Консервативная революция в германии 1918-1932

1.1. «Консервативная революция» и национал-социализм

Главное исследование по истории национал-социализма еще не написано, и едва ли может быть написано в ближайшее время. Для этого надо отойти на некоторое расстояние, выдержать дистанцию и оглянуться назад. Только так можно обнаружить то течение политического мышления, образ которого мы хотим передать в этой работе и которое мы называем «Консервативной революцией» или «Немецким движением». Подчас это течение приравнивается к национал-социализму, в котором мы действительно можем обнаружить большинство его идей в качестве ключевых слов-паролей. Если мы здесь попытаемся представить «Консервативную революцию» в качестве самостоятельного явления, которое отнюдь не входит в состав национал-социализма, то для этого не достает другого образа, а именно фундаментной трактовки национал-социализма как комплексного явления в рамках политической реальности; явления, для которого идеи «Консервативной революции» имели лишь второстепенное значение.

Поскольку любое воздействие «Консервативной революции» на политические события, случившиеся после 1933 года, до сих пор не выявлено, а значение не оценено, то возможным в настоящий момент является рассмотрение отвлеченного консервативнореволюционного мировоззрения без привязки к конкретной политике. Это возможно также по той причине, что в отличие от национал-социализма, от «Консервативной революции» как интеллектуально-духовного течения нас уже отделяет достаточно продолжительный отрезок времени. Это также возможно потому, что оказавшиеся в 1933 году у власти национал-социалисты заявили свои претензии на то, чтобы быть единственными выразителями идей «Немецкого движения», как бы подменяя собой представителей собственно «Немецкого движения»⁴. В итоге это стало не торжеством «Немецкого движения», а финалом одной из его существенных частей.

1.2. «Троцкисты» от национал-социализма

С формальной точки зрения носителей идей «Консервативной революции» можно было бы характеризовать как «троцкистов от национал-социализма»⁵. Подобному тому, как в другом крупном революционном движении, которое привело к возникновению русского большевизма, были маленькие, в духовном отношении живые кружки, противостоявшие унифицированной, малоподвижной, массовой партии; они не обладали заметным влиянием на массы, на почве партийной организации они максимум могли добиться незначительных расколов и посвящали себя в первую очередь формированию легковоспламеняющихся политических сект, что происходило на фоне негласной поддержки [со стороны] уже ранее существовавших, свободных элитарных объединений. Крупная партия удерживает подконтрольные ей массы через организационную структуру, которая ориентирована на среднестатистического человека, а её доктрина сведена к нескольким словам-паролям. Пространство внутри партии для выдающихся умов предлагается только в том случае, если они готовы посвятить себя делу обуздания масс, а свой интеллект и умственные способности будут направлены на неявное (эзотерическое) служение. Однако большая часть действительно незаурядных мыслителей объединяется в небольшие кружки, которые вибрируют, пребывая в постоянном духовном напряжении; их представители верят, что только они следуют истинному учению и при этом обвиняют массовую партию в предательстве «идеи» во имя следования принципам «реальной политики». При этом с известной регулярностью от подобных политических сект откалываются новые группы «еретиков», которые являют публике новый вариант их «истинного учения», чем еще больше дробят силы. Таким образом, можно однозначно утверждать, что литературное бытие противопоставлено сугубой политической реальности. В такой стране как Германия, где сила духа и сила власти и без того уже давно разъединены, подобная классификация напрашивается сама собой.

Час «троцкистской» ереси наступает тогда, когда массовая партия начинает давать сбои. Однако если же массовая партия приходит к власти, то она начинает преследование политических противников, причем наиболее жесткие репрессии обращены на инакомыслящих из «собственного лагеря». В Германии, где тоталитарная система формировалась постепенно, подобные еретические кружки в течение первых полутора лет [с 1933 по 1934] еще продолжали действовать в условиях относительной свободы выражения собственного мнения. С первых же дней установления режима преследование начинается только в отношении личных недругов, равно как представителей самых радикальных группировок. Кажется, что новый режим по очереди изолирует пребывавшие в конфликте между собою оппозиционные группы, дабы те не смогли сформировать общую линию обороны. Только после того, как 30 июня 1934 года были уничтожены представители «национальной оппозиции»⁶ и «правой оппозиции», которые выступали против партийной организации национал-социалистов либо изнутри (Грегор Штрассер) либо снаружи (Эдгар Юлиус Юнг), начинается планомерное преследование «троцкистов», продолжающееся на протяжении всего времени существования национал-социалистического режима. К последнему крупному акту активности «троцкистов» можно отнести события 20 июля 1944 года, однако в этой попытке военного переворота принимает участие гораздо более широкий спектр сил, чем это обычно принято учитывать⁷.

