ПОДПИСЬ ПРЕМЬЕРА

Эту подпись я видел под самыми разными бумагами. Сжатую до двух букв — АК — под текущими поручениями, резолюциями. На деловой почте, записках-сопроводиловках встречалось: А. Кос — и завиток. И наконец, под правительственным решением, документом государственного масштаба — тщательно и четко: А. Косыгин. На глазах Николая Константиновича Байбакова не раз появлялась именно такая полная подпись.

Из нескольких примеров, которые вспомнились Байбакову, когда он говорил, как осмотрительно Косыгин принимал крупные решения, выбираю один. Это нашумевшая история с выпуском кормового белка на нефтеперерабатывающем заводе в городе Кириши Ленинградской области. Во второй половине 80-х годов, когда в печати стало посвободнее, страна услышала о массовых протестах горожан. Люди, защищая свое право на жизнь, требовали остановить завод, который травит их. В конце концов производство кормового белка в Киришах и на других предприятиях было остановлено. Жаль, что Алексей Николаевич не мог уже узнать об этом, убедиться в своей правоте.

«В начале 70-х годов, — вспоминал Н. К. Байбаков, — я получил указание ЦК КПСС подготовить проект совместного постановления ЦК и Совмина о широкой программе производства искусственного белка из парафинов нефти (БВК) для животноводства и птицеводства. Как известно, проблема обеспечения кормами, обогащенными искусственными белками, еще окончательно не решена. Несбалансированность кормов по белку и аминокислотам приводит к тому, что ежегодно перерасходуются миллионы тонн зерна, а время откорма возрастает на 30–40 процентов. А ведь увеличение продуктов питания, содержащих полноценный белок, должно базироваться на развитом птицеводстве и скотоводстве.

Проблема БВК была известна, так как опытно-промышленное производство его было организовано еще в 1965 г. Кормовой белок из парафинов нефти прошел медико-биологические испытания как кормовая добавка для домашних животных, птиц, рыб, пушных зверей, и в результате было признано целесообразным наладить его выпуск. Министерства, которые должны были создать мощности по производству БВК, представили свои предложения. Академия наук и Минздрав СССР доложили о безвредности его использования. На основании этих данных Госплан подготовил проект постановления.

Все члены Политбюро ЦК КПСС, кроме Алексея Николаевича, высказались за проект. Косыгин счел его преждевременным. По его мнению, БВК из нефтяных парафинов все-таки не прошел всестороннего испытания, досконально не установлена его безвредность и для подведения итогов этой работы потребуется не один год. Несмотря на выступления президента Академии наук СССР А. П. Александрова и министра здравоохранения Б. В. Петровского, которые утверждали, что БВК уже апробирован на нескольких поколениях животных и птиц и при этом не выявлено никаких отрицательных последствий, Алексей Николаевич все же остался при своем мнении.

Председатель Совета Министров против, Политбюро — за. Решение принято. Началось строительство цехов для выпуска кормового белка. В мясных рядах, несмотря на обещания скорого изобилия, граждане больших перемен не увидели. А вот в ветерке, который тянул с заводов, быстро почувствовали что-то нехорошее. Посыпались жалобы на плохое самочувствие, бронхиальную астму, аллергию. Болели взрослые и — чаще — дети. Прав оказался Косыгин в своих опасениях».

На «Уралмаш» можно положиться

Другой пример — когда Алексей Николаевич всей силой своего авторитета поддержал металлургов и машиностроителей, которые первыми в мире создали и освоили установки непрерывной разливки стали (УНРС). Эти события на памяти Николая Ивановича Рыжкова и Серафима Васильевича Колпакова, инженеров Божьей милостью, лауреатов Государственной премии за те самые установки, на которых сегодня разливает сталь вся мировая металлургия.

Серафим Колпаков вскоре после Великой Отечественной войны пошел следом за старшим братом в Липецкий горно-металлургический техникум — стипендия была подспорьем в большой семье, оставшейся без отца. Потом в его биографии был старый уральский завод в Аше, городке, спеленутом горами, предложение пойти помощником мастера.

