Консервативная революция в германии 1918-1932

2.1. «Третий Рейх» против второй империи.

Для начала надо отсортировать по времени безгранично обширный материал. Возможность для этого дает словосочетание «Третий Рейх». Этот термин и идея, заключенная в нем, стали ключевыми в «Немецком движении» задолго до того, как национал-социалисты сделали его своим боевым кличем и лозунгом. Это произошло в 1923 году, когда из печати вышла одноименная книга Мёллера ван дер Брука. Мёллер ван дер Брук противопоставлял «Третий Рейх» с одной стороны универсальной Священной Римской Империи германских народов, с другой стороны — «мало-германской» империи Бисмарка. «Третий Рейх» был для ван дер Брука финальной империей, в которой были бы устранены противоречия между социализмом и национализмом, между «левыми» и «правыми» — они должны были слиться в органичном единстве. При этом числительное «третий» подразумевало не только историческое следование империй, но мысль о троичности, что находило выражение в единстве тезиса, антитезиса и синтеза. Первое упоминание «Третьего Рейха» можно обнаружить у раннесредневековой секты монтанистов, которые в середине П века, следуя принципу триединства, провозглашали деление мировой истории на время «царства» ветхозаветного Бога-Отца, «царства» Христа (новозаветного Бога-Сына) и грядущее «третье царство», которое должно было стать временем Святого Духа.

По этой причине образ «Третьего Рейха» можно обнаружить на периферии западноевропейской духовной жизни, в том числе в спиритуалистских ересях. А это направляет нас к таким фигурам как Отто фон Фрайзинг, Иоахим фон Флорис, Лессинг, Фихте, Шеллинг, Ибсен — данную цепочку можно продолжать вплоть до нашего времени. Ещё в книге «Третий Рейх» Мёллера ван дер Брука ощутима тяга к троичности, особенно в том месте, когда он рассуждает о «третьей партии», которая должна преодолеть раскол на «левых» и «правых»: «Третья партия предполагает Третью империю»

«Немецкое движение» можно датировать на основании этих имперских ожиданий. Они возникают во времена Французской революции, когда прогнившее здание первой империи рухнуло, а конкуренция династий Габсбургов и Гогенцоллернов сменяется и вовсе локальными задачами. Именно тогда появляются первые представители «немецкого движения»: Фихте со своими «Речами о немецкой нации» (1807-1909), Арндт с «Германий и Европой» (1803), Ян с «Немецкой народностью» (1810).

Всё меняется в 1871 году, когда Бисмарк основал империю. Это учреждение по праву могло быть олицетворением имперской идеи, а потому представители «немецкого движения» должны были решить, признают ли они вторую империю или же хотят её преодолеть во имя «Третьего Рейха». После краха 1918 года и появления на свет Веймарской республики возникает пространство, в котором процветают идеи и намерения по преодолению очевидной неполноты. Однако в 1933 году национал-социалисты заявляют, что именно они реализовали имперскую идею, и «немецкое движение» вновь оказалось расколотым. С одной стороны были те, кто считал национал-социалистический Рейх подлежащей искоренению подделкой, с другой — те, кто все-таки признавал новое государство в минимальной степени заклинаемым «Третьим Рейхом», но это государство рассматривалось не как самоцель, а лишь как первый шаг на пути к заветной цели.

Таким образом, в истории «немецкого движения» можно выделить четыре отчетливо различимых периода: первый — от Французской революции до заката «старой» империи в 1870 году, второй — с 1871 года по 1918 год, третий- с 1918 год по 1932 год, четвертый — с 1933 года по 1945 год. Данная работа посвящена третьему периоду из четырех.

2.2. При «вильгельмизме»

В отношении бисмарковской империи принципиальное значение имеет то, что она продолжала жить в «немецком движении» даже после катастрофы 1918 года. Однако через всё движение проходит раскол, эта трещина в своём символичном значении становится очевидной в случае с Ницше и Вагнером. Вторая империя подвергала репрессиям не только католиков, марксистов и свободомыслящих людей — с 1871 по 1918 годы в её отношении имелась «оппозиция справа». Это были антагонисты, выступающие против духа «эпохи грюндерства», против того резкого возрастания экономической и военной силы Германии, за которой не поспевали внутренние силы страны.

Этот промежуточный Рейх, «между-империя» был специфическим гермафродитом. За казавшимся стабильным феодальным фасадом шло активное перекраивание экономической и общественной структуры, в лихорадочном темпе больше и больше происходят те изменения, которые напрямую вступают в конфликт с существующей формой государственного правления. Смесь старых сдерживающих и новых решительных элементов, консерватизма и либерализма можно заметить уже во время правления Бисмарка, после же отставки «железного канцлера» подобные противоречия становится и вовсе очевидными, что было воплощено в фигуре кайзера Вильгельма II. Он постоянно метался между богоизбранностью и парламентской монархией, между псевдо-средневековыми доспехами и современными линкорами — подобные сомнения были символами его эпохи. От его имени был произведен термин «вильгельмизм», которым, как правило, обозначается «мнимый консерватизм» второй империи. Это время воспринимается представителями «Консервативной революции» как подобное активному украшательству немецких городских домов во время т. н. грюндерства. За пышным отштукатуренным фасадом, на который наклеены наполненные глубоким смыслом эмблемы, давным-давно кроется ставшая судьбой экономика. Однако на пространстве между комнатной пальмой и вручную раскрашенным памятником Германии в парке Нидервальд хозяйничает злой демон скуки.

Не имеется ни одного представителя «немецкого движения», который бы признал империю Вильгельма II в качестве его реализованной идеи. Однако активный протест охватывает вовсе не всю «оппозицию справа». К этому можно отнести также смиренный отказ от бессмысленной борьбы с приверженцами раннего, всё ещё не до конца изжитого феодального государства. Теодор Фонтане поэтическими средствами изобразил это в своем романе «Штехлин». Но всё-таки оппозиция «немецкого движения» хотела быть активной и стремящейся вперед. В итоге движение раскалывается на два лагеря — и это деление сохранялось вплоть до времени Веймарской республики.

Представители одного фланга полагали, что могли бы добиться своих целей в рамках второй империи, следуя путем реформ. Они пытаются цепляться за политическое детище Бисмарка, пока то окончательно не рухнуло. Другой фланг пытался ускорить свершение этого приговора. Для представителей этого лагеря империя Вильгельма II — это не первый шаг на пути преобразований, а принципиально ошибочный шаг. Они полагают, что цели можно достигнуть, начав решительно и бесцеремонно всё с начала.

Характерным примером реформаторского фланга может быть созданное в 1878 году придворным проповедником Адольфом Штекером «христианскосоциальное движение». Оно попытается посредством «трона и алтаря» заново свести вместе, закрепить всё более и более дистанцирующиеся друг о друга слои немецкого населения, для этого даже предполагается использовать благотворительность «сверху». На нижнем уровне это движение набирает популярность в 80ые годы XIX века благодаря активному использованию антисемитской пропаганды. Родственной этому движению может быть возникшая в 1896 году «национальносоциальная» организация Фридриха Наумана, который мыслил создать «социальную империю». Однако оба эти активиста постепенно дрейфуют в лагерь свободомыслия, примыкают к социал-демократам, после чего покидают пределы «немецкого движения». В качестве третьего примера можно привести основанный в 1891 году «Пангерманский Союз», который осознанно отказался от тактики завоевания масс. Сами консервативные революционеры характеризовали эту организацию как «смесь политической романтики и неправильно истолкованной, но весьма воинственной реальной политики» (Улльман) — в итоге Союз потерялся в дебрях «утопического империализма».

Наряду с этими тремя крупными движениями можно было бы назвать массу других групп и объединений, которые были намерены осуществить реформы под патриотическими знаменами: Фердинанд Авенариус с его «Союзом Дюрера» и журналом «Кунстварт», представители движения народного искусства — Фридрих Линхард, Адольф Бартельс, Пауль Шульце-Наумбург, нередко ссылающиеся на древние германские предания земельные реформаторы Адольф Дамашке, Оттомар Бета, аналогичный Штекеру католический активист, епископ Вильгельм Эммануэль фон Кетгелер, даже марксисты-еретики, собиравшиеся перейти от интернационализма к национализму Георг фон Фолльмар, Бертольд Отто, Пауль Лети и многие другие. Аналогичные процессы можем обнаружить в австро-венгерской империи. «Немецкие националы» группируются вокруг Георга Риттера фон Шёнерера с его «без-римским» движением. В то же самое время были «христианские социалы» венского бургомистра Карла Люгера с его антисемитской политикой, ориентированной на мелкий и средний и бизнес. Одни исполняли роль пангерманистов, вторые — реформистов образца Штёкера.

Общим у всех этих групп было то, что они расшатывали заклинаемый ими «вильгельмизм» гораздо сильнее, нежели они сами это могли предположить. Опять же, несмотря на всю их риторическую критику, они оказывали сугубо внешнее, «фасадное» воздействие. Например, с высоты прошедших лет кажется весьма причудливым, как Штёкер хотел преодолеть социальную напряженность благодаря придворной благотворительности и патерналистскими средствами строгого интенданта. Едва ли он мог хоть сколько-нибудь серьезно помешать такому сплоченному и сильному организму как социал-демократия Бебеля. При этом антисемитизм Штёкера, принесший ему некоторую популярность, воспринимался как отрицательная сторона программы. Он не намеревался развивать идеи и выходить за рамки конфессионального ограничения евреев, а потому его движение очень быстро нивелировало эти требования. При этом большинство радикальных «расовых антисемитов» были переманены к себе доктором Хенриксом или «ректором всех немцев» Германом Альвардтом. Нечто подобное происходило и у пангерманистов. Они оказались категорически неспособными провести различия между имперской идеей и практикой капиталистического империализма. Они разрабатывали на бумаге фантастические планы освоения мира, но при этом не отдавали себе отчет, как можно было навести порядок хотя бы в одной отдельно взятой провинции, не опираясь на силу армейских штыков.

Все эти группы после катастрофы 1918 года продолжали влачить жалкое и малозаметное существование, но при этом воспринимались молодыми консервативно-революционными силами в качестве окаменелостей из безвозвратно ушедшего времени. Сотрудничество с ними было очевидной обузой. Они могли оказывать активное влияние на события, пожалуй, лишь в единственном случае, когда многолетний предводитель «Пангерманского Союза» Генрих Класс, пошел на сотрудничество с немецкими националами Гутенберга. Однако молодые активисты чувствовали, что это была всего лишь подделка под «Консервативную революцию». Консервативные революционеры хотели избавиться от надоевших остатков прошлого столь же решительно, как они планировали вести борьбу в отношении противников из диаметрально противоположного лагеря.

Реформистское крыло «Немецкого движения» при «вильгельмизме» стремится при помощи собственных же средств перерасти эпоху, однако основательно завязло в ней. Этот лагерь не может мериться силами с другим крылом «немецкого движения». Оно с самого начала выступает против вильгельмизма.

В качестве таковых можно назвать тех одиночек, которые оказались в тени «великого судьи эпохи» — Ницше. Чудак, который сторонится толпы — это характерный для «междуцарствия» тип. Его слова были усилены эхом одиночества, в которое они были произнесены. Ницше едва ли можно причислить к «немецкому движению» в узком понимании этого явления, но он должен трактоваться как фигура, с которой всё началось. Однако идеи «Консервативной революции» особенно после 1918 года немыслимы без Ницше, его влияние обнаруживается повсеместно, даже в том, что он подобно движению не подлежит привычной классификации, настолько он противоречив. Именно в его тени оказалось множество одиночек, которые, тем не менее, внесли очень большой вклад в развитие идей «Консервативной революции». Достаточно упомянуть только двух из них, у которых злободневность опирается на осознание угрозы в отношении немецкости. Это Пауль де Лагард с его «Немецкими письмами» (1878-1881) и Юлиус Лангбен с его работой «Рембрандт как воспитатель» (1890). Их отстраненность от современников становится и вовсе очевидной тогда, когда их работы стали оказывать мощное воздействие — десятилетия спустя, уже после Первой мировой войны.

Кроме этих одиночек необходимо упомянуть два сплоченных течения, которые настолько принципиально противопоставляли себя вильгельмизму, оказывали ему принципиальное сопротивление, что в итоге органически перетекли в новый период «немецкого движения», начавшийся после 1918 года. Это движение фёлысише и молодежное движение. Названием «фёль-кише» (народничество) описываются те группы, для которых принципиально важно происхождение человека, который формируется из аморфного расового материала, а затем уже оформляется племенем или народом. К этим взглядам примыкает учение, провозглашающее, что суть человека обусловлена его родной землей и родным языком.

Это фёлькише направление и его учение проходит через всё «немецкое движение» с его истоков до современности. Однако как реальная политическая сила фёлькише проявляют себя только лишь в империи Бисмарка. В программе предлагаемых этим течением преобразований содержалось чистое отрицание. Это антисемитская сила. Она заменила конфессиональный антисемитизм Штёкера (обязательное крещение иудеев) на расовый антисемитизм. Фёлькише были убеждены в неизменности «вредной» сути евреев. Именно под этими антиеврейскими лозунгами сии крошечные фёлькише организации в 1893 году занимают в рейхстаге 16 депутатских мест. Накануне Первой мировой войны они снова совершают прорыв на политическом ландшафте Германии. Однако фёлькише не объединяются в сплоченную партию, их движение бесконечно дробится на новые союзы, распадается на новые фракции.

Подобной раздробленности способствует ряд обстоятельств, которые в итоге привели к возникновению двух направлений антисемитизма. Более аристократичное воплотилось в фигуре Макса Либермана фон Зон-ненберга, который использовал антисемитизм для того, чтобы привлечь массы к старой консервативной партии. А было также более демократичное направление, выросшее снизу. Последнее находило своих приверженцев, прежде всего в среде сельских и мелких городских предпринимателей, которые оказывались стиснутыми между пролетариатом и крупной индустриальной буржуазией. В евреях эти люди видели причину упадка, тем самым идентифицируя себя с общественными слоями, пребывавшими в бедственном положении.

Оплотом этого радикального движения стал Гессен, давнишняя обитель сектантов и псевдореволюционеров. Именно в этих краях «гессенскому крестьянскому королю» Отто Бёкелю удается всё-таки создать сильную партию. Как раз это указывает на то, какие искажения были внесены в «немецкое движение», когда оно было унифицировано национал-социализмом после 1933 года. Оно жило в этих фёлькише группах, полагавших издание печатной продукции важнее любой парламентской деятельности, пребывая, судя по всему, всё ещё под воздействием событий 1848 года, и, вероятно, ориентируясь на Крестьянскую войну. Весьма характерными были призывы, направленные одновременно и против «насаждающих капитализм евреев», и против юнкеров, крупных немецких землевладельцев. Таким образом, кажется оправданной трактовка попыток Либермана обезвредить силы из лагеря свободомыслия и социал-демократии, всего лишь как стремление спасти старый консерватизм.

