам. Свои проникновенные речи Цеденбал заканчивал словами: «Вечная память героям, отдавшим жизнь за счастье народов, за светлое будущее человечества!»

Недавно я получил письмо товарища Ю. Цеденбала, в котором он с глубоким сожалением пишет:

«Теперь становится больно на сердце, когда узнаешь о том, что ныне над этими памятниками по-звериному глумятся хунвэйбиновские молодчики в Китае, которые насквозь заражены националистическими, антисоциалистическими идейками Мао Цзэ-дуна. Ведь китайская сторона, начиная с 1962 года, фактически запретила нашему посольству в Пекине возлагать венки к могилам монгольских и советских воинов, погибших на территории Китая в борьбе за свободу китайского народа. Но мы уверены, что компартия Китая и великий китайский народ сумеют выйти из жестокого кризиса, навязанного им реакционной кликой Мао Цзэ-дуна, объективно выступающей союзником империалистов».

Поездка генерала Цеденбала под Калган не обошлась без приключений. На обратном пути из города Чжанбэя секретарь ЦК МНРП побывал в городе Чансыре (Зансыр) и в бывшей ставке князя Дэ-вана Барун-Сунитване. Там в это время заседало правительство Внутренней Монголии. Узнав, что в ставке находится столь высокий государственный деятель Монгольской Народной Республики, оно прервало заседание. Генерал-лейтенант Цеденбал видел, как члены правительства и генералы армии Дэ-вана в японской форме вышли из здания.

— Члены правительства просят вас принять их для беседы и ответить на некоторые вопросы, — доложил руководитель группы политработников Монгольской народно-революционной армии.

— Передайте им, что полезнее будет, если мы встретимся после того, как они четко определят свою позицию в отношении судеб Внутренней Монголии. А вы помогите им разобраться во всем, — посоветовал генерал Цеденбал.

Он сел в трехместный одномоторный самолет. Опытный советский летчик майор Бавко поднял его в воздух и взял курс на Сайншанду. Уже над территорией Восточно-Гобийского аймака в моторе что-то треснуло. Самолет начал терять скорость и быстро снижаться. Летчик с большим трудом сумел совершить посадку в пустынной всхолмленной степи.

Осмотр мотора дал далеко не утешительные результаты. Вышел из строя один цилиндр мотора.

— Сможем ли мы лететь дальше? — спросил Ю. Цеденбал.

— Я обязательно доставлю вас сегодня же в Улан-Батор, — заверил майор Бавко, — но для этого необходимо выгрузить все лишнее и лететь только вдвоем.

— Очень хорошо, — с готовностью подхватил это предложение адъютант генерала майор Дашдава. — Кроме автоматов, боеприпасов и меня выгружать у нас нечего. В отличие от Робинзона, я буду вооружен, как говорится, до зубов.

Втроем они взялись за хвост самолета и под «раз-два, взяли!» втащили на холм. И взлет с разбегу под гору, и сам полет в неисправном самолете на высоте телеграфных столбов — были сопряжены с серьезной опасностью. К счастью, все обошлось благополучно.

Самолет сразу же был отбуксирован в ангар и ремонтники быстро устранили неисправность в моторе. Майор Бавко тут же дозаправил его и вылетел в пустыню за оставшимся там майором Дашдава. Вернулись они лишь утром.

«До сих пор я с благодарностью вспоминаю, — пишет товарищ Цеденбал, — смелого, находчивого и опытного летчика этого самолета — майора Бавко, который работал в то время инструктором-техником, пилотирования в нашей авиационной дивизии».

Вернувшись в столицу Монгольской Народной Республики, генеральный секретарь вплотную занялся подготовкой к плебисциту. Малый хурал назначил днем всенародного голосования 20 октября 1945 года.

Из газет мы знали, что в стране создавались аймачные, сомонные и баговые комиссии. Составлялись списки для открытого голосования всех граждан, имеющих по конституции избирательные права. В армии и пограничных войсках порядок голосования устанавливался приказами командования в соответствии с инструкцией по проведению всенародного голосования по вопросу о независимости МНР.

По стране прокатилась волна собраний и митингов. Араты городских хоронов, стойбищ бескрайних степей и горных долин выражали безграничную преданность своей свободной Родине.

Великая победа и великий плебисцит, ликование народа и скорая встреча с родными — все это создало в войсках Конно-механизированной группы огромный морально-политический подъем.

