Ковыль-трава на Куликовом поле

Связь времён

в ту пору на Рязанской земле около Дона ни пахари, ни пастухи в поле не кличут, лишь вороны часто каркают над трупами человеческими, страшно и жалостно было это слышать тогда; и трава кровью залита была, а деревья от печали склонились», — свидетельствует «Задонщина»[195].

После битвы на Куликовом поле пошли затяжные осенние дожди. Они смывали пятна запекшейся крови с земли. Окровавленные ковыли снова становились желтовато-седыми. Заморозки все крепче сковывали землю. Наступившая тишина прерывалась лишь волчьим воем и карканьем воронья, справлявшего свое страшное пиршество. Куликово поле как бы погружалось в вековую тишину, уходило в небытие.

Летописец — спутник митрополита Пимена, проходившего на стругах по Дону мимо Куликова поля через девять лет после битвы, так описывает эти края. Всюду они видели печальную картину запустения: нигде не было видно «ни града, ни села». Там, где еще недавно стояли цветущие русские селения, «нигде бо видети человека, точию пустыни велия и зверей множество, козы, лоси, волцы, лисицы, выдры, медведи, бобры, птицы орлы, гуси, лебеди, жаравли и протчая»[196].

После битвы русское население покидает район Куликова поля. Это отчасти можно объяснить чисто психологическими причинами: воспоминаниями о страшном побоище и представлением о возможности его повторения. Сейчас еще трудно установить, насколько продолжительным был перерыв в заселении района Куликова поля после битвы. История края в XV веке не зафиксирована в известных к настоящему времени письменных и археологических материалах. Исходя из общей политической ситуации и последующей истории, можно думать, что русские земледельцы не могли сюда скоро вернуться. Москва, занятая делом объединения земель Северо-Восточной Руси, еще не в силах была обеспечить безопасность столь дальних заокских территорий. Здесь, как и во многих других лесостепных районах (по крайней мере с XII по XVI век), существовала как бы «ничейная» зона, в которой усиливалось влияние то русских земледельцев, то степных кочевников.

Центробежные силы внутренних и внешних усобиц уже подточили и разрушили к XV веку мощный организм некогда монолитной и могущественной Золотой Орды. «К середине века в нескольких больших улусах утвердились свои ханские династии, и Золотая Орда как единое целое окончательно прекратила свое существование»[197]. Началась длительная борьба между Крымским ханством и Большой Ордой, образовавшейся в 30-х годах XV века в степях между Волгой и Днепром.

Однако ордынцы были все еще сильны. Их набеги в южные пределы Руси продолжались. Только после великого «стояния на Угре» осенью 1480 года, ровно через 100 лет после Куликовской битвы, Русь окончательно сбросила с себя монголо-татарское иго. После этой победы активно формировавшееся в ту пору Русское государство переходит к решительным действиям по расширению и укреплению своих южных рубежей.

Но на этом борьба за спокойствие степной границы Руси не кончилась. В XVI веке происходили многочисленные опустошительные набеги «крымских людей», продолжавшиеся многие десятилетия. После разгрома крымских татар под Тулой в 1552 году и взятия Казани в том же году границы Русского государства стали стремительно продвигаться в южном и восточном направлениях. В заокскую полосу были двинуты значительные силы «украинского разряда»[198]. Они были призваны обеспечить безопасность селившихся здесь русских земледельцев. Для этого, например, в 1556 году был создан новый укрепленный центр — Дедилов.

Примерно в это же время возникает Епифанский уезд, на территории которого располагалась большая часть Куликова поля. Создавая укрепления и заселяя территорию края, русское правительство стремилось блокировать традиционный путь набегов кочевников — Муравский шлях. Впервые Епифанский уезд упоминается в писцовой книге 1571–1572 годов.

Изучение этих и более поздних письменных материалов позволило тульскому историку-краеведу Н. К. Фомину представить следующую картину заселения края в XVI–XVII веках. В середине XVI века земли Епифанского уезда принадлежали князю Мстиславскому, пытавшемуся собственными силами заселить и укрепить район. Помимо строительства Епифани он создал вблизи этого города восемь слобод, в которых поселилось 500 казаков. Холопы князей и пришлые крестьяне «сажались на 10-летней льготе на диком поле», т. е. на целинных землях или издавна заброшенных пашнях.

