Консервативная революция в германии 1918-1932

4.1. Соединение несовместимого

В этой книге между собой сопоставляются люди, которые на первый взгляд не имеют ничего общего. Действительно, что может быть общего у увлеченного реконструктора архаичных мифов Германа Вирта и, например, стремившегося гарантировать государственное бытие через внедрение дополнительных правовых норм Хайнца Браувайлера? Что их обоих может связывать с Хартмутом Плаасом, мечтавшем в джунглях мегаполиса о предстоящем закате? И что может быть общего у этих трех писателей с упрямым «крестьянским королем» Клаусом Хаймом? Где был перекинут мостик у Туску — как прозвали Эбергарта Кебеля, который мечтал создать вдали от взрослых автономное молодежной царство? Нордические тайны, министерская бюрократия, салонные деятели, взрывчатка в подполье, крестьянское сопротивление судебными исполнителям, звуки банжо в кругу у костра: как все согласовывается между собой?

Это образы пяти различных групп, на которые делится лагерь «Консервативной революции». Вновь всплывает образ шара. Как человек помещает образы Бога между собой и божественным, так и в «Консервативной революции» возникают определенные образы как знаки продолжительности, обращенные к далеким образцам. Это более близкие образы — в них меньше принудительного обобщения. То, что между «над-образом» и «под-образцами» нет никаких четко структурированных отношений, не может быть удивительным для нашего мировоззрения и того, что мы о нём рассказали. Мы оставим резкие переходы от группы к группе — сглаживание увело бы нас в сторону от описываемой реальности.

В действительности же есть разнообразные реалии. Первые три группы — идеологические движения, не вышедшие на уровень действий. Две последних — сельские активисты и молодежное движение — это активное историческое начало, из которого лишь затем дистиллировалась в качестве дополнения идеология. Движение селян, известное как Ландфольк никак не проявило себя в литературной области, в итоге как бы взяв себе взаймы (нередко даже без приглашения) литературных апологетов, представляющих другие группы. Теперь мы переходим от абстрактных построений к непричесанной истории «Консервативной революции». В итоге мы будем использовать исторические образы для обозначения надисторических явлений.

Мы построили историю на выделении пяти групп. Мы не придумали их названия, а используем употребительные наименования, которые могут быть обобщающими именами этих течений. Пять названий не могут относиться ко всем в равной степени, так как они не предназначены для того, чтобы характеризовать магистральную идею [Консервативной революции]. Тем не менее, у них есть несомненное преимущество — они таят в себе колорит эпохи.

При перечислении этих групп мы будем придерживаться исторического развития. «Фёлькише» отнесены на первое место, так как они единственная из пяти групп, которая перешла без потрясений в наше время из эпохи Вильгельма II. Молодежное движение возникло также накануне Первой мировой войны. Однако его «бюндише» формация возникла после войны, и принципиально отличается от ранних стадий — старых «Перелетных птиц» и некоторое время существовавшей после 1918 года «вольно-немецкой молодежи». Даже группу, которую мы обозначаем как «младокон-серваторы», могла бы указать в качестве предшественников не только деятелей из эпохи вильгельмизма, но даже из XIX столетия, когда предпринимались попытки выработать подлинный, не «реакционный» консерватизм. Однако крушение немецкой монархии неожиданно ставит перед молодыми консерваторами совершенно новые задачи. Этого не случилось ни с «фёль-кише», ни с «бюндише» с их незначительными объединениями. И наконец, «национал-революционеры» и движение Ладнфольк — это новые явления, присущие сугубо для послевоенного периода.

4.2. Первая группа: «фёлькише»

Фёлькише принадлежат к изначальным образцам. Так как эта группа является весьма пестрой и разнообразной, то общим для нее всё же является исторический образ, который она использует для обозначения надисторического явления, что соответственно заметно выделяет её среди других групп. Фёлькише предпочитают обращаться непосредственно к истокам.

Одно из самых удаленных начал — это «раса» — но в данном случае «нордическая раса», существующая наряду с множеством других рас, или же в более редких случаях дуализм светлокожей и темнокожей расы. У других это «германство», которое надо было оберегать от расового и языкового смешения. У третьих это был немецкий «народ», как единая ветвь слитых вместе близких расовых групп. Вместе с тем прокладывался путь от расового «сырья» к «исторически» оформленным учреждениям. Даже отдельное «племя» могло быть образом, позволявшим объяснить происхождение. Но это отнюдь не единственная формация, которая постепенно сужаясь от расы, через народ к племени, использовалась фёлькише для описания происхождения. Так же могло использовать то, что находилось вне человека. Например, это мог быть ландшафт, который формировал человека через «душу ландшафта». Или некоторые виды растений — такие как рожь — которые могли придавать человеку определенную силу. С другой стороны определяющие факторы могли находиться непосредственно в самом человеке. Это относится к теории, которая полагала, что человек определяется не столько расой, сколько используемым им языком.

Но в то же самое время любое из используемых явлений — раса, народ, племя, ландшафт, язык — обязательно должны были обладать определяющими прилагательными «нордический», «германский», «немецкий». В некоторых сегментах фёлькише, особенно на их периферии подобные установления обнаруживались отнюдь не с самого начала. Можно напомнить об «органических» учениях, которые трактовали народ или государство при помощи принципов растительного мира, как, например, это делал Кольбенхайер в «Бараке» или Пауль Краннхальс в «Органической системе мира».

Разнообразие способов, посредством которых описывалось происхождение, у фёлькише было удивительно разнообразным. У отдельных фёлькише образы были и вовсе запутанными. Поскольку большая часть теорий уходила в древнюю историю, от которой осталось всего лишь несколько археологических находок, как единственных достоверных «свидетелей», то возникло обширное поле для произвольных интерпретаций. В итоге возникали расовые теории, которые отклонялись от основного «нордического» направления и немецкий народ объявлялся итогом расового смешения германских и славянских племен, что не было преувеличением в случае с Пруссией. Но это был только один из неожиданных сюрпризов, которые могли внезапно преподнести фёлькише.

Дело доходило до странных разрастаний, прежде всего, лингвистическими конструкциями. Основанная на самовольной трактовке этимология слов являлась едва ли не самым важным из вспомогательных средств, которые фёлькише хотели использовать для преодоления нейтральной полосы, раскинувшейся между конкретной историей и туманным происхождением. Одни пытались доказать, что все романские языки «в действительности» были всего лишь германскими диалектами. В то же самое время выводили германские племена от «двенадцати колен Израилевых». Третьи пытались изобразить ветхозаветный сюжет о рае всего лишь как заимствование германской легенды, а «подлинный» райский сад переносили в Мекленбург. Кроме этого рисовались карты, на который Иордан впадал в Эльбу, а Рюген, вместе с Юзедомом и Воллином были островами счастья и забвения. Другие утверждали, что Ас-гард и Мидгард были расположены на Нижнем Рейне где-то между Руром и Вуппером.

Таким образом, можно говорить о том, что фёлькише движение было весьма размыто по его краям, что, прежде всего, относится к его низовому уровню. Эта расплывчатость приводит к тому, что многие фёлькише отпадали от христианства в поисках «тайной доктрины», которая при дистанции от христианства и от прогресса помогала найти «неисследованный мир». Так, например, теория движения континентов использовалась рядом фёлькише для обоснования перемещения нордической расы из погрузившейся в воды Атлантиды на юг и на восток. Другие занимались поиском в заброшенных церквях таинственных символов, солнечных колес и рун. Третьи использовали спиритуализм в качестве инстру-мента для постижения древних времен. В фёлькише движении даже проникли теософские веяния, хотя другие фёлькише незамедлительно обвиняли сторонников этого в «масонстве» или «крипто-католичестве».

Эти отличительные черты фёлькише идеологии стали поводом для многочисленных спекуляций об «инициатическом» фундаменте, как национального движения, так и находившегося под сильным воздействием фёлькише национал-социализма. Это начинается, прежде всего, с легендарного общества «Туле», которое было основано в 1918 году в Мюнхене, одним из членов которого был настолько же легендарный барон фон Зеботтендорф (который утопился в водха Босфора в 1945 году, сразу же после капитуляции Германии). Для одних Зеботтедорф — это наивный мечтатель, для других, напротив — могущественный «посвященный» и скрытый от глаз манипулятор. К примеру, французские авторы, на этом основании создают «тайную историю» Германии, которая тянется от Первой до Второй мировой войны. Приводятся даже факты. Однако в задачи нашего исследования не входит выяснение обстоятельств того, есть ли за привычной нам «нормальной» историей эзотерические процессы, которые ведомы только «великим посвященным».

В рамках нашей книги надо отметить, что в этом окрашенном в «теософские» цвета секторе фёлькише движения почитались два венских деятеля — Гвидо фон Лист и Йорг Ланц Либенфельс (Адольф Ланц). Они приобрели достаточную известность, даже формировались общины почитателей их творчества, которое выражалось в многочисленных пространных работах. Как раз в этих книгах можно было заметить, как весьма неожиданно в рамках «тайной доктрины» могли смешиваться рационально-просветительские и фантастические начала. Это можно обнаружить уже на приме-pax названий книг Либефнфельса — «Теозоология или изучение содомских приматов и электрон Богов» или «Новые физические и математические доказательства существования души». Все это доказывается, что мир прогресса вторгся даже сюда..

