Глава 11

Театр был уныл и провинциален, зато сцена сразила. Насколько я поняла, шла генеральная репетиция к какому-то концерту. Декорации с яростно-народным размахом изображали бескрайнее пшеничное поле, на котором два кроваво-красных комбайна собирают урожай. Сверху, средь нарисованного голубого неба в пузатых тучках, большими кровавыми буквами рдела лаконичная надпись:

ХЛЕБ — ВСЕМУ ГОЛОВА!

Посереди сцены царил колоссальный сноп, увитый гирляндами из бумажных цветов, вокруг которого и разворачивалось основное действо. Рядом со снопом стояла толстая тетка в цветастом сарафане и что-то пела невозможно высоким голосом, от которого закладывало уши и хотелось сглотнуть (увы, слов я не разобрала).

Только я вошла в зал, как тут же из-за кулис на сцену лихо выскочил мужик в блестящем зеленом одеянии с густо нашитыми сверху колосьями и в лосинах поросячье-телесного цвета (честно скажу, я сперва даже решила, что он вообще там голый). Метнув в зал горсть зерна, мужик этот проскакал вокруг снопа раза два, и вдруг горестно возвопил, умоляюще протягивая руки то к залу, то к снопу; я попыталась прислушаться, но тут оркестр грянул что-то яростно-народное, и я чуть не оглохла.

Мужик, то похохатывая, то с причитаниями, еще немого пометался по сцене и ретировался обратно за кулисы, еще раз щедро швырнув зерна напоследок. Следом за ним убежала и тетка в сарафане, напевая что-то яростно-народное.

Затем на сцену выскочили две девушки тоже в сарафанах и красных косынках и, держась за руки, весело запели, по очереди:

— Хлеба к обеду в меру бери!

— Хлеб — драгоценность, им не сори!

Следом, с лихими плясовыми коленцами, появились раскудрявые парни в сапогах и косоворотках и задорно подхватили:

— Мелиорация — дело всенародное!

Потом выбежало еще много-много девушек, но уже без косынок, зато в веночках. Они стремительно изобразили двойной хоровод вокруг снопа и грянули что-то типа:

— Тру-ля-ля! Тру-ля-ля!

Так вот, демоническая Олечка была среди тех, что в веночках!

Честно говоря, я обалдела. Почему-то я думала, что Светкина непутевая мамашка — должна, как минимум, стоять возле снопа. А она даже не во втором составе. Ну, ладно. Но то, что у нее уровень «тру-ля-ля» — окончательно похоронило мою веру в высокое искусство, или я чего-то в этой жизни не понимаю.

Ладно, пусть.

Дождавшись, пока грустный мужчина с невозможно еврейскими глазами и в куцем пиджачке скомандует перерыв, я скользнула в боковой коридор, где располагались гримерки. И тут статус Олечки меня окончательно добил — она делила гримерку с еще полтора десятками девиц всевозможного возраста и весовых категорий.

Когда я вошла, суета там стояла как в конюшне перед скачками во время Эпсомского Дерби. Стараясь дышать через раз, я лавировала промеж потных актрис, хлопотливых костюмерш, нервных гримерш и одного поддатого электрика в синей спецовке, который бросал на полураздетых девиц умильно масляные взгляды.

Наконец я добралась до противоположного края и обнаружила там демоническую Олечку, которая переругивалась с тщедушной девицей в красной косынке. Не знаю, в чем суть конфликта, но судя по всему, девица была настроена крайне решительно и уступать явно не собиралась.

— Это подарили мне! — разорялась она, перетягивая к себе вялый рассыпающийся букет гладиолусов. — Альфред подарил!

— Мне! Отдай! — закричала Олечка, но девица не отдавала.

— Дура!

— Сама дура!

— Старуха! На пенсию иди! — неосмотрительно крикнула девица, и разобиженная Олечка яростно выхватила несчастные гладиолусы из рук соперницы, швырнула на пол и принялась неистово топтаться.

— Вот тебе! Вот! Лахудра!

Народ в гримерке, почуяв скандал, завис, на секунду разговоры стихли, но, не увидев ничего сверхэпатажного, суета забурлила, как обычно. Видимо здесь такие разборки были вполне обычны.