1.3. Преследование «еретиков» после 1933 года

В деле преследования инакомыслящих есть самые различные возможности. Однако стоит учитывать, что при возникновении тоталитарной системы в стране «Серединной Европы» концентрация власти не настолько велика, как, например, в Советской России. Имелась масса представителей «Консервативной революции», которые оберегались почтением со стороны нации, и пользовались расположением властей ещё до того, как национал-социалисты пришли к власти. В частности, это относится к генералитету старого рейхсвера, консервативным дипломатам «старой закалки», определенным кругам экономики и культуры (Ганс Гримм, Эрнст Юнгер). Одним партия не запрещает писать и издавать книги (Шпенглер или ушедший из жизни в 1925 году Мёллер ван дер Брук), но в то же самое время её культурно-пропагандистский аппарат покрывает завесой молчания отдельные фигуры (Эрнст Юнгер). Против других партия действует более решительно, лишая их возможности действия через конфискацию издательств и журналов (Штапель, Альбрехт Эрих Гюнтер). Некоторые были заключены в тюрьмы и направлены концентрационные лагеря, где часть гибнет (Рек-Маллечевен, Альбрехт Хаусхофер, Шульце-Бойзен⁸), но некоторые остались живы и после окончания войны были освобождены (Никит).

У выразителей идей «Консервативной революции» мы можем обнаружить значительное расхождение в поведении перед лицом подобных угроз. Весьма небольшое количество, в первую очередь из активных социально-революционных групп направляется в эмиграцию (Отто Штрассер, Петель, Эбэлинг, а также представители иных сил: Раушнинг, Тревиранус). Однако подавляющее число консервативных революционеров все-таки остается в Германии. Причины, почему доля эмигрировавших незначительна, были разными. Некоторые из групп отрицали национал-социализм, полагая его явлением сугубо ненемецким, искажающим немецкую сущность, а потому для их представителей оставить родную землю означало вовсе не то же самое, что для активистов оппозиционных группировок, выступающих против тоталитаризма в целом. Кроме этого многие консервативные революционеры надеялись, что смогут инфильтрироваться в национал-социалистическую систему, изменить её изнутри и изжить через победу «второй революции»⁹. Кроме того эмигранты, принадлежащие к этому лагерю, в силу своей прогерманской ориентации приравнивались к национал-социалистам и весьма недоверчиво воспринимались в принимающей их стране, а потому вызывали у прочей политической эмиграции только агрессию (как, например, было с Отто Штрассером). Кроме этого не стоило списывать со счетов сугубо личные причины (например, члены семьи, родственники и т. п.), что мешало эмигрировать из страны.

Часть оставшихся в Германии консервативных революционеров «затворяют уста» и полностью замолкают (Блюхер, Фридрих Хилыпер). Прочие отказываются от политической публицистики и обращаются к совершенно аполитичным литературным сферам, например, обретая себя в поэзии (Виннинг, Карл Роте) или же в религиозной философии (Эрнст Вильгельм Эшман). Навыки подвергать режим критике превращаются в подлинное искусство «под спудом». В качестве примера можно привести стихотворение Фридриха Георга Юнгера, которое появилось в сборнике «Стихотворения», изданном в 1934 году в издательстве «Сопротивление». Особой популярностью пользуется уловка, когда для маскировки применяются сугубо исторические материалы. Читателю предлагается неявное сравнение прошлого и национал-социалистического настоящего (Рек-Маллечевен «Бокельсон. История массового заблуждения»). Могли употребляться также неприкосновенные для партии исторические личности, как например, принц Ойген или солдатский король Фридрих Великий, которые изображались таким образом, что национал-социализм трактовался как совершенно ненемецкое явление (Герман Ульман Бухляйн «Имперский барон фон Штайн»).

Были среди активистов и перебежчики. Показательна судьба Георга Лукача в Советской России. Блестящий интеллектуал, который в своих ранних работах опровергал доктрину массового движения, но при этом не отказывался от собственного высокого предназначения совсем — его идеи оказались воплощены в Германии в самых различных формах. У одних в поступках решающее значение могла иметь забота о собственном благополучии или же стремление обезопасить собственных родственников, а может быть, и просто честолюбие. Другие руководствовались призрачной надеждой проникнуть внутрь колосса, третьи были слишком доверчивы, а потому их обвели вокруг пальца, подсунув перспективные цели, на первый взгляд не связанные с массовой партией. Здесь надо обратить внимание на неровные отношения, которые сложились между немецким духом и немецкой действительностью: полное уничтожение от безоговорочного признания отделял буквально один маленький шаг. У многих было формальные поводы для перехода в лагерь массовой партии, однако там они никогда не смогли избавиться от сомнительной репутации перебежчика. На это, например, указывает отчетливое противопоставление Боймлера и Альфреда Розенберга. Сделавший карьеру на журналистском поприще партийный солдат Розенберг был банальным компилятором, чьи работы были всего лишь суммой прочитанных им книг. Ему был противопоставлен автор высочайшего уровня, который, невзирая на все свои усилия и старания, оставался в партии аутсайдером, он пытался исправить эту ситуация вознося славословия в адрес Розенберга.