— Что я, за ним буду тенью ходить? Он мне своих знаний все равно не отдаст. Лучше я на всех участках поработаю бригадиром.

Эта привычка — до всего дойти своей головой, во всем разобраться самому сопровождает его и помогает на всех житейских этапах. В конвертерном цехе Новолипецкого комбината инженер Колпаков начал с мастера, хотя по стажу работы и записям в трудовой книжке другой на его месте претендовал бы на ступеньку повыше. Став директором крупного завода, не постеснялся лично разобраться в документах, которые сопровождали железнодорожные вагоны, пройти по всей транспортной цепочке, чуть ли не по каждому километру железных дорог предприятия. Его знания — убежденность эксперта, кругозор профессионала, а не дилетанта, которых столько приклеилось к нашей промышленности. Потому-то так внимательно прислушиваются к замечаниям доктора технических наук Колпакова в Госдуме, Совете Федерации. По его рекомендации законопроект о реформах железнодорожного транспорта был отправлен на доработку.

— У нас есть прекрасные примеры из жизни нашего общества, особенно при Алексее Николаевиче Косыгине, — говорил Колпаков на парламентских слушаниях в Госдуме. — Серьезные государственные проблемы тогда сначала экспериментально «обкатывались» в отдельных регионах, и только после этого принималось решение.

Разумеется, ссылка на Председателя Совета Министров СССР не была случайной. Колпакову посчастливилось познакомиться с Косыгиным еще в бытность заместителем начальника кислородно-конвертерного комплекса. Алексей Николаевич по своей давней привычке присматривался к подрастающим индустриальным кадрам и оценил в Колпакове незаурядный инженерный талант, умение организовать людей на большое дело.

Серафим Васильевич пишет о своих встречах с Косыгиным воспоминания, несколько страниц с очень интересными эпизодами передал мне. Конечно, самое заметное место в них занимают события, связанные с освоением установок непрерывной разливки стали — нашего, отечественного изобретения. Опытную установку построили на «Уралмаше», а первый в мире промышленный комплекс — в Липецке. Продавали лицензии за рубеж, да не в Африку, а в Японию. Косыгин, не доверяясь чужим впечатлениям и справкам, непосредственно интересовался этой тематикой, не раз приезжал в Липецк.

В первый приезд Алексея Николаевича перестраховщики, желая сделать, как лучше, оконфузились. Директор, ожидая премьера, приказал остановить проведение серийных плавок, чтобы показать гостю весь цикл. Но гость задержался на два часа. За это время чугун потерял температуру, конвертер остыл и, когда премьер приехал, то увидел… аварийную разливку. За попытку устроить показуху Косыгин резко отчитал директора завода. Вскоре ему пришлось менять место работы.

…Конвертерный цех и установку непрерывной разливки собирались строить и в Донбассе, на заводе «Азовсталь». В ту пору такие масштабные решения рассматривались на Политбюро ЦК КПСС. Именно сюда и обратился с возражениями директор «Азовстали», человек в отрасли весьма авторитетный. Наши установки, мол, негодные, следует купить западные. Косыгин позвонил Колпакову:

— Ваше мнение, Серафим Васильевич?

— Я очень уважаю товарища Лепорского, — ответил Колпаков премьеру, — но он здесь ни разу не был и не видел, как работают наши установки. На каких основаниях он делает вывод, не могу сказать.

— Действительно ни разу не был? — переспросил Косыгин. — Вы мне интересную мысль подали.

Косыгин и Колпаков беседовали утром. А вечером того же дня в Липецк пожаловал гость — директор «Азовстали» Лепорский. Установка ему очень понравилась. В общем, на «Азовстали» начали строить комплекс с нашим оборудованием, а купить на Западе по совету Колпакова решили современный прокатный стан — в этом деле наша металлургия действительно отставала. Как оказалось, в систему управления западными станами были заложены элементы от ракет «Першинг», а в нашем отечестве двойные технологии хранились под двойными замками.