Другим течением, которое принципиально отрицало «вильгельмизм», было молодежное движение. Оно, пожалуй, самое странное из проявлений «Консервативной революции». Это было восстание молодежи против мира своих отцов, под которым подразумевался вильгельмизм — мир фикций и видимости, угрожавший в зачатке задушить всё живое. Первая волна молодежной активности связана с движением «Перелетные птицы», которое официально было создано в 1896 году гимназистом Карлом Фишером в берлинском пригороде Штеглиц. Несколько позже, 4 ноября 1901 года под этим названием была зарегистрирована туристическая школьная группа. Эти первоначальные «Перелетные птицы» были подчеркнуто аморфными и неупорядоченными. В авантюрном порыве с беретом на голове и гитарой под мышкой молодые «паханты» покидали крупные города в поисках невиданных ландшафтов. Они во всех отношениях очень сильно отличались от «серьезных» молодежных организаций — гимназических союзов, христианских юношеских объединений и государственных кадетских корпусов. У «Перелетных птиц» не было четко сформулированных целевых установок, от которых в большинстве случае отказываются с самого начала как от анахронизма.

Вслед за этим возникает вторая, встречная волна молодежного движения, более известного как «вольнонемецкая молодежь». Апогей этого движения приходится на октябрь 1913 года, когда состоялся его общий слет. Прошлые «паханты» относятся к «вольно-немцам» как к предателям идеалов «Перелетных птиц». Подобные обвинения последовали потому, что «вольно-немцы» якобы допустили вторжение в молодежную жизнь взрослых — прежде всего педагогов и поборников доктрины всеобщего преобразования жизни, которые планировали вылечить общество через созданный молодежью самостоятельный мир. В «вольно-немецкой молодежи» можно было увидеть попытку создания нового проекта, обладавшего заметным интеллектуальным потенциалом. На слете 1913 года была озвучена формула, которую можно было бы положить в основу идеального общества: «Вольно-немецкая молодежь хочет определять собственную жизнь внутренней правдой, исходя из собственного призвания и под свою ответственность».

Если же говорить о «Перелетных птицах», то они могли противопоставить «вольно-немецкой молодежи» всего лишь побуждение, но не организованную структуру. Однако оба течения, одно с ярко выраженным отчуждением и спонтанной романтикой, другое — с духовными рецептами возможного Возрождения — всё-таки принадлежат к периферии «немецкого движения». Однако оба эти течения оказали воздействие на реальность, так как в годы Веймарской республики почти все представители консервативнореволюционных группировок были выходцами из довоенного молодежного движения. Война наносит глубокую рану: руководители и «Перелетных птиц», и «вольно-немецкой молодежи» проливают кровь на фронтах, и те, кто всё-таки остался жив, вернулись назад уже преображенными. Сразу же после окончания войны «вольно-немецкая молодежь» переживает очередной взлёт. Однако её второй съезд, состоявшийся в 1923 году, фактически означает конец этого движения. Новая молодежь отличается от «вольно-немцев» в той же степени, как «вольно-немцы» в своё время отличались от «Перелетных птиц».

Таково было положение, которое лагерь «Консервативной революции» занимал накануне Первой мировой войны. Партии, которые именуют себя консервативными, не были в состоянии прочувствовать, насколько глубоко они проникнуты духом презираемого ими либерального XIX столетия. Их «консерватизм» сведен к реакционной сосредоточенности на пустых формах прошлого. Движения, выступающие за «реформы справа», христианские-социалы Штёкера, пангерманисты, партии Шёнерера и Люгера отличаются друг от друга лишь в незначительных деталях. Только единичные и одинокие мыслители осознают, что консерватизм — это вовсе не бессмысленное цепляние за «статус кво». Кроме них на арене есть только два находящихся вне времени странноватых движения, требования которых не касаются внешнего обустройства. Фёлькише с их утопическим стремлением повернуть время вспять и остановить произошедшее много веков назад расовое и национальное смешение. И молодежное движение с их требованием освободиться от фальшивых установок и правом юношества развиваться по собственным законам. Эти два течения и немногие одинокие мыслители стали источниками, в которых «немецкое движение» черпало силы после 1918 года.

2.3. Война

Мы уже говорили, что всё то, что позже произошло в Германии, надо анализировать, принимая Ницше как точку отсчета. Но кроме него было ещё кое-что, что имело для идей «Консервативной революции» решающее значение: Первая мировая война. В отношении последующих десятилетий для Германии непреложной была максима: война — мать всех вещей. Мировая война 1914-1918 годов вызвала к жизни «немецкое восстание», до сих пор непрерывно потрясающее Западную Европу. Война стала мерилом всего, именно она создала установки, кардинально разведя позиции разных политических лагерей.

«Немецкого движения» это касается в особенности. Эрнст Юнгер как-то произнес слова, ставшие лозунгом целого поколения: «Война — это наш отец, она породила нас в раскаленных траншеях как новое поколение... Эта молодежь в самом страшном месте мира добилась осознания того, что более невозможно следовать по старому пути и надо искать новый». Есть рисунок, сделанный выходцем из молодежного движения, графиком Паулем Вебером. На переднем плане изображена группа марширующей бюндише молодежи, а за ней неотчетливо видны шествующие в том же самом направлении павшие фронтовики. Это было символом всего «немецкого движения» послевоенного периода. Одним из основополагающих консервативных воззрений является представление о том, что мертвые причастны к настоящему дню, равно как еще не рожденные

люди. В первую очередь это касается павших на войнах; став незримо присутствующими мучениками, они превращаются в образцы для поведения и поступков.

Сложно описать, что Первая мировая война значила для «немецкого движения». Уже с высоты нынешнего времени можно сказать, что военные переживания прошли три фазы. Опять же немаловажным является то, воспринимает ли человек войну из окопа или из тыла: от этого зависит острота восприятия с ним происходящего. В первые недели немецкое общество пребывало в состоянии опьянения от начала боевых действий, в конце войны оказалось в аналогичном состоянии от нежданного поражения. Однако самые глубокие переживания приходятся на военные будни, вполне трезвые и однообразные годы фронтовой жизни.

Начало войны летом 1914 года воспринималось как пламя газовой горелки, которое переплавляло партийные противоречия, устраняло классовые барьеры, нивелировало различия вероисповеданий и ландшафтов, делая ощутимыми ожидаемые единство и целостность народа, о которых государство эпохи правления Вильгельма II могло только мечтать. Этому пьянящему порыву поддались даже самые трезвые и скептические наблюдатели, к числу которых можно отнести Томаса Манна. В сентябре 1914 года он записал: «Если мы вспомним самое начало, едва ли можно забыть первые дни, когда более не было необходимости цепляться за старое! Мы не поверили в войну, нашего политического чутья не хватило, чтобы постигнуть неизбежность европейской катастрофы. Мы были нравственными существами и как таковые мы видели, что это испытание или что-то большее; то, что мы ожидали с таким нетерпением; в глубине души мы чувствовали, что больше мир не может продолжаться... Это было неведомым, ранее никогда не испытанным чувством, мощнейшим и восторженным единением нации, готовностью к самым серьезным испытаниям. Это была готовность и радикальная решительность, каких ещё не знала до этого момента история».

Таким образом, война должна была стать чистилищем, способным избавить от всей фальши и половинчатости вильгельмовской империи. Томас Манн писал: «Война! Это было очищение и высвобождение, как мы это чувствовали, а еще огромная надежда. Поэты говорили только об этом, только об этом. Что такое империя? Что такое торговое господство? Что такое победа, в конце концов? ... То, что воодушевляло поэтов. Война сама по себе была испытанием, нравственной необходимостью». Подобные переживания, испытываемые молодыми добровольцами, становятся частью символичного боя при Лангмарке, в котором они понесли большие потери. Об этом сражении в оперативных сводках верховного командования от 11 ноября 1914 года лаконично сообщалось: «К западу от Ланге-марка молодые полки с пением «Германия превыше всего» прорвали первую линию обороны противника и захватили его позиции».

Однако этот эмоциональный взлет не мог быть вечным. Накал первых военных недель сменился буднями. После битвы под Марной начинаются позиционные бои, и боевые действия на Западном фронте военных действий фактически застывают. Привычной становится однообразная военная рутина, которая длится более четырех лет. Эрнст Юнгер так описывал эту перемену: «Окопы превратили войну в ремесло, воины стали поденщиками смерти, изнывавшими от кровавых будней. Романтические сказания стали чувством сдавленного предчувствия, подстерегавшего солдата у костра, при выезде верхом, на утренней заре, когда мир превращался в мрачный торжественный собор, в который ты входил тяжелой походкой перед причастием. У воронок не было места для лирических смыслов и постижения собственного величия. Вся утонченность измельчала и была растоптана». Именно это было подлинным лицом Первой мировой войны, отображенное в военных дневниках Эрнста Юнгера, а лето и осень 1914 года превратились всего лишь в небольшой эпизод. Подобный жесткий, лишенный всякой моральной оценки облик войны был в те годы реальностью для носителей идей «Консервативной революции».

Часто четыре года войны сравнивают со «стальной купелью». Подобные образы рождаются из представления о глобальном повороте: старый век гибнет, уступая место новому. Однако было бы излишне наивно полагать главной причиной этого поворота только лишь мировую войну. Герхардт Небель справедливо замечал по этому поводу: «Изменения происходят не скачкообразным способом, сами по себе, от события к событию, но в непрерывном потоке и устремлении. Можно говорить о том, что как бы внутренняя сторона двигающего жизнь мирового духа, выталкивает события наружу, заставляя их двигаться вперед. Это ведают не только гениальные деятели, но также проницательные наблюдатели, понимающие, что состоят в таинственной связи с этим потоком, а потому предвидящие будущее, а потому знающие необходимый для них день. Поток, который определяет подлинное развитие событий, льется под землей, но в некоторых случаях всемирный дух образует в ней щели и позволяет во время потрясений этой огненной лаве вырваться наружу, дабы известить о том, что же всё-таки произошло. Подобные извержения происходят во время великих свершений. Но нельзя забывать, что они лишь множественность образов развития событий, нежели само событие».

Что же стало заметным во время этих перемен? Для «немецкого движения» было очевидно, что подходит к концу XIX век, а также заканчивается вильгель-мизм с его культом риторических фасадов и мнимости. Однако то, что должно было занять место этого позолоченного мира, не поддавалось четкому описанию. Можно было говорить о том, что пошатнулись стены, которые разум старательно формировал за прошедшие века вокруг действительности. Различия между понятиями «дух» и «материя», «Я» и «мир» становились призрачными; «идеализм» и «материализм» в равной степени становится неисполнимыми; индивидуум фактически не отделим от коллектива.

Это стремление к «целостности» было придано одиночкам и индивидам, на войне оно проявилось в уходе на последний исходный пункт, той точке, где ещё ничего не раздроблено; то есть возвращение к тому, что остается вне разрушения. Так, например, Эрнст Юнгер говорит: «Самое ценное знание, вынесенное из школы войны, заключается в том, что жизнь в своем основании все-таки прочная вещь».

Друг Эрнст Юнгера, философ Хуго Фишер попытался своеобразным языком отобразить эти изменения, описав их в статье «Немецкий пехотинец 1917 года»: «Сегодня культ больших слов остался не у дел... Война была демоном, которой изничтожил и истребил патетику. У войны более нет ни начала, ни конца. Есть только серый пехотинец, стоящий в грязной дыре на посту где-то посреди необозримой слякоти. Он — ничто посреди этой серой и безнадежной монотонности, которая всегда была такой и будет таковой. Но в то же самое время он — центр нового суверенитета. Где-то выстроена тщательно спланированная система окопов и блиндажей, но она более не относится к нему. Он стоит или сидит на корточках, умирающий от жажды, где-то на пустых равнинах, и лишь его воспоминания позволяют провести грань между жизнью и смертью. Он — не индивидуум, но он и не общность, он составная часть стихийной силы, которая разлита над растерзанными полями. Старые понятия смущают его. Постепенно с глаз спала пелена; в бескрайнем тумане, который предстает его духовному взору, уже смеркается, и пехотинец ещё не знает, что он уже мыслит категориями грядущего века. Снаряды поднимают фонтаны грязи, ставшей его бытийной почвой, а воронки от разрывов, окружающие его — это жилище. Он больше не может думать о различиях между культурным ландшафтом и изначальным пейзажем; он пережил все виды войны; он стоит здесь нетленный и обезумевший, не знающий более, что есть прекрасное, что — безобразное. Его взор проникает внутрь вещей столь же спокойно, как раскаленная игла. Он здесь остался без наград. Его изнанка вывернута наружу, а внешнее становится внутренним. Он внешний и внутренний в одно и то же время. Это цельное существование для самого себя. Более нельзя отличить, где показное, и где начинается человек. Он не оставляет ничего для себя, ничего, что можно было бы назвать частной сферой. Он полностью избавился от этой формальности». «Нет ни начала, ни конца», «всегда была такой и будет таковой» — в этих фразах озвучены вещи, которые кроются в самом сердце «Консервативной революции».

Поражение в 1918 году было столь же внезапным, как и начало войны в 1914 году. На некоторых участках фронта крушение началось еще раньше. В разгар лета 1918 года немецкая армия еще раз предпринимает крупное наступление на центральную Францию. Однако уже в ноябре 1918 года германцы отступают из Франции, а немецкое государство в его прежней форме прекращает своё существование. Немецкие правые ответили на эту внезапную катастрофу версией о том, что победоносной немецкой армии был нанесен «удар кинжалом в спину». Именно в этом сюжете можно проследить то, насколько «Консервативная революция» намеревалась сломить привычную схему деления на «правых» и «левых». Традиционные правые делают версию об «ударе кинжалом в спину» разновидностью конспирологической модели, в которой заговорщики украли победу у Германии. В то же самое время консервативно-революционные группы трактуют военное поражение как нечто необходимое и предопределенное. Они намеревались расшифровать «смысл» этого военного поражения.

Подобно тому, как при развязывании войны, так и во время её окончания звучали мысли о чистилище. Франц Шаувекер выдвинул формулу: «Мы должны были проиграть войну, чтобы выиграть нацию». В данном случае возможная победа Германии Вильгельма II трактовалась как поражение «тайной Германии». Эрих Двингер во втором томе своей трилогии о России привел слова священника Луки, адресованные немецкому офицеру: «Определенно, вы проиграли Великую войну... Но кто знает, было бы лучше от победы? Так как победи в войне, вы утратили бы Бога... Гордые вы бы вознесли себя стократно, задушив в себе Божественное начало... Вы бы быстро обленились и в итоге вам было бы отказано в истинном взлете... Если бы вы выиграли, то оказались бы в самом конце, а теперь вы стоите у нового начала... И пришлось бы нещадно трудиться, чтобы преодолеть все убытки от легкой жизни, которую бы вы обрели от военной победы».