Нередко подобные перебежчики отличались особым рвением в преследовании своих бывших товарищей и соратников. Эрнст Юнгер записал в своем дневнике 7 октября 1942 года: «У каждой революции есть тип свиней, активно ищущих в земле трюфели. Поскольку их неотесанные и грубые соратники неспособны выявить достойных внимания противников, они предпочитают пользоваться услугами продажных, но образованных интеллигентов, чтобы те шпионили, искали такового, а когда надо нанести удар, то предлагали свои услуги полиции. Каждый раз, когда замечал такого на горизонте, то готовился к обыску. Такой также обличал Шпенглера в полиции, и есть четкие доказательства того, что Шпенглер именно на его совести»¹⁰.

Однако кроме соперничества и приспособленчества имеется еще третья возможность: базирующийся на обоюдном согласии взаимовыгодный нейтралитет. Наиболее характерным примером подобного типа являются представители движения «германоверующих» из середины 30-ых годов. Существенное количество групп «фёлькише» и «бюндише» могли сохранить собственную условную независимость только в том случае, если они в минимальной степени пытались воздействовать на

национал-социалистическую действительность, отказывались от противоречащих ей политических воззрений и полностью посвящали себя выработке «германской» религии. Но, тем не менее, в ходе этого процесса выяснилось, что в эпоху тотальной политизации ни одна из интеллектуально-духовных сфер деятельности не может полностью избежать политического влияния. Достаточно скоро эти группы («Немецкое религиозное движение», кружок Людендорфа и т. д.) оказались нейтрализованы или же вытеснены из общественной жизни, а в годы военной мобилизации и вовсе жестко контролировались, пока не были окончательно раздроблены.

1.4. Ответственность за национал-социализм

Целью данной работы не является исследование того, насколько «Консервативная революция» ответственна за то, что произошло в Германии после 1933 года. И едва ли можно ответить на этот вопрос даже в заключительных главах этой книги. Наметим его очень кратко, почти штрихами. Поставленный вопрос должен быть двусоставным: с одной стороны, об ответственности всего движения, а с другой, об ответственности его отдельных деятелей.

Это движение в Германии в целом — только лишь одна из составляющих течения, которое было отмечено с начала XIX века почти во всех европейских странах и во всех областях жизни. Однако от многих непредвзятых наблюдателей не смогло ускользнуть, что национал-социализм, как попытка изменения реальности, наряду с консервативно-революционным порывом нес в себе и другие импульсы. Эти импульсы исходили из социального и географического положения, из душ одиночек, были непосредственным продолжением предшествующей этому немецкой истории, включая, в том числе период Веймарской республики. Эти импульсы были вызваны сопричастным воздействием других идеологий, как например, марксизма, аморфной демократии, с присущей для неё склонностью массы к диктатуре. Что в определенный отрезок времени проявлялось в одних странах в большей, в других — в меньшей степени. Перед нами не стоит задача распутать эти хитросплетения и отделить магистральные направления от второстепенных линий. Вопрос, который имело бы смысл здесь задать: в какой степени можно возложить ответственность на теорию за то, что она была ненадлежащим образом реализована на практике? За этим вопросом должен последовать другой: можно ли делать ответственным за проявление в реальности духовное явление? Надо ли использовать в данном случае категории причинности или какие-то иные, которые можно было бы описать такими словами как «соответствие», «синхронность» или «согласованность»?

На вопрос об ответственности отдельных лиц ответить много проще, так как он сводится к вопросу о принадлежности к определенным организациям и участии в определенных действиях. В каждом отдельном случае, по каждому из персонажей надо отвечать отдельно. Но это едва ли возможно. По крайней мере, до того, как будет написана в допустимо большом объеме история «национальной оппозиции» во время национал-социалистического правления, что нас, пожалуй, также отсылает к событиям 20 июля 1944 года.

1.5. Понятие «Консервативная революция»

Самое раннее использование этого понятия, которое нам удалось обнаружить, содержится в статье «Глас народа», опубликованной 24 мая 1848 года «Берлинер цайтунг»: «В наших стенах теперь царит чудесная жизнь. Народные собрания, клубы, союзы, дурные концерты, вооруженные горожане, торговцы с рук, отставные министры, буйные народные вожди, подстрекающие к нарушению спокойствия, революционные реакционеры и консервативные революционеры, мертвые тайные советники, действительные тайные осведомители, полицейские в униформе, ожившие карикатуры на свободу и равенство доводят их суть до такого пестрого безумия, что обыватели, потребляющие светлое пиво в их шапочках с кисточками и в домашних халатах, выражают нешуточную обеспокоенность».