Освоение края осуществлялось с большим трудом. Основная масса редкого населения концентрировалась около Епифани, в то время как большая часть уезда оставалась необжитой. Существовала лишь редкая сеть слободок и починок, «что стоят на поле с приходу от Крымских людей и крепостей у них никаких нет, затем их дети боярские в поместья не имали, а селились те люди и крестьяне при князе Иване Федоровиче Мстиславском на льготе на диком поле»[199].

Естественно, что подобная доморощенная система укрепления края не могла явиться существенным препятствием для продолжавшихся набегов кочевников. Ростки новой жизни Епифанского уезда были сметены страшной бурей нашествия крымских татар, прорвавшихся в 1571 году в центр Русского государства. Писцовая книга 1571–1572 годов свидетельствует о том, что в Болахнинской слободе, расположенной в 20 верстах от устья Непрядвы, «старцев всех Крымские люди побили, а иных в полон поймали, осталось в монастыре 1 келья да бойница дубовая рублена… а крестьянских дворов 9 и 13 селищ дворцовых сожгли Крымские люди»[200]. Эту цитату приводил в своей работе 1890 г. Н. И. Троицкий, восклицая: «И если в XVI веке от монастыря осталась одна келья да бойница, то что же здесь могло остаться в XV веке?»[201]

По данным Н. К. Фомина, после опустошительного набега 1571 года вотчина князя Мстиславского была конфискована и пущена в поместную раздачу. При царе Федоре Ивановиче в конце XVI века 300 казаков, набранных еще князем Мстиславским, было «поверстано» в помещики с целью активизации процесса освоения края. Новоявленным помещикам отводились дачи без крестьян на значительном удалении от их слобод. Помещикам-казакам Шевыревской слободы близ Епифани отводились, например, «пустыни Дикого поля на речке на Непрядве и на речке Буйце пашни перелогом и дикого поля добрые земли»[202].

Анализ писцовых книг Епифанского уезда приводит Н. К. Фомина к выводу, что в атом крае до 60–70-х годов XVI века не было земледельческого русского населения. Это тем более касается районов Куликова поля и реки Непрядвы, которые, таким образом, оставались незаселенными после Куликовской битвы около двух веков.

Перевод епифанских казаков в помещики не дал желаемого результата. Новые владельцы поместий не смогли привлечь на свои плодородные земли крестьян, еще опасавшихся переселяться к границам страшного Дикого поля. Эти опасения имели веские основания. Новый смерч набега «Крымских людей» в 1609 году (в эпоху Смутного времени) буквально стер с лица земли Епифанский уезд. Епифань и большинство казацких слобод были уничтожены. Население уезда было в основном перебито или угнано в рабство.

С большим трудом возрождалась жизнь на епифанских пепелищах. Для укрепления края у южных окраин Куликова поля в 1637 году была возведена крепость Ефремов, которая блокировала Муравский шлях. Не успели ростки жизни набрать силу, как они вновь были сметены новой бурей набега. В 1659 году Крымская орда прорвалась через укрепления Белгородской черты и разграбила ряд южных уездов России, в том числе Епифанский. Истощенное продолжительной войной с Польшей (1658–1667 годы), Московское государство еще не в состоянии было выделить достаточно сил для постоянной охраны своих южных границ.

Но общее соотношение сил явно изменилось в пользу Москвы. С того времени татарские набеги уже никогда не достигали района Куликова поля. К ускорению процесса заселения и освоения края привлекаются силы и средства могущественной церкви. В 1674 году на Непрядве выделяются земли митрополиту Ростовскому и Ярославскому, митрополиту Сарскому и Подонскому, архиепископу Коломенскому и Каширскому и другим церковным иерархам. В 1675 году была дана послушная грамота царя Алексея Михайловича тульскому Предтечеву монастырю: «…в Епифанский уезд в пустош Дикое поле промеж Епифанского и Ефремовского уездов, что в Куликовых полях за речкой Непрядвой по обе стороны речки Ситенки» на 200 четей[203].

Интересно заметить, что «Куликовы поля» упоминаются здесь во множественном числе и располагаются «за речкой Непрядвой», т. е. на ее правом берегу. Таким образом, несмотря на многочисленные набеги и опустошения края, в памяти народной всегда хранилось представление о географическом положении Куликова поля — поля Великой победы.

