Ковыль-трава на Куликовом поле

Радость и плач великие

ойска переправились через Дон и пошли по рязанской земле, где в страхе метался Олег Рязанский, ожидавший великую кару за свою измену. В конце концов он бежал к своему незадачливому союзнику Ягайле, на границу Литвы, и там стал ожидать дальнейших событий. Но Дмитрий Иванович был настроен миролюбиво: он не стал «воевать» рязанскую землю, и так достаточно истерзанную бесконечными набегами Орды. Встретив посольство рязанских бояр, Великий князь отпустил их с миром и прикачал своим воинам не делать никакого зла в этом княжестве. Однако, истины ради, приходится сказать, что отдельные группы рязанцев нападали на обескровленное русское войско.

На рязанской земле некоторые полки отделились от основного войска и пошли в свои княжества прямым путем. 21 сентября русская рать пришла в Коломну. Передохнув здесь четыре дня, оно по первым заморозкам двинулось дальше. В Москву русское войско вступило 28 сентября. Здесь победителей, «одолевших нечистивого и гордого Мамая», ожидала восторженная встреча. Весть о победе давно уже достигла кремлевских стен, распространилась но всем русским княжествам и ушла в иноземные пределы. Слава, что «Русь Великая одолела рать татарску на поле Куликовом», разнеслась до Дуная, Рима, Царьграда и других отдаленных мест.

И дивились москвичи великому множеству захваченных у Орды коней, верблюдов, волов, овец и оружию ее и товарам «без числа много». По случаю победы была отслужена торжественная обедня в Успенском соборе Московского Кремля. Щедро одарив всех воинов, Дмитрий Иванович распустил их, «и разыдошась каждо восвояси». Съездив на один день в Троицкий монастырь к Сергию Радонежскому, Великий князь «возвратися во град Москву, почив от многих трудов и великих болезней»[179].

Но кроме всеобщей радости был и плач великий по погибшим. Марья, жена Микулы Васильевича, плакала поутру на забралах стен Московских. Жена Тимофея Волуевича — Федосья — тоже рыдала. Жены воевод Андрея Саркизовича (Марья) и Михаила Ивановича (Аксинья) на рассвете причитали: «Вот уже для нас обеих солнце померкло в славном городе Москве, двигались к нам с быстрого Дона горестные вести, неся великую беду: повержены наши удальцы с борзых коней на суженом месте, на поле Куликовом, на речке Непрядве»[180].

Общую тревогу передают слова летописца: «…оскуде бо отнюдь вся земля Руская воеводами и слугами и всем воинство, и о сем велии страх бысть по всей земле Рустей»[181]. Эти настроения имели серьезные основания: уже через два года на ослабевшую Русь напал хан Синей Орды Тохтамыш, который к этому времени захватил власть в Орде. Появившиеся из-за Волги орды Тохтамыша разбили войско Мамая, который «с великой яростью» готовил новый поход на Москву. После поражения Мамай бежал к Черному морю, в Кафу, и был там убит.

На этот раз ордынский хан действовал решительно. Он стремительно, «изгоном» ринулся на Русь. Быстро летели конные орды Тохтамыша на Москву. Рязанский князь Олег, встретив Тохтамыша у границ своего княжества, пошел и на этот раз на явное предательство. Отводя от себя угрозу, Олег Рязанский провел ордынцев по краю своего княжества. Он показал им пути и броды через Оку и дал проводников «многи, а великому князю ни вести даде»[182].

Нельзя сказать, что Дмитрий Иванович проявил полную беспечность перед лицом явно ожидавшегося нового вторжения ордынцев, жаждавших реванша за поражение на Куликовом поле. Сразу после победоносной битвы он собрал всех русских князей, которые «учиниша межи собой любовь и закляшася всии друг под другом ничего не искати, татаром не клеветати и на Русь не наводити, и асче на кого будет беда от татар, всем, за едино стоят»[183].

Слишком поздно получил роковую весть Дмитрий Иванович. С опозданием разослал он новый призыв о сборе общерусского войска в Коломне. Мобилизационный аппарат еще разобщенной Северо-Восточной Руси в ту пору не был совершенным и действовал медленно. В Коломне Великий князь увидел, что «сила его мала» и он не сможет противостоять Орде.