Подобный подход — это не просто выступление против вильгельмизма. Это отношение, ставящее под сомнение любые достижения, а также выявленная тоска по Возрождению через изведение.

2.4. Веймарская республика

Если мировая война была сердцем для «немецкого движения», то Веймарская республика — не более чем залом ожидания. Движение хотело одолеть эту республику; после династических конструкций идеи XIX века впервые вышли на передний план в немецком ареале. Но эти идеи остаются всё-таки поверхностями, они не смогли проникнуть глубоко. Новому государственному строению недостает стрежня; чтобы стать полноценным государством республике не хватает силы.

В задачи этой книги не входит исследование бессилия Веймарской республики. Отметим лишь, что она не воспринимается всерьез её консервативнореволюционными противниками, при всём том, что они её активно атакуют. Характерно, что Веймарское государство воспринимается некоторыми консервативными революционерами в качестве последнего отрога вильгельмизма.

Например, Герман Улльман в своем исследовании, посвященном Берлину как городу, отмечает, что представленный при вильгельмизме общественный тип «парвеню», продолжил свое существование и во времена республики: «Они уже отделались от старой рухнувшей и давно бессильной правящей прослойки, но оказались не в состоянии создать какие-нибудь новые формы, кроме как исходя из до-республиканского наследия: в своих трудах они были мелкими буржуа, прилагали усилия то там, то сям, действовали более усердно, нежели умело... продолжали неосознанно подражать прошлым формам, из которых однако в политическом смысле ничего не вышло». В другом месте Улльман говорит о перевороте ноябре 1918 года как о революции, которая «эксплуатировала, но вовсе не ликвидировала старый режим». Политики республики давали своё согласие на манер «диадоховых монархов».

Бездумность Веймарской республики острее всего чувствовало молодое военное поколение. Оно виделось как «воины, расположившиеся в гражданских комнатах», а Эрнст Юнгер в том же самом месте говорил об этом поколении, «что оно вынуждено проживать в городах, искать кров в домах, которые были в полном смысле этого слова возведены их родителями еще накануне войны».

Таким образом, представители «Консервативной революции» стремятся преодолеть Веймарское государство, но их взгляд не задерживается на нём. Это государство — место, где свершаются мелкие дневные стычки, однако Великий Взор обращен назад, в XIX век, где соперничающие между собой идеи всё ещё полнокровны и полны могучей уверенности. Лагерь «Консервативной революции» находится в стороне от двух мощнейших движений, которые ставили себе в качестве ближайшей цели свержение республики — коммунизм и национал-социализм. Консервативные революционеры руководствуются тем, что создадут собственное государственное строение.

В истории Веймарской республики можно выделить три периода. Первый период охватывает время от момента её провозглашения в ноябре 1918 года до конца 1923 года, второй длится до 1929 года, третий заканчивается 30 января 1933 года. На первом этапе республика пыталась отстраиваться посреди послевоенных беспорядков. Эти смятения заканчиваются борьбой за Рур в сентябре 1923 года, окончанием гиперинфляции, подавлением мюнхенского путча Гитлера — Людендорфа в ноябре 1923 года. За этим следует время мнимого процветания и ложного спокойствия, которое было названо в честь политического деятеля, ставшего символом этого периода — «эра Штреземана». Осенью 1929 года, когда мировой экономический кризис набрал силу, созданное на хлипком фундаменте государственное строение Веймарской республики начинает рушиться часть за частью: агония республики, атакуемой буквально со всех сторон, тянется вплоть до января 1933 года.

«Консервативная революция» также пользуется возможностью, чтобы извлечь пользу из веймарского правления. Время первого периода она использует для толкования и ориентирования. По-военному кратко она излагает за это время свою программу и весьма выделяется на фоне ненадежных союзников. Когда же консервативные революционеры нащупывают свой собственный путь, то паруса республики надувает ветер мнимой стабильности, а потому оставшееся время было посвящено ожиданиям и тщательной подготовке. На третьем, закатном этапе в истории республики «Консервативная революция» идет в атаку, но этот бой, тем не менее, выиграла не она, а конкурирующий с ней национал-социализм. Поэтому важные для «Консервативной революции» события приходятся большей частью на первый период, который во многом может восприниматься как продолжение войны. Третий период, в особенности между 1929 и 1932 годами, является самым плодоносным, именно тогда вышла большая часть печатных материалов принципиального значения.

2.5. Новый революционный тип

Первые пять лет в истории Веймарской республики были временем гражданской войны. Новое слабое республиканское государство вооруженным путем восемнадцать раз пытались свергнуть левые силы (самые важные выступления: Союз Спартака в 1919 году,

Красная армия в Руре в 1920 году, Центральная Германия в 1921 году), а также было три путча, устроенных крайне правыми (Капповский путч в 1920 году, путч в Кюнстрине и путч Гитлера-Людендорфа в 1923 году). Кроме этого в Рейнской области и в Пфальце шли сепаратистские выступления, в ходе которых была пролита кровь («кровавое воскресение» и битва у «Семи гор» в 1923 году, бои в Пирмазенсе в 1924 году).

При этом слабость государства предопределила тактику его выживания — оно сталкивает между собой противников. Таким образом, дело доходит до фарса. Например, формально социалистическое правительство во время Капповского путча, организованного правыми активистами, санкционирует всеобщую забастовку. Однако затем для подавления забастовок в Руре, участники которых симпатизировали коммунистам, за отсутствием собственных боеспособных частей использует военизированные формирования, которые открыто симпатизировали правым путчистам.

Гражданско-буржуазная субстанция, которая могла выступать опорой Веймарской республики, в последующие годы медленно, но неуклонно изнашивается, дробится и разлагается. При этом даже не самой важной предпосылкой было то, что в результате инфляции оказались разорены средние слои. Если бюргера лишить его прошлого уровня жизни, он в душе останется бюргером, то есть воспользуется первой же возможностью, чтобы восстановить его прошлое состояние. Это всего лишь потеря позиции в привычной иерархии, что может быть в любое время исправлено благодаря изменению экономической ситуации в стране. Сама же иерархия при этом остается неприкосновенной.

До сих пор социологи не полагали достаточно насущным, чтобы рассматривать два процесса «де-бюргеризации», которые шли бок о бок (нередко пересекаясь друг с другом). Пусковые механизмы кроются гораздо глубже. Глубже, поскольку речь идет не о лишении чего-то, а о прибавлении. О преумножении дополнительных образов, связанных с жизненными переживаниями, которые — не отражение количественных изменений, а признак качественного перелома. Это образ жизни, которая развертывается вне привычного XIX века и вне привычной для него структуры общества. Несколько поколений провели четыре года войны, наложивших глубокий отпечаток, будучи изолированными от гражданского мира. Гражданская война, вспыхнувшая в Германии после 1918 года, была ничем иным как продолжением мировой войны, лишь перенесенной на другой уровень. В итоге она оказала почти то же самое, только не столь ярко выраженное воздействие. Кроме этого гражданская война охватила те слои юношества, которые в своё время были слишком молоды, чтобы быть призванными на фронт.

Среди форм, которые в мирное время способствовали продлению приобретенных переживаний тысяч переставших быть гражданскими молодых людей, можно назвать т. н. фрайкоры — «добровольческие корпуса». Так именовались составленные из добровольцев формирования, которые использовались либо для подавления коммунистических выступлений, либо в приграничных конфликтах (Верхняя Силезия в 1921 году), либо на внешних театрах боевых действий, там, где некогда проходила линия фронта (Прибалтика в 1919 году). Одни оказывались во фрайкорах или по собственному желанию, или же из-за презрения к республиканскому правительству, вторые приходили в их ряды по совершенно неясным для них самих причинам, на свой страх и риск.

Эти различия в мотивации можно обнаружить и на примере структуры добровольческих корпусов. Внутри страны они носили локальный характер, занимались охраной местных жителей, имели непродолжительное существование, а их состав был во многом сословным (студенческие отряды, гимназические формирования, крестьянские корпуса). Эти качества как бы облегчали возвращение общества в непривычное для многих состояние. Иначе обстояло с «балтийцами» и бойцами из Верхней Силезии, которые принимали участие в сражении у Аннеберга. Здесь бои идут вдали от привычной для многих среды обитания. Поскольку речь идет не о внутриполитическом конфликте, то здесь собираются самые разные люди. В этих формированиях тон задают бывалые фронтовики, тем более что они не состоянии вернуться туда, откуда были призваны на фронт.

Вокруг этого костяка собираются способные носить оружие люди; они готовы начать боевые действия, которые по своему характеру весьма запутаны и представляют нечто среднее между национальной войной и гражданской войной.

Новый революционный тип формируется внутри добровольческих корпусов, также в послевоенном молодежном движении, которое аналогичным образом отказывается от гражданского образа жизни, и в том числе в коммунистических боевых организациях. Революционеры прежних эпох атаковали гражданский образ жизни не как таковой, а лишь тогда, когда он ограничивал народ. Они не выступали против гражданского образа жизни, а боролись, дабы он был у всех и сразу. Однако новый революционный тип — это «нигилист», он дистанцируется от понятия гражданин и знать не хочет ничего о гражданских ценностях. Посредством активизма и рисковости он намеревается выиграть вовсе не размеренное существование.

Вокруг нового революционного типа группируются все революционные течения, которые хотели опрокинуть Веймарскую республику. Одним из существенных изменений во внутренней политике того времени является появление «боевых союзов», которые возникают при организациях для того, чтобы осуществлять политические решения силовым путем. Большинство противников республики черпали кадры для подобных союзов либо из добровольческих корпусов, либо из красных армий гражданской войны первых лет существования республики. Слабое правительство не могло справиться с ситуацией, а потому боевые организации возникают даже при верной республике партии. Естественно, новый революционный тип очень сильно отличается от кадровых политиков, а потому эти люди смогли добиться, чтобы боевые союзы сохраняли определенную независимость от политических организаций, интересы которых они представляли.

Например, в рамках национал-социалистического движения это относится к революционным СА (основаны в 1921 году), что действительно вплоть до 30 июня 1934 года, когда они были лишены властных полномочий конкурирующей структурой — СС. Внутри коммунистического движения это относится к «Союзу красных фронтовиков» (основан в 1923 году). Необходимо также указать и на другие весомые «боевые союзы»: Союз «Викинг» (основан в 1921 году) капитана Эрхардта, Союз «Оберланд» (основан в 1921 году) капитана Бегаю Рёмера и Фридриха Вебера, «Вервольф» — «Боевые волки» (основан в 1923 году) советника Фрица Клоппе, «Рейхсфлаг»¹³ капитана Адольфа Хайсса.

Необходимо также обратить внимание на политические боевые соединения, которые временно или регулярно находились близ традиционных партий. Самым крупным из них был «Стальной шлем» (основан в 1918 году) Зельдте и Дюстербурга — эта организация поддерживала народно-национальную партию. «Младонемецкий Орден» (основан в 1920 году) Артура Ма-рауна иногда блокировался с Демократической партией. «Государственное черно-красно-золотое знамя» — «Рейхсбаннер» (основан в 1924 году) Хёрзинга и Хёль-термана, была военизированной организацией социал-демократов и республиканцев.

То, что в «боевых союзах» оказывались самые энергичные представители нового революционного типа, доказывает их «миграция» из одной организации в другую. Так, например, капитан Беппо Рёмер перешел из Союза «Оберланд» в компартию. Бодо Узе проделал аналогичный путь, лишь сделав промежуточную остановку сначала в НСДАП, а затем в движении Ланд-фольк. Полицейский офицер Гизеке совершил обратное путешествие — из КПГ в НСДАП. Или другой пример, во время конфликта в Руре красные рабочие вместе с прусскими офицерами сражались против французских оккупационных властей. В последние годы республиканского правления в Берлине дело доходило до локальных тактических союзов, которые заключали «красные фронтовики» и «революционные СА»

Весьма показательна краткая автобиография, которую написал такой революционер как Фридрих Вильгельм Хайнц: «В 16 лет я направился добровольцем в фузилерный полк. В 18 лет стал лейтенантом в 46-ом пехотном полку. Сомма, Фландрия, танковый бой, мартовское наступление, оборонительные бои, охрана границ, бригада Эрхардта, капповский путч, Верхняя Силезия, черный рейхсвер, война в Руре. Легко ранен четыре раза. Тяжело ранен в бою. Шесть раз был арестован. Пребывал в четырнадцати тюрьмах Веймарского государства. Не был осужден. До 1925 года командир во фрайкорах и союзах обороны. Во время борьбы за Рур командир активной саботаж-ной группы. До конца 1923 года старший руководитель СА в Западной Германии. С 1925 по 1928 год член федерального правления «Стального шлема» и редактор газеты «Стального шлема». Позднее в гитлеровской партии. С 1929 года более не принадлежу никакому движению». Причем последнее предложение вовсе не подразумевает категорический отказ от какой-либо политической деятельности. Естественно, он намекает на «троцкистское» разочарование массовой партией.

Это разочарование приходит на помощь «Консервативной революции». Мы изобразили её как духовно-интеллектуальное течение, но она стремится привлекать на свою сторону революционных активистов, чтобы тем самым оказывать воздействие на политическую реальность. Такие массовые движения как коммунизм и национал-социализм участвуют в гонке за новыми членами партии, в чем весьма преуспевают. Однако есть люди, которые не находят себя ни в КПГ, ни в НСДАП, ни тем более в республике. Они становятся самым важным источником для пополнения рядов приверженцев идей «Консервативной революции».

Новый революционный тип формирует ядро этого движения хотя бы по той причине, что консервативнореволюционные силы сильно выделяются на фоне Веймарской республики среди прочих попутчиков, в принципе чуждых самой идее. «Консервативная революция» расстается не только со старыми консерваторами. Как следует из высшей мере типичной для того времени автобиографии Ф. Хайнца, консервативные революционеры дистанцируются и от народных массовых движений, и от нейтральных структур вроде рейхсвера.

2.6. Черный рейхсвер и суды Фемы

Размежевание консервативных революционеров и старо-консерваторов происходит, прежде всего, после провала капповского путча. Попытка путча, связанная с именем генерального земельного директора Вольфганга Каппа, проходила с 13 по 17 марта в Берлине. Именно в силу своей образцовой неудачи она делает очевидными давно уже напрашивавшиеся решения. Данная попытка вооруженного переворота наглядно продемонстрировала, что нет никакой возможности вернуть к жизни немецкое государство довоенного образца. Еще до своего крушения вторая империя прогнулась изнутри. Это также вынесло окончательный приговор монархии. Принимавшие участие в этой авантюре консервативно-революционные группы отныне проводят четкую границу между собой и монархически ориентированными старыми консерваторами. После капповсокого путча монархизм будет в немецком политическом каталоге всего лишь романтической моделью, не подающих никаких признаков жизни. Если однажды монархия рухнула, то она просто не могла быть учреждена вновь как другая форма господства.