Сохранилась память и об освоении края во второй половине XVI века, В челобитной тульских граждан, поданной царям Петру Алексеевичу, Иоанну Алексеевичу и царевне Софье Алексеевне, сказано, что в прошлых годах «до московского разорения (Смутного времени. — Н. X.), в Королевичев приход, прадеды и деды наши на ваших государевых службах, а иные от ран померли, и те прадеды и деды поселены были в Епифанском уезде, на Диком поле, что дано по указу отца вашего… царя и великого князя Алексея Михайловича… и те крестьяне ту землю Дикое поле распахали и дворы на той земле построили»[204].

С 70-х годов XVII века начинается интенсивный и непрерывный процесс мирного заселения района Непрядвы. Осуществляется массовое переселение крестьян со старых монастырских и иных земель. Новые поселенцы энергично осваивают край: возводят деревни и села, распахивают «дикую» степь, строят мельницы. С этого периода начинается интенсивное, все более усиливающееся изменение ландшафта Куликова поля. Таким образом, всего три века отделяют нас от времени, когда ландшафт ноля Великой битвы еще сохранял свой девственный облик![205]

В 80-х годах XVII века на Куликовом поле возникают села Рождественно (Монастырщина) и Куликовка, В начале XVIII века Тождественно было домовой вотчиной архиепископов Сарских и Подонских. В дальнейшем, после секуляризации церковных земель в 1764 году, оно перешло во владение Коллегии экономии, а позднее было приписано к московскому Донскому монастырю и получило название Монастырщина. В письменных документах конца XVII — начала XVIII века земли района Куликова поля характеризуются следующим образом: «…земля — черная, хлеб — средственный, покосы — хороши, лес строевой и дровяной дубовый, березовый, осиновый»[206].

Безопасность и плодородие почв района привлекли к нему внимание крупных феодалов. По данным Н. К. Фомина, в конце XVII века Епифанский уезд, включая Куликово поле, был почти весь заселен. К началу XVIII века на землях уезда появляются владения крупнейших боярских фамилий: Голицыных, Милославских, Нарышкиных, Прозоровских, Черкасских.

К концу XVII — началу XVIII века местное население края относило название «Куликово поле» к правобережной территории Непрядвы и Дона, т. е. к району Куликовской битвы. Вместе с тем в письменных и картографических документах этого и более позднего времени размеры Куликова поля увеличиваются, в частности в «Книге большому чертежу».

«Словарь Географический Российского государства» дает следующее определение географических рамок Поля: «Куликово поле — урочище Тульской губернии, в Епифанском уезде, простирающееся от вершин рек Упы и Зуши к востоку даже до Дона и вмещающее в себя кроме оных рек множество других рек, вершины и все течение реки Непрядвы со впадающими в нее реками»[207]. Из этого текста следует, что границы Куликова поля расширяются как в западном, так и северном направлениях, охватывая не только правобережье, но и левобережье Непрядвы.

По свидетельству историка Е. Д. Маркиной, в отделе редкой и рукописной книги библиотеки Академии наук СССР хранится карта Епифанского уезда второй половины XVIII века с надписью: «Поле Куликово». Если начало и конец надписи, нанесенной параллельно течению Дона, принять за границы Поля, то его протяженность в меридиональном направлении составит около 40 километров[208]. При этом северная граница Куликова поля проходит примерно по реке Ручей — правому притоку реки Сукромы, впадающей в Дон выше устья Непрядвы. Южная граница располагается за пределами Епифанского уезда, несколько южнее реки Рыхотки.

К началу XIX века на Куликовом поле располагались поместья и дачи графа Бобринского, графа А. В. Олсуфьева, С. Д. Нечаева, Афросимова и других помещиков. К этому времени, по свидетельствам С. Д. Нечаева и М. Н. Макарова, память народная твердо связывала Куликово поле, как место знаменитой битвы, с правобережьем Непрядвы.

Грозные события Отечественной войны 1812 года оживили интерес к древнерусской истории в широких кругах русской общественности. Взоры многих лучших людей того времени, естественно, обратились к эпохе Куликовской битвы, когда возрождавшейся молодой Руси также грозила смертельная опасность. М. И. Кутузов первым провозгласил связь этих двух драматических этапов русской истории. Собрав армию для контрнаступления в Тарутинском лагере на реке Наре, он воодушевлял своих воинов: «Река Нара будет для нас так же знаменита, как Непрядва, на берегах которой погибли бесчисленные полчища Мамая»[209].