Отчетливо видно, что в данном случае понятие «Консервативная революция» было всего лишь порождением игры слов. В 1851 году оно всплывает в двухтомнике «Россия и современность». А в 1875 году Юрий Самарин вместе Ф. Дмитриевым озаглавливает одну из статей «Революционный консерватизм». Это словосочетание также можно обнаружить и у Достоевского. В 1900 году оно всплывает у Шарля Морраса в «Анализе монархии», а в 1921 году употребляется в статье Томаса Манна «Русская антология». Германоязычные страны буквально заразились этим понятием, однако только после того, как оно было употреблено в программном смысле в 1927 году в речи Хуго фон Хофманншталя «Книжный мир как духовное пространство для нации». «Процесс, о котором я вещаю — это консервативная революция такого размаха, какого еще не знала европейская история». Указанный поэт назвал два основополагающих процесса, определявших эту революцию: стремление к единению, что освобождает от поисков свободы, и также стремление к целостности, что отстраняет от расколов и раздоров.

Однако у Хофманншталя это понятие еще не приобрело открытого политического звучания. В начале 30-ых годов, но еще перед приходом национал-социалистов к власти, кажется, этот термин появился в политическом лексиконе, на что указывает текст Эдгара Юлиуса Юнга, который цитируется в разделе 4.3. Также этот термин обосновался в словаре журналистов. Например, мы можем найти его в «Берлинской биржевой газете» от 30 мая 1935 года в статье Вильгельма Рёссле, посвященной десятилетию с момента смерти Мёллера ван дер Брука. Материал имел заголовок «Консервативный революционер». Однако четко сформулированным политическим понятием «Консервативная революция» станет лишь два десятилетия спустя после того, как Хофманншталь произнес свою речь. Этому процессу способствовал германист Дётлеф В. Шуман (университет Урбана — Иллинойс), который в 1939 году опубликовал в одном из американских специализированных журналов статью «Соображение по поводу понятия Хофманнштая «консервативная революция». Некоторое время спустя эта статья попала в руки Германа Раушнинга, вдохновив его на создание книги «Консервативная революция. Разрыв с Гитлером», которая была опубликована в Нью-Йорке в 1941 году. После этого данное понятие вводится в оборот, хотя в тот момент оно едва ли может быть в той же мере известным, как другой термин, предложенный Раушнингом — «революция нигилизма»¹¹.

В данной форме понятие «Консервативная революция» подразумевает политический процесс, охвативший всю Европу, и всё ещё не завершившийся. Его начало, скорее всего, можно было бы выводить из Французской революции. Каждая революция вместе с собой порождает одновременное противодействие, стремящееся похоронить данную революцию. Вместе с тем Французская революция ведет к победе мира, подлинными противником которого является только лишь «Консервативная революция». Мы хотели бы описать его как мир, который не помещает в центр своего внимания непременного человека, а полагает, что в состоянии изменить суть самого человека. Отсюда берется курс на постепенный прогресс, учитываются все вещи, отношения и происшествия, они становится интеллектуально прозрачными, каждый предмет стремится к обособлению, постичь его можно только через него самого. Однако отнюдь не всех, кто выступает против Французской революции и ее последствий, можно отнести к лагерю «Консервативной революции». После революции 1789 года в её же собственном лагере возникают недруги, полагающие её достижения совершенно недостаточными (анархизм, марксизм). Другие выступают против [революции] только для того, чтобы сохранить свои позиции или же вернуть некогда занимаемое положение в обществе, которому угрожают якобинцы. Подобное отношение к проблеме отличается от подхода консервативных революционеров и может именоваться как «реставрация», «реакция», «старо-консерватизм» — всё зависит от добросовестности самих консервативных революционеров. Общее противостояние на протяжении всего XIX века заставляет консервативных революционеров занять общие позиции с реакцией, что в итоге стирает приметные отличия, а это становится для «Консервативной революции» роковым просчетом. Впрочем, как указывает это парадоксальное словосочетание, принадлежащие к ней [Консервативной революции] намерены атаковать основы эпохи прогресса, но вовсе не намереваются заниматься восстановлением какого-то конкретного политического режима.

«Консервативная революция» до сегодняшнего дня оставалась несмешанной с прочими направлениями только лишь в сугубой теории. В политической реальности она так и не дошла до воплощения в самостоятельных формах. Раушнинг в его книге «Консервативная революция» предельно четко рассматривает её способность к подобной фрагментации: «Из протестного движения, направленного против этих революционных последствий, запутанно и сложно развивается то, что мы вслед за Хофманншталем называем консервативной революцией. Это кардинальное изменение прежнего политического курса. Но этот протест еще не обрел подобающей персонификации. Его представители участвуют в попытках установления тоталитарных, цезаристских порядков, в примитивных реакционных проектах. Поэтому всё весьма запутано...».