Другое важное разделение первых послевоенных лет обычно неправильно трактуется как размежевание с консерваторами старого образца, но на самом деле за ним кроется кое-что иное. Подразумевается выделение стараниями генерал-полковника Ганса фон Секта (в 1920— 1926 годах командующий сухопутными силами) ста тысяч формально преданных республике человек, из которых был сформирован новый рейхсвер. В результате возникает разрыв между правительственными войсками и близким «Консервативной революции» новым революционным типом. Это противопоставление больше, чем просто спор о вопросах субординации, конфликт между партизанами и регулярными «служащими» нового государства (между прочим, которые не особо-то и ценят это государство в большинстве своем). Этот конфликт отчетливо проявился со всей своей остротой в одном из формирований тех лет — в «Черном рейхсвере».

Это была организация, созданная майором Бруно Эрнстом Бухрукером и лейтенантом Паулем Шульцем, которая с негласного согласия командования рейхсвера и при его попустительстве занималась тайной подготовкой и военным обучением добровольцев. В случае начала открытых военных действий армия могла бы сразу получить дополнительно сто тысяч «штыков». Преимущественно это было участники фрайкоров, которые проходили выучку на отдаленных базах и в скрытых от глаз крепостях.

В 1923 году командование «черного рейхсвера» решило, что пришло время брать власть в стране в свои руки. Выступление планировалось начать в окрестностях Кюстрина. Однако предприятие было подготовлено очень плохо, а потому 1 октября 1923 года регулярные правительственные войска без проблем разоружили мятежников. После этого министр по делам рейхсвера выпустил пресс-релиз, в котором говорилось: «Национал-коммунистические банды пытались завладеть крепостью Кюстрин». Весьма необычное по тем временам словосочетание «национал-

коммунистический» вызвало у обывателя изумление, однако экспертам сообщило о решительном изменении политических фронтов в Германии.

Позже генерала Секта не раз обвиняли в том, что он хладнокровно предал Черный рейхсвер, однако чаще всего обвинения звучали из правого лагеря. В конец концов эта тайная организация смогла возникнуть только благодаря его негласному содействию. Надо отметить, что в указанный период обвинения в адрес этой переоцененной личности были совершено несправедливыми, в его поведении едва ли можно увидеть только трусливый оппортунизм. Сект пытался превратить рейхсвер в совершенно «нейтральную» структуру, лояльную новому государству, верную республике, но при этом чувствующую ответственность. Заговоры против республики, вмешательство в политику, враждебное отношение «Черного рейхсвера» и его командования к новой государственности полностью противоречили намерениям Секта, который ставил перед этим засекреченным проектом исключительно военные задачи.

Карл Шмитт установил целый перечень подобных «нейтрализаций» (например, среди чиновничества) в строении республики. Эти «нейтрализации» роковым образом определяют дальнейший ход немецкой истории; именно исходя из этих позиций, можно объяснить причины провала заговора 20 июня 1944 года.

Черному рейхсверу явно не хватало прикрытия со стороны командования сухопутными силами во время судебных процессов по делу о так называемых «убийствах Фемы». Они стартовали летом 1925 года, получив значительный резонанс, и тянулись по большей части до конца 20-ых годов. Предметом разбирательства были убийства, совершенные по приговору тайного судилища — «суда Фемы». Это происходило в Черном рейхсвере в 1923 году, а несколько ранее в добровольческих корпусах, где обвиняли собственных членов в шпионаже и предательстве.

В целом политические убийства в эти годы были едва ли не главным средством борьбы, к которому прибегали противники республики. Убийства видных политиков Эрцбергера (1921 год) и Ратенау (1922 год), совершенные молодыми офицерами, были ярко выраженными анти-республиканскими актами. Но другие акции, предпринятые правыми активистами — убийство Карла Либкнехта и Розы Люксембург (1919 год) и Курта Эйснера (1919 год) — были встречены возмущением с левой стороны.

До настоящего времени остаются неясными цели тайного союза ОК — сокращение от «Организации Консул», в которой «консулом» должен был быть капитан Эрхардт. Для одних ОК — это замаскированный мозговой центр, где планировались все политические убийства. Другие оспаривают сам факт существования этой организации, полагая, что «Консул» был порождением буйной фантазии, опиравшейся всего лишь на листок бумаги с проектом Устава, который был результатом чьей-то забавы.

2.7. «Национал-большевизм»

Для «Консервативной революции» более важными процессами, чем отгораживание от старого консерватизма и «нейтрализации» властью рейхсвера, было поступательное с 1918 по 1932 год дистанцирование от двух крупнейших массовых политических движений: коммунизма и национал-социализма. Впрочем, точек пересечения у «Консервативной революции» с коммунизмом было заметно меньше, нежели с национал-социализмом. Идеология, которую коммунистическое движение использовало в качестве фасада, происходила из 1789 года. Те же, кто пытался использовать национал-социализм как инструмент, в известной степени использовали идеи из арсенала «немецкого движения» и общеевропейской «Консервативной революции». По мнению консервативных революционеров, национал-социализм злоупотребил и извратил их идеи, в итоге выхолостил их. В данном случае внешняя схожесть «Консервативной революции» и национал-социализма ничего не меняет. На это намекает реплика, в которой консервативные революционеры характеризуются как «троцкисты от НСДАП».

Но все-таки во времена Веймарской республики можно было наблюдать три «национал-болыпевистские» волны, которые приводят [Консервативную революцию] к некоторым контактам с германской компартией. В Германии под «национал-большевизмом» понимают смесь радикальных социалистических и радикальных националистических установок, которые в итоге должны были привести к сближению немецкой и русской «пролетарских наций», которые должны были единым фронтом выступить против «капиталистического» Запада. Мысль о подобном национально-большевистском решении проблем пробуждалась в Веймарский период тогда, когда социальные и национальные права одновременно находились под угрозой. Именно тогда воля к социальному восстанию и национальному выступлению объединилась, после чего были направлены на одного и того же противника.

Первая национал-болыпевистская волна была зафиксирована приблизительно в 1919-1920 годах. Она поднимается под впечатлением от подписания Версальского мирного договора, что произошло 28 июня 1919 года. Этот договор фактически означал порабощение Германии. Затем вспыхивает русско-польская война 1920 года, которую ведет враждебно ориентированная в отношении Версальской системы Советская Россия. Тем временем в компартии Германии возникает гамбургская фракция, которую возглавляют Генрих Лауфенберг и Фриц Вольфхайм. Они призывали к началу народно-национальной войны против Запада, а также установили связь с некоторыми из консервативных революционеров, Альбрехтом Эрихом Гюнтером и графом Эрнстом фон Ревентловым. Аналогичные процессы происходили и в «правом» лагере. Например, советник юстиции Крюпфганц публикует статью «Коммунизм — национальная необходимость». Когда кавалерия Буденного наступала на Варшаву, во многих проснулась надежда, что немцы вместе с русским смогут исправить ситуацию и «переиграть» некогда проигранную войну. Однако части Красной Армии в августе 1920 года оказались разбиты на подступах к Варшаве, а Москва «предает анафеме» Лауфенберга и Вольфхайма. Созданная ими в 1920 году альтернативная «Коммунистическая рабочая партия Германии» достаточно быстро скатывается до уровня малозначительной политической секты. Россия покидает поле внешней политики и в основном занимается своими внутренними проблемами. Немецкий национал-большевизм первой волны становится уделом крошечных политических сект, не обладающих достаточным воздействием на массы, чтобы хоть как-то влиять на политическое положение в стране.

Вторая волна поднялась в 1923 году, когда после оккупации Рура и скачка инфляции Германия ощутила себя в национальном и социальном бедствии. И вновь голову подняли национал-болыпевистские силы. На этот раз импульс исходит уже из недр компартии Германии. Функционер Коминтерна Карл Радек произносит свою знаменитую речь «Шлягетер — путник в никуда», которая была посвящена расстрелянному в Руре националисту, возглавлявшему саботажную команду. Одновременно с этим приходит ответ с «правого фланга» от Мёллера ван дер Брука. Его призыв был услышал — раздаются открытые призывы к формированию союзного блока. В те дни газета «Красное знамя» писала: «Нация гибнет. Наследие немецкого пролетариата, создававшегося тяжким трудом многих поколений немецких рабочих, может быть растоптано сапогом французской солдатни с позволения трусливой и жадной до барышей немецкой буржуазии. Только рабочий класс может спасти нацию». Хотя на практике дело так и не пошло дальше воззваний. Впрочем, коммунист Хайнц Нойманн сообщал о рабочих-коммунистах, которые осуществляли активный саботаж, направленный в Руре против французских оккупационных властей, что делалось под командованием прусских офицеров-фронтовиков. Но подобные случаи были всё-таки единичными. Официальная характеристика попытки путча в Кюстрине как «национально-коммунистического» весьма симптоматична, но ничто не указывает на то, что коммунисты принимали в этом выступлении хотя бы какое-то минимальное участие¹⁴. Эта вторая нацио-нал-болыневистская волна подобно первой обладала симптомами горячки. Она отступает, как только была обуздана инфляция и закончилась оккупация Рура.

Впрочем, третья национал-болыпевистская волна была явлением куда более серьезным. Она накрывает Германию в 1930 году. Мировой экономический кризис шел навстречу своему апогею, политика репараций мировых держав в отношении Германии нашла новое, зримое выражение в виде «плана Юнга». Грегор Штрассер, лидер «национал-болыневистского» крыла НСДАП, произносит фразу о «антикапиталистическом томлении», которая тут же становится крылатой и цитируется почти всеми немцами¹⁵. В Компартии Германии руководство стремится извлечь пользу из этой набиравшей силу волны.

24 августа КПГ делает заявление о национальном и социальном освобождении немецкого народа, а весной 1931 года заявляет о «программе помощи крестьянам». В компартии Германии вокруг Хайнца Ноймана формируется «национально-коммунистическое» крыло. Его предводитель пусть даже только по тактическим причинам, но ищет возможность союза с аналогичными силами в правом лагере. Эти попытки известны как «курс Шерингера» — по имени лейтенанта Рихарда Шерингера, который был осужден вместе с двумя другими офицерами за национал-социалистическую деятельность в рядах рейхсвера. Ульмский процесс по делу рейхсвера проходил в сентябре-октябре 1930 года. Уже во время пребывания в тюремной крепости в марте 1931 года Шерингер переходит в ряды компартии. С другой стороны просоциалистически ориентированные представители правых союзов пытаются установить контакты с КПГ. Это аристократы вроде Людвига Ренна (псевдоним Арнольда Фита Голссенау) и графа Александр Штенбока-Формора, руководители движения Ландфольк Бруно фон Заломон и Бодо Узе, даже предводитель фрайкора капитан Беппо Рёмер, отличившийся в боевых действиях послевоенного периода в Верхней Силезии, в особенности в знаковом для националистов сражении при Аннаберге.

На этот раз это было сотрудничеством «правых» и «левых» на уровне практической политики. В августе 1931 года парламентская фракция КПГ поддерживает неудачную попытку отставки прусского правительства, которая изначально была инициирована руководством «Стального шлема». В рамках уличной политики КПГ и НСДАП объединили свои усилия во время берлинской транспортной забастовки, проходившей в ноябре 1932 года. Однако все эти мероприятия были сугубо «тактическими». Они носили временный и локально ограниченный характер, а потому были ориентированы на достижение конкретных целей. Однако национал-болыневистские настроения охватывали массы, причем в заметно большем объеме, нежели ранее. В отличие от первой (а также отчасти второй) в третьей волне национал-большевизма не было ставки на внешнеполитическое положение. Волна была вызвана не в последнюю очередь развитием внутриполитических событий в самой Германии. В связи с подъемом национал-социализма Советский Союз сам идет на поддержку национал-болыпевистских экспериментов.

Прорыв на политическом ландшафте НСДАП совершила во время выборов с рейхстаг, проходивших в сентябре 1930 года. Тогда она увеличила своё парламентское представительство с 12 до 107 мест, став второй по численности фракцией. Одновременно с этим НСДАП становится флагманской «правой» организацией, хотя традиционные правые относились к национал-социалистам с недоверием. Одновременно с этим внутри НСДАП делается ставка на русофобский курс. Защищая эти позиции «мюнхенская» группа (Гитлер и прибалт Розенберг) всё чаще и чаще отвергают пророссийские решения, предлагаемые «северогерманским» направлением (братья Штрассеры, Ревентлов, Штёрьх, Кох, первоначально даже Геббельс). Уже 30 июня 1930 года Грегор Штрассер был окончательно подчинен Мюнхену. После этого его брат, Отто Штрассер вместе со своими сторонниками выходит из партии, обосновав своё решение лозунгом: «Социалисты покидают НСДАП!»

Конечно, Советский Союз не сразу же занимает в этой связи антинемецкую позицию — советское руководство сохраняет возможность для диалога с правыми ещё достаточно долго¹⁶. Но, тем не менее, пакты о ненападении, которые были сначала заключены с Польшей (25 января 1932 года), затем с Францией (29 ноября 1932 года), ставят крест на представлениях о Москве как идеальном партнере для Берлина. Уже в 1931 году предпринимаются меры по остановке развития «национал-коммунизма» внутри КІИ . Вокруг Эрнста Тельмана группируются последовательные противники политики Хайнца Ноймана. После того, как 30 января 1933 года Гитлер «захватывает» власть, Сталин поневоле перемещается в лагерь противников Германии.

Надо отметить, что наряду с национал-большевизмом, присущим как националистам, так и коммунистам, в годы Веймарской республики имелся еще латентный «национал-большевизм» официальных представителей. Эта тенденция внутри дипломатического корпуса и рейхсвера вовсе не сводится к трем упоминавшимся выше «национал- большевистским» волнам. Те [дипломаты и военные] мыслили исключительно внешнеполитическими категориями, а потому стремились избежать любой причастности к внутренней политике. Таким образом, они продолжают пребывать в сфере относительно бездушного менеджмента. Это продиктовано их традиционной русофильской позицией.

В официозном «национал-большевизме» странными выглядят, прежде всего, взаимоотношения рейхсвера и Красной Армии. Подобные контакты контролировались и обосновывались непосредственно Сектом. Несмотря на многочисленные упоминания, реальный размах подобных контактов ещё точно не установлен. Кроме этого кажется недостаточным случая с мнимым обвинением маршала Тухачевского, который представлялся союзником рейхсвера в русском лагере. В годы Веймарской республики в России проходила подготовка немецких военных специалистов, а также было налажено военно-техническое сотрудничество между генеральными штабами. Впрочем, во многих случаях размах подобного сотрудничества был изрядно преувеличен.