Большой интерес к эпохе Куликовской битвы проявляли декабристы — наиболее искренние и бескорыстные радетели о будущей судьбе России. Они хорошо понимали значение прошлого для настоящего. Декабрист А. А. Бестужев писал в 1833 году журналисту Н. А. Полевому: «Вы пишете, что плакали, описывая Куликово побоище. Я берегу как святыню кольцо, выкопанное из земли, утучненной сею битвой. Оно везде со мной, мне подарил его С. Нечаев»[210].

Здесь мы вновь встречаемся со Степаном Дмитриевичем Нечаевым — членом Союза благоденствия, директором училищ Тульской губернии, чудом избежавшим царских репрессий. Его дача — сельцо Куликовка — находилась на землях Куликова поля, в балке Средний Дубик. Он первым привлек внимание общественности к полю Великой битвы как к вполне реальному, существующему в природе географическому объекту, а не какой-то абстрактной, сказочной земле. Его статьи, опубликованные в начале XIX века в «Вестнике Европы» и в «Московском телеграфе», показывают нам автора как всесторонне образованного, талантливого человека с научным складом мышления. Этим работам еще предстоит сыграть выдающуюся роль в изучении эпохи битвы. Ведь многое из того, что успел сообщить С. Д. Нечаев, безвозвратно исчезло.

Затерявшийся в прошлом образ С. Д. Нечаева воссоздан благодаря усилиям историка С. Л. Мухиной[211]. Она по крупицам собрала материал, касающийся жизни этого прогрессивного историка, писателя, поэта и общественного деятеля первой половины XIX века. По ее данным, Степан Дмитриевич Нечаев родился 18 июля 1792 года в семье предводителя дворянства Данковского уезда Рязанской губернии. Окончив Московский университет, он недолго служил в канцелярии рижского военного губернатора Я. И. Лобанова-Ростовского.

Во время нашествия Наполеона в 1812 году С. Д. Нечаев по состоянию здоровья не был зачислен в действующую армию, но участвовал в формировании войск ополчения. С 1817 по 1823 год являлся директором училищ Тульской губернии, активно содействуя распространению популярной среди декабристов ланкастерской системы обучения для разночинцев и крепостных. В Туле он пытается создать тайное общество — Союз благоденствия — и публикует в это время ряд статей в «Вестнике Европы», созвучных настроениям передовой общественности России. В них он сравнивал крепостное право с «внутренней змеей» и «солитером», разрушающим живой организм страны, и призывал к тому, чтобы «наши писатели, отвергнув предрассудок высших сословий, более общались с простым народом и внимательно изучали его нравы, обычаи, мнения, чувствования».

С этими идеями и настроениями С. Д. Нечаев переезжает в 1824 году в Москву и становится чиновником по особым поручениям при московском генерал-губернаторе князе Д. В. Голицыне. Круг его знакомств расширяется. На заседаниях Общества любителей российской словесности он встречается с поэтами П. А. Вяземским, Д. В. Давыдовым, декабристом Ф. Н. Глинкой, а также с В. Л. Пушкиным — дядей великого поэта. Среди его друзей и знакомых — В. К. Кюхельбекер, Е. А. Баратынский, Н. А. Полевой, А. С. Грибоедов.

Кстати, в 1832 году А. С. Грибоедов жил в имении своего друга Степана Никитовича Бегичева, близкого к кругам декабристов. Имение находилось на юго-восточной окраине Куликова поля, в низовьях балки Рыхотки. Здесь он написал отдельные страницы «Горя от ума». По устному преданию, А. С. Грибоедов приезжал к С. Д. Нечаеву в его имение Сторожево (ныне совхоз Полибино), расположенное в восьми километрах от имения С. Н. Бегичева. В Полибино до сих пор сохранился барский особняк Нечаевых, построенный в конце XVIII века.

Особенно трогательна дружба С. Д. Нечаева с декабристом А. А. Бестужевым, который жил в его московской квартире. Не только приятельские, но и деловые отношения связывали его с декабристами А. Н. Муравьевым, А. И. Якубовичем, В. Ф. Тимковским. Многие произведения С. Д. Нечаева печатались в декабристских изданиях: «Полярной звезде», «Мнемозине» и др. Его известное в те годы стихотворение «Застольная песня греков» заканчивалось следующими строками:

Во время восстания декабристов в 1825 г. Нечаев находился в Москве и к следствию по их делу привлечен не был, хотя долгое время находился под подозрением. Важную роль сыграло, вероятно, покровительство князя Д. В. Голицына, который, «стараясь уверить царя, что в веренном ему граде все тихо и спокойно, затушевывал некоторые факты деятельности декабристов», проживавших в Москве[212].