Но еще раньше машиностроителям и металлургам пришлось мучительно долго убеждать оппонентов из ЦК КПСС, Минчермета, да и правительства, где куратором металлургии значился Н. Тихонов. Довод был один — «Уралмаш» не имеет опыта изготовления такой техники, а Запад уже отработал свою конструкцию.

— Пока у нас шли многочисленные дискуссии, — вспоминает Н. И. Рыжков, — на Западе уже были созданы и работали подобные машины. Произошло то, что часто бывало в нашей истории: наши идеи вернулись к нам же из-за рубежа. Время шло, уже возводился цех, а какие машины там будут установлены — не ясно. Постепенно вопрос дошел до правительства страны, а затем и до его председателя А. Н. Косыгина.

Однажды утром в моем, уже директорском кабинете раздался по ВЧ звонок. Звонил Косыгин:

«На заседании Президиума правительства будет рассматриваться вопрос о закупке за рубежом пяти установок для Новолипецкого завода. Мне доложили, что вы против. Так ли это?»

«Да, — отвечаю я. — Мы против. Уже несколько лет у нас работает опытная установка, лицензия продана в Японию. Наши конструкторы тщательно отслеживают, что делается на Западе в этом отношении. Мы готовы изготовить это оборудование».

«Вопрос серьезный и ответственный, — говорит Алексей Николаевич, — это ведь крупнейший цех в стране, а не ваша опытная установка. Прошу сегодня обсудить еще раз эту проблему с вашими специалистами и завтра доложить мне окончательное решение».

Я собрал ведущих специалистов, руководителей завода, рассказал о разговоре с Председателем Совета Министров СССР. Мнение у всех нас было одно — держаться до конца. Трудная была для меня наступившая ночь. Не подведем ли?

Утром позвонил Косыгину. Быстро соединили. Доложил ему о нашем решении. Реакция его была спокойной:

«Рассмотрим мы ваше мнение на Президиуме, но не забудьте об огромнейшей ответственности».

«На «Уралмаш» можно положиться», — сказал я и попросил принять меня, чтобы решить насущные проблемы завода.

«Вам позвонят, — ответил Косыгин. — Готовьтесь».

Через несколько дней мы узнали: принято решение об изготовлении четырех установок на «Уралмаше» и закупке одной — для «подстраховки» в ФРГ. Из секретариата Косыгина сообщили о дате встречи у премьера. Мы подготовили два блока вопросов: реконструкция «Уралмаша» и социальная сфера. Многие рабочие прославленного завода все еще жили в бараках, хотя после войны прошло уже почти три десятка лет.

…Когда я вошел в кабинет Председателя Совета Министров СССР (здесь через десять лет предстояло работать и мне), Косыгин спросил меня в упор:

«Решение правительства вы знаете. Но при личной встрече объясните мне мотивы вашего поведения. Ведь ответственность вы взяли на себя огромнейшую. Может быть, было бы лучше купить все установки за рубежом, вы бы их тщательно изучили и с уверенностью изготовляли в дальнейшем для других металлургических заводов? Кроме того, вы ведь знаете, что сейчас все постоянно стремятся что-то купить за рубежом, а вы занимаете совсем противоположную позицию».

«Алексей Николаевич, — ответил я, — если страна намерена всегда покупать это оборудование за рубежом, тогда такое решение было бы правильным, но не верьте тем, кто говорит, что можно механически скопировать машину, и она навсегда будет передовой. Поверьте мне, машиностроителю, что каждая машина совершенствуется только в процессе производства, а не слепого копирования».

Впереди были годы невзгод и радостей. Как все новое, установки, кроме преимуществ, имели и недостатки. Шло тяжелое освоение новейшей технологии. Мои старые «оппоненты» не упустили возможности основательно «попинать» меня, уже первого заместителя министра. Бока намяли мне основательно, но я каждый раз заявлял Косыгину, что это временные трудности. Так оно и произошло. Установки заработали стабильно и работают по сию пору, а «подстраховочную» из ФРГ доводили до ума на «Уралмаше».