Еще меньше родственных [национал-большевизму] тенденций можно обнаружить в сфере дипломатии. Считалось, что их главным выразителем был статс-секретарь министерства иностранных дел барон Аго (Адольф Георг Отто) Мальцан, некогда руководитель «восточного направления», в 1925 году переведенный в Вашингтон, где скончался в 1927 году. Впрочем, причастность московского посла к национал-большевизму оспаривается «красным графом», дипломатом Ульрихом фон Брок-дорф-Ранцау (скончался в 1928 году). И это притом, что тот [Брокдорф-Ранцау] считается в политической мифологии самым последовательным сторонником «восточной ориентации». Однако исследования показывают, что во время заключения договора в Рапалло, он был всё-таки противником «восточной ориентации».

Но едва ли может быть случайностью, что в данном контексте речь ведется всё-таки о двух «юнкерах». Со времени того, как благодаря русским Фридрих Великий был избавлен от позора, равно как позже от конвенции генерала Йорка, ориентация на Россию была своеобразной константой в прусской политике (см. раздел книги 4.5). Мальцан стремился возобновить договор перестраховки, заключенный в 1887 году Бисмарком с Россией, а затем сподвиг в 1922 году министра иностранных дел Ратенау заключить в Рапалло договор с Советской Россией. Известие о заключении этого договора произвело в Париже и Лондоне эффект разорвавшейся бомбы. Однако вскоре выяснилось, что договор никак не угрожал Версальской системе, а потому был в большей степени тактической уловкой, нежели стратегическим решением.

Умеренный национал-большевизм нельзя переоценивать, равно как его радикального собрата. Их значение можно выявить по характеру и симптомам: привлечение крайностей, но при этом с умеренным идейным фоном — всё это говорит о шаткости положения. Характеристика, которую Брокдорфу-Ранцау дал Эрц-бергер — «опасный гибрид прусского юнкера и русского большевика» — кажется изрядно преувеличенной. Для атмосферы, в которой развивался официозный «национал-большевизм» в большей степени присущи слова, высказанные Сектом: «Автору этих строк некогда немецкое дипломатическое посольство в Москве настойчиво рекомендовало, чтобы во имя налаживания отношений между двумя государствами дал слово русским, что не готовлю против них посягательств. Я решительно отверг точку зрения, что убийство, совершенное находящимся на государственной службе немцем, не было бы вмешательством в наши внутренние дела, а потому подобное должно был резко пресечено».

Несмотря на все старания ни Сект, ни Мальцан, ни тенденции, олицетворением которых они были, не смогли одержать верх в Веймарской республике. Равно как в дипломатии, так и делах рейхсвера решение принимались меньшинством, правительственными представителями, которые нередко предпочитали тайные и самовольные решения. Ситуацию не смогли исправить и аналогичные устремления в немецкой экономике, представители которой мыслили противопоставить Западу союз Германии с ее качественной индустрией и России с её богатыми запасами сырья.

Итог: национал-большевизм, возникший в КПГ, был явлением «до востребования» — тем, что использовалось в определенный момент Коминтерном. НСДАП жестко задушила национал-большевизм в своём окружении ещё в самом зародыше. Национал-большевизм Секта и Мальцана оставался половинчатым; это была полумера, которую руководители структур рассматривали как возможную наряду со многими другими. В этом положении национал-болыпевистские решения через сближение крайних флангов («левое» и «правое» всё ещё имело значение) мог себе позволить только лишь лагерь «Консервативной революции».

Под конец Веймарского правления в общем консервативно-революционном движении появлялось всё больше групп и союзов, которые предпочитали брать на вооружение «нефальсифицированный» национал-большевизм. Борьбу, которая велась на три фронта, ярче всего характеризовало движение «Сопротивление», возглавляемое Эрнстом Никишем. Оно получило подобное название, так как намеревалось сопротивляться одновременно и «пособнической» Веймарской республике, и КПГ, и НСДАП.

2.8. «Третий фронт»

Дистанция между «Консервативной революцией» и соперниками на флангах не всегда бывает очевидной. Например, наметить различия межу «Консервативной революцией» и национал-социализмом не столь просто, как провести границу между консервативными революционерами и коммунистами. Принципиальные различия между «Консервативной революцией» и национал-социализмом уже рассматривались во вводных разделах этой работы (1.1-.1.4) Можно однозначно утверждать, принципиальные различия крылись в интеллектуальных построениях, так как на уровне политической реальности «Консервативная революция» всегда искала возможность реализации предложенных ею идей. Эти идеи проникали в смежные с другими движениями области, что затрудняет их идентификацию.

События, которые проложили путь национал-социализму, находятся по ту сторону Веймарской республики. Как окончательно сформировавшееся явление он может быть идентифицирован лишь несколько лет спустя после событий 30 июня 1934 года. До этого момента он — лишь узелок возможностей, причем, возможностей, которыми могли воспользоваться разные политические группы. Тот, кто упрощает ситуацию, низводит её до примитивных пропагандистских моделей национал-социалистов или их противников, не может постигнуть суть событий 1933 и 1934 годов. В отличие от коммунизма у национал-социализма нет четких очертаний (они не появились вплоть до его заката), которые могли бы трактоваться как четко определенные, совершенно недвусмысленно трактующиеся догмы.

В национал-социализме как в доктрине изначально была заложена противоречивость, которая не была слишком острой в силу того, что членский состав НСДАП от возникновения до исчезновения партии был по своим характеристикам весьма неотчетливым. Бунтующий рабочий из берлинского пригорода Ведцинг и старый боец из балтийского фрайкора могли находиться бок о бок с владельцем крошечного магазина, основной заботой которого была защита от больших универсамов, а также рядом с предпринимателем, ожидающим окончания социальных бурь, что позволило бы ему найти новые рынки сбыта за рубежом. Один грезит тем, чтобы вместе с фашистской Италией начать «крестовый поход против большевизма», другой ожидает братания германских государств, расположенных на берегах Балтийского и Северного морей, при этом бросает искоса презрительный взгляд на «феллахского» юг, а третий надеется, что Советская Россия станет более «русской» и менее «интернациональной», что позволило бы вместе с Германией начать восстание «бедных» против богатеев, владеющих мировыми богатствами. В одной и той же партии оказались и баварские федералисты, и прусские централисты, и фанатичные католики, и убежденные протестанты, равно как и яростные противники любых форм христианства. Даже, казалось бы, единственный, объединяющий их аспект — иступленное неприятие евреев и масонов — иногда дает сбои. Некоторые вовсе не против того, чтобы дать титул «почетного арийца» полезным для движения людям, например, Ялмару Шахту.

НСДАП как формирование было совершенно аморфным с момента возникновения и до весны 1945 года. Казалось, что Гитлер специально не определял четкие границы партии, оставлял их расплывчатыми, дабы противопоставлять друг другу различные группы, тем самым укрепляя собственное положение и привлекая в ряды партии как можно больше людей. Хотя бы по этой причине весьма затруднительно провести границу между некоторыми из группировок НСДАЛ и лагерем «Консервативной революции». В идеологической каше, которой, по сути, являлся национал-социализм, наряду с прочими идеями находилось множество консервативно-революционных вкраплений. Были ли они ошибочными или же это была просто тактическая мимикрия?

Весьма характерно, что многие представители «Консервативной революции» сами не отходили на очевидную идеологическую дистанцию. Нередко их отталкивал от НСДАП просто партийный «стиль». Национал-социалистические методы с их неподлежащей сомнению демагогией могли устрашать; в некоторых случаях идеей могли просто-напросто пожертвовать во имя «реального» успеха (в качестве примера можно привести Южный Тироль). Дистанцию могли держать также по причине личной антипатии к Гитлеру или же к его командному составу в партии. Это отрицание, которое в большей степени апеллирует к инстинктам, нежели к рассудочным началам. Консерватор Густав Штайнбёмер как-то верно подметил, что «перетекание» сил из его лагеря в национал-социализм проходило «в ритме уныния, разочарования, отчаяния и волнения».

До того момента, когда в ноябре 1923 года Гитлер предпринял попытку путча, НСДАП была только одной из многочисленных группировок. Эта партия была всего лишь инициатором вооруженного переворота. Она уже испортила отношения с большинством других участвующих в процессе сил, что привело к символьному развенчанию Гитлера и Людендорфа. На время пребывания Гитлера в тюрьме партия еще пыталась наладить контакты с другими группировками и организовать сотрудничество. Однако всё это заканчивается в декабре 1924 года, когда Гитлер выходит на свободу. Отныне НСДАП идет собственным путем. Это становится отчетливым очень рано, когда партия отказалась делить с кем-либо власть; все её попутчики могут быть лишь подчиненными, но не равноправными партнерами.

На выборах в рейхстаг, прошедших в сентябре 1930 года, НСДАП добивается при минимальном росте партийных рядов настолько выгодного положения, что может в корне изменить отношение к себе. Именно по этим причинам у многих консервативнореволюционных устремлений в отношении НСДАП был личный, почти частный характер (это не касается ценности данных личностных решений). Действительно, не хватает решительного разграничения с точки зрения высших идеалов, что стало бы обязательным для всех. Вместо этого происходит длинная цепь отдельных потрясений, которая тянется от 9 ноября 1923 года до 20 июля 1944 года.

Но всё-таки к концу 20-ых годов для представителей «Консервативной революции» становится очевидным, что внешне успешный национал-социализм фальсифицирует их цели, подобно тому, как их фальсифицирует не менее успешный коммунизм. Исходя из осознания этого факта, в последние годы Веймарской республики всё громче и громче раздаются консервативно-революционные голоса, которые высказываются за создание «Третьего фронта». Дистанцировавшись и от НСДАЛ, и от КПГ, «третья партия» должна была направиться по «третьему пути», дабы превратить Веймарскую республику в принципиально новое государственное образование. В наиболее активных группах лагеря «Консервативной революции» это устремление оформляется в намерении уйти в сторону и от красных, и от коричневых, собравшись под флагами народно-крестьянского восстания — черными стягами «Черного фронта»¹⁷. Под «знаменами немецкой земли и нужды, немецкой ночи и немецкой готовности».

Один из самых активных поборников идеи «Третьего фронта» Ганс Церер (с октября 1931 года по 1933 год издатель журнала «Действие») написал осенью 1931 года в его программной статье «Правое или левое?»: «Оппозиция в отношении либерализма в Германии находится на следующем участке пути. Её правое крыло, у которого изначально было больше преимуществ в плане использования национальной идеи и

социальных тенденций, к настоящему моменту почти полностью утратило это преимущество из-за отказа от социализма. Сегодня за дело взялось её (оппозиции) левое крыло, которое стремительно наверстывает упущенное, резко ворвавшись в правый лагерь, где стремится определять национальные тенденции. Внутри оппозиции эти два фланга всё ещё противостоят друг другу, борются друг с другом, исходя из национальных, и с социальных позиций. Каждый из этих флангов выдвигает претензии на то, чтобы контролировать противоположный, но при этом ни один из них не имеет на это право. Национал-социалисты ещё не обращаются к коммунистам ни как социалисты, ни как националисты. Ожесточенная борьба, которая идет между этими двумя движениями, ежедневно пополняя списки убитых и раненных, ставит под угрозу оба лагеря, поскольку массы постепенно разочаровываются в них обоих, пока те рискуют взаимно уничтожить друг друга».

Изложенные далее мысли характерны не только для надежд, которые вынашивали в сформированном Гансом Церером кружке «Действие», но и для лагеря «Консервативной революции» в целом: «Вместе с тем движение вовсе не остановилось бы, а наоборот, проложило своё шествие, но только легко и безупречно. Достаточно только устранить партийные рамки, прослойку высших руководителей и бюрократический аппарат, существующие и властвующие в обеих партиях. Через эту борьбу, которую обе партии ещё не объединили широким фронтом против либеральной системы, но пока ещё сражаются между собой, изводя друг друга в борьбе за массы. Однако реальное движение сил осуществляет на пространстве между Клоппе и Ше-рингером, между Ландфольком и группами бюндише. Но пока существует эта раздвоенность, имеются лишь половинчатые шансы реально угрожать системе. Борь-ба должна вестись не между коммунистами и национал-социалистами, не во имя полной победы одной силы над другой, а во имя распада обеих организаций, чтобы на их базе осуществилось восхождение к третьей общности, в которой оба полюса, национальный и социальный уравновесят и взаимно дополнят друг друга, тем самым дав новому народному сообществу полное право считаться тотальным. Цель нынешнего либерализма как раз и состоит в том, чтобы эти две организации бесконечно причиняли друг другу вред».

Однако в те годы на практике не было предпринято реальных попыток создать подобный «Третий фронт». С одной стороны аналогичные усилия были выхолощены привычной многим партийной тактикой, либо же были «нейтрализованы» государством, что произошло, например, с рейхсвером или профсоюзами. С другой стороны такие попытки были связаны с фракциями массовых партий, как например, случилось с «левым крылом» НСДАП, сплотившимся вокруг Грегора Штрассера. В итоге это движение происходило в среде небольших группировок, политических сект и союзов, которые расположились на политическом ландшафте между НСДАП и КПГ — именно из них формировался лагерь «Консервативной революции». Однако в силу своей малочисленности и разобщенности они оказались бессильными.

Самая последняя попытка была предпринята в последние месяцы существования Веймарской республики и ассоциируется с именем генерала Курта Шляйхера. Став, канцлером республики, он планировал объединить часть партий, профсоюзов и «позитивные» силы из состава НСДАП, дабы занять оборону против Гитлера. Однако Веймарские партии не воспользовались последним им предоставленным шансом. Надежды Церера на то, что обе массовые партии распадутся, тоже оказались беспочвенными. Хотя именно зимой 1932-1933 годов НСДАП пребывала в сотоянии застоя. Однако этот процесс не приобрел того размаха, чтобы реально угрожать существованию партии. «Третий фронт» оказался выдуманной конструкцией, возведенной на «прямых связях», за которыми не крылось никакой ударной политической силы.

30 января 1933 года национал-социалисты начинают захват государственной власти, который завершился, когда в августе 1934 года ушел из жизни президент Гинденбург. И отнюдь не случайно генерал Шляйхер стал жертвой во время событий 30 июня 1934 года, когда национал-социализм характерным для него кровавым способом решил зачистить собственный лагерь от неугодных элементов.

2.9. Объективные возможности классификации

Предыдущие части работы ограничивались изложением исторического материала. В них проводилось необходимое для осознания «Консервативной революции» разграничение с консерватизмом старого образца, а также с национал-социализмом и коммунизмом. Теперь надо побеседовать о том, как необходимо классифицировать этот материал.