Именно по поводу подобных концепций Эрнст Юнгер произнес слова: «Теории, которые пятьдесят лет назад были высосаны из пальца учителями сельских школ». Это отношение может быть типичным не только для национал-революционеров вроде Юнгера, но также для младоконсерваторов: обе группы пытались дистанцироваться от фёлькише как от не слишком-то подобающих родственников. Для младоконсерваторов и национал-революционеров фёлькише были кучкой странных людей, которых едва ли надо было воспринимать всерьез.

Насколько это движение было расколотым и фрагментарным указывает тот факт, что фёлькише даже не были связаны общим соперничеством по отношению к другим группам. Представление о том, что общим для всех фёлькише был антисемитизм можно не принимать в расчет. Имелись фёлькише, которые относились к евреям совершенно нейтрально, а в некоторых случаях даже с симпатией. Достаточно напомнить о дружбе, которая связывала Вильгельма Шванера (издателя «Народного воспитателя») и Бурте («Вильтфе-бер — вечный немец») с Ратенау.

Именно фёлькише являются самой неоднородной группой, что естественно, хотя бы потому, что они имели самую продолжительную историю. Это было движение с проецированными на историю идеалами. В глобальном смысле это связано с описанным выше переходом четких христианских форм и прогрессистского мышления к поиску новых «мировоззрений», что на локальном уровне коснулось внутренней части фёлькише движения.

Весьма характерными являются представления о «расе». Расистская идеология в своем возникновении едва ли была связана с историей. На протяжении всего XIX века идет развитие двух ветвей расовой теории и плюралистичеческих расовых построений. На одной стороне находятся «зоологические» концепции, а на другой — «тео-софически- спиритуалистские». Казалось, что верх взяла теория, в которой учитывалось так сказать зоологическое состояние дел «расы», что строилось на законах дарвинизма и «линейного» развития. Не важно, относилось ли это к произвольному естественному отбору или осознанной селекции. Показательными примерами подобных расовых представлений, опирающихся на естественные науки XIX века, например, может быть работа Отто Аммона «Общественное устройство и его естественные основы» (1895) или «Политическая антропология. Изучение влияния десцедентной теории на политическое развитие народов» (1903) Людвига Вольтмана, который вообще происходил из марксистской среды.

Одновременно с этим возникающие многочисленные теософские и спиритические расовые теории образца Гвидо фон Листа и Ланца Либенфельса принципиально, но в той же степени делают акцент на нефизических началах. На самом деле материализм и идеализм обуславливают друг друга; только якобы «цельное» мышление XX века полагает их альтернативами, стоящими по разные стороны баррикад. Разумеется, «зоологические» расовые теории продолжают существовать и после окончания Первой мировой войны. Их историческое значение состоит в том, что они стали одной из основ национал-социализма и национал-социалистической политики.

Тем не менее, всё больше и больше обращают на себя внимание попытки согласно новым стремлениям возвысить «расу» как единение «физического» и «духовного». Этому способствует импульс, полученный от других групп. Так, например, Освальд Шпенглер понимает под «расой» бытийственную форму, а ранний Эрнст Юн-гер пишет о «крови», в которой таится «крошечная искра» мистики. Трансформация выразились также в том, что слово «раса», которое в XIX веке использовалось осторожно и даже робко, с конца 20-ых годов XX века направленно продвигается из среды фёлькише и становится основой для создания новой «индогерманской», «германской» или «немецкой» религиозности.

Эти устремления нельзя сводить только лишь к так называемым «германо-верующим». Это также отразилось в «германизации христианства» (Артур Бонус), в ходе которого Христос стал «арийцем» (Хьюстон Чемберлен). Кроме этого сострадание и греховность пытаются подменить «героическим учением Спасителя» (Артур Динтер), что не исключает почтительного отказа от фигуры Христа (Вильгельм Хауэр) и даже ярко выраженного враждебного отношения к христианству (чета Людендорфов). У последних чисто «языческая» форма отнюдь не была представлена в виде категорического «почитания Вотана». Пожалуй, в основе всех этих религиозных убеждений лежит представление о том, что предки дохристианского времени придерживались схожих верований. И все-таки использование Божественного в большинстве случаев использовалось всего лишь только как вспомогательная картинка. Стремление создать собственный язык, отталкиваясь от собственного времени — попытки, которые едва ли могли создать продолжительный импульс и увенчаться успехом.

Как же идут дела у фёлькише, устремленных в запутанные системные конструкции, в чем их неоднократно упрекали представители иных консервативнореволюционных групп? Приведенные в этой части примеры являются явно недостаточными²⁴. Однако между отдельными авторами внутри лагеря фёлькише расстояние многократно больше, нежели между отдель-

²⁴ С момента появления первого издания наше изображение фёль-кише было обвинено в излишней карикатурности. От подобного образа пытались дистанцироваться не только фёлькише, но компетентные лица. Примером подобной критики может стать письмо В. О. от 27 мая 1968 года. «Однобокое представление о фёлькише как о странных чудаках — что, конечно, в известной степени было справедливо — дает неверное представление о них. В действительности же фёлькише были более устойчивыми чем, например, национал-революционеры. Они смогли укрепить свои позиции после Первой мировой войны и могли указать путь в будущее, но не смогли это сделать. В то же самое время фёлькише сохранились даже в настоящее время, например, в Австрии. Патриархом Фёлькише является Фридрих Людвиг Ян, этот бородач со старо-тевтонским жеманством отринул Меттерниха, чем уже обнаружил некоторые из особенностей фёлькише движения. Тем не менее, это движение оказало широкое воздействие, а именно, с одной стороны через основанное гимнастическое движение (оплот фёлькише), которое было сугубо положительным явлением, а с другой стороны, через многочисленные работы, в которых было сформировано понятие «народности». Фёлькише находятся в рамках традиции освободительных войны и церкви святого Павла [в которой заседали делегаты первого германского парламента], а Ян и его последователи преследовались как мнимые «якобинцы». Слова, сказанные 70-летним Яном в церкви Святого Павла актуальны даже сегодня: «Единство Германии было мечтой моей жизни, было утренней зарей моей молодости, солнечным светом моей зрелости, а теперь это вечерняя звезда, которая провожает меня в вечный покой». После этого любые насмешки о бородачах из числа фёлькише кажутся неуместными. Если дело дошло до пробуждения общегерманского национального самосознания (что в зависимости от места можно либо приветствовать или порицать), то это есть несомненная заслуга в первую очередь фёлькише. Во времена старой Австрии, когда шла борьба национальностей, они отстояли немецкую самобытность, способствовали защите немцев на границах и за рубежом. Это объясняет, почему они всё ещё активны в Австрии (хотя им здесь тесновато и они не чужды некоторых предрассудков). Они также вдохновили немецкую науку, нельзя забывать о братьях Гримм, которых также можно отнести к родоначальникам фёлькише. Германистика и индогерманистика, лингвистика, диалектология, миология, фольклористика — все эти научные дисциплины обязаны фёлькише движению». (AM 1971) ными деятелями внутри других групп. А это означает, что данный пустующий зазор становится пространством, в которое без какого либо отпора устремляются желающие предложить собственное решение головоломки, относящейся к изначальному происхождению.

Все эти черты придают фёлькише движению причудливость, но в то же самое время нельзя недооценивать их влияния на актуальные процессы. Например, становится самоочевидным, что значительные массы отошли от Церкви. И внезапно в самом центре Европы возникают многочисленные религиозные общины, которые не относятся ни к одному из ранее известных вероисповеданий. И этот один из самых удивительных знаков времени междуцарствия, в котором мы всё еще продолжаем пребывать. В действительности очень сомнительно, что фёлькише движение надо представлять как результат мыслительной деятельности нескольких безумных профессоров, как это часто случается. Конечно, подобные фигуры вместе с их адъюнктами, исследовательскими советами и учителями сельских школ были главными носителями этого движения. Однако их писательство никогда не смогло бы привести к успеху, если бы для этого не была подготовлена почва.

По этой причине один из исследователей фёлькише религиозности францисканский монах Эрхард Шлюнд предпочитал выражаться крайне осторожно: «Война христианства против старогерманского язычества вовсе не была бесповоротно закончена, когда Бонифаций срубил дуб Донара. Даже после общей победы христианства и после христианизации немецких племен эта борьба продолжилась в форме партизанской войны, ведомой в душах, в вероисповедании, в религиозных обычаях. Пожалуй, всегда имелись люди, которым Вотан был дороже, чем Христос. Сегодня кажется, что длившееся на протяжении веков неявное противостояние вновь вышло на открытое поле битвы».

4.3. Вторая группа: «младоконсерваторы»

«Младоконсерваторами» первоначально называлась только некоторая часть того, что мы сейчас будем описывать, используя это имя. Изначально этот термин использовался для обозначения некоторого количества теоретиков, которые объединились после 1918 года под идейным руководством Мёллера ван дер Брука и вокруг барона Генриха фон Гляйхена. Однако в обобщающем смысле мы используем это обозначение для описания промежуточной группы, которая расположилась между фёлькише и национал- революционерами — обе эти группы являются крайними точками, по которым можно вести отсчет.

В широком понимании все эти три группы являются «консервативными», так как они открыто выступают против линейной системы мира. Однако специфическое использование слова «консервативный» в названии второй группы указывает, что данное течение, скорее всего, придерживается интерпретации консерватизма как сохраняющего образа мышления. Приставка «младо» намекает на отстранение от прошлого консерватизма, который является «старым» и вместе с тем «реакционным».