— Я все расскажу Альфреду! — напоследок выдала столь несправедливо униженная девица и предпочла тут же быстро ретироваться.

Олечка же жаждала взять позиционный реванш, она сорвала веночек с головы и злобно метнула его в соперницу. Но веночек был кособоким, что значительно скорректировало траекторию полета, поэтому он угодил в поддатого электрика, который воспринял это как знак и тут же полез знакомиться.

Отмахиваясь от надоедливого электрика, Олечка внезапно увидела меня. Ноздри ее гневно раздулись:

— Ты! — закричала она и ринулась ко мне, оттолкнув беднягу электрика.

Я даже испугалась, думала, она меня сейчас бить начнет.

— Воровка! — закричала демоническая Олечка, приближаясь, — Ребенка моего украла!

Разговоры стихли моментально, и абсолютная тишина накрыла гримерку. На меня со жгучим любопытством уставились полтора десятка жадных до зрелищ бабских взглядов.

— Ольга! — очень громко и торжественно сказала я, — твоя дочь у меня дома. Василий Павлович привел. Можешь забирать. Тебе ее сюда привести или ты сама заберешь?

Олечка аж поперхнулась воздухом, и цвет ее лица стал багрово-багровым.

— И чемоданчик со Светочкиными вещами собран, — неумолимо продолжила я, — все перестиранное-переглаженное… и носочки с помпончиками тоже.

Демоническая женщина икнула и, нервно озираясь, схватила меня за рукав и потащила к выходу, по дороге огрызаясь на чересчур заинтересованных остальных демонических женщин и по совместительству коллег по высокому искусству.

Мы очутились в каком-то закутке, судя по запахам — курилка.

— Ты что! — зашипела Олечка и выдала резюме, — ты тварь!

— Будешь обзываться — схлопочешь по морде, — меланхолично ответила я и вполне доброжелательно улыбнулась.

Видимо улыбка у меня вышла не очень, так как Олечка резко сдулась.

— А теперь по делу, а то мне некогда, — отчеканила я. — Твой ребенок у меня, на Ворошилова. Супруга твоего Валеева привела. Так что иди забирай или я сейчас ее сюда приведу. Надоели вы мне. Все.

— В смысле забирай? — явно струхнула Олечка и заискивающе добавила. — Я не могу.

— А мне фиолетово, — пожала плечами я, — твой ребенок, ты и занимайся.

— Но у меня гастроли! — тряхнула волосами Олечка, и ресницы ее взволнованно затрепетали. — Месяц по области, а потом две недели в соседней. И вообще, я живу в искусстве, а это — ночные концерты и спектакли, мне некогда ребенком заниматься!

— Это твои проблемы, — не повелась я.

— Лида, ну, забери, — заныла демоническая Олечка, — у тебя своих детей нет, да и старая ты уже рожать, пустоцветом зря живешь, а так хоть Светлана будет. Это же хорошо, когда есть дети.

— Братика Валеру попроси, пусть заберет, — не поддалась на манипуляцию я, — и мамашку свою.

— Мать эгоистка, — скривилась Ольга, вытащила папиросу и прикурила, с четвертой попытки. — А Валерка идиот.

— Так что, органы опеки вызывать? — поинтересовалась я, равнодушно.

— Нет! — всплеснула руками Олечка, — не надо! Прошу тебя!

— Так сама забирай, — вернулась на второй круг я. — При живых родителях ребенок — сирота.

— Лидочка, дорогая, — вдруг заюлила демоническая женщина, — я же к тебе всегда хорошо относилась…

— Угу, например, квартиру разнесла и на кухне нагадила, — согласно кивнула я и переспросила, — так тебе лучше ее сюда привести?

— Лида! — демоническая Олечка упала на колени, заламывая руки, и безудержно горько разрыдалась, с надрывом, — Лида, ты — ничего не понимаешь… Есть много людей, которые лгут из жалости к ближнему… я — знаю! Красиво, вдохновенно, возбуждающе лгут!.. Я — знаю ложь! Кто слаб душой… и кто живет чужими соками — тем ложь нужна… одних она поддерживает, другие — прикрываются ею… А кто — сам себе хозяин… кто независим и не жрет чужого — зачем тому ложь? Забери Светлану!

— Это что-то из Островского? — глубокомысленно предположила я.