Попытки прежних классификаций едва ли можно признать удовлетворительными¹⁸. В качестве единственного объемного представления, датированного периодом до 30 января 1933 года, можно привести изложение, предпринятое в 1932 году Вальдемаром Герна-ном, которое было осуществлено им под псевдонимом Вальтер Герхардт. Тем не менее, он всё-таки не слишком заметно отстоял по времени от объекта своих изысканий, а также ему не хватало опыта изучения национал-социалистического «использования» консервативно-революционных импульсов. Недостатком всех предпринятых после 1933 года интерпретаций «Консервативной революции» является односторонняя зависимость от национал-социализма, равно как и то, что «Консервативную революцию» не полагали самостоятельным явлением. В итоге она изображалась исключительно как предшественница национал-социализма. Это было характерно как для работ, направленных против Гитлера, так и для книг, в которых «Консервативная революция» подавалась изнутри национал-социалистического Рейха.

Какие же принципы можно использовать для этой классификации? До сих пор мы использовали упорядочивающие понятия, например, отчасти утратившие свои прошлые значение «правые» и «левые». Насколько проблематичной в наше время является эта парная связка можно осознать на примере того, что говорилось о «левых» в «правом» лагере и наоборот. Фраза «левые от правых» даже стала лозунгом. Однако если классифицировать через политическую схему расположения сил в Веймарской республике, то как раз в отношении «Консервативной революции» имеются определенные недостатки.

Такая градация могла бы быть приемлемой, если бы «Консервативная революция» вышла на уровень создания подлинных политических партий. Подобные попытки предпринимались, например, в форме «народных консерваторов», однако итоги выборов 1930 года стали настоящей катастрофой. «Консервативной революции» подходят иные организационные формы: не ориентированные на широкую общественность элитные формирования, небольшие по своей численности литературные кружки, редакции журналов, а также осознанно отвергающие парламентаризм сплоченные боевые союзы, тайные ордена и тому подобное.

Можно ли локализовать эти небольшие группы согласно их отношения к Веймарским партиям? Это затрудняет «троцкистский» характер данных группировок. Если настоящие троцкисты преодолевают компартию как искажающую их цели, то вовсе не для того, чтобы вернуться в лоно их материнской партии — к социал-демократам, которые представляются им как «буржуазное» образование. Аналогичным образом себя ведут и «троцкисты от НСДАП», они преодолевают НСДАП не для того, чтобы вновь оказаться в рядах немецких националов (Немецкая народнонациональная партия). Подобную схему весьма удачно описывает один национально-революционный оратор. В его высказывании подразумевался только «Черный фронт», но, тем не менее, слова могут относиться к «Консервативной революции» в целом.

В частности говорилось: «Местоположение «Черного фронта» можно отчетливо зафиксировать, если отказаться от привычной буржуазно-демократической схемы деления на правых и левых. Достаточно представить немецкие партии и движения в форме подковы, на изгибе которой находятся центристы, на двух конечных точках соответственно КПГ и НСДАП. Между этими двумя ветвями подковы и расположено пространство, отведенное под «Черный фронт», между полюсами коммунизма и национал-социализма. Подразумевается противоположность правых и левых, в то время как в качестве исключения в единодушном отрицании буржуазности они могут создать подобие синтеза. Положение между двумя полюсами подразумевает, что «Черный фронт» находится в месте наивысшего напряжения».

Но можно ли имманентно классифицировать «Консервативную революцию», согласно её собственных организаций, не взирая на окружение Веймарских партий? Этому мешает то, что эти организации находились в постоянной трансформации. Они внезапно обращали на себя внимание, столь же внезапно гасли или же объединялись с другими, превращаясь в новые группировки, пересекались, вновь стремительно появлялись на арене, но уже в преображенном виде. О том, как мало значит внешняя форма организации, говорят будни знаменитого дома № 22, расположенного в Берлине на Моц-штрассе. В 20-ые годы это здание было централом младоконсервативного движения.

Активный участник тех событий Ганс Шварц так рассказывал об этом доме: «В нем находился «Июньский клуб», представленный бароном Генрихом фон Гляйхе-ном и Мёллером ван дер Бруком, пока последний был жив. Кроме этого здесь же располагался Политический колледж под руководством Мартина Шпана, Народнонемецкий клуб, который курировался доктором Карлом Кристианом фон Лёшом, к которому — как впрочем, и к «Июньскому клубу» — принадлежали такие люди как Рудольф Пехель. Несколько позже к этим организациям присоединилась так называемая Великогерманская молодежь, которая собиралась при адмирале Адольфе Троте. Роль официального издателя журнала «Совесть», который изначально начал выпускать Мёллер ван дер Брук, была отведена пришедшему из «Антибольшевистской Лиги» Эдуарду Штадтлеру. Для меня всегда было символичным, что у истоков с одной стороны находилась интеллектуальная элита без особой политической свиты («офицеры без солдат», как любили говаривать наши противники). С другой стороны ораторы и «барабанщики», которые придавали выступающим недостающий общественный резонанс, но при этом лишенные искушения водрузить себя на вершину. Шпан выстраивал отношения с университетскими кругами, которые были одним из самых благоприятных факторов в этом доме до самого конца его существования. Он даже не занимал в этом здании особые помещения, а лишь отведенные под лекции Политического колледжа комнаты. С другой стороны выстраивались отношения с немецкими националами, что вело к отношениям с Гутенбергом, а потому ребята Шпана получили денежные пособия. Однако Гутенберг энергично подключался к делу только в том случае, когда угрожали непосредственно ему, в противном случае молодые фёлькише интеллектуалы, возможно, перешли бы в левый лагерь. Гляйхен поддерживал Немецкую народную партию — эти отношения имели в основе своей материальную базу, так как политика стоила денег. Полной объективности удалось достигнуть только Мёллеру ван дер Бруку, при котором в качестве попутчика долгое время находился бывший коммунист, однако утративший влияние на своих. Вне зависимости вне партии ли, в рамках партии ли, но зданию на Моц-штрассе удалось приобрести немалое политическое влияние при решении актуальных политических вопросов. Внешне все это походило на что-то вроде английского клуба, на партийность среди молодых активистов и в их кругах не обращали внимания, но в то же самое время здесь сохранялась внутренняя сплоченность».

Естественно, не всё из вышеперечисленного является ценным для «Консервативной революции» в равной степени. Непосредственные связи интеллектуального и экономического характера позволяли говорить о «гражданских» кружках — это как раз было отличительной чертой собиравшихся на Моц-штрассе групп. Впрочем, в других областях «Консервативной революции» складывались более устойчивые организации, нежели здесь, в доме № 22 на Моц-штрассе. Тем не менее, в отношении движения в целом принято считать, что отдельные организации в лагере «Консервативной революции» не рушились целиком, а переформатировались и заводили новые отношения (это наглядно видно, если отслеживать почтовые адреса).

Путаница в этих организациях возникает уже на стадии, когда пытаешься установить их общую численность. На основании некоторых публикаций мы составили список организаций, которые можно было бы отнести к «немецкому движению». Период, охватывающий с 1918 по 1932 год, включает в себя 430 названий. Конечно же, этот список только предварительный и неполный. То, как он может выглядеть в полном объеме, в качестве примера можно определить, если посмотреть на перечень организаций, начинающихся с литеры G.

1. Духовно-христианская религиозная община

2. Сообщество немецко-национальных союзов

3. «Германцы», общество.

4. Германский союз

5. Германский Орден (Германен-Орден)

6. Германское кольцо (Германен-Ринг)

7. Германская община немецко-верующих

8. Германская религиозная община (GGG)

9. «Германская Совесть», союз

10. Германский молодежный союз

11. Бригада Герстенберга

12. Общество друзей «Совести»

13. Общество немецко-германского благонравия

14. «Союз Верных»

15. Гойзен

16. Объединение Гобино

17. Союз Богоискателей

18. Союз Грааля

19. «Пограничный пруссак»

20. Велико-германская молодежь

21. Велико-германская молодая команда

22. Велико-германская народная община

23. Велико-германский молодежный союз

24. Великая Ново-Германия

25. Группа социально-революционных националистов

26. «Союз благих» — Гуоты

При анализе этого списка можно дать приблизительную картину движения в целом. Львиная доля приходится на фёлькише и бюндише.

Одиннадцать фёлькише (номера 1,2,4,5,6,7,8,13, 16, 17, 26), при этом пять из них (1, 4, 7, 8, 17) это религиозные общины так называемых германо-верующих.

Шесть бюндише (номера 10, 15, 20, 21, 23, 24), из них две организации (20, 24) акцентировано христианские. Другие течения значительно уступают по своей численности:

— младоконсерваторы (12)

— национал-революционеры (25)

Далее следуют по одному: фрайкор (11), союз самообороны (19), союз фронтовиков (3), ответвление от НСДАП (22). Характер трех организаций (9,14,18) не удалось установить.

Кроме этого под литерой G не встретилось ни одной организации движения «Ландфольк», а «национальные революционеры» слабо представлены одним единственным объединением. Также в этом разделе отсутствуют представители политических боевых союзов и академических союзов с консервативнореволюционной окраской, равно как многочисленных организаций, занимавшихся делами немцев за рубежом. Если не считать Объединения Гобино (№ 16) то здесь также недостает бессчетных специализированных союзов (к примеру, занимавшихся проблемами немецкой письменности, народным искусством, крестьянскими институтами и т. д.) Опираясь только лишь на этот список довольно сложно дать точную картину. В ней шесть организаций (1,8, 20, 22, 23, 24) известны как достаточно крупные, если исходить из количества участников и активистов, а еще одно сообщество (2) является головной организацией. Впрочем, все остальные являются небольшими и даже крошечными объединениями. Подобное разнообразие как нельзя лучше характеризует лагерь «Консервативной революции» в качестве своеобразных «троцкистов».

Если же принимать во внимание ярко выраженную литературную составляющую «Консервативной революции», то классификация по журналам влечет за собой создание еще большего количества контуров, чем организационная градация. Вокруг большинства из отмеченных в нашей библиографии журналов формировались кружки «преданных» читателей. Были читатели журнала Церера «Действие», были читатели «Европейского ревю» принца Раона, равно как были читатели журнала «Молот», издаваемого Теодором Фри-чем — круг каждого был достаточно четко очерчен.

Нечто аналогичное можно сказать и про попытки осуществить классификацию на основании издательств. Разумеется, издательства обладали самой различной «насыщенностью». Имелись большие издательские предприятия, как, например, издательство Дидерихса в Иене, издательство Лангена-Мюллера в Мюнхене или Колера в Дрездене. Там консервативнореволюционные произведения весьма охотно принимались в работу, но, тем не менее, не определяли полностью издательский ассортимент. Другие крупные издательские дома — «Ганзейское издательство» в Гамбурге, Герхарда Шталлинга в Ольденбурге или издательство Ф. Леманна в Мюнхене обладали особым политическим характером, но даже у них можно было найти книги, относящиеся к другим течениям. В их ассортименте мирно уживались книги, относящиеся к совершенно разным группам «немецкого движения». Иначе обстоят дела в тех издательствах, где принятая рукопись автоматически означает приверженность определенному направлению. Издательство Фоггенрайтер в Потсдаме было «бюндише», издательство Адольфа Кляйна в Лейпциге — «фёлыеише», издательство Фрундсберга в Берлине — «национальнореволюционное». Острие вершины в этой иерархии образуется фирмами, которые были созданы и в итоге работали на определенное лицо и небольшую группу людей: «Издательство Людендорфа» в Мюнхене или же берлинское издательство «Сопротивление», работавшее на Никита.

Другая возможная объективная классификация, с которой нередко сталкивались при работе с нашим материалом, была предпринята на основании ландшафтов. Между двумя мировыми войнами локальная и племенная дифференциация Германии ещё не была полностью устранена. Откуда прибывает какое-то явление или где оно происходит, нередко могло быть определяющей суть отличительной чертой. Весьма характерно, что Эрнст Юнгер группировал свои записи бесед с деятелями движения по пространственному принципу. Он выделял «берлинскую группу» (Никиш, Фридрих Юнгер, Хилынер), отличал ее от «гамбургской группы» (Штапель, А. Гюнтер), а их свою очередь отличал от «мюнхенцев» (Гитлер, Людендорф). Однако если принять во внимание, что наполовину шваб, наполовину силезец Эрнст Никиш ассоциировался с Берлином, а коренной пруссак Людендорф с Баварией, то классификацию на основании ландшафтов едва ли можно считать безупречной.

Кроме этого нельзя сбрасывать со счетов, что почти все заметные фигуры в НСДАП происходили из пограничных районов в их разнообразии от Судет до Рейнской области, но это фактически никак не учитывается в схеме, предложенной Эрнстом Юнгером. В рамках «Консервативной революции» линия по реке Майн, которая традиционно разделяет Германию на католический юг и протестантский север, означает больше, чем просто пограничная линия, и даже больше, чем линия немецкой судьбы. Существует мнение, что германское пространство, которое никогда не было завоевано римскими легионами, изыскивало для себя иные возможности, нежели территории, которые оказались на «римской орбите». Именно в этих «независимых» районах происходит интеллектуальная шлифовка политической системы мира, что является даром тому же самому Западу, но ведущему к его постепенному разрушению, так как формирование политической воли природными стихиями, может вызвать как покорение пространства, так и голод на этих новых землях. Один из критиков выводит национал-большевизм именно отсюда: «Мы мыслим пристрастными символами о сторонах света, против цивилизованно-капиталистического Запада, против римско-католического Юга, но во имя крестьянскогерманского Севера и варварски-болыпевистского Востока». Подобное условное деление сторон света мы вновь и вновь будем встречать в наследии «Консервативной революции», впрочем, не во всех случаях оценки (в первую очередь Юга и Востока) будут одинаковыми.

Однако ни место происхождения, ни пейзаж, в котором свершается действо, ни символьное использование ландшафта не могут дать четкие разъяснения — ландшафт остается лишь одним из факторов, на основании которых можно предпринять классификацию. Если использовать одновременно и организационный принцип, и издательско-журнальный, и ландшафтный, то возникнет форменный хаос, ожидаемое упорядочивание так и не произойдет. Как результат, необходимо сделать несколько просек. Разделение согласно общей политической структуры того времени не может быть исчерпывающим. На это уже указывалось в процитированном выше письме Ганса Шварца: «То, что происходило в период между 1918 и 1932 годами не поддается не только литературному учету. Постороннему человеку будет очень сложно распутать этот клубок взаимоотношений». Лучше всего придерживаться мысли, которая была заложена в основу описания дома на Моц-штрассе: ядром всего являются люди.

По данной причине консервативно-революционное движение описываемого нами периода это в первую очередь переплетение людей. Само же движение по сути своей состояло из нескольких сотен человек, которые в большинстве своём были хорошо знакомы друг с другом, которые были связаны между собой разнообразными чувствами и общими устремлениями.