Минуя Москву, Дмитрий Иванович отошел в Переславль-Залесский, а оттуда через Ростов в Кострому. Ему удалось собрать лишь две тысячи пеших и конных воинов. В Москву он послал приказ не сдавать Тохтамышу город. Тем временем здесь назревал мятеж. Одни жители хотели бежать из города, другие — «во граде сидеть». Началась распря: «…восташа злии человецы друг на друга, сотвориша разбой и грабеж велий»[184]. Тех, кто пытался бежать, грабили и избивали. Город был закрыт, и из него никого не выпускали.

Вскоре прибыл в Москву литовский князь Остей, внук Ольгерда. Он укрепил город, навел в нем относительный порядок и приготовился к осаде. Были сожжены все посады и вырублены все деревья вокруг кремлевских стен. Так обычно в то время делалось, чтобы лишить осаждающих подручного материала для штурмовых отрядов.

23 августа к Кремлю подошли орды Тохтамыша числом около 30 тысяч всадников. Князь Остей с москвичами и множеством сошедшихся со всей округи людей деятельно готовился к отпору. Но не все проявили твердость духа: некоторые «безумнии, упившеся, возлезши на град, ругахусь татаром, плююще и укоряюще их»[185]. Началась перестрелка, во время которой московский суконник Адам с Фроловских ворот пустил стрелу из самострела и убил одного видного полководца Тохтамыша. Разъяренные ордынцы бросились на штурм, но были отбиты.

Каменные кремлевские стены, оснащенные самострелами и даже пушками, способны были выдержать длительную осаду. Ордынцы это хорошо понимали и пошли на хитрость. Хан Тохтамыш обольстил осажденных «лживыми словесы и лживым миром». Он клялся им «своим законом бесурманским, яко ни рукой кого коснется, но токмо возмет тое, еже ему с честию принесут»[186]. Князь Остей и воеводы, зная коварный нрав ордынцев, не доверяли этим посулам. Они просили горожан ждать помощи от Великого князя и его брата Владимира Андреевича, указывая, что у хана не так уж много сил.

Но часть толпы не слушала их и силой заставила открыть кремлевские ворота. Последствия были ужасны. Остея заманили в татарский полк и сразу убили. Ордынцы вошли в город, заняли все крепости «и нача вся граждне без милости сещи». 26 августа Москва была полностью разорена и опустошена.

После взятия Москвы орды Тохтамыша рассеялись в разные стороны, убивая и грабя на своем пути. Но на этот раз они уже не чувствовали себя полными хозяевами и опасались далеко углубляться в русские княжества. И все же во время этого набега пали многие города: Владимир, Переславль-Залесский, Юрьев-Польский, Звенигород, Можайск, Боровск, Руза и Дмитров. Уцелевшие горожане и поселяне скрылись в лесных дебрях и болотных топях. Часть жителей Переславля спаслась на лодках на Плещеевом озере.

Но недолго бесчинствовали на этот раз ордынцы. В районе Волоколамска на них неожиданно напал князь Владимир Андреевич с семитысячным полком. Татары побежали и сообщили Тохтамышу о силе русской. Хан, помня урок Куликовской битвы, быстро обратился вспять и стал поспешно уходить на юг. По пути он, несмотря на предательство Олега Рязанского, опустошил его княжество и ушел в половецкие степи.

Таким образом, ордынцы стали опасаться открытого столкновения с общерусским войском и начали действовать с большей хитростью и осторожностью. Они всячески старались разжечь междоусобную борьбу русских князей.

Тохтамыш передал ярлык на великое княжение владимирское престарелому нижегородскому князю Дмитрию Константиновичу. Активно добивался этого же права и поехавший в Орду тверской князь Михаил — давний соперник Дмитрия Ивановича. Все это подрывало роль Москвы как центра консолидации Русского государства.

В такой сложной политической обстановке Дмитрий Иванович принужден был действовать более гибко и осмотрительно. Посоветовавшись со своим двоюродным братом Владимиром Андреевичем, он направляет в Орду своего старшего сына Василия. Несмотря на молодость, Василию Дмитриевичу удалось убедить Тохтамыша вернуть его отцу ярлык на великое княжение во Владимире.