На той памятной для Николая Ивановича Рыжкова встрече премьер внимательно рассмотрел перспективы завода. Поддержал предложения, которые дали «Уралмашу» второе дыхание. Дошла очередь до второго вопроса — жилье. Генеральный директор разложил на столе фотографии: вот в таких бараках бедствуют уралмашевцы. Уезжал Рыжков с решением премьера: до конца года, а лето уже перевалило за экватор, построить для «Уралмаша» стоквартирный дом.

С той встречи Рыжков вынес впечатление, которое после, когда он уже работал в Москве, бывал на заседаниях правительства, только окрепло:

— У Косыгина была изумительная способность слушать людей. Он воспринимал разные взгляды, оценивал их как человек государственного мышления.

Вопросы из записной книжки

Вместе с Николаем Ивановичем мы листали записные книжки Косыгина. В них, особенно в последних, не раз встречаются пометки о развитии топливно-энергетического комплекса. Вот к примеру, записи из блокнота за 1974 год:

«Передача газа или переработка на месте? Уголь — переработка на месте или перевозка по железной дороге? Вопросы энергетики в районе газа?»

— Алексей Николаевич, как видно из этих записей, размышлял о стратегических направлениях развития экономики, — комментирует Рыжков. — Не на все эти вопросы удалось тогда найти ответы. Когда я стал Председателем правительства, мне пришлось столкнуться, наряду с другими, и с этими задачками.

Если говорить о газе: передача или переработка на месте? После тщательного анализа мы пришли к выводу: эффективнее, выгоднее перерабатывать природный газ на месте, извлекать компоненты для производства целой гаммы изделий и только после этого — передача.

Я до сих пор считаю, что была сделана огромнейшая ошибка, когда в конце 80-х — начале 90-х годов под давлением дилетантов были заброшены проекты по переработке газа. Уверен, Россия еще вернется к этим проектам, вспомнит о Канско-Ачинском топливно-энергетическом комплексе (КАТЭК), да и о других проектах, задуманных Косыгиным.

Восклицательных знаков в записных книжках Косыгина нет. А вот вопросительных много — и это характерно для человека, который знает цену своему решению, своей подписи. Проверили новацию, испытали на практике — тогда можно и решать. Так было, например, с реорганизацией системы материально-технического снабжения, на чем настаивали многие производственники. Прежняя, когда из Центра распределялся каждый гвоздь, стала анахронизмом. Предлагалось создать территориальные органы материально-технического снабжения. Новую структуру Косыгин обсуждал с директорами, которых приглашал к себе. Среди них был и Колпаков. Сначала провели эксперимент в Ленинграде — он продолжался год. И только после этого, оценив результаты, приступили к созданию территориальных органов по стране. Начальник территориального УМТС нес персональную ответственность перед государством за работу промышленных предприятий наравне с директорами заводов.

— Через три месяца Косыгин вновь собрал нас, хозяйственников и снабженцев, — вспоминает Серафим Васильевич. — Оценили, как идет работа по-новому, наметили, как двигаться дальше. Вот это государственный подход.

…Однажды в нашей стране, где время от времени что-нибудь попадало в дефицит, с прилавков вдруг смели электролампочки. Люди приносили на работу перегоревшие лампочки, а целые выкручивали. Косыгин вызвал министра электротехнической промышленности А. Антонова. По мнению министра, для ликвидации дефицита следовало срочно построить четыре электроламповых завода. Алексей Николаевич попросил объяснить: что же все-таки произошло? Как оказалось, министр распорядился устанавливать в лампы нить накаливания строго по расчету, как это делается на Западе.

— У нас ведь качество электричества постоянно отклонялось, — комментирует ситуацию Колпаков (он был участником того совещания). — Лампочки при этом быстро перегорали. Алексей Николаевич сделал серьезное внушение министру и приказал немедленно восстановить ранее действующую длину нити. Так быстро ликвидировали один дефицит.

…Дошла очередь до строительства в Липецке второго кислородно-конвертерного комплекса. Собралось большое совещание. Вел его Косыгин. Министры, начальники главков, директора машиностроительных заводов. О ходе строительства докладывал Колпаков. В отделении непрерывной разливки стали еще не было половины фундаментов. После доклада и выступлений строителей, монтажников Косыгин спросил Колпакова, когда же будет первая плавка.