Конечно же, группы приверженцев состояли не только из величин, что относится к фёлькише, бюнди-ше и движению Ландфольк. Однако если не принимать во внимание «реликтовые партии», то это не имеет никакого значения. «Консервативную революцию» творили отдельные личности, которые вовсе не входили в состав тех партий, так как они не находят в них востребованной нормы, именно по этой причине они отстранялись от крупных политических партий.

Можно ли подвести под все личности один общей социальный знаменатель? Можно ли в данном случае градировать консервативно-революционное движение с социологических позиций? Подобному искушению поддаются в первую очередь марксисты, очень часто занимаясь оценкой мировоззрения, стоя именно на таком «фундаменте».

При этом национальный взгляд на вещи трактуется всего лишь как романтическое бегство от реальности, предпринятое затертыми между пролетариатом и крупной буржуазией представителями среднего класса и мелкого бизнеса. В то же самое время младоконсервативные воззрения марксисты представляют как защитную реакцию как раз той самой крупной буржуазии против набирающего силу четвертого сословия. Национал-революционерам отдали на откуп честное намерение свергнуть буржуазно-гражданское господство. Поскольку речь шла большей частью о привыкших подчиняться приказам фронтовых офицерах, которые оказались не в состоянии включиться в пролетарское движение, то их революционный импульс, вызванный романтическими порывами, был непроизвольным, а потому непреднамеренно якобы оказал помощь капитализму, который воспользовался национал-революционерами в качестве неистовых «наемников».

Несмотря на то, что принято разделять социологию автора и социологию читателя, в действительности же можно установить, что представили движения фёлькише, как правило, были представителями среднего класса, например, учителями, в то же самое время представители младоконсерватизма имели более ощутимые связи с миром бизнеса. На национальнореволюционное движение действительно наложил отпечаток типаж фронтового офицера, который никак не мог вернуться из мира своих военных переживаний в гражданскую жизнь. Если же говорить о причинах, по которым те ли иные слои следуют за определенными идеями, то в этой связи надо вспомнить о «Просвещении» нашего времени, а именно психологии.

В обоих случаях неизвестную X меняют на неизвестную Y, и в обоих случаях уравнение с мировоззренческим ядром не решается. Если же обращаться к общественным слоям (социология) или отдельными индивидуумам (психология), то этот «фундамент» приписывает когда-то произошедшему то, что трактуется только через аксиомы, которые же выдвигают сами «просветители». Тем не менее, в задачи нашей работы не входит рассмотрение процесса причинности, равно как толкование его. Как уже было обозначено, нас более интересуют такие категории как «соответствие», «синхронность» и «взаимодействие». Поэтому подобные социологические и психологические отступления представляются праздной игрой разума, в ходе которой говорится, что есть «изначальное», но при этом отсутствует обязательное миропонимание.

Но при этом социологическая постановка вопроса всё-таки может быть плодотворной, если она намеревается объяснить не всё на свете, а привлекается лишь для решения отдельных, ограниченных задач. Например, в упоминавшемся выше сплетении личностей в лагере «Консервативной революции» можно отчетливо выделить три типа людей. Два из этих типов описать очень легко. Один из них — это политический активист, как он был описан в разделе 2.5 этой работы. Другой тип — это писатель, который стремится оказывать воздействие главным образом посредством своего литературного слова. Есть еще третий тип, характерный для «Консервативной революции», однако его контуры остаются неотчетливыми и размытыми.

Представление любого из мировоззрений, входящих в «Консервативную революцию», должно подаваться в виде, как оно воспринималось его участниками, то есть как образ переднего плана. Ни активисты, ни литераторы не были всё-таки ядром этого движения.

Оно было сформировано личностями третьего типа. Если выслушать описание этого типа, то можно отметить, что он во многом напоминает странных «революционных управленцев» Джеймса Бернхема.

Этот тип не встречается действующим на политических акциях. Если он что-то и написал, то самое больше это были три-четыре небольшие статьи. У него нет собственных почитателей и идейных приверженцев; ему даже не присущи таланты харизматического вида. И всё-таки он оказывает великое воздействие. Большую часть года он проводит в разъездах: он знает каждый узловой пункт в человеческой сети: он подобно пчеле переносит пыльцу с одного цветка на другой. Если он где-то останавливается, то принимает участие лишь в предварительных переговорах, но сторонится официальных мероприятий по учреждениям организаций. Он — виртуоз, играющий на рояле «прямых связей» и организации духа. Его знают немногие, но он знает многих.

Тот, кто занимается историей «Консервативной революции», рано или поздно наталкивается на следы этого «третьего типа». Но тут многих ожидает разочарование, в попытке понять его. Кем-то он переоценен, кем-то наоборот недооценен. Разве не являются намеки на его вездесущесть в большей степени рукотворным мифом, нежели политической реальностью? В любом случае историю консервативно-революционного движения нельзя целиком писать, опираясь лишь на «третий тип» — в данном случае она утонула бы в догадках и предположениях. Впрочем, если делать ставку на политических активистов, то история не была бы конкретной, так как «Консервативная революция» лишь отчасти вплетена в ткань политической истории. Ибо «Консервативная революция» — это, прежде всего мировоззренческое движение, а потому надо опираться на авторов, в нём пребывавших.

2.10. Возможности классификации в рамках идеологии

Число авторов, которых надо принимать в расчет, очень велико. Даже в рамках библиографии мы не можем упомянуть их всех. Авторы, выдержки из которых приводятся в тексте работы, стали результатом субъективного выбора, а тот был обусловлен «просеками», которые прокладывались через систематически исследуемый материал. Выбор является субъективным, хотя бы еще и потому, что цитировать приходится авторов совершенно разного уровня и разного качества.

Соотнести с конкретной идеологической группой много проще средних авторов, нежели писателей первой величины. Стержневых авторов — Освальда Шпенглера, Карла Шмитта, а также Ганса Блюхера — с очень большим затруднением можно отнести к какой-то конкретной группе. Их воздействие выходит далеко за рамки узких сообществ. Например, Ганс Блюхер благодаря большинству своих произведений может быть отнесен к «бюндише»-направлению. Тем не менее, в работе «Аристия Иисуса из Назарета» он разрабатывает учение о «первоначальной» и «вторичной» расе, повторяющую старую двухрасовую теорию, которую можно смело отнести к сфере «фёлькише». Далее следует существенный взнос в младоконсервативное наследие в части акцентирования внимания на сути королевской власти. Оно находится в разбросанных по разным томам речах о государстве, в которых отчетливо прослеживаются следы консерватизма «старого образца». Также у него можно найти места о пруссачестве, которые, по сути, подходят очень близко к национально-революционным идейным конструкциям. Аналогичным образом очень сложно классифицировать мятежный ум Карла Шмитта, Он всегда старался быть таковым, что его было проблематично «разлить в какую-то конкретную бутылку» — его можно постигнуть, только интерпретируя в конкретной ситуации.

Даже в части произведений, отобранных автором, выбор весьма субъективный. Мы изучаем только ту часть их произведений, которые находятся в непосредственной связи с «Консервативной революцией». Более поздние, и, казалось бы, более совершенные книги могут быть использованы отнюдь не всегда. Многим кажется удивительным, что мы причисляем к лагерю «Консервативной революцию) такого писателя, как Томаса Манна, хотя позже он оказался в числе самых активных деятелей лагеря «просветителей». Впрочем, ранний Томас Манн в своих «Размышлениях аполитичного» (1918 год) оказал воздействие на идеи «Консервативной революцию) более чем другие авторы. В качестве схожего примера можно привести Эрнста Вихерта. В своем раннем романе «Мертвый волю) он подробно рассматривает все старания по оформлению ново-германского религиозного движения. Уже в годы Третьего Рейха это литературное произведение выходит из печати с изображением свастики на обложке. В этой книге автор по привычке идентифицирует себя с главными персонажами — семейством Тотенвольвоф, которое исповедует странную религию меча. Однако в последующих романах, например, «Лес мертвецов» Вихерт решительно откажется от идей, которых придерживался ранее.

При этом изменение позиций вовсе не обязательно должно вестись в виде перехода с правых позиций на левые. Были известны совершенно противоположные примеры. Случались даже форменные «зигзаги судьбы)). Например, Эрнст Никит характеризовал себя сначала «левым» (1918), затем «правым» (1932), а потом вновь «левым» (1933). Впрочем, исходя из его автобиографии, можно понять, что эти перемены в значительной мере были чистой воды «тактическими уловками», а сам он спустя многие годы занимался исправлением образа. Однако очень сложно выяснить отношение к национал-социализму, который одними трактовался как «правое» движение, другими — как «левое». Отдельные из авторов издавались и после 1933 года, что свидетельствует об их переходе в национал-социалистический лагерь; о прочих авторах это известно из других источников. У третьих авторов отношение к национал-социализму было столь сложным, что его нельзя однозначно оценить ни тогда, ни сейчас. По этой причине мы должны отказаться от изучения авторов на стадии «Третьего рейха» — хотя бы потому, что мы не обладаем достаточным знаниям о внутренней истории этого режима, а потому делать поверхностные выводы было бы непозволительно и вместе с тем несправедливо.

Ограничение на «идеологию», невзирая на её носителя, естественно, ведёт к тому, что в этой книге нередко соединяется разнообразное. Один заплатил за своё сопротивление национал-социализму здоровьем или даже жизнью, другой стал перебежчиком — но они оказались собраны под термином «Консервативная революция». Даже если исключить откровенных пособников, то общая картина настолько пестра, что может быть неправильно истолкована. Далее мы пойдем через странные фантазии на тему доисторического прошлого, которые вынашивали фёлькише, к презентабельному преданию представителей младоконсервативных идей, а оттуда к национал-революционерам, которые радикально отвергают ландшафты крупных городов и надеются через растущее в них стремление к разрушению шагнуть в другой мир.

Но все же эти контуры слитком размыты, дабы по ним можно было определить явления. Чтобы не делать очертания еще более размытыми, необходимо отказаться, по крайней мере, от тех категорий авторов, которые имеют весьма опосредованное отношение к «Консервативной революции». Сначала к ним отнесли так называемых «перво-отцов». Уже давно составлены списки «перво-отцов» разных волн, в особенности после 1933 года и после 1945 года. В данном случае предпосылкой исключения является то обстоятельство, что в полемике относительно них под сборными понятиями «фашизм» и «нацизм» подразумеваются совершенно разные вещи. Некоторые прибегают к мудреным градациям, используя такие термины как «парафашизм» или «криптофашизм». На практике же может быть описано, что угодно: старый консерватизм, национал-социализм, «Консервативная революция», а также течения, находящиеся вне политики — например, теория иррационального или просто пессимистичная поэзия.

Всё то, что противоречит идеям 1789 года, рискует быть причисленным к «перво-отцам фашизма» (или «нацизма»), чем нередко занимаются бойцы передовых отрядов этих «прогрессивных» идей. В это прокрустово ложе загонятся в первую очередь такие авторы, которые вышли за узкие рамки собственной специализации. Вслед за Ницше, Достоевским и Кьеркегором формировались целые ряды подобных персон. Туда попал Карл Барт, так как его акцентирование на конечности человека становилось опасным для идей бесконечного прогресса. К «предвестникам фашизма» был отнесен ранний Хайдеггер, поскольку его «забота» была совершенно чужда помешанному на прогрессе оптимизму XIX века. Туда же попал Людвиг Клагес, так как он открыто бросал духовный вызов односторонней интеллектуальности. Эдагр Дакю был зачислен туда по причине того, что трансформировал теорию Дарвина, которая является одной из основ прогрессистского учения. Лео Форбениус — за то, что предложенная им теория культурных кругов опровергала образ линейно двигающейся вперед истории. Альфред Шулер был причислен к «перво-отцам» за его странную мистику крови, которая выступала против примитивной исчис-ляемости мира, чего её роднило с витализмом Ганса Дриша и глубинной психологией Карла Густава Юнга. Некоторые из ярых поборников прогресса идут еще дальше. К «перво-отцам» могут причислить Гераклита и Мастера Экхарта, Парацельса и Лютера, Фридриха Великого и Николая Цинцендорфа, продлевая эту странную последовательность до Шопенгауэра и Кьеркегора. В данном случае мы отказываемся от свидетельств. Любой памфлетный выпад против национал-социализма сопровождался охапками документов. Само собой разумеется, «Консервативная революция» принимает от этих мыслителей, список которых можно было бы расширять сколько угодно долго, лишь отдельные вещи. Причислять «перво-отцов» к лагерю «Консервативной революции» столь же нелепо, как передавать их «нацистам» или «фашистам». Чтобы не пытаться объять необъятное, мы ограничили эти имена рамками очевидных политических идей, в которых четко прослеживается «немецкая окраска».

Отталкиваясь от нашего определения «мировоззрения», как явления равноудаленного и от поэзии, и от науки, и от философии, можно выделить категории авторов имеющих к «Консервативной революции» лишь опосредованное отношение. Сначала выделим поэтов, в старом значении этого слова. Конечно, в этой книге будут цитироваться поэтические строфы, но только если они позволяют прояснить ценностные установки (разделы 3.5 и 3.7). Кроме этого поэзия будет упоминаться там, где необходима для постижения такого «перво-отца» как Фридрих Ницше. В то же самое время идеи «Консервативной революции» не мыслимы без поэтического влияния Стефана Георге, но всё-таки его творения имеют отдаленное отношение к теме нашего исследования.

Георге — был последним однозначным олицетворением того вида поэта, какого знала Германия, разбуженная Фридрихом Клопштоком. Многое напускное и притворное, что пристало к Георге, пожалуй, объясняется его отношением к этому утраченному статусу. Уже его «апостолы», как и можно было предположить, двигались больше по пути, который мы могли бы обозначить словом «мировоззрение». Если томики поэзии Георге — его незначительная проза в данном случае не учитывается — всё ещё принадлежат к поэтической традиции, то произведения выходцев из его «кружка» («Фридрих Второй» Эрнста Конторовича, книга о Ницше за авторством Бертрама или «Норма-дегенерация-упадок» Курта Хильденбрандта) находятся на той позиции, которая отстоит одновременно и от поэзии, и от науки, и от философии. У прочих поэтов подобный переход происходит не по границе «учитель — ученики», но проходит прямо по их творчеству. В контексте нашего исследования у Германа Бурте можно ссылаться не на стихотворения, а на роман «Вильтфебер — вечный немец», у Ганса Грима на статью «Писатель и время», у Кольбехайера на его теорию «бараков», а у Пауля Эрнста на теоретическую работу «Крушение марксизма».