Вместе с тем целенаправленное описание пути «Консервативной революции» испытывает потребность в своей идейной истории. Отображение в рамках уже существующей политической реальности сделало бы «Консервативную революцию» либо подспудным, либо периферийным явлением, находящимся на обочине случившихся событий. Поскольку её нельзя соотнести с очевидными, находящимися под пристальным вниманием публики событиями, то контуры «Консервативной революции» очерчены приблизительно, они расплывчатые. С её именем могут быть связаны самые разнообразные вещи.

В глобальном смысле словосочетание «Консервативная революция» может быть общей базой для уже осуществленных или только задуманных изменений, относящихся к любой области нашей жизни. Это может быть, например, богословие, физика, музыка, городское планирование, а также планирование семьи, гигиена или даже машиностроение. Однако в нашем исследовании мы низводим смысл этого словосочетания до чистого политического значения. Поскольку наша работа ограничивается идейно-исторической сферой, то мы подразумеваем под «Консервативной революцией» определенный тип политического мышления.

1.6. Понятие «немецкого движения»

Происхождение данного понятия пока всё ещё не установлено. До сих пор остается неизвестным, использовался ли этот термин сначала в философии, в истории или в политической публицистике, или он пришел туда из какого-то общего источника. В истории философии он используется для описания уникальности немецкого идеализма и времен Гёте, чтобы тем самым их можно было отделить от некогда превалировавших философских течений: французского рационализма и английского эмпиризма. В политических материалах, напротив, при помощи этого понятия обозначалось немецкое участие в процессе «Консервативной революции».

В то же самое время нередко звучит мнение, что «Консервативная революция» — явление исключительно немецкое. Тем, кто придерживается подобных воззрений, в качестве возражения можно привести имена, например, Достоевского и обоих Аксаковых в России, Сорреля и Барраса во Франции, Унамуно в Испании, Парето и Эволы в Италии, Лоуренсов и Честертона в Англии, Жаботинского в иудаизме. Это имена, которые случайно выхвачены из памяти. Имена Лотро-па Стоддарта и Мэдисона Гранта (оба предводители «расовой борьбы») или Джеймса Бёрнхема как теоретика «революции менеджеров» указывают на то, что даже Соединенные Штаты участвуют в процессе «перелома». Даже в переворотах, несколько десятилетий потрясающих мир цветных народов, можно уловить родственные проявления — характерную для «Консервативной революции» смесь национальноосвободительной борьбы, социальной революции и повторное самообнаружение самих себя.

О том, что между двумя мировыми войнами было возможно установление «родства» между этими различными движениями, например, сообщалось в увидевшем в 1926 году свет романе Дэвида Герберта Лоуренса «Пернатый змей». Лоренс поэтическими средствами изображает тоску по обновлению, которой охвачены мексиканские индейцы. На страницах его романа служитель культа Кецалькоатля заявляет: «Когда мексиканцы выучат имя Кецалькоатля, то должны ли общаться с ним только на языке собственной крови? Я бы хотел, чтобы тевтонский мир думал в духе Тора, Вотана и мирового ясеня Игтдрасиля, чтобы друидические страны постигли, что их тайна кроется в омеле, что они и есть племена богини Дану, которые всё ещё продолжают существовать, но всё ещё не видны. Народы Средиземноморья должны вернуть себе Гермеса, а Тунис должен возвратить Астарота, в Персии должны заново обрести Митру, в Индии — Брахму, в Китай — древнейших на Земле драконов».

При этом всём немцы всё-таки обладают определенным правом акцентировать собственное присутствие в рамках общемировой «Консервативной революции». Неприятие идей 1789 года, присущие другим странам, коренится в той части немецкой духовной истории, которая ограничена Гердером с одной стороны и немецкой романтикой — с другой. И в самой Германии выступление против [«прогресса»] достигало высочайшего уровня. Определенные консервативно-революционные идеи и настроения, конечно же, могут прижиться в прочих странах и в отдельных людях. Однако в Германии они с самого начала обладали взрывоопасной силой и породили (к великому сожалению «просветителей») лексику, ставшую привычной на долгие времена.

Не так просто найти подходящее объяснение подобному положению дел. Кроме того, пожалуй, здесь были бы более уместны другие науки, нежели духовная история. Германия острее всего переживала свою «отсталость» по сравнению с большинством других крупных европейских держав. Идеи Французской революции в отличие от других стран здесь не проникали никогда слишком глубоко, якобинцам больше всего (нежели где-то ещё) приходилось здесь бороться со старой властью. Именно по этой причине здесь, в Германии «старо-консерваторы» непосредственно перетекали в русло «Консервативной революции», превратившись из «уже не» в «еще не». Таким образом, в этой немецкой «отсталости» крылось своеобразное «превосходство». А это, естественно, затрудняет постижение нашего материала.

Чтобы понять эту особую связь между немцами и «Консервативной революцией» в целом, необходимо, по меньшей мере, выделить собственно немецкую часть, которая характеризуется как «немецкое движение». Затем проанализировать особенности преодоления Французской революции в каждой из [европейских] стран.