К середине сентября мы уже закончили планирование марша частей и соединений для возвращения из Китая на территорию Монгольской Народной Республики. Основная масса советских и монгольских войск выступала в обратный путь 15 сентября и уже к концу месяца должна была прибыть в свои районы сосредоточения.

В один из сентябрьских дней улицы Жэхэ заполнили колонны горожан: они пришли провожать советских и монгольских воинов, возвращающихся на Родину.

После митинга мы поехали на перевал Гуанженьмин, являвшийся исходным пунктом нашего маршрута. На окраине города я обратил внимание на старого изможденного человека. Он стоял у дороги и махал нам рукой. Мне невольно захотелось пожать эту руку.

Остановились. Старик опустился на колени и стал низко кланяться.

— Не надо гнуть спину, отец. Ты хозяин земли и помни об этом.

— Их баярлалаа, их баярлалаа[37]! — восклицал он сквозь слезы радости.

Такие сцены не забываются. Я по сей день хорошо помню этого старого крестьянина…

На перевале мы стояли у дороги. К нам подъезжали командиры проходящих частей:

— Такой-то хинганский кавалерийский полк, выполнив боевую задачу по освобождению дружественной страны от японских захватчиков, возвращается на Родину — в Союз Советских Социалистических Республик, — докладывали они. И тут же представлялись — Подполковник Ларин… Подполковник Денисов… Подполковник Осадчук…

15 сентября двинулась в обратный путь поднятая по тревоге 7-я кавалерийская дивизия. И снова теплые проводы благодарных жителей Жэхэ, снова мы слышим рапорты о выполнении боевой задачи по освобождению дружественной страны и готовности выполнить любой приказ своей Родины. Теперь докладывают командиры монгольских полков: подполковник Чойндонгава, майор Орших, майор Дарамжав и другие.

Полк за полком, дивизия за дивизией выступают в обратный путь — на Родину.

18 октября 1945 года в Улан-Батор прибыла делегация китайского правительства во главе с заместителем министра внутренних дел Ли Фа-чжаном. Его удивило, с каким огромным воодушевлением народы Монгольской Народной Республики проголосовали 20 октября за государственную независимость своей Родины.

В беседе с редактором газеты «Унэн» товарищем Дам-дин-Суруном, Ли Фа-чжан вынужден был признать, что «народ Внешней Монголии единодушно, общими силами сумел сохранить целостность своей территории».*

А тем временем в обширных районах, которые покидали войска Конно-механизированной группы, шла напряженная борьба. Чан Кай-ши предпринял попытку захватить’ город Губэйкоу, чтобы затем использовать его как опорный пункт для вторжения в освобожденные районы Хэбэй, Жэхэ и Чахар. Эта операция потерпела неудачу. В тяжелых боях Народная армия Китая наносила гоминдановцам одно поражение за другим, твердо удерживая оперативную инициативу.

Пламя многочисленных кровопролитных боев, происходящих в непосредственной близости от районов нашего расположения, задевало и нас. Некоторые части гоминдановцев время от времени совершали бандитские нападения на советские и монгольские гарнизоны или подразделения, выполняющие задания командования.

Помнится такой случай. Группа наших офицеров во главе с майором Васильевым выехала на двух виллисах в Чансыр. В наступившей темноте они сбились с пути.

В районе Данцигоу их обстреляло какое-то подразделение, а затем из засады напал китайский отряд. Приняв его за подразделение Народной армии, наши офицеры спокойно отнеслись к случившемуся. Они остановились и, оглядывая складки холмов, на которых закрепились китайские подразделения, ждали, когда к ним подойдет кто-либо из командования. По сигналу трубы китайцы со всех сторон двинулись к дороге, а затем бросились на офицеров и разоружили их.

По тому как неизвестные выполняли команды, сколь четко они действовали, было ясно, что это подразделение регулярных войск.