То же самое относится к философам. Несомненно, что работа Макса Шелера «Гений войны и немецкая война» относится к нашей сфере изучения, но в то же самое время нет никаких сомнений в том, что сам Макс Шелер всё-таки причислятся к философам. Аналогичную позицию надо занимать и в отношении ученых. Например, «статс-биология» предложенная Якобом фон

Юкскюллем, не может быть пропущена при исследовании «Консервативной революции». Но всё-таки он, прежде всего естествоиспытатель. То же самое можно сказать об отдельных работах философов Макса Вандта, Ганса Эйбла, Франца Бёма, географа Эвальда Банзе, психолога Эриха Рудольфа Янше, педагога Филиппа Хёрдта, экономиста Вернера Зомбарта, искусствоведов Вильгельма Пиндера, Хуберта Шраде и Йозефа Стржи-говского, юристов Отто Келльройтера, Карла Ларенца, Эрнста Форштоффа и Эрнста Рудольфа Хубера, литературоведов Йозефа Наделра, Ганса Наумана, Рихарда Бенца, а также большого количества прочих. Эти ученые, равно как и философы, и поэты всё ещё остаются в предназначенных для них пределах, лишь изредка совершают вылазки в зону «мировоззрения».

Есть авторы, полностью принадлежащие к сфере «мировоззрения», но даже из их среды можно сделать исключение — это относится к т. н. «сводным братьям» «Консервативной революции». Под ними подразумеваются отдельные авторы, группы, журналы и вполне полноценные движения, которые дистанцируются как от «левых», так и от республиканских партий. Формально они очень блики к лагерю «Консервативной революции», но всё-таки не могут причисляться к ней безоговорочно. Они также предпринимают попытки, которые можно обобщить под лозунгами «третьего пути». С одной стороны эти люди видят слабость республики, с другой стороны они стремятся пройти между Сциллой коммунизма и Харибдой национал-социализма. Однако от консервативных революционеров их отличает отказ от наступательной революционности при принятии принципиальных решений. По сути своей они являются «реформистами», которые стремятся изнутри как-то укрепить, но отнюдь не снести здание республики, используя, правда, для этого чужие строительные материалы. Подобные устремления проявлялись на широком ареале и они охватывали самые разнообразные проекты. В качестве примера можно привести краткосрочное сотрудничество Демократической партии с «Народно-национальным имперским объединением» (ранее «Младо-немецкий Орден» Артура Марауна). Из этого синтеза летом 1930 года возникла «Немецкая государственная партия». То же самое происходило в кружке Хофгайсмара или в редакции «Нового вестника социализма», когда пытались разработать национальную тему в рамках марксистских установок. К этому можно также отнести Ганса-Иоахима Шепса и его «Пред-группу», которые пытались создать внутри еврейской общины боевой союз, аналогичный националистическим военизированным организациям.

Если учесть все эти исключения и то, что осталось после них, это можно считать базисом консервативнореволюционных авторов. Разумеется, в рамках данного исследования волей-неволей придется распределять внимание в соответствии с их интеллектуальным «весом». На передний план выходят «систематики» — те авторы, которые стремятся формулировать базовые воззрения, так сказать производят «образцы». «Практикам» в этой книге, посвященной истории формирования идеологии, будет уделяться внимания ощутимо меньше.

Через выработанные «систематиками» базовые понятия начиналась теоретическая разработка отдельных практических вопросов. В большинстве случаев этим занимались «практики», для которых теоретическое разъяснение было одной из частей их работы. По сравнению с «чистым искусством» «систематиков» они занималась «прикладным искусством».

Сюда же можно отнести упоминавшихся выше пангерманистов с экспансионистскими мечтаниями, а также представителей движения народного искусства, которое рассматривалось как «приложение» к общей национальной идее. В годы Веймарской республики идет формирование немецкой геополитики (Карл Ха-усхофер). Также сюда можно отнести аналогичные усилия по разработке идей немецкого сословного государства, или уже набиравших силу поборников идей расовой гигиены и расовой селекции. Подобные устремления не относятся к главным объектам нашего исследования, так как в их случае речь идет о приложении усилий в отношении идей, обнаруженных другими. Но в целом эти идеи могут быть включены в багаж «Консервативной революции».

Нельзя отрицать того, что важная область отводилась «практикам», занимавшимся работой, которой, несмотря на её важность, пренебрегали в области этих исследований. Пренебрегали, так как она казалась оторванной от идеи, в то время как именно эта деятельность с точки зрения влияния на политическую реальность могла обладать много большим значением, нежели некоторые из обсуждаемых здесь течений. Отсюда происходят духовные начинания, которые ставят своей целью сохранение немецкой самобытности, как в пограничных районах, так и за рубежом (преимущественно в Восточной Европе).

С пробуждением национализма на «Недалеком Востоке», расположенном между Германией и Россией, здесь стали собираться так называемые фольксдойче. В этой связи надо упомянуть две могущественные организации. Наибольшее количество культурных проектов было осуществлено «Немецким школьным союзом» (создан в 1881 году по образцу «Немецкого школьного союза Австрии», располагавшегося в Вене). Из него позже был выделен «Союз немцев за рубежом». Более политизированный был «Немецкий защитный союз» (основан в 1919 году), который после окончания Первой мировой войны занимался организацией немецких национальных меньшинств на территории новых государств Восточной Европы, значительная часть которых возникла после подписания мирных договоров. В Австрии действовал защитный союз «Южная Марка», который в 1925 году объединился с «Немецким школьным союзом Вены», после чего посвятил себя сохранению немецкой самобытности находившихся под угрозой итальянизации немецких национальных групп (Южный Тироль и т. д). Подобные национальные движения были сильнее на территории бывшей австро-венгерской монархии, нежели в землях так называемого «старого Рейха».

Теоретиков этих начинаний в их существенной части надо причислять к лагерю «Консервативной революции». Это становится отчетливым уже из их последовательного противостояния национал-социалистам, которые почти сразу же после прихода к власти унифицировали «Союз немцев за рубежом» и в кратчайшие сроки уничтожили все наработки, которые кропотливо создавались на протяжении десятилетия. Но об этих процессах в зарубежных общинах этнических немцев всё ещё известно очень немногое. Едва ли объективная картина происходившего смогла бы противостоять примитивной пропагандистской картинке, которая изображала всех зарубежных немцев как фанатичных приверженцев национал-социалистических идей. В этом и кроется парадокс национал-социалистической политики, что партия, в духовном плане бывшая австрийским порождением, а значительная часть её руководителей происходила из числа зарубежных немцев, поддерживала внутренних немцев и оставалась закрытой для течений немецкой самобытности за рубежом, которые выступали против «нацинально-государственных» решений в стиле империи Бисмарка.

Водораздел между зарубежными немцами и «внутренними немцами» проходит как раз через «Консервативную революцию». Однако в данном случае это был не раскол, а разновидность плодотворного разделения труда.

Вынужденные браться за выполнение непосредственных практических заданий теоретики из числа зарубежных немцев занимаются главным делом их жизни, при этом предоставляя «внутри-германским» возможность глубокой и детальной разработки основополагающих представлений. Там, где зарубежные немцы озадачены созданием «ядра» комплексных представлений, например, Макс Хильдеберт Бём с работой «Самостоятельный народ» или Герман Ульманн с книгой «Будущий народ», они предпочитают переносить своё рабочее место во «внутреннюю Германию». Это является обоснованием того, почему мы преимущественно занимаемся «внутри-германским» сектором «Консервативной революции».

Если бы собрали вместе всех нужных нам авторов, то вновь бы возник вопрос, по какому принципу их надо группировать. Их можно сортировать по цвету волос или особенностям телесного сложения, а можно только, исходя из того, что они написали. Явно не хватает попытки классифицировать «Консервативную революцию» в соответствии с идеологиями, так сказать, разложить её по «измам». А это вынуждает создать полный каталог различных «измов». В свое время Вернер Зомбрат в работе «Немецкий социализм» привел перечень, состоящий из 187 словосочетаний, ассоциируемых со словами «социализм» и «социалистический». Можно проделать аналогичную работу и с нашим материалом. Из случайно выбранных публикаций, предпринятых как сторонниками, так и противниками «Консервативной революции», мы выбрали часто используемые наименования. Это хотя и не полный, но уже дающий представление значительный список:

всегерманский

старо-консервативный

арийское движение

аристократический консерватизм

авторитарный

бюндише

бюндише социализм бюндише-революционный Civitas Dei Germanica немецкое движение немецкий подъем немецкий ренессанс немецкая революция немецкое восстание немецкий большевизм немецкая идея немецкий социализм немецкие германо-верующие немецко-национальное третий фронт треть общность третья партия третья империя третий путь фронтовой дух Тайная Германия генерал-социализм языческий империализм героическая объективность героический нигилизм героический реализм героический социализм

Германикум империя

Тевтонская империя

юный фронт

младо-правые

младоконсервативный

младо-национализм

младо-социализм

сражающийся Ландфольк

консервативная оппозиция

консервативная революция

консервативный социализм

консерватизм

кристо-германский

движение Ландфольк

военный социализм

национал-большевизм

национальная оппозиция

национальная революция

национальный социализм

национализм

национал-коммунизм

национал-нигилизм

национально-революционный

натуралистичный консерватизм

новый фронт

новый национализм

новый реализм

нордическое движение

нордическая идея

органичный социализм

организицизм

пангерманский

плебейский консерватизм

прусский нигилизм

прусская революция

прусский социализм реакция

правая оппозиция реставрация

революционный консерватизм революционный национализм революционный Ландфольк внешний консерватизм Черный фронт солдатский национализм социальный милитаризм сословное движение сословный социализм тоталитарный трагическое мировоззрение «троцкизм» (в переносном смысле) движение фёлькише фёлышше-национализм фёлькише-социализм фёлькише-национальный большевизм фёлькише-революционный народный консерватизм народный социализм Вторая революция Вторая Реформация

Как уже говорилось выше, данный список неполный, а потому отталкиваться только лишь от приведенных здесь наименований не является целесообразным. Если в него не попали совершенно расплывчатые термины «фашизм» и «нацизм», то в нём остался не менее аморфный, связанный с ведением духовной войны термин «нигилизм». Приведенные в списке названия находятся на разных уровнях, нередко они пересекаются между собой. Одни были придуманы самими участниками движения для собственного обозначения, другие были рождены их противниками. Пригодным для использования итогом от составления этого списка является констатация того, что вновь и вновь в обнаруженных словосочетаниях идет объединение на первый взгляд несовместимого, «правого» и «левого». Если нет намерения заниматься бесконечным лингвопоиском, то общие контуры лучше выявить другим способом. Тогда можно использовать для наименования общих групп наиболее употребительные названия, что мы и сделаем позже. Это «фёлькише», «младокон-серваторы», «национал-революционеры», «бюндише» и «движение Ландфольк».

Даже маленькие идеологические вывески являются достаточными для классификации на основе важных понятий. Это нам напоминает об утрате понятием своего прежнего предназначения. В литературе, рожденной в лагере «Консервативной революции», подобные понятия очерчены и представлены противопоставленными друг другу парами. В них отчетливо прослеживается стремление объединить расколотую Германию: правое — левое, национализм-социализм, консервативный — революционный, протестантизм — католичество, северогерманский — южногерманский, органический — механический, индивидуализм — коллективизм. Во всём этом видно стремление к единению через «Консервативную революцию», через «национально-революционную» «третью партию».

Там, где понятия не находятся в парадоксальном противопоставлении, они незамедлительно становятся вольно трактуемыми. В качестве примера можно привести изданный в 1932 году Фрицем Бюхнером сборник «Что такой Рейх?». В нем различные деятели (преимущественно консервативные революционеры) отвечали на вынесенный в заголовок книги вопрос. Казалось бы, что они рассуждают об одной и той же вещи. Но выходец из Трансильвании Эрвин Рейснер заявил, что «корона немецкого Рейха может нестись только в имени его, которое сияет на кресте». В то же самое время житель Нижней Саксонии Ганс Гримм говорит: «На протрезвевшей заре едва ли можно что-то сделать с наследием германо-христианского венчания, так как оно в действительности никогда не совершалось».

Не случайно в нашем исследовании часто будет упоминаться борьба между понятием и образом: это один из важнейших духовных признаков нашего времени. Поэтому единственным процессом, действительно ведущим к основе, является распределение идеологий согласно образам. «Консервативная революция» является наглядным примером того, что привычные понятия всё чаще и чаще будут становиться пешками в игрищах неявных тенденций.

По этой причине желание всеобъемлюще и основательно охватить «Консервативную революцию» и её произведения только лишь посредством четко определенных понятий — это какое-то донкихотство, сравнимое с тем, как если бы исследователь Средневекового мира обращался только к латинским источникам. Или же, как еще более наглядный пример, тот же самый исследователь пытался бы постигнуть феномен Мастера Экхарта только через латинские документы. Каждая из подобных попыток в итоге заканчивается стремлением узнать, что же было сказано на иных языках.

Каркас, на котором покоились понятия, был разрушен и оставил понятийный мир в бессвязном хаосе. С образами дело обстоит иначе. Они, пожалуй, так же были прислонены к упомянутому каркасу, однако не были полностью от него зависимы, как это было с понятиями. У понятий было безусловное превалирование. Каркас был отмерен как раз под существующие поня-

тия, в то время как в отношении образов всё было произвольно и спорадически. Таким образом, крушение каркаса не причинило особого ущерба образам, а напротив — высвободило их. И только после этого крушения стало постепенно различимо, что у образов есть их собственный порядок.

Подмена понятия образом становится характерной даже для науки, в перспективе мы будем иметь дело с движением от понятийных к «физиономическим» наукам. Последние, как например, исследования Карла Густа Юнга, посвященные «архетипам», уже будут в состоянии нам явить другие первостепенные образы. Мы хотели бы использовать для обозначения мировоззренческих образов слово «образец», так как по сравнению с «прообразом» и схожими терминами это слово нам кажется более удачным для передачи неопределенности начала подобных исследований.

То, что в рамках «Консервативной революции» имеются подобные «образцы», становится более чем очевидно по мере того, как долгое время работаешь с материалом. В то время как внешние понятия — «оболочки», в которые нередко запрятаны образы, со временем растворяются, укутанные в них образные представления концентрируются, группируются, набирают силу. Цель нашего исследования состоит в том, чтобы показать, как некоторые из этих «образцов» стали узнаваемыми: один из них, который кажется находящимся даже выше самой «Консервативной революции», и множество «под-образцов», которые подчиняются «над-образу». Очерчивание этих «образцов» позволит нам выявить их сердцевину, и это есть самый важный процесс.

Однако нельзя не учитывать трудности, связанные с тем, что нет никаких четких методик для подобного рода действий. Если прибегнуть к помощи понятийных инструментов, то образы сразу же исчезают, что мы должны помнить еще по временам школы. И вновь нам будет не отчего оттолкнуться. С другой стороны «доработка» «образцов» не является сугубо научной задачей. Таким образом, остается лишь анализ входящих друг в друга образов и понятий, что может дать осязаемые результаты. Наша подача «образцов» при этом остается описательной и контурной — большее было бы сознательным подлогом.