Это можно явственно проследить на примере отношения к национализму. Национализм нередко идентифицируют с «Консервативной революцией», хотя современное национальное государство, как державное средоточие всех людей, говорящих на одном языке, как раз и есть результат революции 1789 года. В определенной степени подобное встречается во Франции. Но заметная часть групп, находящихся под воздействием консервативно-революционных идей, ссылается на более крупные общности, нежели просто нация, например, на латинян или кельтов. До сих пор Германия никогда не была национальным государством, даже во времена Бисмарка. Где-то стремятся к нему, какое-то время настаивают на этом, более того, на международном уровне поощрялось расширение немецких поселений на Востоке. Однако понятие национального государства в принципе чуждо немецкому мышлению.

Немецкий «национализм» никогда не подразумевал в качестве своей основы нацию в западноевропейском смысле этого слова. Под словом «нация», скорее всего, кроется психическое состояние, так как существуют такие государственные формирования как «Рейх» и Империя — оба выходят далеко за рамки сугубо национального государства. Это не единственное отличие «Консервативной революции» в Германии от её форм в других странах, но оно весьма показательное и бросающееся в глаза.

Если мы здесь и используем термин «немецкое движение», то прежде всего для индексирования «Консервативной революции», дабы не оставить без внимания ее блокирующую функцию. Для большинства борьба немецкой «Консервативной революции» против идей Французской революции, а вместе с тем и европейского Просвещения, это борьба против проникающего снаружи «чуждого влияния». А потому, это — попытка законсервировать немецкость на десятилетия и даже на столетия. Постижение самих себя — это одна из основных целей «немецкого движения». И это не только ответ на вопрос: что есть немецкое? в противоположность ненемецкому, но в более глобальном масштабе: что есть Срединная Европа, что есть нордическое, что есть германское¹²?

1.7. Понятие «мировоззрение»

Эта книга повествует о мировоззрениях. «Мировоззрение» — это совершенно не то же самое, что философия. В то время как философия является сердцевиной старого духовного уклада Запада, мы видим в мировоззрении следствие разрушения этого уклада. Попытка представить мировоззрение в качестве менее ясно сформулированной философии или же менее значимой философии упускает из внимания самые существенные моменты.

До XIX века на Западе христианство было тем средоточием, которое определяло любую интеллектуальную деятельность. Даже самые жесткие противники христианства в своих построениях ориентировались на заданное им с самого начала направление. Различные сферы реальности многообразные авторы подвергали исследованиям, стремились их постичь, а мышление, чувства и желания в ходе этого процесса не перетекали друг в друга, как это происходит сегодня. Например, философия знала, какие области были доступны для познания и при помощи каких средств. Также она знала, что должна была отдать на откуп теологии или другим предметам. Подобное разделение сфер деятельности сопровождалось дискуссией, которая велась с прошлым: каждый философ должен был быть противником прежних построений, созданных его предшественниками, он критически оценивал каждое понятие, что означало поступательное, ступенчатое развитие.

Однако в течение XIX века происходит стремительное отвержение христианства. Оно ещё остается в политической реальности, но это весьма инертная реальность. В то же самое время оно утратило положение в пространстве, где принимаются принципиальные решения, и не смогло вернуть его даже через мощные всплески предания и попытки возрождения (неотомизм и диалектическая теология) — христианство рассматривалось лишь как одно из воззрений. Этот процесс разложения ускоряется благодаря распаду античного наследия, которое способствовало на протяжении веков развитию христианских форм. Таким образом, элементы прежнего воззрения продолжают своё существование, однако они обособлены, а место, отведенное под средоточие духовной жизни, пребывает в хаосе. Старый уклад Запада как созданный через единение античности, христианства и новых исторических импульсов, приданных великим переселением народов, терпит крушение. Однако новое единение, новая спайка ещё не была ясно обозначена.

Мы находимся внутри этого промежуточного состояния, внутри этого «междуцарствия», определяющего любую умственную деятельность. Им же обусловлена и «Консервативная революция», которая в свою очередь стремится преодолеть эту промежуточность. «Консервативная революция» стремится породить новое единство, новое пространство, где нет ни верха, ни низа, ни близкого, ни дальнего; пространства, в котором доступны отдельные элементы прошлого, а также возможного будущего, но они пребывают в беспорядке запутанных поступков. При этом в качестве своего орудия «Консервативная революция» использует «мировоззрение», которое является типичной для «междуцарствия» формой выражения мысли.