«Если «Уралмаш», Николай Иванович Рыжков, — ответил он, — обеспечит поставку оборудования в полном объеме не позже сентября, разольем первую плавку 15 декабря».

— Алексей Николаевич распорядился записать это обязательство в протокол, а мне сказал, чтобы я 15 декабря позвонил ему, — вспоминает о тех днях мой собеседник. — Кстати, двумя годами ранее по его команде в моем кабинете установили связь ВЧ.

Министр строительства предприятий тяжелой индустрии Н. Голдин предложил назначить Колпакова ответственным за пуск комплекса.

«Как вы, Серафим Васильевич?» — спросил Косыгин.

«Готов принять это назначение при одном условии».

«Каком же?» — оторвался премьер от своей записной книжки.

«Если все присутствующие выполнят поручения правительства».

«Я в этом не сомневаюсь, — добавил Косыгин. — Если будут срывать, звоните мне в любое время».

— Пришлось звонить? — спрашиваю Колпакова, почти уверенный в ответе.

— Нет, — отвечает Серафим Васильевич. — Мне не пришлось прибегать к помощи Косыгина.

Как много говорит этот эпизод, достойный хрестоматий по науке управления! Поручение правительства не может быть не выполнено — премьер уверен в этом. Он знает людей, которым оно передано, и уверен в них. Но, при необходимости, напоминает, спросит.

По-разному называли эту систему управления. Превозносили и отвергали. А лучше бы изучали, извлекая то, что полезно и сегодня.

Ректор Санкт-Петербургского университета технологии и дизайна Виктор Егорович Романов увлеченно занимается льном. Он — разработчик Федеральной программы «Развитие льняного комплекса России». Как же она выполняется?

— К сожалению, программы, связанные с развитием реального сектора экономики, нынешним властям мало интересны, — отвечает мой собеседник. И, помолчав, продолжает: Текстильная отрасль в России практически погибла. Между тем в советское время она давала в бюджет до 20 процентов с лишним. А сейчас, может быть, один. Почти все текстильные предприятия Петербурга в ходе приватизации перепрофилированы. Жизнь теплится лишь на немногих предприятиях. Помните, реформаторы типа Гайдара заявляли, что нам текстильная промышленность не нужна? Мировой рынок, мол, и так переполнен? Их не интересовали занятость населения, решение многих других социальных вопросов… Пока «челноки» возят одежду — она доступна для среднего человека. А в элитный магазин зайдешь, там костюмы за 500–600 долларов.

— Что бы сказал Косыгин об этом?

— Алексей Николаевич такого бы не допустил. Это самое главное. Он смотрел в корень. И даже в те времена, которые сейчас осуждаются, он мыслил как государственный человек. Мыслил и действовал.

Приведу два документа из косыгинского архива, чтобы показать, в каких условиях формировался он как управленец большого масштаба.

«Товарищу Косыгину А. Н.

Решением Оперативного Бюро Совнаркома СССР от 11 сентября 1945 г. Вам было поручено в семи-десятидневный срок переработать и представить в Оперативное Бюро СНК СССР:

1. Проект Постановления об увеличении заготовок леса в бассейне р. Камы.

2. Проект Постановления об организации предприятий Наркомлеса в Восточной Пруссии.

Несмотря на то, что сроки истекли, Вами до сих пор эти поручения не выполнены.

Прошу ускорить представление в Оперативное Бюро Совнаркома СССР предложений по указанным вопросам.

Л. Берия»

(ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 59. Д. 18. Л. 102).

Лаврентий Павлович размашисто расписался синим карандашом. Сбоку пометка: «Доложено. 29. IX. 1945. АК».

В июне сорок пятого года к В. М. Молотову обратились ученые: бедствуют геологические кафедры МГУ. Вячеслав Михайлович отправляет письмо Косыгину: «Надо помочь». Следом еще одно — о помещении для педиатрического института: «Надо обязательно поддержать проф. Сперанского и его работу, обеспечить ему условия. Результаты прошу сообщить. 26. VIII. 45. В. Молотов». Вдогонку запрос из секретариата первого заместителя Председателя Совнаркома: «Прошу сообщить для доклада т. Молотову В. М. Ваше решение по письмам, посланным Вам…» И опять на письме короткая пометка: «Выполнено. АК».