Однако по сравнению с двумя соседними группами у младоконсерваторов революционная составляющая отступает на второй план. У фёлькише ярче выражена их революционная воля, так как они стремятся устранить из истории отрезок от истоков до сегодняшнего дня, полагая его печальной ошибкой. Национал-революционеры также более революционны, так как для них всё пришло в движение — и вследствие этого они хотят уничтожить исторический мир. Поскольку «линейные» образы, используемые при характеристике сути «Консервативной революции» не являются отчетливыми, то можно говорить о том, что и фёлькише, и национал-революционеры стремятся к одной и той же цели, только первые через радикальный прорыв обратно в прошлое, а вторые через такой же радикальный прорыв, но только вперед, в будущее.

Но как можно было бы описать образец срединной группы — младоконсерваторов? Если фёлькише видят [в людях] нечто подобное сырью, еще не оформившееся само по себе и пребывающее в сотоянии покоя, то национал-революционеры не до конца сформированное, теряющее твердость, но пришедшее в движение, то определяющим фактором у младоконсерваторов является образ дробной фигуры. Если для фёлькише национальным идеалом является неприкосновенная германская древность, то младоконсерваторы полагали безупречной исторической формой, в ходе которой Германия развивалась, средневековую империю.

Если у фелькише мы бесконечно наталкиваемся на упоминания «расы» и «народа», то у младоконсерваторов мы вновь и вновь обнаруживаем слово «империя». Под ней подразумевается не сплоченное национальное государство с унифицированной народностью, но смесь народов, созданная мечом завоевателя. Она скорее является надгосударственным формированием, которое базируется на высшем принципе и отдельный народ передает его систематику всем остальным народам и племенам, которые переносят её в свою частную жизнь. В этом смысле ни второй рейх Бисмарка, ни третий рейх Гитлера не являлись империями. И первый, и второй были государственными формами, которые колебались между национальным государством и империалистическим государством. «Рейх» не может

переводиться как «Империя» (Imperium), но как «содружество» содержит в себе совершенно иные элементы. Именно по этой причине немецкое слово «Рейх» в некоторых иностранных языках оставляют без перевода, используя его в немецком виде.

Авторитетный представитель младоконсерватиз-ма, павший жертвой расправы во время «ночи длинных ножей» 30 июня 1934 года, Эдгар Юлиус Юнг, занимался интерпретацией смыслов немецкой революции, отталкиваясь именно от этого имперского направления: «Идея национального государства — это перенос индивидуалистического учения отдельно взятого человека на отдельное государство. Его опасность кроется в искоренении иной народности, что есть прегрешение перед вечной ирредентой. Вся внешняя политика национального государства непрерывно протекает в локальных и кровных объединениях, как они созданы природой и Богом. Разделяющий народы национализм — порождение национальной демократии — должен быть вытеснен объединяющим народы вниманием со стороны господствующего этноса. Народ и государство равны только лишь в национал-демократическом мышлении. Так как соблюдение обоюдных интересов никогда не удается, то эта ошибочная идея должна быть устранена. Сверхгосударство (империя) — это форма правления, которая возносится над народом, лежит по ту сторону от него, а потому может оставить народы нетронутыми. Только империя в состоянии не хотеть быть тотальной, и может признать автономии и самостоятельность, в противном случае предотвращается становление над этнических структур, что положено в основу истории. Развитие и экономика стремятся к большим объединениям, к цивилизации и к технике на основе совершенного разделения труда, которое не могут себе позволить мелкие народы. Если они настаивают на собственной государственного

ста, то они обрекают себя на существование, в котором они не могут ни жить, ни умереть». То есть «народ», который для фёлькише является основой всего, не отрицается, но возвышается.

Теперь подобный порядок видится не как союз одинаково организованных государств. Мысль о равенстве берет начало из мира прогресса, и Юнг рассуждает дальше: «Народы равны, но только на метафизическом уровне, так же как люди равны перед Богом. Тот же, кто переносит равенство людей в мир земной, грешит против природы и против действительности. Таким образом, равенство народов — это еще и нереальное желание. Численность, историческое развитие, географическое положение, кровная сила и духовная конституция — всё это обуславливает земную иерархию народов, что вовсе не является произволом». При этом почти во всех построениях роль имперского носителя предоставляется немецкому «Рейху».

Можно остановиться на приведенной выше цитате, но есть еще один момент, который отличает большую часть младоконсерваторов. Он выражен в заголовке статьи, который звучит как «Христианская революция». «Немецкая революция», о которой в своем произведении рассуждает Юнг, описывается исключительно как «Консервативная революция»: «Либеральные революции (с 1789 года) позволяют идеям демонстративно выступать против традиций. В консервативных революциях задействованы силы предания, кровь и исторический дух, которые выступают против доктринерства и интеллектуализма. По этой причине весьма затруднительно описать цели и методы консервативной революции. В данном случае важна не её программа, а её сила». Юнг, однако, не ограничивается этой силой, которую мы рассматриваем как в принципе нехристианскую. Он говорит о содержании революции как «немецкой», а о форме консерватизма как «христианской».

Как уже указывалось в разделе 3.10, у младокон-серваторов нет представителей, которые бы откровенно отреклись от христианства. Однако всегда сам собой напрашивался вопрос, не причинял ли союз христианства и «Консервативной революции» убыток обоим сторонам? Даже форма, в которой Юнг делал его революцию христианской, пожалуй, не встретила бы одобрения у каждого христианина: «Любая подлинная революция — это мировая революция. И немецкая революция должна стремиться вознестись на такую высоту. Только тогда немецкая идея освободит от страданий измученную и растерзанную часть света. История народа указывает нам на немца как на защитника креста, как защитника и покровителя европейских народов, которые живут под германской императорской короной. Рейх и кайзер — это силы, сражающиеся против язычества и антихриста, они на протяжении тысячелетия отражают все атаки, которые совершаются на христианский мир». Очевидно, что в данном случае христианство является не самоцелью, а всего лишь инструментом.

Однако столь сомнительный подход к христианству ничего не меняет в том факте, что у младоконсерва-торов, как той группы, что ближе всего расположена к раннему консерватизму, можно у единственных из пяти групп «Консервативной революции» обнаружить заметное христианское влияние. Разнообразные попытки фёлысише связанные с «германизацией христианства» в итоге выводили их творения за пределы христианства, так как в них не было христианского универсализма.

Однако христианское присутствие не единственное, что отличает младоконсерваторов от прочих консервативных революционеров. Их относительные революционные взгляды в рамках «Консервативной революции» отличались другой особенностью — а именно, акцентом на правой стороне вопроса. Если у фёль-кипхе упор делается на единение до того, как произошло деление, то у национал-революционеров единение мыслится после устранения любых градаций. Единение, которое видится младоконсерваторам, совершенно иного типа: оно включает в себя разнообразие, которое стремится к правовому упорядочиванию.

Две отличительные черты: акцент на христианстве и склонность правовой системе — лучше других моментов определяют суть младоконсерватизма. Рядом с ними фёлькише выглядят как вдыхатели дикой кровавой мистики, а национал-революционеры как метатели бомб. Младоконсерваторы является самой «гражданской» из пяти групп «Консервативной революции» — некоторые национал-революционеры и бюндише даже говорили, что «самой буржуазной». Она единственная из пяти групп, которая не находится в непримиримом антагонизме с системой Веймарской республики. Она единственная из пяти групп «Консервативной революции», которая в силу своего положения была готова к диалогу; единственная, которая наводила мосты через себя и для себя.

4.4. Третья группа: «национал-революционеры»

Если фёлькише и младоконсерваторы очень сильно отличаются друг от друга, то наличие рядом с ними в одном ряду «национал-революционеров» кажется в десять раз более удивительным²⁴. Эти группы различаются хотя бы по своему возрасту. Если у фёль-кише и младоконсерваторов представлены приблизительно в равной степени все возрастные группы, то среди национал-революционеров мы находим исключительно представителей «фронтового поколения» — молодых людей, родившихся в период между 1890 и 1905 годами, которые на момент начала мировой войны еще не привыкли к гражданскому миру и пошли на фронт, сразу же выйдя из-за парты или из университетской аудитории. В некоторых случаях они покинули эти места для участия в послевоенных беспорядках.

Национально-революционные воззрения берут своё начало из войны. По этой причине их можно было бы наряду с прочими характеристиками обозначить как «солдатский национализм». Внезапное крушение мира — это перовое переживание в осознанной жизни, с которым столкнулись будущие национал-революционеры. Их будущий путь был предопределен этим крушением. Он прошел через поля сражений во Фландрии и на Сомме. Он также прошел по незримым полям сражений, на которых духовное устройство Запада было изничтожено в пыль. Национал-революционеры не стремились вернуться в старый, традиционный мир. Они воплощали собой «новый революционный тип», они были подлинными носителями «немецкого нигилизма». С печальным воодушевлением они подтверждают запущенный прогрессистским мышлением цивилизаторский механизм — механизм, который доведет до конца этот процесс раздробления.

Так на каком основании мы включаем их в лагерь «Консервативной революции»? Несмотря на сильные дискуссии, которые велись между отдельными группами, что было вызвано обозначенными выше различиями, подобное причисление является логичным, так как национал-революционеры ставили перед собой самую, что ни на есть «консервативную» цель: бегство из «линейного» времени, которое делит всё на множество обесцененных моментов, и возвращение в насыщенный миг, в котором воссоздается целостность. Национально-революционные воззрения описаны в книге Франца Шуавекера «Единожды немцы», которая увидела свет в 1931 году. В ней цель была обозначена как «жизнь над всем разобщенным, а затем суммируемое в массе существование, жизнь великого единства». Также у национал-революционеров речь идет о том, чтобы привести бытие к решающему единению: «История, мир и нация должны восприниматься не как последний закон человека, но как высший закон, который мы готовимся исполнить в Германии».