Характеризуя мировоззрение, необходимо отметить, что в нём мышление, чувства и устремления более не могут быть четко отделены друг от друга, как это было возможно в определенных границах в философии. Мышление приобретает черты инструмента. Это предназначено для того, чтобы оформлять с самого начала выявленные образы. Оно используется только лишь для того, чтобы достигнуть заранее намеченных целей в рамках уже имеющейся действительности. «Партикуляризм» обусловлен подрывом старых духовных конструкций, выделяя тем самым мировоззрение через его толкователей (согласно Герхардту Небелю)

Небель пишет: «Мировоззрение... неустойчиво и нуждается в отсылке к бытию; и тогда оно стремится возвеличить часть до уровня целого, сотворенное и вторичное до уровня первопричинного, настойчиво требует вознести частичное как абсолютную истину. Через подобное соединение в какой-либо специфической области, будь то экономика или раса, мировоззрение живет через отрицание, через инобытие прочих мировоззрений, возносящих до уровня Абсолюта другие сферы». Суть мировоззрения состоит в том, что оно встречается у большинства, даже если его изначальное стремление состоит в том, чтобы превратить это множество в единицу.

«Мировоззрение» предполагает наличие при себе нового типа авторов. Это не философ, не поэт в чистом виде, это тип «поэта-мыслителя», так как его речь — это смесь, состоящая из терминов и образов. Постоянное следование за мировоззрением нередко проявляется в том, что сама жизнь автора превращается в произведение исключительной силы (Лоуренс Аравийский, комиссар Мальро, кавалер ордена «За заслуги» Эрнст Юнгер).

Философия в её старом смысле продолжает существовать наряду с мировоззрением, однако ей отведено специальное пространство, куда допущены только философы. Но всё-таки её вклад в дело перемен нельзя назвать совершенно незаметным. Поскольку мировоззренческий лексикон подчас настолько перегружен проявлениями грубой действительности, что не в состоянии больше взлететь до философского уровня, то сам язык философов достигает ранее неведомой степени опустошения, которому, в конце концов, можно противопоставить лишь только чистый разум (неокантианство). Также возникает ощущение, что «кафедральная философия» из лагеря отверженных переполняет отдельные из видов мировоззрения (Сартр).

И если на одной стороне находится философия в её старом понимании, то на другой стороне пребывает прижатая к стенке поэзия. Проявление этого можно увидеть в постепенном вытеснении стихотворений «листовой прозой» (прежде всего дневники, например, Эрнста Юнгера), новыми формами, такими как театр в степени доктринального катехизиса (Брехт), романами, ставшими учебниками по мировоззрению (Сартр, Эрнст фон Заломон «Город»).

Каталоги наших библиотек всё ещё приспособлены к старой, давно уже расчлененной конструкции западноевропейского духа, а потому наука едва ли смогла создать для себя те инструменты, чтобы учесть те явления, которые не попали как в историю философии, так и в историю поэзии. Даже отвлеченная «всеобщая духовная история» или ещё более невнятная «история культуры» подразумевают иерархически градированный духовный мир.

Но точно нет науки о мировоззрении. Она должна исходить из того, что в переходном состоянии, в котором давно уже находится европейский мир, трактат о пользе вегетарианства, апология суицида, учение о мировом льде или руководство по заклинанию духов находятся гораздо ближе к нерву времени, нежели остроумное философское или теологическое исследование. Удивительно, что при нынешней суетливости науки до сих пор не подвергалась изучению эта гремучая смесь из идей, образов, видений, частичных сведений и искаженных систем. Несколько настойчивых попыток предпринимались кафедрами теологии, философии и психологии, однако наибольшее количество реализованных проектов — всё-таки на счету журналистики. Таким образом, мы должны миновать этот омут, считающийся прибежищем «музыкантов мировой мудрости», большей частью на созданных самими же лодках.

1.8. Нехудожественная литература

Трудность изучения материала, который ещё не классифицирован официальной наукой, а для его обозначения ещё не разработан инструментарий и понятийный аппарат, отнюдь не единственная проблема нашего предприятия. Другая сложность заключается в том, что основной чертой выявленного нами мировоззрения является его убежденность в непостижимости действительности через рассудочные слова и точные понятия. Только поэтический слог и образ в состоянии явить нам реальность; научное понятие всё больше и больше «шифруется», теряет свои четкие контуры, становится подчиненным образам. Но всё-таки подобные мировоззрения нечасто могут дать удовлетворительный поэтический образ, а потому против собственной же воли застревают на уровне рассудочности.

Таким образом, мы сталкиваемся с весьма противоречивыми произведениями «нехудожественной литературы». Она пытается сопротивляться понятийному аппарату, присущему для науки. Именно по этой причине всё ещё не создан инструментарий и глоссарий, позволяющий вести учет мировоззрений. Даже если бы они появились на свет, то весьма спорно, что они могли бы помочь научной дисциплине, посвященной проблеме мировоззрений. Это подобно парадоксу «интеллектуального анти-интеллектуализма», что является отличительной чертой большинства мировоззрений, а не только рассматриваемого нами. Наука о мировоззрении не может опираться на понятия, предложенные рассматриваемыми ею же мировоззрениями. Скорее всего, она должна опираться на образы, которые скрыты сразу во всех них. Подобная попытка не может не оказать воздействия на лексикон исследователя. Он же постоянно пребывает в искушении перейти от «туманного» понятийного аппарата к «предельно четкой» образной речи.