Только два документа, а их в аккуратных папках косыгинского секретариата — сотни и тысячи. К некоторым из них мы еще вернемся, а пока продолжим разговор с Колпаковым.

— Ну и как, Серафим Васильевич, сдержали слово, данное премьеру?

— Да, сдержали! Я мог докладывать об этом Косыгину, но вначале положено позвонить первому секретарю обкома — он находился в Москве — и министру. Павлов, секретарь Липецкого обкома, обрадовался доброй вести, а вот министр меня огорошил.

— А зачем ты спешил с первой плавкой? Кому это надо? — услышал Колпаков от Ивана Павловича Казанца. — Теперь останешься один с недоделками. Ко мне по этому поводу больше не звони! — И бросил трубку.

Сдержался директор. Преодолевая себя, сказал, что министр благодарит всех за ударный труд. И снова заказал Москву — приемную премьера, чтобы доложить, как распорядился Косыгин, о том, что поручение правительства выполнено.

— Алексей Николаевич подробно интересовался всем, в том числе деталями плавки и разливки. Наш разговор продолжался более получаса, — вспоминает Колпаков. — Косыгин тепло поблагодарил меня и всех заводчан, строителей, монтажников, просил передать слова его благодарности рабочим.

А утром на Колпакова обрушился министр: зачем, мол, звонил Косыгину? Разговор с Иваном Павловичем был такой, что пришлось его прервать на полуслове. Через несколько минут он, правда, перезвонил, и разговор продолжился спокойнее. Оказывается, после доклада Колпакова Алексей Николаевич решил уточнить некоторые подробности у Казанца, но министр мало что мог добавить.

Когда Колпакова назначили директором Новолипецкого завода, там одновременно велось строительство многих объектов. Его предшественник А. Лихорадов, став заместителем министра по капитальному строительству, вычеркнул из пускового комплекса агломерационных лент (это внушительные сооружения) два вагоноопрокидывателя. От возражений и зам, и министр отмахивались. Колпаков позвонил Косыгину. Через два дня (!) премьер назначил совещание, на которое пригласили министра и его заместителя.

— После моей информации, — рассказывает Серафим Васильевич, — Косыгин спросил, можно ли обойтись без вагоноопрокидывателей.

— Нельзя! — ответил я. — Мощность всех агрегатов увязана и каждый ротор может переработать не более трех миллионов тонн. Тогда, глядя на Казанца, он спросил: почему министр не реагирует на абсурдное решение заместителя? И приказал немедленно восстановить в проекте вычеркнутые агрегаты.

Сегодня индустрия по существу обезглавлена. На верху управленческой пирамиды российской металлургии — департамент по инновациям и инвестициям в металлургию, в котором сталеваров, прокатчиков, знатоков рудного дела или производства цветных металлов не найдешь и днем с огнем.

Хорошо, изменились правила игры. Но специалисты, профессионалы все равно нужны. За рубежом действуют авторитетные отраслевые сообщества. (Например, в Японии — Союз стали и сплавов и Ассоциация экспортеров стали.) У нас — благодаря таким профессионалам, как Колпаков, появился Международный союз металлургов. Его учредители — более 140 предприятий из России и других стран. МСМ со знанием дела разрабатывает перспективы российской экономики, меры государственной поддержки металлургии России. Точно так же действуют машиностроители, текстильщики, трудовые коллективы предприятий оборонно-промышленного комплекса, горняки… А все вместе они объединились в Российский союз товаропроизводителей, который возглавляет Николай Иванович Рыжков, депутат Государственной Думы. С этим союзом считаются государственные органы, законодатели, он авторитетен в отраслях и на предприятиях. РСТ установил ежегодную премию имени Косыгина. Ее лауреатами уже стали десятки крупных организаторов промышленности.

Загрузка...