Подобный путь значительно отделяет национал-революционеров от прочих консервативнореволюционных групп. Они не хотят скрыться от бега времени, но набрать скорость, чтобы приблизить «перелом». Этот процесс уже описывался выше. В принципе мы имеем не что иное, как намерение бороться с миром прогресса его же собственным оружием. Шау-векер заявляет об этом вполне отчетливо: «Тогда это время только для того, чтобы уничтожать. Но, чтобы уничтожить, сначала нужно изучить. Иначе станете жертвой... Нужно полностью себе подчинить технику, отработав работу в ней до самых мелочей. Тогда она больше не будет проблемой, а всего лишь очевидным явлением, более не вызывающим удивления. Восхищение аппаратурой — опасно. Она не заслуживает восхищения, она должна всего лишь использоваться. И более ничего». Эти слова Шаувекера показывают, что национал-революционеры делали почти всё то же самое, что и приверженцы прогресса, но при этом подразумевали совершенно иное.

Еще более очевидно желание вырваться из «линейного» мира отражено Шаувекером в следующем предложении: «Немец радуется упадку, так как он омолаживают его; он спокойно относится к поражениям, так как не гарантируют ничего иного кроме как возможность одержать победу». На основе вышеизложенного мы знаем, что подобное уничтожение приводит к повторному рождению. Мы чувствуем, что подобные убеждения, в конечном счете, основываются на вере. «Она предписывает всё, центр тяжести в вере и всё происходит из веры».

Тем не менее, данная вера базируется не из расовых или ландшафтных истоков, как случилось с фёлькише, и не на исторически обоснованной структуре как у младо-консерваторов. Она обладает «более современными», «более динамичными» чертами: «Сегодня имеется немецкая мистика. Она происходит из войны, которая была великим легендарным и даже мифическим событием. Мы сражались против мира. В то время, как мы проиграли войну, мы выиграли мир. В то время как мы потерпели поражение, мы стали сопричастными к предпосылкам будущего триумфа. Война и всё то, что прибыло из неё, была только чисткой и дорогой по миру». Неопределенность этой веры выражается также в том, что она занимается вещами, которые в прочих группах лишены четких очертаний, являются совершенно аморфными: «Если только нация без начала и без конца, если только она едина в своем происхождении в своих целях, то нация пребывает в Боге, а Бог — в нации. Тогда немецкость станет религией. Тогда немецкое — это вера».

У каждого слова в «Консервативной революции» есть свое значение. У фёлькише превыше всего «народ», у младоконсерваторов — «империя». Какое же слово у национал-революционеров? У них чаще всего звучит слово «нация». По этой причине эту группу можно было бы назвать не только «солдатский национализм», но и «новый национализм». «Новый» подразумевает отстранение от прежнего национализма, который ориентирован на простого человека и связан с негативно задуманным словом «патриотизм». Однако здесь слово «нация» принимает совершенно иной смысл, нежели в старом государственном мышлении.

Это делают очевидным цитаты, приведенные из книги Шаувекера. От наименования четко установленной в государстве народности он переходит к более неопределенной характеристике «пребывающая в движении». Эта мысль становится более понятной, если привести место, где он говорит о войне: «Я говорю: действительность и вера рухнули. Я говорю: инстинкт и познание рухнули. Я говорю: природа и дух были. И что же я говорю вместе с тем? Я говорю: здесь внезапно возникла нация». Интерпретация войны у Хуго Фишера во многом аналогична. Подобно тому, как у национал-революционеров происходит трансформация слова «нация», меняется и слово «империя».

По этой причине подлинным «ключевым словом» у этой группы нам видится «движение», которое используется также для обозначения отдельных национально-революционных соединений («движение Сопротивления» Эрнста Никиша). Пожалуй, мы найдем это слово во всех закоулках «Консервативной революции», где говорится о немецком, фёлькише, нордическом, молодежном, сельском «движениях», равно как и о многих других, однако если говорить о трех изученных нами группах, то это слово в первую очередь подобает национал-революционерам.

Однако если говорить о национал-революционном образце, то он еще недостаточно четко очерчен словом «движение» и «пребывание в движении». Выбирая из трех возможных названий: «солдатский национализм», «новый национализм» и «национально-революционный» — мы остановились на последнем, так как это обозначение обладает самым большим размахом. Также оно более всего соответствует образу этой группы. Кто-то удивляется сочетанию «национальный» и «революционный», но это сродни преодолению прежнего противостояния «правого» и «левого», что выразилось в составном понятии «Консервативная революция»

До сих пор в привычной логичной схеме национальное соотносилось с «правым», в то время как социальные реформисты и социальные революционеры — с «левым». В наше время носители «национального» воспринимают социал-революционные пароли, хотя это и происходит преимущественно в рамках рассматриваемой нами третьей группы. В итоге Шуавекер позволяет себе заявлять об отсутствии сомнений в том, что «желателен некапиталистический порядок». Но также он заявляет и то, что отличает его от старых «левых»: «Нет никакого сомнения в том, что он [порядок] должен формироваться из нации. Или этого не будет никогда».

Если давать образное обоснование национальнореволюционному типу можно привести такой отрывок: «Половая функция воистину интернациональна, но любовь никогда не будет интернациональной или это будет очень схематичное представление о ней, которое в конце концов сведет её к единственной половой функции. В подобном опошлении любви интернациональный человек скомпрометировал себя грубой вещественностью. Народ раскрывается в любви, раскрывается как нация в его вере и в его музыке».

Ещё мыслится связь национализма и социализма, которую мы можем обнаружить в термине национал-социализм. Это взрыв, порожденный «национальнореволюционным» словообразованием. В другом месте

Франц Шаувекер заявляет: «Левое и правое неотъемлемо подходят друг другу, где есть левое неподалеку должно быть правое, если же нет правого, то и левое теряет всякий смысл». Для Шаувекера консервативнореволюционное движение разрушило старую систему координат с привычными «правыми-левыми» и высвободило место для других фронтов.

4.5. Восток

Старые схемы рушатся не только по вопросам внутренней политики, но и в вопросах внешней. Есть новшества в этой сфере, что формировало национально-революционные образцы. До сих пор «национальное» приравнивалось к «антибольшевистскому», а стало быть, вместе с тем и к «антирусскому». Это в определенной степени верно для фёлькише и младоконсер-ваторов, хотя как раз последние не раз высказывали идеи относительно внешнеполитического сближения с Советской Россией, даже если в отношения оной испытывали ощутимое недоверие. У национал-революционеров все происходило по-иному. Среди этой группы было наибольшее количество приверженцев национал-болыневистских идей.

В 1929 году была опубликована весьма показательная с точки зрения национально-революционного восприятия книга Эрнста фон Заломона «Вне закона», в которой есть такие слова: «Где бы после крушения ни находились люди, которые не намеревались сдаваться, в них зарождалась неясно брезжащая надежда на Восток. Первые, кто решился думать о будущей империи, благодаря своим жизненным инстинктам предвидели, что окончание войны должно было решительно положить конец любому союзу с Западом». При этом Советская

Россия воспринималась как следующий тем же самым путем, последовательный противник Версальской системы. Она воспринималась как страна обманутых и разоренных, которая также намеревались создать антикапиталистический устой с национальным оттенком.

Шаувекер в книге «Единожды немец» заявляет следующее о русских коммунистах: «Я сделал великое открытие, когда обнаружил, что имеется Россия... Через десять лет очень многие будут говорить о России, тогда как уже сегодня многие знают по какой причине изгнали Троцкого. Это произошло, так как он — марксист, чистой воды марксист! Для России это ничего не значит! Россия — это большевизм!» и далее высказывается мысль относительно различий между национал-революционерами и коммунистами: «Немецкие коммунисты. Едва ли что-то можно ожидать от этих марксистских унтер-офицеров».

Но все-таки причина обращения национал-революционеров на Восток кроется не только в наличии общего внешнего противника, но и в общих ритмах. Чем больше разрушается Запад, тем больше будет тень, которую отбрасывает Россия на территорию Европы; тень, которая будет вызывать в людях смешанные чувства — страх, отвращение и восхищение. Алекс де Токвиль и другие прорицатели уже в XIX веке предсказывали появление в XX веке двух мировых держав; однако Америка никогда не сможет добиться такого же [как Россия] излучения, не сможет быть столь же глубокой. Однако излучение России воспринималось в Германии по-разному, и было не везде одинаково ощутимым. В пограничных районах от Майна и простирающихся далее западных землях она ощущалось слабее, нежели в северо-восточных районах, которые никогда не были завоеваны римскими легионами для последующего насаждения там античного христианства.

Возвышение Пруссии соответствует одновременно с этим протекающему процессу разложения Запада — это закон сообщающихся сосудов и силы, определяющей судьбу Германии. В то же самое время данный подъем — это продвижение России. Ни одно другое европейское государство, даже австро-венгерская монархия не связана в своей истории столь тесно с Россией, как это было у Пруссии. Современный национал-большевизм определенно унаследовал прусскую традицию. Это не только творения солдатского короля [Фридриха II], но и государственно-социалистические устремления. Традиционная внешняя политика Пруссии всегда была ориентирована на Восток. От Петра III, спасшего короля Фридриха, она тянется через конвенцию генерала Йорка к Бисмарку с договором о перестраховке и генералу Зейдлицу, оказавшемуся в «Московском комитете».