Решающее для наших авторов соотношение между понятием и образом было описано 19 ноября 1943 года Герхардтом Небелем в его дневниках: «Взаимоотношения двух метафизических инструментов, используемых человеком — понятия и образа — дают неистощимый материал для анализа. В итоге можно говорить о том, что понятие не является созидательным, так как оно только лишь упорядочивает уже наличествующее, явленное, имеющееся в распоряжении, в то время как образ воспроизводит умственную действительность и вырывает в бытие ранее неведомые моменты. Понятие озабочено тем, чтобы выявить различие и группировать лишь в пределах сложившегося положения вещей, образ же самым авантюрным и беспечным способом вырывается за пределы дозволенного. Понятие кормится страхом, образ насыщается праздничным торжеством от свершенного открытия. Понятие убивает свою добычу, и вообще предпочитает принимать только трупы, а образ являет искрящуюся жизнь. Понятие как термин исключает возможность какой-либо тайны, образ же в этом отношении — это парадоксальное единение противоположностей, но при этом сохраняет и чтит темноту. Понятие — это старик, образ — всегда свеж и юн. Понятие — жертва своего времени, оно быстро устаревает, образ всегда находится по ту сторону времени. Понятие — это часть прогресса, по этой причине принадлежит науке как часть понятийного аппарата, образ — это достояние мгновения. Понятие — это экономия, образ — веселые траты. Понятие — это только то, что оно собой являет, образ — это много большее, чем утверждается. Понятие апеллирует к мозгу, образ — к сердцу. Понятие способно изменить только периферийные явления, образ воздействует на Вселенную, или, по крайней мере, на ядро действительности. Понятие измеримо, образ — бесконечен. Понятие стремится к утрированию, образ чтит множественность. Понятие осуждает, образ воздерживается от вынесения вердиктов. Понятие — всеобщее, образ в первую очередь индивидуален, даже там, где образ в целом подчиняет себе явления, эти акции напоминают о волнительной охоте, ей чужда схоластическая скука. Эти сравнения можно приводить до бесконечности...» Подобную установку на образ (неважно, достиг он уровня могучего образа или застрял в развитии на гермафродитной стадии понятия-образа) вольно или невольно мы находим у большинства наших авторов.

1.9. Характер изменений

Следующая трудность, которая присуща нашему материалу, связана с тем, что было изложено выше — это непредвиденность и спонтанность циклов данного движения. С одной стороны, это может базироваться на уже описанной сути «мировоззрения» как такового. Бели бы мировоззрение было четко зафиксировано в рамках действительности, то они оба с известной регулярностью дополняли бы друг друга. Тогда у мировоззрения был бы непрерывный цикл развития. Однако в силу своей сути оно всего лишь вплетено в реальность и поэтому подвержено его порывам.

С другой стороны надо отметить, что «Консервативная революция» — это мировоззрение, до сих пор не одержавшее победу. Успешными были триумфы других видов мировоззрения, а вместе с тем попытка реализации дает возможность сравнения осуществленных возможностей — это известная ценность, в которой можно почерпнуть неизвестное. Однако как частичную попытку воплощения «Консервативной революции» можно лишь в некоторой степени трактовать национал-социализм. В действительности же изображение «Консервативной революции» с точки зрения реализации её потенциала так и продолжает оставаться историей об упущенных возможностях. В то же самое время именно подобное представление позволило бы составить топографию «подземных течений».

Несмотря на упоминавшиеся выше трудности и ограничения, «Консервативная революция» оказала сильное влияние. Безрезультатной «Консервативная революция» была только на самой поверхности, однако при погружении вглубь можно обнаружить очень многое. Поэтому неявные и заметные только с большого расстояния успехи — это ещё один из признаков «Консервативной революции». Кто определяет политическую лексику прессы, являющуюся весьма чутким «сейсмографом», может погрузиться вплоть до уровня мест словообразования, которые помогут явить дневному свету скрытые течения. Не случайно теория мутации принадлежит к числу тех учений, что изменили время.

Весьма характерно, что в наш век предпринимаются попытки зафиксировать литературным способом определенные мутации духа. Чаще всего подобные мутации датируются либо летом 1914 года, либо осенью 1918 года. Но другие называют менее бросающиеся в глаза даты и события. Например, в изданной накануне начала [Первой] мировой войны книге с характерным названием «Мировоззрение» говорилось: «В настоящий момент мы стоим у истока самого крупной мутации мировой истории, начавшийся в 1912 году с балканских войн. Эта мутация продолжится и по очереди охватит своим вихрем все крупные нации Земли. Это будет продолжаться по меньшей мере десятилетие и длиться до того момента, пока немецкая самобытность не взорвется силой природных стихий. Из этого последует огромное сотрясение всего сущего, потрясение до самых основ во всех областях жизни».