Этим, возможно, объясняется его дальняя командировка в 1826 г. в Пермскую губернию, в помощь графу А. Г. Строганову для изучения жизни и хозяйства уральских рабочих.

В последние годы жизни С. Д. Нечаев продолжал активно заниматься историей, археологией, литературной и общественной деятельностью. В 1838–1839 годах он был вице-президентом Общества истории и древностей Российских, а в 40-х годах — одним из главных инициаторов построения памятника на Куликовом поле в честь павших здесь воинов. Любуясь величественными мемориальными памятниками Куликова поля, мы не должны забывать имя Степана Дмитриевича Нечаева — яркой, незаурядной личности, так много сделавшего для увековечения памяти о выдающемся событии древней истории нашей страны.

Особый интерес вызывают свидетельства С. Д. Нечаева о находках оружия и других предметов эпохи битвы на Куликовом поле. Они позволяют ответить на вопрос: почему до пас дошло столь мало вещественных доказательств сражения?

Действительно, сейчас известно немного предметов, которые можно уверенно связать с Куликовской битвой. В экспозиции музея на Куликовом поле имеются четыре наконечника копья и три креста-энколпиона, найденных недавно в районе места битвы. Два наконечника копья, обнаруженные вблизи деревни Хворостянки в 1956 и 1983 годах, находятся в школьном музее в селе Михайловском. В областном Тульском краеведческом музее куликовская коллекция еще беднее: один наконечник копья и несколько медных образков. Кроме того, широко известна кольчуга XIV века весом 10 килограммов 300 граммов, найденная при неизвестных обстоятельствах на Куликовом поле и хранящаяся в Государственном Историческом музее. Здесь же имеется крест XIV века, вставленный (видимо, в XIX веке) в серебряную оправу с надписью на французском языке: «Крест найден на Куликовом поле, где московский князь Дмитрий разбил татар в 1380 г.». К этому перечню можно добавить несколько татарских стрел-срезней и звеньев кольчуг, обнаруженных недавно при археологических раскопках на Куликовом поле.

Вот и все, что сохранилось в государственных коллекциях нашего времени. Эти следы битвы действительно немногочисленны, хотя со всей очевидностью указывают на реальность и место сражения. Раньше они были более частыми и значительными, но стерлись временем и нерадивым нашим отношением к прошлому.

История вопроса такова. Стоя восемь дней «на костях», русские воины не только хоронили павших и залечивали раны, но и, несомненно, собирали по всему Куликову полю оставшееся после битвы оружие. Металл в то время ценился очень высоко, и все изготовленные из него вещи представляли ценность. Несмотря на сборы оружия непосредственно после битвы, в начале XIX века на Куликовом поле, по свидетельству. С. Д. Нечаева и М. Н. Макарова, еще выпахивались многочисленные копья, пики, мечи, бердыши, наконечники стрел, а также медные и серебряные нательные кресты, нагрудные образки и перстни. Значительное количество куликовских реликвий собрал С. Д. Нечаев, описавший некоторые из них в «Вестнике Европы». В частности, он опубликовал рисунок татарской стрелы-срезня, не учтенной еще современными исследователями эпохи Куликовской битвы.

По свидетельству М. В. Фехнер, некоторые свои находки С. Д. Нечаев подарил декабристу А. А. Бестужеву, писателю Н. М. Карамзину, скульптору И. П. Мартосу, президенту Академии художеств А. Н. Оленину, тульскому губернатору В. Ф. Васильеву и др. Из этого можно сделать вывод о размерах коллекции С. Д. Нечаева, который, конечно, не мог раздавать своих «последних» вещей. Основные куликовские находки С. Д. Нечаев хранил в домашнем музее в своем имении Сторожево. Эта коллекция, как и подарки С. Д. Нечаева, бесследно исчезла.