Как показывают эти примеры, редко предпринимались попытки реального «натиска на Восток». Подобно Австро-Венгрии восточная часть Пруссии, истинное её ядро, является «пограничной областью». При этом не стоит забывать, что это не только территория, на которой возводят рубежи обороны, но и в то же самое время ворота для начала вторжения (это касается Пруссии в большей степени, нежели австро-венгерской монархии). Отказ от склонности к перспективным планам по завоеванию России, которые вынашивали корсиканец Наполеон и австриец Гитлер, объясняется, пожалуй, не в последнюю очередь сутью пруссачества, являющегося смесью германской и славянской крови. Это не отрицает произрастания Пруссии из скудных песков пограничья, что приводит к поиску в политике не идеального, но возможного и практически осуществимого. В итоге предпочтение было отдано малогерманскому решению, так как велико-германская империя могла бы быть ориентированной на Габсбургов, именно поэтому внешнеполитическим принципом Пруссии становится намерение добиваться своих задач не против России, а вместе с Россией. Но все-таки Пруссия была старейшим плацдармом против Востока. По причине этой близости видна сила Востока, и становится видна, в том числе, разлагающемуся Западу, который хочет, чтобы Пруссия служила плацдармом. Поэтому исходящие из Мюнхена призывы начать крестовый поход против России в Пруссии не нашли поддержки, эти слова упали на совершенно бесплодную почву. Идиллическая мелкобуржуазность и истерическая эсхатология, присущие Южной Германии, совершенно чужды [северо-восточным территориям].

Весьма характерно, что пруссак Раушнинг называет «атеистическим барокко» в стиле Карла V национал-социалистические настроения, исходящие от баварцев, южных немцев, австрийцев и судетцев. «Если заменить католичество на кафолию новой веры, где божество воплощено в фюрере, то это и есть позиция национал-социализма в его стремлении к мировой державе. Тусклая инквизиция современности сменилась бы динамичными судорогами, опирающимися на барочные прорицания. Это возращение в XVII век, когда Германия была охвачена великой войной. Это мир судорожно пульсирующего южного испанского фанатизма, но отнюдь не трезвого и объективного прусского Севера, с которым можно было бы провести параллели». Схожие нотки можно услышать уже в последние годы Первой мировой войны, когда Освальд Шпенглер писал свое знаменитое эссе «Пруссачество и социализм». В нем, в частности говорится: «Испанскоготический дух барокко создал в западноевропейском мире резко выраженный строгий уклад жизни. Испанец чувствует себя предназначенным для великой миссии, не в качестве личности — «Я», а как часть целого. Он или солдат, или священник... Ибо и Вена тоже создание испанского духа. Не только язык созидает народ. Здесь народ, именно австрийский народ, был сотворен духом двора, затем духовенства и, наконец, дворянства. Он стал бесповоротно внутренне чужд остальным немцам, так как народ, исстари воспитанный в определенном духе, не может измениться, даже если он на время сам поддается этому самообману. Этот народ в самой сущности своей проникнут духом Габсбургов и Испании, хотя бы в живых не оставалось более ни одного представителя дома Габсбургов»

Именно поэтому национал-большевизм укоренен в Германии к северу от Майна и к востоку от Рейнской области. При этом немецкий национал-большевизм всегда будет означать покрытие всей Германии «прусским духом». Уже накануне крушения монархии Го-генцоллернов «Пруссия» была чем-то большим, нежели просто ландшафт или историческая область. В предисловии к своей работе «Прусский стиль» Мёллер ван дер Брук открыто заявляет — «Пруссачество — это принцип». Именно в этой книге он хотел выйти за рамки традиционного восприятия Пруссии, заметно расширив ее суть. Это также причина того, почему есть масса «добровольных пруссаков» (Гегель и многие другие), но при этом нет «добровольных баварцев».

Подобные «добровольные пруссаки» в рамках национально-революционной группы могут быть обозначены как национал-большевики. Например, Эрнст Никит появившийся на свет в семье, где мать была швабкой, а отец — силезцем, всегда чувствовал себя законным наследником старой Пруссии. Его ожесточенное неприятие национал-социализма во многом вызвано оскорблением лозунгами о крестовом походе против Советской России, которые высказывал прибалтиец [Альфред Розенберг].

Именно по этой причине Никиш провозгласил: «Гитлер — это месть за битву при Садове».

Однако нельзя скрыть, что в национал-большевизме был активно представлен мессианский хи-лиастический подход, что в принципе чуждо прусскому духу. Он стремится мощным импульсом покинуть борт тонущего корабля под названием «Запад» и присоединиться к «молодой», «варварской», еще не истраченной силе Востока. В лозунге «Рейх — от Владивостока до Флиссингена» чувствуются мечты о германо-русском мировом господстве, которое казалось вполне достижимой реальностью, нежели какой-то Гитлер.

В этом мессианском звучании появляются свои «пророки», каждый из которых намекал, что только он знает в мельчайших подробностях будущее его страны. Со ссылками на Ницше в послесловии к его работе была составлена программа для большой немецкой политики, состоящая из четырех пунктов. Первый пункт: «Быть смыслом реальности». Третий звучал так: «Мы нуждаемся в безусловном кооперировании с Россией, чтобы родить новую программу, которая не позволит России оказаться во власти английских схем. Никакого американского будущего!». И весьма показателен последний пункт: «Европейская политика несостоятельна и христианские перспективы сулят большую беду». С другой стороны как бы последовал ответ от Достоевского: «Германия нуждается в союзе с Россией... не для временной политики, а для вечного союза... Этим двум великим народом определено изменить облик мира».

У Бруно Бауэра многократно мелькает эхо ленинских слов о том, что русский большевизм был в состоянии осуществить мировую революцию только в союзе с немцами. И он втайне мечтает об удушении Западной Европы. На уровне образов это выразилось в желании замуровать Францию за новой «китайской стеной».

Столь же образным является анекдот тех дней, в котором журналист приходит в гости к престарелому Клемансо. Репортер спрашивает у политика, чем тот занимается. А Клемансо отвечает, что ухаживает за розами в его саду и время от времени залезает на крышу, чтобы посмотреть, не началось ли пришествие новых гуннов. В данном случае нет ничего удивительного в том, что чутко реагирующие на любые изменения в политической сфере англичане в изданной в 1932 году книге говорили о «Русском облике Германии».

После этих долгих перечислений можно более точно описать национально-революционный образец. То, что германская древность означала для фёлькише, средневековая империя — для младоконсерваторов, для национал-революционеров аналогичное значение имеет солдатский король Фридрих и Пруссия. Пруссия, как общность, о которой грезят национал-революционеры, является коренящейся не в крови, не в территории, ни в чем-то другом — это сугубо творчески возведенная конструкция, которая является олицетворением «движения». При этом оно связано единым ритмом общей направленности. Важным является не столько его «содержание», сколько «цель». Прусское, то есть малонемецкое восприятие вновь и вновь проявляется в национально-революционном отношении: грубоватые черты, жесткое ядро, из которого неоднократно наносится удар.

На фоне этого фёлькише кажутся пестрым маскарадом, даже более дисциплинированные младоконсер-ваторы воспринимаются цветастыми на фоне серого облачения технически-цивилизованного мира, в котором пребывают национал-революционеры. Однако было бы ошибочно приписывать такое же восприятие русским большевикам.

4.6. От народа к движению

Последовательность, организованная из первых трех консервативно-революционных групп — «фёльки-ше», «младоконсерваторы», «национал-революционеры» — систематически становится поводом для различных спекуляций. Организующие их представления — «народ», «империя, «движения» — подающиеся в историческом отношении как «германские», «немецкие», «прусские» — формируют внутренний порядок этих явлений. Этот порядок отчетливее всего проявился в создании «германского мифа», ведущего от «немецкой имперской идеи» к «прусскому принципу». Этот путь ведет к суждениям, далеким от общепринятых, они наполнены самоконтролируемым методом тающего содержания («движение» в самого себя).

Подобное развитие можно зафиксировать как раз в рамках «Консервативной революции». Оно достигает своей высшей точки незадолго до 1933 года в некоторых национально-революционных кружках, которые перестают обращать внимание на вызывающие у них соперничество между собой отличающееся идеологическое содержание, но делают ставку на «движение», которое в итоге и должно породить новый контент. Отнюдь не случайно мы можем прочитать призыв кружка «Противник», который состоял из самых разных людей: «У нас нет программы. Нам неведомы непререкаемые истины. Единственное, что свято для нас — это жизнь. Единственное, что ценно для нас — это движение. Это будет теми вещами, которые указывают, что различные мировоззрения, которые сегодня сталкиваются друг с другом, нередко не являются противопоставленными друг другу».

Пришедшие к власти в начале 1933 года национал-социалисты активно заимствуют идеи у некоторых представителей лагеря «Консервативной революции» — прежде всего у фёлькише и национал-революционеров. Но это было чреватая попытка реализации этих идей. Тем более удивительно, что встречаем у Раушнинга описание схожей последовательности, сформированной уже в рамках национал-социализма. Один из его тезисов относительно национал-социализма гласит, что почти все молодые национал-социалисты поначалу ориентировались на расплывчатые и даже романтические понятия как «раса» или «народ», однако позже уже в годы [Первой мировой] войны повернулись к четким явления как «коллектив», «формация», горизонт восприятия которых был ограничен конкренным предводителем. Если говорить об общей теории порядкового установления, применив ее к политической деятельности, то можно предположить, что она находится на глубинном уровне и в усугубленных формах.