Тяжелое бремя дани — хотя и в меньшем объеме, чем требовал Мамай, — снова легло на Русь.

Означает ли это, что плоды Куликовской битвы были полностью утрачены? Ни в коем случае! Главное доказательство — грандиозный план Мамая полностью поработить Русь не был осуществлен ни им, ни последующими властителями Орды. Напротив, центростремительные силы объединения русских княжеств вокруг Москвы с этого времени все более крепли. Татарские набеги продолжались еще многие годы, но они имели уже эпизодический характер и не угрожали самому существованию формировавшегося государства.

Русь после Куликовской битвы укрепилась верой в свои национальные силы, что сыграло важную роль в ее окончательной победе над Ордой. С этого времени русские перестали смотреть на Орду как на непреодолимую силу, как на неизбежное и вечное наказание бога за грехи. Великий князь Дмитрий Иванович возглавил поколение людей, преодолевших синдром страшного нашествия Батыя. Да и ордынцы после Куликовской битвы перестали смотреть на русских, как на безответных рабов и данников.

На Куликовом поле был сокрушен сильный и многоопытный противник. Напрасно некоторые современные писатели недооценивают способности Мамая, изображая его как «жалкого авантюриста», пытавшегося остановить «колесо истории». Не следует забывать, что принижение побежденного принижает заслугу победителей.

Куликовская битва существенно обогатила русское войско военно-стратегическим опытом крупных сражений. Выявилась, например, важная роль постоянной разведки местности и намерений противника. Хорошо зарекомендовало себя глубокое эшелонированное построение войска с учетом рельефа и других особенностей местности. Но самым новым словом военного искусства явилось выделение крупного стратегического резерва, в который было выделено более десяти процентов всего войска. Решающая роль подобных резервов проявлялась во всей последующей военной истории нашей страны.

На Куликовом поле, как и на других грядущих полях сражений, русское войско проявило свои типичные, черты: терпение, способность выдерживать неимоверные тяготы, беречь силы и наносить удары по уже измотанному, обессиленному врагу. Так было и в Отечественной войне 1812 года. Так было и в Великой Отечественной войне, в решающих битвах под Москвой, под Сталинградом.

Русское войско на Куликовом поле «явилось однородным по национальному составу, что обеспечивало внутреннее единство и высокие боевые качества»[187]. Иногда это мнение оспаривается. Без всяких письменных свидетельств, например, в состав ордынских полков включаются русские «вольные люди», бродники, будущие «казаки», а также отряды литовцев[188]. С другой стороны, оказывается, что поволжские монголы, ушедшие от хана Узбека на Русь, якобы «стали ядром московских ратей, разгромивших Мамая на Куликовом поле»[189]. Присутствие в составе русского войска на Куликовом поле нескольких сот или даже — что менее вероятно — тысяч «иноплеменных» представителей не может затушевать национальный характер победы русских. Вместе с тем надо отчетливо сознавать, что эта славная страница русской истории стала неотъемлемой частью истории всего нашего многонационального государства.

Трудно переоценить личный вклад Великого князя Дмитрия Ивановича в победу на Куликовом поле и в дело консолидации русских земель вокруг Москвы. Нельзя серьезно воспринимать мнения некоторых дореволюционных историков, упрекавших его в нерешительности, и даже… трусости[190]. Грешат и современные художники, рисующие его этаким сухощавым атлетом с волевым, устремленным вдаль всевидящим и всезнающим взором. Художественный символ возможен, но он не должен заслонять истинного образа выдающегося деятеля нашей истории.

Образ Дмитрия Ивановича более сложен. Вот как описывает его летопись: «Сам крепок зело и мужествен, и телом велик и широк, и плечист, и чреват велми, и тяжек собою зело, брадою же и власы черн, взором же дивен зело»[191]. С юных лет «добродетельне и воздержне во всем целомудренно живяши, пустотных бесед не творяше, глумления, играния не любляше, срамных словес отбегаше, злонравных человек отвращащеся; …отечество свое, державу свою, мужеством своим крепко держаше… а умом совершен муж бяше; во бранех же храбр воин и врагом всем страшен являшеся, многия ж враги, возстающие на пъ, победи; град же свой Москву стенами каменными огради, и во всех странах славно имя его бяше; княжения Белозерское, Галич, Кострому и Ярославль, а от Рязанския земли град Коломну державе своей приобсчи, град Серпухов и ины построй»[192]. Могут заметить, что церковный автор смягчает, приглаживает образ Великого князя, делая из него символ живущего «во Христе» человека. Однако никто не писал о мягкости характера Ивана Грозного, хотя у церковных деятелей было куда больше оснований заискивать перед ним.