— Из Горького, монолог Сатина, пьеса «На дне», деревня, — вытерла крокодильи слезы Олечка и жадно затянулась сигаретой.

Я взялась за дверную ручку:

— Никуда не уходи, а то тут оставлю, будешь потом с милицией сама разбираться.

— Лида! — предприняла последнюю попытку любящая родительница, — послушай! Оставь ее у себя, умоляю! Я заплачу. И претендовать не буду. Никогда в жизни!

Вот это уже более конструктивный разговор.

— Не интересует! — отрезала я и уточнила. — Да и что там у тебя есть, рублей десять, небось? Как раз носочки с помпончиками новые ребенку купишь.

— Есть! — возбужденным шепотом поделилась Олечка, глаза ее при этом горели почти инфернальным блеском. — Дам сто… нет, двести рублей!

— Нет, — категорически покачала головой я. — Ребенок должен жить с родителями.

….

В общем, после небольшого, но весьма оживленного торга, мой словарный запас обогатился сразу двумя монологами (монологом Гамлета, о бедном Йорике, и монологом Глумова из «Записок негодяя» Островского), а мой кошелек пополнился почти на пятьсот рублей (если быть точной, то на четыреста восемьдесят девять).

Прощаясь, я заставила Ольгу написать расписку, что она не претендует на Светку и распрощалась, оставив безутешную мать оплакивать злодейку-судьбу, а также потерю единственной дочери и четыреста восьмидесяти девяти рублей.

Теперь мой путь лежал к «обожаемой» пока еще свекрови, Элеоноре Рудольфовне.

Знакомый дом встретил меня все той же торжественной прохладой и изысканными ароматами, доносившимися из кухонь приличных людей.

Так сыто пахнет достаток.

Хоть было уже очень поздно, я решила, что родственникам можно и без чинов, поэтому позвонила в дверь и застыла в предвкушении.

В общем, если в двух словах, то Элеонора Рудольфовна, мягко говоря, не так чтобы и сильно обрадовалась моему появлению. Очень хорошо, что топора у нее в руках в тот момент не было. А уж причина, по которой я пришла, вызвала еще целую бурю эмоций. Игнорируя элементарные законы гостеприимства, дражайшая свекровь разразилась такой экспрессией, на фоне которой монолог о бедном Йорике, и даже колоритная речь из «Записок негодяя», выглядели бледно и неубедительно.

Лидочкина свекровь была оппонентом опытным и торг за Светку растянулся на добрых два часа. В результате потерю любимой и единственной внучки, «родной кровиночки» для семейства Горшковых, Элеонора Рудольфовна вынуждена была оценить аж в тысячу рублей (пятьсот за нее и пятьсот за Горшкова). В отказной расписке я заставила ее поставить личный автограф и сбегать разбудить болезного Горшкова, чтобы расписался тоже и впредь не претендовал, а то мало ли.

Богема, ведь.

Через два часа, злобно ухмыляясь, я шла по ночному проспекту домой и размышляла.

Итого отец Светки, мать Светки, бабушка Светки и дядя Светки обошлись суммарно в одну тысячу восемьсот восемьдесят девять рублей.

Ну, ладно.

Насколько мне известно, купить новый автомобиль — от четырех до пяти-семи тысяч и выше. А с рук можно взять и за две с половиной. Семь тысяч я быстро не соберу, а вот на подержанный «Москвич» вполне поднасобирать можно.

Дома мне предстоял серьезный разговор с Риммой Марковной, хоть и поздно уже. А вот завтра в обед я планировала навестить «опиюса» и обсудить с ним подробно график воспитания дочери его сожительницы, и рассчитывала я получить рублей семьсот, не меньше. Все ж не чужой человек Светке, практически отец творческого семейства.

Затем мне предстоял поход в институт, нужно донести обещанные документы и узнать расписание вступительных экзаменов.

А уж потом, после этого, надо заскочить в органы опеки и попечительства, благо это совсем рядом… Нехорошо же, что маленького ребенка родители бросили у чужих людей… а Лидочка Горшкова — совершенно посторонняя тетя. Очень надеюсь, бедного ребенка рано или поздно вернут непутевым родителям.

В общем, планов — громадьё.

Загрузка...