Это только намек на суть проблемы. Наше исследование — это описание исторического процесса, а потому оно может использовать только цитаты и опираться на рабочие понятия. Действительность является более сложной, нежели изображенная организационная схема. Схема вовсе не должна провоцировать желание поставить в целом перед «Консервативной революцией» вопросы, которые соответственно были точно распределены между отдельными «ответственными группами». Три описанные выше группы отнюдь не четко градированы в политической реальности, но пересекаются между собой.

Таким образом, мы можем встретить суждения, характерные для фёлькише, и у представителей других групп (например, у Эдгара Юлиуса Юнга). Но подобные суждения вовсе не являются определяющими. С другой стороны, фёлькише так и остались неоформленный, рыхлой группой, а потому их идеи могли проявиться в других течениях «Консервативной революции». Ритм эпохи толкает младоконсерваторов на вынесение самостоятельных суждений, в части некоторых они приближают к национал-революционерам. Подобные перекрытия можно обнаружить у некоторых авторов. Подобные переходы из группы в группу можно оставить только у четко определенных групп. Однако на практике все три описанные выше группы перетекают друг в друга.

В итоге подобная схема деления ставит под сомнение две оставшиеся группы, о которых мы буем говорить дальше. Они не вписываются в эту схему хотя бы потому, что они находятся вне рамок идеологии, но при этом в них могли состоять и отдельные фёлькише, младоконсерваторы или национал-революционеры. Четвертая группа — это «бюндише», а пятая — это движение «Ландфольк». Как бюндише, так и Ланд-фольк не являются порождением идеологии, они берут начало из самой жизни. Воздействие этих двух движений на непосредственную политическую сферу нельзя назвать значительными. Однако перспективное идеологическое влияние оказалось очень большим.

Разумеется, в обоих движениях идеология проявлялась в том или ином виде, но это делалось исподволь. Движение Ландфольк было литературно «немым»; никто из его представителей не горел желание излагать свои идеи в письменной форме. Эту задачу взяли на себя некоторые из национал-революционеров (Эрнст фон Заломон, Рихард Шапке, Бодо Узе и многие другие, движимые революционным вдохновением). В среде бюндише было достаточное количество публикаций, Однако фигуры уровня Блюхера были единичным случаем — в большинстве своем публикации были отражением расплывчатых представлений. Сформированное мировоззрение приходит от фёлькише, малоконсервато-ров или национал-революционеров. Бюндише в большинстве случаев были ограничены их молодым возрастом. Их мир — это промежуточная стадия, после прохождения которой обычно оказывались в одном из трех основных течений «Консервативной революции».

4.7. Четвертая группа: «бюндише»

Когда мы говорим о «бюндише» или «бюндише молодежи», то подразумеваем нечто более сплоченное, нежели просто «молодежное движение». Оба эти определения обозначают послевоенную форму «молодежного движения». Они наследовали более ранние формы: «Перелетных птиц» довоенного периода (начиная с 90-х годов XIX века) и «вольно-немецкую молодежь», действовавшую буквально накануне и сразу же после окончания Первой мировой войны (приблизительно с 1913 по 1921 годы). Кроме этого надо отметить, что любые формы работы с молодежью «сверху» не имеют к бюндише никакого отношения: ни любые партийные молодежные организации, ни профессионально-сословные союзы, ни «Гитлерюгенд», ни «Свободная пролетарская молодежь», равно как все конфессиональные и спортивные союзы. К бюндише нельзя причислять также молодежные боевые союзы, которые, несмотря на свое звучное название, в большинстве случаев весьма опосредованно вмешивались в сферу практической политики.

То, что можно отнести к собственно бюндише, это немногие объединения — «Вольно-немецкая ватага», «Орлы и соколы», «Артаманы» и т. д. В них молодежь собиралась по своей собственной инициативе, и руководили ею ровесники, выдвинутые из своих же молодежных кругов — это в итоге создавало условия, в которых не было четких и застывших форм, присущих для мира взрослых.

Если бюндише не вмешивались непосредственно в политику, то это не значило, что они не оказывали опосредованного воздействия на политическую действительность через группы «Консервативной революции». Но вопреки тому, что подобное воздействие можно было бы отметить в многочисленных населенных пунктах, не стоит переоценивать численную силу бюндише. Согласно статистике, в конце 20-х годов это движение охватывало от 50 до 60 тысяч молодых людей. Это весьма небольшая численность, если её сравнивать с массовыми партиями, которые определяли суть германской политики. Между тем выходцы из числа бюндише позже стали политической элитой, никогда не утрачивая отпечатка, который на них наложило пребывание в молодежном движении. «Бюндише молодежь» в Германии межвоенного периода — это было одна из немногих всеобщих форм, которые были в состоянии сформировать тип будущего руководителя.

Ударная сила, которая была присуща бюндише, едва ли можно описать несколькими словами. Она базировалась на чувствах и никогда не была изложена в форме программы или философского трактата. Документы, которые мы можем обнаружить в их журналах: «Белые рыцари», «Молодёжка», «Соколы» — имели поэтическую форму и выглядели подобно творениям «путешественников между мирами» — от Вальтера Флекса до Стефана Георге. В этих документах больше говорилось о мире самих бюндише, нежели об организационных моментах. Символы бюндише движения — Грифон, Лилия, «Волчий крюк» были столь же важны как песни, которые исполняла молодежь. Именно песни можно было назвать истинной «программой» бюндише молодежи.

Их жизнеощущение едва ли можно выразить лучше, чем это сделано а стихах Германа Клаудиуса:

Мы шагам дружно в ногу И старые песни поем И леса мы оглашаем,

С нами шагает новое время.

А вот в этой созданной для рабочей молодежи песне заклинается мир преодоленного прогресса:

Одна неделя молота работы,

Одна неделя коробок домов,

Бьется в наших жилах.

В этой поэзии можно обнаружить тоску, которая весьма показательна для консервативнореволюционного восприятия — тоску по слиянию с насыщенным моментом жизни:

Слова и песня, взгляд и шаг Как в извечные дни Желают вместе сложиться.

Многие из этих песен являются фактически анонимным творением, имена их авторов, равно как сведения о союзах, в которых они состояли, были утрачены. Так было, например, с песней, которая лучше всего передает настроения, царящие в среде бюндише.

Мой друг, мы маршируем Мы проходим по чужой земле,

Тоскуем по чужим звездам.

Мой друг, мы маршируем

Пусть веют наши пестрые знамена!

Мой друг, мы метнем наши копья в чужие воды океана

Погрузим в них и переплывем

Мой друг, наши копья будут нашей целью

Мой друг, мы видим по ночам в палатке иные миры,

Мой друг, чужие миры тихо поют о нашей земле.

Кроме столь непосредственных свидетельств предпринимались мучительные попытки самоидентификации. Например, швейцарец Фред Шмидт написал работу «Восстание молодежи» — он был одним из руководителей популярного, как в Германии, так и в Швейцарии союза «Серый корпус». В этой работе он описывает бюн-дише как особый тип молодежи. По состоянию на 1932 год «Серый корпус» наряду с «Немецкой молодёж-кой от 1 ноября», возглавляемой Эбергартом Кёбелем (псевдоним «туск») и «Молодежным трахтом», возглавляемым Карлом Мюллером (псевдоним «тойт» — производное от «тевтона») были «были самыми авангардными молодежными союзами». Многие бюндише не воспринимали эти три организации как типичные для их движения, так как они точнее всего формировали экстравагантную молодежь. Но для нас это является преимуществом, поскольку в этих поздних формах молодежного движения ярче всего проявилось понимание собственного места и собственных намерений.

В самом начале свой работы Фред Шмид ставит выразительный «знак переноса»: «Немецкое молодежное движение — неповторимое движение, которое не имеет аналогов в других странах. Само собой разумеется, у каждой нации есть молодые люди, которые были в состоянии пробудить в молодежи собственную жизнь. Пожалуй, у каждой нации кроме школьных занятий и государственной воспитательной политики имеются вспомогательные предприятия, которые простираются от милитаризма до пацифизма. Таким образом, соблюдалось следование мудрому педагогическому принципу, который можно перевести на любые языки мира и сделать понятным любому менталитету и он всегда находится в согласии с определенным периодом в развитии. У него могут быть многочисленные приверженцы, но эти педагогические объединения не имеют ничего общего с тем, что мы называем немецким молодежным движением. Оно заметно выше акций по мобилизации молодежи, которые предпринимаются партийными структурами, оно выше не по причине отказа от партийной организованности (организовать можно даже силы и чувства), а по причине того, что партийное влияние внешнее, профаническое». В противоположность этому Шмидт называет молодежное движение «прибывающими изнутри растроганностью и возбуждением молодого человека, которые случаются без цели, без программы, без идеалов». «Они движимы тайной психической силой на подрыв состояния буржуазного сдержанности молодежи, к новой юности, к новым цветам. Немецкое молодежное движение является революционным феноменом!»