Другие куликовские помещики также смогли создать коллекции из находок на своих землях. Значительное количество вооружения, древнерусской медной, пластики, перстней находилось у графа А. В. Олсуфьева, владевшего землями на Непрядве, в районе села Буйцы. Часть этих вещей была передана в дар тульскому губернатору и в дальнейшем затерялась. Во всяком случае в областном краеведческом музее следов олсуфьевской коллекции не обнаружено.

Аналогичный путь проделала и другая куликовская коллекция начала XIX века. По свидетельству М. Н. Макарова, в 1826 году «некто Бергольц, распоряжавшийся богатейшим имением наследников покойного графа Бобринского, собрал все древнейшие сокровища, находимые на поле Куликовом… и подарил тульскому губернатору графу В. Ф. Васильеву»[213].

Затем сообщения о находках на Куликовом поле прерываются. В 1890 г. Н. И. Троицкий сообщает о «еще одном бердыше», найденном и описанном археологом И. П. Сахаровым в 1819 году. Близ села Монастырщина он обнаруживает несколько складней и нательных крестов, а также серебряную золотоордынскую монету XIV века с надписью на лицевой стороне: «Султан Великий Узбек-хан»[214].

Все эти предметы, переданные Н. И. Троицким в Тульское древлехранилище, не сохранились. Утрачены и два перстня с Куликова поля — золотой перстень XII века с изображением архистратига Михаила и архангела Гавриила и бронзовое кольцо-печатка, хранившиеся в Государственном Историческом музее.

Даже в 30-х годах текущего столетия, но словам местных жителей, трактором выпахивали на полях бывшего имения Олсуфьева предметы вооружения и нательные кресты. Эти вещи никто не собирал, и они не описаны в научной литературе. Вещественные следы Куликовской битвы могли еще недавно сохраняться в небольшом музее Епифани, который был закрыт в 50-х годах. Часть епифанской коллекции попала позднее в Тульский областной музей, где она до сих пор тщательно не исследована.

При рассказе об истории находок с Куликова поля приходится, к сожалению, часто повторять слова: «утрачены», «потеряны», «исчезли». Но эти слова дают ясный ответ на вопрос, почему так мало предметов, относящихся к Куликовской битве, дошло до нашего времени. Сражение оставило множество вещественных следов, частично стертых нашим пренебрежительным отношением к прошлому, частично еще хранящихся в земле Куликова поля. Особый интерес в этом плане представят балки района, земли которых еще не распахивались.

Народная память о Куликовской победе запечатлена во многих историко-архитектурных памятниках прошлого. В память о погибших на Поле еще при Дмитрии Ивановиче в XIV веке в Москве была построена церковь Всех Святых «на Кулишах». Перестроенная в XVII веке, она сохранилась до наших дней. В ХIХ веке были воздвигнуты «поминальные» храмы: Рождества Богородицы — в Симоновой монастыре в Москве и Дмитрия Солунского — в Новгороде. Сооружение последней церкви является косвенным подтверждением факта участия новгородских воинов в Куликовской битве[215].

В 1792 году в Троицкой лавре установлен обелиск в честь подвига Перссвета и победы на Куликовом поле, «положившей основанием свержение и конец ига татарского»[216]. Созданный в середине XIX века скульптором А. В. Логановским горельеф с изображением главных героев Куликовской битвы перед выступлением в поход существовал в храме Христа Спасителя в Москве.

Степану Дмитриевичу Нечаеву мы обязаны не только его важнейшими свидетельствами о Куликовом поле XIX века. Он был инициатором сооружения здесь удивительных по простоте и величию историко-архитектурных памятников, увековечивающих память о прошлом. Более 30 лет отдал С. Д. Нечаев этому важнейшему делу своей жизни.

Вместе с гражданским тульским губернатором В. Ф. Васильевым в 1820 году он обратился с ходатайством к генерал-губернатору Тульской и Орловской губерний А. Д. Балашову. Подчеркнув «сходство эпохи Мамаева побоища с современными отечественными событиями» — Отечественной войной 1812 года, — они просили согласия Александра I на сооружение памятника на Куликовом поле за счет сбора пожертвований среди «всех сословий государства».

Мечта С. Д. Нечаева, настаивавшего на сооружении памятника непосредственно на месте сражения, осуществилась в 1848 году. Вершину Красного холма увенчал созданный по проекту А. П. Брюллова величественный монумент — мемориальная колонна с надписью: «Князю Дмитрию Иоановичу Донскому от признательного потомства». Высоко вознесясь над Полем, памятник как бы подтверждает слова Великого князя московского об увековечении памяти о Куликовской победе в будущем.