Сочетание мягкости и твердости — особая черта характера Дмитрия Ивановича. Он умел сострадать и был решителен в бою. Его храбрость на Куликовом поле и в других военных походах не подлежит сомнению. Великий князь московский не смог в полной мере развить успех Куликовской битвы, так как время еще не пришло. Он еще не обладал той полнотой власти, которая дала бы ему возможность быстро реагировать на действия Орды.

Стремительный бросок конницы Тохтамыша к стенам Москвы застал русских князей врасплох. И дело здесь не в какой-то личной медлительности, неповоротливости Дмитрия Ивановича. Главная причина — военно-политическая и даже экономическая. Северо-Восточная Русь представляла в ту пору систему более или менее самостоятельных княжеств. Ведущая роль Москвы только еще начинала проявляться и укрепляться. Многое еще зависело от желания местных князей и характера их личных отношений с Великим князем московским. Даже в походе на Куликово поле некоторые князья не приняли участия.

В этих условиях еще не сложилась эффективная система мобилизации общерусского войска. Профессиональные воинские соединения княжеских «дворов» были еще малочисленны и не могли в одиночку противостоять ордынцам. Основная тяжесть борьбы в крупных сражениях ложилась на плечи простых людей: земледельцев и городских ремесленников. Для их мобилизации и приведения в «боевые порядки» требовалось немало времени.

Важную роль играл и географический фактор. При подготовке походов значительное время уходило на переговоры между князьями, удаленными друг от друга на большие расстояния. Многие дни и недели уходили на мобилизацию и сбор войска с огромных пространств Северо-Восточной Руси. Пехота — основа русского воинства — не могла, естественно, быстро преодолевать большие расстояния[193].

Иначе обстояло дело у ордынцев. Все время на боевых конях, они быстро объединялись в воинские соединения, готовые выполнить любую волю хана. Его воля никем не оспаривалась: все подчинялись железной дисциплине. Для успешной борьбы с таким противником Русь должна была объединиться вокруг Москвы. На это ушло еще 100 лет. Еще больше времени потребовалось, чтобы преодолеть наследие монголо-татарского ига — континентальную изолированность Руси от морских просторов.

Дмитрий Иванович, подчеркивая независимость от ханской воли, в духовной грамоте-завещании передал право на великое княжение владимирское своему старшему сыну Василию. С тех пор независимый способ передачи верховной власти в Северо-Восточной Руси становится наследным правом московской княжеской семьи. В этой же грамоте он пророчески предсказывал: «А переменит бог Орду, дети мои не имут давать выходы в Орду, и который сын возмет дан на своем уделе, тому и есть»[194].

Дмитрий Иванович уповал, конечно, не только па всевышний промысел. Будучи дальновидным политиком, он ясно уловил, что междоусобные центробежные силы уже начали подтачивать и разрушать некогда неколебимый ордынский монолит.

Этот наказ был хорошо усвоен его сыном Василием, который при первой возможности прекращал выплату дани. В послании к нему ордынский правитель Едигей пишет: «…а вы послов и купцов на смех поднимаете, великую обиду и истому им чините — это недобро. А прежде вы улусом были царевым, и страх держали, и пошлины платили, и послов царевых чтили, и купцов держали без истомы и без обиды». Далее он осторожно упрекает Василия Дмитриевича, который с начала своего княжения «у царя в Орде не бывал, царя в очи не видел и князей его, ни бояр своих, ни иного кого не присылал, ни сына, ни брата, ни с каким словом». В конце послания Едигей буквально выпрашивает, чтобы дань была отдана «по старине и по правде…»

Еще более отчетливо вырисовывается величие Куликовской победы в дальней перспективе. Образ этой победы сопутствовал всей последующей истории нашей страны, которая постоянно обращалась к нему в наиболее тяжелые периоды своей истории.