Майор Васильев пытался вступить в переговоры, но на него не обращали внимания. Возле крутого ската ближайшей горы арестованных остановили и построили в одну шеренгу, а капитана Сенченко куда-то увели. Один из гоминдановцев (теперь уже в этом не было сомнений) отошел на несколько десятков шагов, тщательно установил на землю автомат, лег и приложил приклад к плечу. Но и теперь не верилось, что все это всерьез. Пулеметчик взял точку прицеливания где-то в стороне от стоящих офицеров и, дав длинную очередь, стал подводить огонь к их шеренге. «Может быть, у строя прекратит огонь или обведет поверх голов?»— подумалось капитану Чуланскому. Но бандит провел пулеметную очередь по шеренге. Очередью из пулемета была перечеркнута жизнь молодого офицера, уполномоченного контрразведки 25-й мехбригады лейтенанта Владимирова. Опытный боевой офицер майор Васильев участвовал в тяжелых рейдовых операциях и боях на полях Украины и Белоруссии, Польши и Румынии, Венгрии и Чехословакии. Там он остался жив. Его убили гоминдановцы. Он умер не сразу. Тяжело раненный в живот, он смотрел на своих убийц и в глазах его было недоумение. Капитан Чуланский был ранен в руку.

После этой дикой расправы остальных офицеров окружили и куда-то повели.

Майор Мингалев жестом предложил ехать на автомобилях. Бандиты посоветовались и решили воспользоваться этой возможностью. Они посадили конвойных с автоматами на капот машины и двинулись в путь.

Капитан Чуланский, виллис которого ехал первым, на одном из поворотов рванулся вперед и точным ударом сбросил с капота бандита. Другой с перепугу соскочил сам. Увидев это, майор Мингалев мгновенно схватил лежащий на сидении молоток и ударом по голове свалил бандита с капота. Машины рванулись вперед и скрылись между холмами. Единственный выстрел, прозвучавший вдогонку, оказался роковым для майора Мингалева.

В деревне Гунхуэй, расположенной километрах в тридцати восточнее Данцингоу, погибшие офицеры и майор Васильев были временно оставлены, а раненый капитан Чу-ланский, чудом вернувшись в Жэхэ, доложил о случившемся.

В районе, где произошло все это, действовали в то время части 6-й дивизии, входящей в состав 12-го военного округа Китая, которым командовал уже известный нам генерал Фудзо-И.

После того как капитан Чуланский доложил о случившемся, по тревоге было поднято три механизированных отряда. Форсированным маршем они вышли в районы действий гоминдановских банд. Всей операцией командовал начальник разведки Конно-механизированной группы полковник Чернозубенко.

В деревню Гунхуэй отряд Чернозубенко прибыл в 23 часа 2 декабря. К моменту его прибытия в Данцингоу туда подошел также небольшой отряд из 8-й армии Чжу Дэ. Совместными усилиями, при активной поддержке местных жителей отряды особого назначения наголову разгромили в районе деревни Гуинпань крупную банду численностью в несколько сот человек. Такая же участь постигла еще несколько банд. Отряд 8-й народной армии разгромил также одно из подразделений гоминдановцев севернее Чжанбэя. Очень ценные показания дали пленные Ли Чжан-гуй — коновод генерала Фудзо-И, Го Ши-цзе — командир бандитского отряда, Ли Цзи-кай — рядовой, Ван Бо-шань — брат командира полка. Они показали, что все действия гоминдановских банд в тылу Советской Армии осуществляются по оперативному плану ставки генерала Фудзо-И. Общее руководство этими действиями возложено на полковника Цао-Кай. Все подчиненные ему подразделения организованно входят в состав 6-й дивизии.

Многие пленные видели, как избитого до полусмерти советского офицера увезли в ставку генерала Фудзо-И. Это, несомненно, был капитан Сенченко.

Пленных гоминдановцев мы отпустили и потребовали передать нам капитана Сенченко.

В течение ноября и декабря все войска Конно-механизированной группы сосредоточились на территории Монгольской Народной Республики, 21 декабря я тоже вернулся в Улан-Батор.

Правительство Монгольской Народной Республики устроило обед в честь командования Конно-механизированной группы. Собрались боевые друзья, чтобы поднять тосты за мужество и героизм своих народов, за великую победу, за долгожданный мир.

После торжественного обеда Цеденбал, Лхагвасурэн, Рав-дан, Рубин, Иванов, Мельников и я сфотографировались на память о боях в пустыне Гоби и горах Большого Хингана, о совместной борьбе против японских агрессоров на просторах Маньчжурии.

На следующий день я вылетел в Москву. Я увозил с собой тепло братской дружбы, которая прошла столь суровые испытания. Глядя в иллюминатор на уплывающие бескрайние просторы, мне вспомнилась мудрая поговорка монгольских друзей: «У кого много друзей, тот широк, как степь».