8 сентября 1850 года состоялось торжественное открытие этого выдающегося исторического и архитектурного памятника. Надо прямо сказать, что по своей величественной простоте, суровой и торжественной лаконичности брюлловский памятник Дмитрию Донскому выгодно отличается от предыдущего «ампирного» проекта известного скульптора И. П. Мартоса. Незадолго до смерти С. Д. Нечаев организовал сбор средств на построение каменного храма на Куликовом поле.

В 1867 году в селе Монастырщина на месте старой деревянной церкви Рождества Богородицы сооружается одноименный каменный храм, стоящий, по преданию, на месте захоронения павших в битве воинов. Рядом с памятником Дмитрию Донскому на Красном холме в 1913–1914 годах сооружается храм в честь Сергия Радонежского, благословившего русских воинов на ратный подвиг. Автор проекта этого оригинального храма-крепости архитектор А. В. Щусев писал: «Это был первый мой опыт, где я шел по новому пути использования русской архитектуры, далекому от сухих академических схем». Мощью и неколебимостью веет от этого увенчанного шлемовидными куполами храма, как бы символизирующего дух русского воинства.

Удивительно цельный, единого настроя и звучания архитектурный ансамбль на Красном холме виден издалека. Сказочно-былинным градом он как бы парит в воздухе над полем Великой битвы, утверждая нашу память о прошлом. К 600-летнему юбилею битвы исторические памятники были отреставрированы. В храме Сергия Радонежского открылся с большим вкусом и любовью оформленный музей «Куликово поле», украшением которого стали находки последних лет в районе сражения.

Осенью 1941 года волна фашистского нашествия достигла пределов Куликова поля. По свидетельству местных жителей, фронт в это время проходил здесь по линии Михайловское — Красные Буйцы — Товарково. Новоявленным ордам не удалось захватить священные земли Поля. Сюда прорывались лишь отдельные отряды фашистов, которые в бессильной злобе сожгли деревню Моховое. Для борьбы с захватчиками в район балки Курцы был выброшен десант. В середине декабря 1941 года бойцы 346-й стрелковой дивизии полностью очистили Куликово поле от новоявленных поработителей.

Подтвердились пророческие слова А. Блока: «Куликовская битва принадлежит к символическим событиям русской истории. Таким событиям суждено возвращение». Так осуществлялся великий закон связи времен от прошлого к будущему и от будущего к прошлому.

Яркими сполохами озарены некоторые страницы великой истории нашей страны. В самые тяжелые времена прошлого русские люди вместе с другими братскими народами являли всему миру величие духа, неимоверную стойкость и массовый героизм. К числу таких страниц, несомненно, относится Куликовская битва. В светлом образе победы на Непрядве советские люди неизменно черпали силы. Подобные периоды духовного подъема, предельной мобилизации народных сил привлекают особое внимание теперь, когда наша страна (в условиях сложной международной обстановки) охвачена свежими ветрами перестройки и обновления.

Но не только прошлое влияет на будущее. Происходит и обратный процесс: будущее стремится ко все более полному восстановлению прошлого.

Не точна поговорка: кто владеет настоящим, тот владеет и прошлым. Такая власть неустойчива, эфемерна в силу относительности понятия «настоящее время», постоянно уходящего в прошлое. Только будущее может полностью овладеть прошлым. Недаром говорят, что для оценки какого-либо события необходимо время, историческая дистанция. Благодаря непрерывному процессу развития науки, культуры и техники последующие поколения все более полно и разносторонне способны оценить и восстановить события и явления прошлого.

Примером может послужить эпоха Куликовской битвы. Более шести веков прошло со времени сражения. Неумолимый бег времени все более удаляет от нас это великое событие нашей истории. Но контуры его не отступают в «туманную даль», а как бы все время приближаются, становятся все более отчетливыми. Несомненно, что еще многие тайны Куликова поля будут раскрыты соединенными усилиями ученых различного профиля.

Конечно, нельзя пассивно уповать на будущее. Его основы закладываются теперь, сейчас, в настоящее время. Поэтому столь важны реальные конкретные и энергичные действия по дальнейшему выявлению, охране и восстановлению следов прошлого непосредственно на самом Куликовом поле.