Весьма показательно, что Фред Шмид описывает это движение как «революционное». Он видит его главным признаком не соперничество с буржуазным обществом, как изначально отрицательный позыв, а как «прорыв наружу новых форм новой жизни». «Это суть всех революций. Это — в нас. И без этого вся революционная суета — всего лишь гонения, которые возникают из возбуждения деструктивных инстинктов». В данном случае можно привести интерпретацию «Консервативной революции», которая дана в разделе 3.9. Целью подобной революции является не разрушение, не устранение какой-то части, а сплочение в единстве.

Напоминает «характер мутаций» «Консервативной революции» (раздел 1.9), когда Фред Шмид заявляет о будущем: «Эта ново-обретенная сила не была никак вызвана, но она одновременно проявилась во многих местах. Подобно лесному дереву она не сажалась и не выращивалась, но одновременно, в один и тот же год проявилась во многих местах Германии. Это было то духовное беспокойство, которое одновременно охватило лучшую немецкую молодежь. Это не было беспокойством переходного возраста, и оно было больше, нежели стремление к каким-то идеалам или образцам. Сложно даже предположить, что поколение наших отцов испытывало нечто подобное. Конечно, они испытывали романтические чувства, переживали переходный возраст, были охвачены любовными чувствами, порывами и страстью, и всем тем, что томится в груди у молодежи. Однако это было естественным проявлением, и оно не имеет ничего общего с глубинной силой и щемящего предчувствия, которое одновременно овладело лучшими из нашего поколения. Оно почти их довело до безумия умирающего осеннего леса, где они находили упокоение, как заклинательное действие символа, возникающего в полумраке огней перед будоражащим демоном. Здесь нет никакой зависимости от обстоятельства, что молодые чувства устремлены назад к природе или то, что молодежь создала себе новые нравственные идеалы. Исторические события покоятся по ту сторону человеческих оценок, так как они изначальны, они сами могут себе отмерить новые масштабы. Я здесь говорю не о заслугах немецкого молодежного движения, на достижение которых еще потребуется время, а только о том, что неуправляемый прорыв стал историческим событием, преждевременными родами революции».

Следуя той же самой логике, Фред Шмидт заявляет, что молодежное движение, возникшее на рубеже эпох, стало «первым дождем за семьдесят лет засухи». Так бюндише воспринимали сами себя, и эта точка зрения бросается в глаза стороннему наблюдателю, когда тот изучает более поздние документы. Если же мы обозрим немецкую историю, то не обнаружим ни одного, хотя бы отдаленного аналога.

Если мы будем рассматривать воспроизведенную Шмидом суть бюндише молодежи, то не должно удивлять, что она во многом заимствовала формы описанных ранее консервативно-революционных групп. Пребывавшие накануне Первой мировой войны в хаотично-беспорядочном состоянии «Перелетные птицы» едва ли могли быть образцом для повторения. Они возникли в эпоху Вильгельма II, когда многие ставили под сомнение напыщенность тогдашнего бюргерства, мнившего себя непоколебимым. По большей части требовавшая прививки от прогрессистского мира «вольно-немецкая молодежь» едва ли могла добиться этого в послевоенных условиях, когда обнаружилось, что мир разума был разрушен. Дымящиеся груды развалин предполагают иные целевые установки — такие, которые отвечают новой реальности.

Таким образом, у послевоенного молодежного движения, несмотря на наличие богатого прошлого, был все-таки новый, более жесткий и объективный взгляд на вещи, нежели у его предшественников. Например, это сказалось в перемене отношения к политике, которая накануне войны в большинстве случаев рассматривалась как совершенно неважная вещь. Определенно не все двинулись по «консервативнореволюционному» пути. Некоторые еще пытались перекинуть мостки к берегу гибнущего мира, другие оказались в массовых движениях — будь то коммунисты или национал-социалисты. Тем не менее, в преобладающем своём большинство представителей союзов, равно как одиночные бюндише, в основном прибывшие из состава политических боевых союзов, выбрали консервативно-революционное движение.

Надо сделать небольшую оговорку, упомянув, что свои целевые установки бюндише, как правило, заимствовали у фёлькише, младоконсерваторов и национал-революционеров. Но было кое-что из области теории бюндише групп. В рамках обществоведения Герман Шмаленбах ввел в дуальную конструкцию «общества-общности» понятие «союз». Что же является «союзом» в нашем случае и как он проявил себя в молодежном движении?

В построениях Фреда Шмида бросается в глаза, что в них говорится только о юношах, хотя движение в целом должно было обнаруживать как смешанные, так и чистые девичьи группы. Подобное упущение не было случайным, Через все молодежные публикации того времени красной нитью прошла дискуссия относительно того, насколько нарушило бы дух молодежного движения «вторжение» женского пола? Уже это обнаруживает, что большая часть руководителей молодежного движения понимали под словом «союз» сугубо «мужской союз».

С опорой на этнографические изыскания Герниха Шурца подчеркивалось, что у человека имеются два основных формообразующих инстинкта. Одни вели к созданию семьи, другой в буржуазный век вел к изоляции. Выступление мужской молодежи против буржуазного мира как раз нашло выражение в молодежном движении, в котором выступали против изолированного единовластия. Первоначально в военном плане и плане присяги молодые юноши сплачивались под началом сильной личности, формировавшей «мужской союз». При этом необходимыми были оба стимула. Только взаимодействие семьи и «мужского союза» давало гарантию устойчивости государства и его успешного функционирования.

У теории «мужских союзов» есть крайняя форма, которая была изложена в трехтомнике Ганса Блюхера, посвященном «Перелетным птицам», где содержалась его ранняя работа «Роль эротики в мужском обществе». Блюхер определял двум формам — семье и союзу— два эротических направления, которые естественным способом были присущи любому мужчине. Один Эрос подразумевал влечение к женщине, что вело к созданию семьи; однако другой Эрос влек к себе подобным, что вело к формированию «мужских союзов». Под «мужским союзом» Блюхер подразумевал не только возрастную группу, но и стадию, после прохождения которой мужчина посвящал себе созданию семьи. Это как бы реплика, сказанная на половине мужской жизни, но которая присуща мужчинам любого происхождения. Порождением «мужского союза» стало государство — военная, упорядочивающая и дальновидная структура. Отголоски традиций «мужских союзов» Блюхер видит даже в карточных клубах, куда был закрыт вход для женщин.

Ошибочная трактовка Блюхера и родственных с ним авторов стала основой для многочисленных недоразумений, которые мы должны отвергнуть — в первую очередь попытку подменить мужской «Эрос», сугубо сексом, то есть гомосексуализмом. Согласно Блюхеру мужской Эрос присущ только отдельным и на разных «градусах силы» — лишь в единичных случаях он нацелен не на женщину, и ведет к однополым сношениям. По этой причине Блюхер ориентировался на объективные ценности, которые создает «мужской союз». Это не только вся государственная сфера, но и вся сфера осознанного творчества — она отграничивается от относительно бессознательной сферы женщины и семьи. Именно это приписывается Эросу.

Опять же совершенно напрасно теория «мужского союза» подвергалась критике как отвержение или даже издевательство над женщиной. За этим кроется стремление превратить, следуя рациональным путем, отдельное во всецелое. То есть противоестественное единовластие одного Эроса привело к появлению изнеженных мужчин и маскулинизированых женщин, а второй подавленный Эрос уводит в чертоги порока. Восстановление самостоятельного мужского мира должно было автоматически привести к реанимации омраченного женского мира, но только это должно произойти в присущих ему формах, по собственным законам. Каждая из умирающих частей должна была выполнить вверенное ей задание, чтобы затем быть в состоянии объединиться в одно целое. И действительно бросается в глаза, что нападки на теорию «мужского союза» с женской стороны предпринимают в первую очередь мужеподобные особы. Ни одна живущая собственным бытием женщина не будет реагировать подобным способом.

Однако дискуссии, насколько данная теория является правильной или нет, не относится к политической реальности рассматриваемого нами периода. А также они находятся вне сферы деятельности бюндише молодежи, что говорит о значительных возможностях «мужских союзов». Политический облик междуцарствия в большей степени определяется тем, насколько из индивидуумов формируются избирательные массы, которые когда-то освободились от сословий, а теперь стремились избавиться от «мужских союзов». В мире гражданской войны электоральные массы являются всего лишь беспомощной пешкой в чужой игре, которая рискует столкнуться с передовым отрядом боевых союзов, сплотившихся вокруг своего предводителя.

Сила коммунизма и национал-социализма не базировалась на миллионах голосов их избирателей — это всё было лишь предикатом. Их сила крылась во внепарламентских боевых союзах, которым буржуазные партии Веймарской республики не могли противопоставить ничего равноценного. Попытка создать собственный «мужской союз» — «Государственное черно-красно-золотое знамя» — потерпела неудачу. Представленное всего лишь несколькими группами это республиканское формирование не смогло приобрети качества подлинного «мужского союза». В итоге массы с их тонким чутьем, улавливающим соотношение сил, пошли за передовыми отрадами коммунистов и национал-социалистов, тем самым предоставив им ленивую поддержку в предстоящей схватке.

Там, где «Консервативная революция» выходит из теоретической фазы она демонстрирует общую форму, которой является «мужской союз». Это может происходить в самых разнообразных, иногда вовсе не схожих друг с другом формах — от весьма умеренного «Клуба господ», который стал зародышем для младоконсерва-тизма, до тайных союзов, созданных фёлькише и национал-революционерами, которые внешне походили на масонские ложи. Новый подъем «мужских союзов» демонстрирует, что момент для потрясения уже приближался.

Один из первых ударов, который нанесли пришедшие к власти национал-социалисты, был как раз нацелен на те «мужские союзы», о коих рассказывалось в этой части исследования. Бюндише молодежь попала под запрет. 24 июня 1933 года были распущены все молодежные союзы. Кто-то добровольно, кто-то принудительно был влит в состав «Гитлерюгенда».

4.8. Пятая группа: «движение Ландфольк»

Пятая группа меньше всего снискала признание. Несколько месяцев она упоминалась в заголовках газетных передовиц, но постепенно известия о ней сменили другие новости. Но её подспудный эффект был куда более продолжительным, а потому к ней возвращались и в более поздние периоды.

Подобно бюндише «движение Ландфольк» в отличие от первых трех групп находилось на грани между теорией и действительностью. В действительности оно так и не смогло добиться своих целей — оно их только обозначила. В плане печатного слова оно не нашла никого выражения. Любые печатные упоминания об этого группе — это лишь несколько собственных газет, пара манифестов или описания борьбы, которые были даны в первую очередь национал-революционерами. Но именно в этом странном безмолвии и кроется выражение глубочайшего воздействия — это в двойне странно, так как действие происходило в эпоху масс-медиа, когда коммуникации росли и ширились. Во всех ранее упоминавшихся четырех течениях найдется, наверное, немного авторов, которые бы не сочувствовали этому крестьянскому восстанию.

Если бюндише — это пробуждение одной возрастной группы, то движение Ландфольк — это пробуждение целого сословия. Более того, пробуждение целого ландшафта. Поскольку действие происходило в Шлезвиг-Гольштейне, который долгое время пребывал вне сферы актуальной политики, то эффект от пробуждения этого забытого всеми ландшафта был еще сильнее. Итогом продолжительных освободительных войн стало то, что здесь сохранилось хуторское крестьянство, которое в прочих германских землях было редкостью. Однако набиравший силу экономический кризис ставил под угрозу существование шлезвигских хуторов. Крестьяне, не защищенные никакими протекционными пошлинами, не могли конкурировать с заокеанскими сельхозпредприятиями. Крестьянские дворы, которыми семьи владели на протяжении столетий стали уходить с молотка. Правительство оставило без внимания все призывы и мольбы о помощи.

19 ноября 1928 года в Байденфлете крестьянина Кока признали виновным в неуплате 300 марок налогов, а крестьянина Кюля — в неуплате 500 марок налогов, у последнего было решено реквизировать быка. Когда служитель магистрата с двумя безработными пришел, чтобы забрать быка, то местные крестьяне вернулись с полей, заблокировали улицу, ударили в набат. Быков отбили у представителей власти и вернули в стойло.

«Набат Байденфлета» стал сигналом. Уже 26 ноября 1928 года крестьяне начинают движение, получившее название Ландфольк («Селяне»). В Итцехо проходит большой митинг протеста, привлекший как крестьян, так и общественность. Движение распространяется по всей Германии, самые активные выступления проходят в Ганновере, Ольденбурге, Восточной Пруссии и Силезии. В марте 1929 года в Итцехо была основана боевая газета «Ландфольк», хотя местные власти сразу же стали оказывать давление на типографию. Газеты и журналы начинают выпускать и в других районах Германии. Последовавшие запреты и аресты только подливают масла в огонь. Когда в апреле крестьяне Кок и Кюль были приговорены к 8 месяцам тюрьмы, а еще 24 крестьянина к полугоду заключения, то это вызвало немалое раздражение. Особенно если принять во внимание то, что попытка реквизировать домашних животных была признана незаконной.

Главные способы ведения «боевых действий» у Ландфолька почти везде были одними и теми же — пассивное сопротивление и бойкот. Если где-то продавался реквизированный земельный участок, то крестьяне не приходили на аукцион, в противном случае с ними перестали бы общаться. Если продавалась реквизированная земля под выпас, то на торги не приходил ни одни скотопромышленник, так как в противном случае у него перестали бы покупать мясо. Под сомнение было поставлено даже превалирование города над селом, что началось именно с заката старого сельского уклада.

1 августа 1929 года в голштинском городе Ной-Мюнстер прошла мирная демонстрация Ландфолька — её участники были задержаны полицией, а также было реквизировано черное знамя — символ Ландфолька. После этого крестьяне объявили тотальный бойкот городу. Они отказались прибывать на рынок и торговать. Не продавались ни молоко, ни овощи, ни яйца, в магазины не поступали сельские продукты, в трактирах более не отпускались напитки. В городе возникла реальная угроза голода. В этой борьбе городские власти сдались только через год. 4 июня 1930 году они вернули представителям Ландфолька черное знамя с изображением плуга и меча и косой в качестве навершия — это была торжественная церемония, означавшая покаяние властей. Но все же окруженное начальство запретило следующую демонстрацию. После этого начались подпольные действия, итогом которых стало то, что больше ни одно начальство не решалось накладывать запреты на действия Ландфолька.

Однако самый большой резонанс вызвали «символические» акты насилия. В период с ноября 1928 года по сентябрь 1929 года была произведена серия взрывов в правительственных зданиях. Взрывные устройства подбрасывались главным образом в финансовые отделы, а также в некоторые правительственные кабинеты, хотя это делалось так, чтобы не было человеческих жертв. Кажется, что национал-революцинеры и бюндише, которые очень рано поддержали борьбу Ландфолька, были сопричастны к этой форме протеста. В этом союзе, заключенным с одной стороны пахарем, возделывающим землю, лежащую за пределами города, а с другой стороны бомбистом, являющимся порождением цивилизаторского мира, чувствовалось врастание города в «ландшафт». В этом союзе бывшие противники становились союзниками, что весьма характерно для «Консервативной революции».

Тем не менее, безусловное приравнивание борцов Ландфолька к «бомбистам» искажает образ движения. Большинство активистов Ландфолька осудили взрывы. Веймарскую республики же пугало как раз безмолвие этого движения. И взрывы стали диссонансом. Карл Шмитт и Эрнст Юнгер в своих беседах не раз указывали на то, что мир прогресса может перекраситься, что у него собственная диалектика. И об этом свидетельствовало то, что КІИ' и НСДАП смогли выйти на парламентский уровень, хотя и являлись противниками Веймарской республики, которая, невзирая на свою немощность, смогла просуществовать четырнадцать лет. Именно в этом можно искать природу грубой смеси из компромиссов и постепенных действий, которая характеризует переход к национал-социалистическому государству.

Однако восстание Ландфолька нельзя приобщать к симптомам этого времени. Это объясняет ту неприязнь, с которой республика относилась к крестьянству. Обессиленное тело становилось настолько чувствительным, что более не могло переваривать пищу. О непримиримости, с которой два эти лагеря относились другу к другу, свидетельствуют протестные призывы национально-революционных сподвижников Ландфолька: «Вы прощаете бандитов и убийц-садистов. Вы делаете героями ваших пьес проституток и сутенеров. Для мошенников вы назначаете испытательный срок, для совратителей малолетних находите смягчающие обстоятельства. Вы поддерживаете подкупленных бургомистров, умеете вызвать сочувствие к любой мерзости жизни, дабы мы простили её в «силу обстоятельств». Только крестьян вы не цените ни в грош!»

Безмолвие Ландфолька становится особо впечатляющим, если принимать во внимание поведение лидера движения Клауса Хайма. Он — крестьянин из старого Дитмаршена, потомственный селянин, чей род столетиями владел хутором Святая Анна. Об этом молчаливом мужчине известно очень мало, он не любил внимания к своей персоне, но, тем не менее, его прозвали некоронованным «крестьянским королем». Он был легендарной фигурой, признанный как предводитель почти всем консервативно-революционным лагерем. Известна история из его юности. Он оказывается в Южной Америке, где он планировал разводить свиней. Однако его предприятие оказалось выкуплено банками. И Хайм собственноручно был вынужден уничтожить пять тысяч свиней. Он принимал участие в войне и вышел из нёё тяжелораненый и в офицерском чине. 31 октября 1931 года на «Большом процессе бомбистов», который проходил в Альтоне, он был приговорен к семи годам тюрьмы. Во время допросов и дознания он не произнес ни слова, на суде он даже не назвал свои анкетные данные. Он отказался подавать апелляцию, отказался быть депутатом рейхстага от НСДАП — хотя это позволило бы ему выйти на свободу. Его кандидатуру выдвинули на выборы имперского президента — тогда за него быстро собрали 28 тысяч подписей. Однако он не хотел быть ничем обязанным презираемому им государству. 10 июня 1932 года по инициативе крестьянских депутатов от КПГ и НСДАП прусский ландтаг амнистировал его — тогда шла борьба за влияние на крестьян.

Уже сама эта амнистия разоблачает, что произошло с движением Ландфольк за время отсутствия Клауса Хайма. С осени 1930 года массовые партии ищут в Ландфольке источник энергии, который смог бы до основания потрясти Веймарскую республику. В первую очередь коммунисты и национал-социалисты разрабатывают собственные крестьянские программы и направляют на село самых искусных пропагандистов. Сила Ландфолька — его аморфность, непреклонное начало, отсутствие четкой организации — становятся его слабостью. Большая часть оказавшихся в движении крестьян были использованы политиками массовых партий; движение стало дробиться и терять свою ударную силу. Дальнейшие события оказались оттенены агонией республики. После 1933 году крестьяне получили от национал-социалистов искусную подачку — имперский закон о наследуемом крестьянском дворе.